Красноярский край. Село N ское. Начало июля 1937 г
Раз душным июльским вечером Михаил занимался в сарае своими нехитрыми хозяйственными делами. Перебирал конскую сбрую, приводил в порядок инструмент да думы невесёлые думал. О прохудившейся крыше, о захворавшей в одночасье кобыле Ночке, о том что покос на носу.
В ворота постучали. Дряхлеющий пёс Серый, выплыв на поверхность своего старческого собачьего забытья, вяло гавкнул из покосившейся будки и успокоился, углядев, что хозяин торопливо лязгнул засовом.
Высокий мужчина лет сорока пяти по всему смахивал на городского, хотя одет был не шибко броско: в поношенный, серый шевиотовый пиджак с разметавшимися в ширь плечами, полосатую футболку на молнии и черные просторные брюки. Лицо у него было из тех, которые Михаил называл про себя «грамотными». Его не деревенская, аккуратная худоба не очень тщательно пряталась в простецкой светлой бородке да усах, однако под скулами всё же выныривала усталыми заломами На крупном прямом носу – буржуйские очки, а за ними серые глаза, умные и быстрые, как у волка. Что-то маетное было в них, нездоровое. Назвался он Иннокентием, фамилию не разгласил.
Разговор состоялся в избе, за дышащим жаром самоваром.
- Михаил, знаю, что ты проводником имеешь обыкновение подрабатывать. Я бы хотел прямо завтра с утра в тайгу отправиться. К одной из заимок.
- К какой, мил человек? Их тут три поблизости.
- Да в том-то и неприятная загвоздка, что не знаю, к какой. Надо будет, наверное, всё обойти. Ты не бойся. Я тебе очень хорошо заплачу, а в ответ жду понимания, то есть выполнения одного условия. Ведёшь меня, слушаешь мои указания и не вмешиваешься, не расспрашиваешь без нужды. Хорошо?
- Да чё там вмешиваться… Правда, всякую уголовщину противу закону не потерплю. Так и знайте.
Иннокентий откинул назад сползшие на лоб русые пряди и тускло улыбнулся:
- Господь с тобой, любезный. О чём ты? Никакой уголовщины.
Сам убедишься. Только лопату захвати.
На ночь гостя было решено устроить на широкой дубовой лавке под образами. А ребятишек переместить в горницу, на перину, брошенную на пол.
Поднялись спозаранку, когда пропели петухи, скоренько заправились сладким вечерним молоком с калачом и свежим запашистым мёдом. Иннокентий со знанием дела переоделся в простенькую холщовую рубаху и лёгкие, но плотные штаны, на голову натянул кепку.
Михаил, складывая в котомку скромные запасы еды, одобрительно крякнул:
- Это ты по уразумению делаешь, дорогой товарищ Иннокентий. Комары, клещи... Этой напасти нонче – полно, хоть ковшом с воздуха сбирай. Ванька Зуев вон зубы скалит, мол, поднатужиться, так и на суп наимаешь мяса комариного. Смех так наводит. А вообще-то он не злобливый, даже драться не может. Так, по поверхности кулаком размахиват, срам, а не драка.
Сразу за обмелевшей от летнего пекла речкой их встретил ромашковый луг. Росой целебной, сладким запахом, звуками просыпающегося дня, травой по пояс. Тропинка привела в лес, который ещё сонно покряхтывал, но уже отряхнул от себя ночные кошмары.
А дальше шёл пологий подъём по дороге среди елей и сосен. Клонились к земле метровые опахала папоротников с двух сторон, блестели аккуратные слезинки на ладошках копытника да хвостиках Иван-чая.
Иннокентий плёлся сзади, будто повинность нёс - без интереса, опустив голову.
Однако часа через три скучной ходьбы, когда они забрались уже на приличную высоту, и до кедрача было рукой подать, а до первой заимки и того меньше, он вдруг остановился, потёр виски и сморщился:
- Нет, Миша... Это не то, что нам нужно. Давай ко второй пойдём.
Михаил пожал плечами и без лишних слов вертанул с дороги в заросли.
Идти было страсть как трудно. Полусгнивший валежник, кусты малины, сцепившие ветки живой оградой, словно стерегли лес. Плутоватые мухоморы кидались под ноги, не страшась погибельного конца.
