Поговори со мной, душа! Часть I

В основу романа легли реальные события.
Имена главных действующих лиц и некоторые
обстоятельства их жизни изменены.                                                                        




         Сейчас я уже и не помню, когда первый раз обратила внимание на этот дом. Мой рабочий стол стоял, как и положено, у окна, и, каждый раз отрывая взгляд от клавиатуры, я смотрела на него, но не замечала. Много раз, гуляя с собакой, я проходила мимо, но не обращала на него никакого внимания. Это был самый обычный дом в три окна, обшитый вагонкой, пожалуй, великоватый для дачи. Не очень красивый, но добротный. Пожалуй, больше внимания привлекал аккуратный навес над воротами, сделанный качественно, я бы даже сказала, с любовью.

            Как-то зимой, допоздна засидевшись за компьютером, я, в очередной раз зайдя в творческий тупик, уставилась в окно и обнаружила, что в доме с навесом горит тусклый свет то ли от ночника, то ли от бра. «Надо же, – подумала я – тут кто-то живет!» Это на самом деле было «надо же», потому что из всех 50 домов в деревне жилым был только мой. Если летом тут еще теплилась какая-то жизнь в виде дачников, то зимой деревня замирала полностью, укутанная снегом. И теперь, каждый раз бросая взгляд в ночь за окном, я видела свет в этом доме. Было похоже на то, что хозяева на ночь свет не выключали. Может быть, боялись воров, может быть, еще что-то… Для меня это явление было открытием. Оказывается, в деревне живет еще кто-то, кроме меня.

            Наступила весна. Сумасшедшая зелень буйствовала повсюду. Черемуха набирала бутоны. Первые майские жуки резали воздух. В один такой дивный вечер моя собака, двухлетняя бассетиха, сбежала от меня, и мне пришлось разыскивать ее по всей деревне. Я шла примерно в том направлении, куда она удрала, взывая к ее собачьей совести:
- Нюша, Нюша, Нюша! Ко мне!!! Нюша, Нюша!..
В ответ, как обычно, тишина. Я шла вдоль дорожки и заглядывала во дворы, надеясь увидеть там пятнистый бок Нюши.
- Она здесь! – неожиданно из-за кустов раздался приятный баритон. Я остановилась и повернулась на голос. За забором, во дворе того самого дома с навесом, перед недавно высаженными цинниями, держа в руке секатор, на корточках сидел мужчина лет сорока или чуть более. Он смотрел на меня открытым, располагающим к доверию взглядом.
- Извините, – сказала я, – она очень любопытная и не пропускает ни одной открытой калитки.
- Ничего страшного, – ответил мужчина, – у меня тут нет ничего такого, что можно было бы испортить.
Тут я увидела Нюшу, которая с наслаждением что-то вынюхивала в кустах малины. Хозяин участка протянул руку и погладил ее. Нюша фыркнула и, поджав хвост, в ужасе отбежала в сторону.
- У вас такая красивая собака, – сказал он.
- Я знаю, – улыбнулась я. – Можно, я зайду? Мне надо ее поймать.
- Конечно, – он встал, небрежно отбросив свой секатор в сторону.

Такие мужчины сражают женщин наповал с первой секунды знакомства. Он был высок, в меру широк в плечах, пропорционально сложен. Несмотря на приличный рост, в нем не было ни угловатости, ни неуклюжести, не выглядел он и гигантом. Я бы даже сказала, что ему было присуще некоторое изящество. Глаза у него были темные-темные, непроницаемые, какого-то странного, совсем не европейского разреза. Нос можно было бы назвать прямым, если бы не едва заметная горбинка, придавшая ему красивый плавный изгиб. Тонкие губы не придавали его лицу выражения нехорошей хитрости, напротив, они вполне гармонировали с общими чертами. Развитый подбородок и правильный благородный овал лица, обрамленный темно-коричневыми, почти черными густыми волосами, производили самое благоприятное впечатление. Небольшая темная родинка на правой скуле придавала ему какую-то трогательную незащищенность. А когда он улыбнулся, я поняла, что отсюда надо срочно уходить. Это была добрейшая и дивная по своему обаянию улыбка. Он, судя по всему, заметил мое смущение и деликатно отошел в сторону. «Надо же, – подумала я, – другой воспользовался бы своим обаянием и продолжил бы соблазнять меня. Может, жена тут рядом?» Мое сердце предательски колотилось в груди. Я посадила собаку на поводок, попрощалась и ушла. И с этого дня мой взгляд стал гораздо чаще устремляться в сторону дома с навесом. Я часто думала об обитателе этого дома. Мне было стыдно признаться себе самой в этом, но, кажется, я испытывала к нему сильную симпатию. Мне очень хотелось увидеть его еще раз, поговорить с ним, узнать, как его зовут, чем он живет. Но прийти к нему первой и без повода я не могла. Это было бы уж слишком откровенное навязывание. Да и, скорее всего, он был женат. Такие мужчины «в девках» не засиживаются!
- Нюша! Хоть бы ты еще раз туда забежала бы, что ли? – в сердцах как-то сказала я собаке. Та выслушала меня, развесив свои уши-простыни, и со вздохом уронила голову себе на лапы. Эх, Нюша, ничего-то ты не понимаешь!