Иногда приходилось, сбросив поклажу, устраивать небольшие привалы. Пили воду из железной фляги и горстями оправляли в рот землянику, расшугивая комариные тучи.
Солнце уже стояло прямо над головой, когда Иннокентий, жестом приказал Мише идти сзади. Сначала неуверенно, даже шатаясь малость, но с каждым шагом всё шустрее, продираясь через заросли, приезжий рванул вперед.
Иногда садился прямо на землю, закрывал глаза и крутил русой головой, будто принюхивался, растирал ладони и ласкал ими траву. Если бы Михаила даже не предупредили о молчании, то при всём желании он не смог бы сейчас сказать ничего путного. Гость казался больным на голову, и то, что он вытворял, было, как немой фильм для неграмотного зрителя.
Под ногами жила своей жизнью земля Саянских предгорий, и сквозь деревья уже проглядывали снежные вершины, когда Иннокентий замедлил шаг. Отдышавшись, сделал несколько наклонов и потряс кистями, потом шагнул в сторону и сорвал что-то. В его руках обречённо свесила головку лесная орхидея.
Миша щипнул себя за нос и хихикнул:
- Это мудушки.
К слову сказать, это было истинной правдой. Именно так местные называли сиреневый с желтыми крапинками цветок, в котором, кстати, при желании можно разглядеть не только мужское начало, но и женское. В народе издавна использовали мистическую силу орхидеи. Верили в неё, как в приворотное средство. Из уст в уста советы передавали да показательные истории рассказывали о чудесном снадобье. Считалось, что очень неплохо женщине незаметно спрятать цветок под подушку, и муж в наступившую ночь будет любить женушку так же бурно и сладко, как в медовый месяц.
Кроме того бабки - травницы нашептывали на ухо молодым девкам и о других хитрых приёмах: поить, к примеру, лЮбых сердцу парней чаем, заваренным на сушеных корнях цветов. Уверяли, что после этакого славного чаепития избранник уже никуда не денется, нос не отвернёт гордо , к подолу накрепко привяжется, в глаза станет заглядывать да улещать любовно. А потом уж, как пить дать, и до женитьбы дело дойдёт.
Иннокентий бережно расправил лепестки и листья растения, осторожно уложил его между страницами небольшой книжки в коричневом переплете и, успокоено выдохнув, потер глаза под очками.
Михаил ехидно прищурился:
- Что, стало быть, понравился цветок. По жене соскучилси?
- Да не в этом дело, братец. Для другого дела он мне понадобится. Как тебе растолковать? Великая сила у цветка. Женское начало, которое у всех нас неистребимо, равно как и мужское.
Михаил от изумления присвистнул и заморгал голубыми глазами:
- Как так? Ты что такое мелешь? У меня, у мужика, есть вот это женское начало? Да отродясь не бывало. Обижаешь, товарищ дорогой!
- Да я не в этом смысле. Говорю же... Ну вот, чтоб тебе понятней было... Для рождения дитя надобны отец и мать, женщина и мужчина. С этим ты, вероятно, легко согласишься? Они сливаются в своем ребенке , даря ему жизнь, да так и остаются в нём до самой кончины его. Понял?
- Мудрено как-то говоришь. Ну да ладно, нам неучам до вас, ученых далековато будет. А зачем берешь, если оно у всех есть?
Приезжий поправил очки на тонкой переносице и, смахнув капли пота со лба, тихо промолвил:
- Узнаешь скоро, узнаешь и увидишь. Даже, если не пожелаешь, придется смотреть. Такое у тебя предназначение. Ну, пойдем, Миша?
Мужчины со вкусом раскурили папиросы из затейливой красивой пачки, которую Иннокентий вытащил из кармана, и зашагали дальше, а Михаил все размышлял об услышанных, наполовину непонятных фразах, отметив с гордостью, что трудно произносимое красивое слово предназначение, брошенное в его адрес новым знакомым, делает его гораздо значительнее в собственных глазах. Оно дает право, считать себя более удачливым, умным и счастливым, чем все остальные.