          Прошло чуть больше недели. Как-то утром я обнаружила, что электричество отключено. Дело обычное в нашей деревеньке. Значит, придется идти за водой на колодец, потому что вода подавалась в дом насосом. Я извлекла из гаража 30-литровую флягу, специально купленную на такие несчастные случаи, и на машине подъехала к колодцу. Когда я уже завинчивала на наполненной фляге крышку, то услышала за спиной знакомый голос:
- Добрый день!
Мое сердце радостно подпрыгнуло. Я обернулась. Да, это был ОН. Он стоял с парой небольших канистр в руках и улыбался мне своей обворожительной улыбкой.
- Здравствуйте, – сказала я, будучи не в силах сдержать счастливой улыбки, – давно не виделись.
- Да, что-то Нюша ко мне больше не забегает, – согласился он. – Или вы ее не отпускаете?
- Отпускаю, – ответила я, – только мы сейчас ходим гулять на поле, а то она забегает во дворы, а людям не нравится.
Он улыбнулся опять и стал поднимать ведро из колодца.
- А вы так и понесете канистры? – спросила я.
- Да, – ответил он.
- А хотите, я вас подвезу? – неожиданно для себя предложила я, и тут же мне стало страшно: не выглядело ли это так, словно я навязываюсь к нему в близкие подруги?
- Хочу, – спокойно ответил он и одарил меня своим непроницаемым взглядом китайского мудреца, хотя мне показалось, что на его губах мелькнула смешинка. Конечно, он был умница и все прекрасно понимал.
– Я тоже обычно езжу за водой, но моя машина сейчас на обслуживании, заберу только послезавтра. Поэтому я сейчас безлошадный, – сказал он, садясь рядом со мной в машину. Он, чуть склонив голову набок, посмотрел на меня изучающим взглядом, который как будто говорил: «Ну, вот он, я». Краем глаза я усмотрела, что кольца на его правой руке нет.

Мы доехали до его дома. Он выгрузил из багажника канистры, а потом спросил:
- Может быть, зайдете?
Я заволновалась. С одной стороны я очень хотела зайти, с другой… как-то уж очень легко я соглашаюсь на эти отношения с человеком, который да, мне очень симпатичен, но совсем чужой. Я же о нем ничего не знаю. Но, в конце концов, а как тогда я узнаю о нем хоть что-нибудь? Женат он, в конце концов, или нет?
- Ненадолго, – сказала я. Он подал мне руку (о, да в каком же заповеднике таких мужчин выращивают?), и я выпорхнула из машины.
- Входите, – он распахнул передо мной дверь. – Прошу простить мне мой холостяцкий бардак.
Холостяцкий бардак… Понятно. Но я не поспешила сообщить ему о своем семейном положении.
- Прошу, – он проводил меня в большую комнату, служившую одновременно хозяину и гостиной, и спальней.

Меня поразило обилие фотографий на стенах. Они были везде. Кроме современных цветных, было очень много черно-белых и даже совсем старых, коричневато-красного тона, на которых были запечатлены мужчины во фраках и женщины в длинных платьях с кружевными воротниками. Я всегда испытывала нежные чувства к подобным реликвиям и уважение к людям, которые их бережно хранили. Я не могла оторваться от этих спокойных благородных лиц, смотревших на меня из далекого прошлого с пожелтевших кусочков картона.
- Это мои родственники, – пояснил хозяин. – Это – мама моей прабабушки. Это – она с мужем, вот здесь – мой прадедушка с братьями, – он показал на большую фотографию, на которой были изображены пятеро молодых мужчин в офицерской форме. Все они были при шашках и с лихо закрученными усами. На фуражках я увидела знакомые по фильмам о гражданской войне овальные «белые» кокарды.
- Офицеры? – спросила я.
- Да, все были офицерами царской армии. Вот этого, этого и этого убили большевики. Вот этот умер в эмиграции в Канаде. А этот умер в 29-м году от инфаркта. Ему было всего 39 лет.
- Как интересно. Ваши бабушки были очень красивыми. И дедушки тоже.
Тут мой взгляд остановился на одном снимке. Мужчина невысокого роста, то ли китаец, то ли японец, стоял под руку с русской женщиной. Судя по одежде и прическам, фото было сделано годах так в пятидесятых двадцатого века.
- Это мой дедушка и моя бабушка, – с улыбкой сказал мой знакомый.
- Дедушка?! – я не смогла сдержать удивленного возгласа.
- Да! – хозяин дома развеселился. – Он был китайцем. И в конце сороковых годов приехал в Советский Союз строить коммунизм. Женился тут, учился, работал.
Это пояснение многое расставило по своим местам. В частности, теперь понятно, почему у моего соседа такое странное лицо.
- Все говорят, что у меня глаза, как у азиата! – продолжил он. Я обернулась. Он стоял рядом, в шаге от меня, и весело смотрел мне в глаза.
- Знаете, с этим трудно поспорить, – сказала я. Его глаза, хоть и имели неевропейский разрез, были большими, не узкими. И, кроме глаз, в нем не было ничего азиатского.
- А меня это не смущает ничуть.- он широко улыбался. Он смотрел на меня с высоты своего роста, и я, коротышка по жизни, чувствовала себя маленькой девочкой рядом со взрослым дядей. Тут я заметила, что вся нижняя часть его лица изрезана тонкими шрамами. Их было очень много, совсем маленьких, похожих на рябины, и сантиметра по три-четыре. Самый большой извилистый шрам шел по правой щеке от мочки уха до уголка губ. «Наверное, поэтому он никогда не выбрит гладко, – подумала я, – он скрывает свои шрамы». Похоже, это были порезы. Спрашивать было неудобно, и я сделала вид, что ничего не заметила.

- Хотите чаю? – спросил он.
- А мы никому не помешаем? – спросила я.
- Кроме меня, здесь никого нет, – ответил он, опять глянув на меня своим внимательным взглядом.
Он завозился около плиты. Я продолжала рассматривать реликвии. Среди фотографий я обнаружила несколько благодарственных писем и дипломов на имя Германа Байкова.
- А кто такой Герман Байков? – спросила я.
- А, я же не представился, – спохватился он. – Герман Байков – это я. Прошу меня простить за оплошность, – он протянул мне руку.
- Лиза, – ответила я, пожимая его тонкие музыкальные пальцы.
- Лиза… – завороженно повторил он. – У вас такое красивое имя. Будем знакомы.
Со сноровкой заправской хозяйки он расставил на столе чашки, блюдца, вазочки с вареньем и конфетами.
- Прошу, – мы сели за стол. Если честно, то я боялась, что минут через пятнадцать он начнет приставать ко мне и испортит то впечатление, которое произвел на меня. Но этого не произошло. Он был очень обходителен и деликатен. Ни словом, ни жестом, ни взглядом он не дал мне повода к недоверию. Я и не заметила, как наше общение перетекло в такую непринужденную форму, что можно было подумать, что болтают друзья детства. Оказалось, что у нас очень много общих увлечений. Герман подхватывал любую тему, обширность его интересов поражала. Он принес фотоальбом и показывал мне удивительные места нашей земли, которые я в лучшем случае могла видеть только по телевизору.
- Здесь мы с ребятами на Мальте. А вот это – Мальдивы. Вот этот скат ручной. Его туристы прикормили, и он все время пасется около берега.
- Это же манта.
- Да. Размах крыльев до пяти метров. Но добрая зверюга. Аквалангисты даже катаются на нем. А вот здесь мы на Камчатке. А это – в Гималаях. Вот это наш проводник. Вот это Багамы, а это Тунис.
- Как много вы объездили! – удивилась я. – А вы чем занимаетесь?
- Занимался, – он посмотрел в окно. – У меня был неплохой бизнес. Была возможность поездить по миру.
- А сейчас? Этот бизнес сохранился?
- Он сохранился, но сейчас он у других людей. У моих бывших компаньонов. Я продал им свою долю и отошел от дел, – по выражению его лица я поняла, что эта тема ему неприятна.
- А это что за здание? – спросила я, чтобы вернуть разговор в прежнее русло.
- Это Чикаго. Просто жилой дом. Говорят, что он самый старый в городе.
- Очень красиво.