«Наверное, он знает, что говорит», - с этой мыслью, он, крякнув от души, пошел веселее, лихо насвистывая, и даже припрыгивая по мальчишески беззаботно, не ведая до поры , чем придется заплатить за свою избранность.
Но тогда… тогда он был молодым деревенским парнем, не способным задумываться о далёком будущем – семью бы сберечь, время-то злое, голодное. Он ещё не знал, что скоро получит в подарок от Бога и дочку, что через четыре года долгое военное лихолетье откромсает от его жизни дорогой кусок – двух, так и не успевших повзрослеть сыновей, а сам он не сможет взять в руки оружие потому, что лишится по неприятной случайности трёх пальцев на правой ноге. Что через двенадцать лет после великой победы уйдёт из жизни жена. И эту потерю он до конца дней не простит себе, и будет корить себя, проклиная дурную беспечность, и плакать без слёз, когда никто не видит, и вспоминать, и рассказывать об этой вылазке в лес своей внучке, не договаривая и смягчая факты.
Всего этого он пока не знает. Он просто очень хочет заработать деньги. На справную одежду для детей и жены, на добротную телегу. Да мало ли чего нужно молодой семье?
Через полчаса перед ними открылась поляна, расшитая ромашками, с голубыми брызгами весёлых колокольчиков. На поляну наплывали предгорья, а затем и горы, поедающие небо снежными вершинами.
Прошагав среди цветов несколько метров, Иннокентий внезапно остановился, как вкопанный, смешно крутанулся волчком, раздувая ноздри и приоткрыв рот, словно намеревался фыркнуть по-лошадиному, и плашмя свалился на буйную траву, закатив глаза.
Михаил струхнул не на шутку – «Падучая у него, что ли?» - и кинулся к неподвижному телу, неумело щупая пульс. Иннокентий с закрытыми глазами и побледневшим до синевы, запрокинутым лицом скорее напоминал труп, хотя и дышал едва заметно, с тихим присвистом, не реагируя на попытки привести его в чувства. Не помогало ничего - ни увесистые шлепки по щекам, ни встряхивание за плечи, ни растирание холодных, скрюченных рук.
Уразумев тщетность своих потуг вернуть к жизни несчастного, Михаил, устало матерясь про себя, с ужасом подумал: « Вот окаянный...Ну, и чё делать-то теперича? А если так и помрёт человек? Как растолковать там, в деревне, что он в этом происшествии не виноватый. Не поверят, однако.»
Стало смеркаться, воздух сгустился, и с гор потянуло холодом. Не принявший никакого решения Михаил сидел, обхватив голову руками.
У полумертвого Иннокентия вдруг дрогнули ресницы, а затем открылись и глаза, шевельнулись пальцы рук, ноги дернулись резко, и он сел, приходя в себя, как после долгого сна, тихо пробурчал, глядя исподлобья:
- Не следует так трястись. Все идет по плану. Я не собираюсь умирать.
Опираясь о плечо Миши, Иннокентий встал, затем оттолкнул его, молчком сделал несколько шагов, остановился, вытер руки об рубашку и подышал в ладони, вглядываясь в березовый островок на дальней границе уже расплывающейся в сумраке поляны.
- Стой здесь и гляди в оба... Если что, беги отсюда, не раздумывая, - отрывисто приказал он и быстрым шагом отправился к березам.
Михаил застыл, не смея пошевелиться, испуганно ожидая продолжения. Или самого что ни на есть начала... Меж тем жидкие сумерки сменились непроглядной темнотой, сухо гудели вершины деревьев, будто богатырь ростом до небес шевелил ветки мозолистой пятернёй. Льдинками блестели звезды на небе. Словно серчали на что-то. Не желали отдавать свой свет земле. И поползло по кустам и траве. Запрыгало по пням и корягам. С листа на лист перекинулось. Из-под ног шмыгнуло. Шорохи, попискивания да уханья. И давило на уши, и взрывалось в висках болью да пожаром.
В ЭТОЙ тайге он еще не был никогда - жесткой, чужой, наполненной вражьей угрозой и злобой. И такая оторопь его взяла… Такой страх обуял. Кажется, всю тайгу излазил вдоль и поперёк ещё сызмальства. Каждый глухой затаившийся уголок шагами обмерил. А тут... До тошноты, до одури докатился перед этой упрямой смертельной тяжестью, нависшей над головой, как крышка дубового гроба.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде, чем способность соображать вернулась к нему, породив желание что-то предпринять, и Миша медленно , осторожно передвигая еще ватные ноги, наплевав на жгучий комариный шлейф за спиной, двинулся вперед в том направлении, куда скрылся Иннокентий.
Дойдя примерно до середины поляны, он вдруг заметил, а скорее, почувствовал какие–то изменения в лесной жизни, которая лишилась на мгновение всяческих звуков, обрушившись на него полнейшей тишиной.
Безмолвие длилось недолго. Следом за ним, словно подаренное раскаявшимся небом , появилось, слабое серебряное свечение прямо над березами. Оно зыбко расползалось какое-то время гофрированным прозрачным шаром, а потом вдруг исчезло, как будто шар мгновенно лопнул и улетучился.
Михаилу стало почему-то отчаянно жалко, что свет исчез, потому что именно от него струилось и ластилось что-то родное, заботливое и справедливое. Ему даже показалось, что и лицо его, и воспалённые глаза, и нос, и пересохшие губы кто-то мокро лизнул или поцеловал преданно. Стало тепло и покойно.
Из-под берез раздался крик Иннокентия:
- Михаил! Поди сюда! Огня давай.
Пришлось поджечь промасленную ветошь, намотанную на сучковатую палку, и поспешить на подмогу.
Картина была ещё та... Ненормальный гость стоял около засохшей берёзы, обняв её Даже лбом в ствол упёрся. Волосы к шее мокрыми ошмётками прилипли и телом обмяк, будто горький пьяница после кабака. Стоял, стоял он так, а потом вдруг ткнул палкой в землю и строго так приказал каким-то чужим голосом:
- Копай здесь.
Через полчаса в вырытой яме явился угол неказистого деревянного ящика. Они с удвоенной силой продолжили работу, сменяя друг друга, окутанные звенящим густым паром из комаров. От вонючего дыма горящей ветоши болела грудь, страшно хотелось пить.
Размазывая пот и грязь на щеках, Михаил думал об одном: скорее бы всё это закончилось. Вскоре на свет божий был извлечён весь ящик. Они, толкаясь и мешая друг другу, спешно вскрыли его и замерли – Иннокентий запустил руку внутрь, Миша стоял рядом и ждал, что же произойдет дальше.
Внутри лежал сверток - завернутый в тряпицу бесформенный кусок камня размером с голову. Верхняя грань его была ровно стёсана и покрыта тёмным налётом. Михаил протянул руку и протёр срез рукавом.
Меж грязных разводов проглядывал рисунок: два волка с оскаленными пастями, бегущие рядом.
Он резко выпрямился, держа факел высоко над головой, и свет упал на голову сидящего на корточках Иннокентия, отразившись бордовым огнем в его глазах - стеклянных , как будто принадлежавших чучелу.
Михаил поспешил предупредить:
- И не думай даже. Не бери на себя грех. Один ты не выберешься отсель, не найдешь дорогу. Мне твой булыжник без надобности, не боись.
Измученное, чумазое лицо Иннокентия вдруг помягчело и кислой квашнёй потекло вниз, потянувшись уголками глаз и губ к земле. Некоторое время он сидел истукан истуканом, прижимая находку к груди и поглаживая тряпицу, словно красну девку, затем очнулся и уже спокойно, по- деловому бросил:
- Помилуй, Миша, что ты вообразил? Чушь мелешь. Сейчас мы переночуем, а завтра отправимся назад.
Развели костер, отужинали пиканами да салом с ржаной коврижкой, приготовили место для ночлега и затихли, не беседуя уж более ни о чём. Михаил уснул не сразу, побаиваясь чего-то и не решаясь озвучить сомнения, он долго ворочался около тлеющего костра, шумно вздыхал и обиженно покряхтывал.
Ночь прошла без приключений, а поздним вечером следующего дня мужчины были уже в деревне.
Утром Михаил, в который раз сославшись больным, отправил вместо себя на звероферму жену.
Вернувшись с работы, она первым делом бросилась к детям, закрыла их в горнице и потом рассказала, комкая уголок платка в пухлой ладошке, что по улицам рыскает милиция, а какие-то мужики в штатском разговоры с колхозниками ведут, не видели мол приезжего кого,
После бани по-черному Иннокентий отозвал своего проводника во двор и быстро прошептал:
- Вот что, Михаил. Не намерен был впутывать тебя в это дело, но видно придется. Меня могут арестовать и, если отыщут то, что мы откопали в тайге, всенепременно конфискуют, да еще начнут выпытывать, откуда я и зачем приехал. Мне, да и тебе тогда не поздоровится. Есть дельное предложение. Давай запрячем все где-нибудь. Я потом, полагаю, вернусь и заберу, а тебя, драгоценный мой друг, отблагодарю, можешь не сомневаться.
Не теряя ни минуты, они взялись за лопаты и вырыли яму около метра глубиной в дальнем конце огорода, прямо у ограды. На дно ямы был засунут старый сундучок, в который Иннокентий аккуратно и бережно, словно ребенка, положил сначала камень, а потом пристроил книжку с орхидеей между страниц. Яму сноровисто закопали, выровняв землю, набросали сверху огородный мусор и вялую помидорную ботву , а для ориентира притащили грязный валун и наполовину вкопали его в грунт, придавив к забору.
Было решено, что гость уйдёт этой же ночью, когда совсем стемнеет.
-Дойдёшь крадче до соседней деревни, а там лошадь наймёшь до району. А как ты сюда-то приблудился? Чай откель-то не пешим образом топал?
Иннокентий аккуратно складывал вещи в котомку.
- Товарищ один, старинный приятель, между прочим, привёз на своей упряжке. Именно к тебе вёз, поскольку наслышан был , что проводником подрабатываешь. Думаю, он и доложил в милицию. Се ля ви, Миша. Ну, да ладно… Мы и не такие фокусы лицезрели. Натура ничтожного человечишки, Миша, она, как не таи, рано или поздно свой лик открывает. У него вот сейчас открылась, должно быть. Я вот, что хочу упомянуть, предостеречь… Подсмотрел днём…Ты ведешь что-то вроде дневника, видел, как ты писал, да и прочитал немного, каюсь. Осмелюсь дать путный совет. Выбрось эти страницы, лучше сожги. Так будет спокойнее и для тебя, и для твоей милейшей семьи. Я хотел тебе все рассказать, но сейчас уже поздно. Вот, когда вернусь, тогда и потолкуем. Ты не бойся, я не бандит и не злодей, хотя со стороны всё представляется несколько иначе, правда?
- Что есть, то есть, Иннокентий Андреевич. Не пойму я, кто Вы. И что это за штуку в грязной тряпке мы откопали?
- Я ученый, биолог. Служил когда-то в Казанском императорском университете, лекции читал. Мой отец был в этих местах двадцать лет назад, в составе геологической экспедиции. Он на эту, как ты говоришь, штуку, жизнь положил. Очень уж хотел отыскать. Мне вот удалось. Откопали мы, Миша, вещь, которая, как говаривал мой батюшка, может изменить всё.
- Как это всё?
- Дорогой мой, не надо тебе пока знать больше, чем я сказал. Она – не для всех. Считаю своим долгом ещё раз предупредить, Миша. Не лезь ты сам в этот тайник. Мне кажется, это ни к чему хорошему не приведет. Я понимаю, что мои слова, по крайней мере, странные, но больше ничего не могу добавить. Просто поверь мне.
Через час он ушёл, а утром вся деревня уже жужжала слухами.Дескать, ночью арестовали кого-то за околицей, а за что неизвестно.
Он не вернулся.
Прошло двадцать лет, а Михаил ничего не забыл. Эти три дня стояли в его памяти особняком – необычные дни жаркого лета 1937 года. Иногда даже казалось, что вот сейчас кто-то постучится в ворота, и этот кто-то окажется Иннокентием - пришлым человеком в смешных круглых очках и модном шевиотовом пиджаке.
Сын и дочка выросли и уехали, кто куда, устраивая свою судьбу, а Михаил мирно жил в деревне вместе со своей женой Натальей Александровной.По-прежнему работал на лисьей ферме, хозяйничал по дому и каждое лето привечал детей, приезжавших погостить со своими семьями. Иногда им подкидывали внуков на все лето понянчиться, и вот эта беспокойная дедовская радость была ни с чем не сравнима.
Однажды, «налаживая» изгородь около памятного валуна и в очередной раз поминая Иннокентия, он вдруг порешил, что времени-то пролетело – пальцев на руках не хватит, и он может нарушить наказ не вскрывать тайник , тем паче, что ничего конкретного он чуток малахольному приезжему и не обещал. Просто молчком слушал да на ус наматывал.
Вечером этого же дня он выудил тетрадь из-за зеркала и перечитал давнишнюю запись. Раздумывать не стал. Поплевав на ладони, сдвинул с места валун в огороде, лопатой выгреб землю и открыл сундук.
Камень, завёрнутый в тряпицу, спокойно лежал на дне, а вот от книжки осталась лишь бурая кружевная труха. Порывшись в ней, он зацепил двумя пальцами засохший, но не тронутый тленом цветок орхидеи и обмер, и сжался, желая больше всего превратится в какой-нибудь незаметный ползучий сорняк на грядке. Чтобы слиться с землёй, чтобы тот, кто может вот ТАКОЕ, не сыскал, не наказал, не выследил, как охотник глупую дичь..
И крестился, крестился, крестился, пока не онемела ставшая вдруг ледяной рука.
Уже ничего не соображая, с ощущением раскалённого железного обруча на груди, Михаил засыпал яму и водрузил валун на прежнее место, а потом долго приглядывался и так и этак, стараясь чтобы всё выглядело, как прежде, чтобы никто не догадался, никто, никто не догадался, что он, дуралей деревенский, олух царя небесного сегодня залез, куда не положено.
А на следующий день слегла его жена. С вечера напилась холодного рассола из погреба, желая притупить появившуюся вдруг после ужина небольшую тошноту, а утром уже мучилась от сильной боли в желудке. Через неделю врачи сообщили, что у больной рак желудка и нужна срочная операция.
Как-то ночью, очнувшись от дремы, Наталья Александровна подозвала мужа и горячей, пахнувшей лекарствами волной задышала ему в ухо:
- Миша, мне приснилось, что ты меня убил. Какой-то толстой тетрадкой стукнул по голове, а из нее выпали листы и залепили мне рот. Стало трудно дышать, и я умерла. И превратилась в птичку, горлицу. А вдруг я, правда, стану горлицей после смерти? Буду к тебе прилетать, помогать тебе буду, заботиться. И о внуках тоже. Ты только не уезжай никуда, когда меня не станет. Ладно?
Михаил, поправляя одеяло на жене, ласково бормотал какие-то слова, неловко гладил ещё совсем не старое лицо, заглядывал в сухие глаза, которые смотрели куда-то внутрь. Верить, что внутрь она скоро уйдёт и сама, не хотелось. Он принял рассказ больной за бред, вызванный высокой температурой, но этой же ночью проснулся в ужасе.
Во сне с ним разговаривала горлица, называлась его женой и заманивала в огород. И всё курлыкала, так чуднО курлыкала, и хлопала крыльями, беззвучно и плавно. Когда он прибежал к камню, она уже сидела на нем, а в клюве - исписанные листки тетрадной бумаги. – Вот на что ты меня променял, - листки спланировали на траву и, взяв их в похолодевшие, дрожащие руки, он увидел свой почерк. Буквы заплясали перед глазами и синими тараканами расползлись по углам, а он проснулся, уже ясно понимая, что именно он погубил Наталью, ослушавшись наказа Иннокентия.
В тот же день он уничтожил страницу, где подробно описывал местоположение клада, но было уже слишком поздно. Жена не дожила до назначенной операции три дня и тихо скончалась у него на руках, оставив мужа наедине со своей тайной.
Предупреждение Иннокентия сбылись, попытка покопаться в его секретах, окончилась страшной бедой и до конца жизни отбила охоту у Михаила совать нос туда, где хоронится под слоем земли бессмертная, не тлеющая орхидея.
Продолжение следует.