Он продолжал рассказывать. Герман помнил, где, когда и при каких обстоятельствах была сделана каждая фотография. О каждом снимке он мог поведать целую историю. Слушать его было очень интересно. И когда я вспомнила о времени, то обнаружила, что сижу в гостях уже почти три часа.
- Ой, мне пора! – спохватилась я. – Извините, что задержала вас.
- Вы меня не задержали, – ответил Герман. – Мне было очень приятно общаться с вами.
Он проводил меня до машины.
- Как же вы выгрузите такую флягу? – спросил он, оценив взглядом мой «стратегический запас».
- А я не выгружаю. Оставляю в машине. Беру воду прямо отсюда.
- А разве муж не поможет вам? – спросил он. Я замялась. Очевидно, что он хотел узнать мой статус, как сейчас говорят.
- А муж со мной не живет, – ответила я, закусывая губы, чтобы не заплакать. – Он ушел от меня полгода назад.
- Извините, – его лицо стало тревожным. – Давайте, я вам помогу.
- Если вам не трудно, – согласилась я.
Мы доехали до моего дома, вдвоем выгрузили флягу и поставили ее в коридоре.
- Ну вот, я здесь живу, – сказала я.
- Хороший дом, – сказал Герман. – Но здесь же хлопот сколько. Как же вы справляетесь одна?
- А куда деваться с подводной лодки? – отшутилась я. – Приходится.
- А дети?
- С детьми не получилось.
- О, простите, – он положил руку мне на плечо. – Приходите ко мне, – вдруг попросил он. – Я один и все время сижу дома. Пару раз в неделю выбираюсь в город, а так я все время здесь.
Я кивнула:
- Как-нибудь зайду.

Он ушел. В окно я видела, как он широкими и небрежными шагами идет по тропинке, напрямик соединяющей два наши дома. Когда я вернулась в коридор налить в чайник воды, то у меня появилось ощущение его присутствия, словно он никуда не уходил. Меня охватили противоречивые чувства. Мне хотелось вернуть его, быть с ним, но мой разум шептал мне о безрассудности таких желаний.

          Несколько дней я провела в терзаниях. Прийти к нему означало мое согласие на продолжение отношений. И не только на продолжение, но и на развитие. А развития быть не могло, потому что все-таки я была замужем. Не прийти означало мой отказ от отношений… Я извлекла из шкатулки свое обручальное кольцо и надела его… Потом сняла… Потом опять надела… Нет, моя душа рвалась к нему. Я ничего не могла с этим поделать.
Герман пришел ко мне сам. Через три дня в окно аккуратно постучали.
- Иду-иду! – отозвалась я и, на ходу снимая передник, пошла открывать. На крыльце стоял Герман.
- Здравствуйте! – он опять улыбался, и это так располагало, так трогало сердце…
- А я вот решил проведать вас, – он протянул мне какую-то коробочку. Я взяла ее. Это были бельгийские шоколадные ракушки. Мне ничего не оставалось сделать, кроме как пригласить его войти. И я была очень рада тому, что он пришел.
- Проходите. А я как раз собралась чай пить, так что конфеты ваши кстати.
Он скинул сандалии и прошел в гостиную, совмещавшую в себе и кухню. Его брюки были немного подвернуты, и я заметила еще один шрам у него на ноге, уходящий от щиколотки вверх под брючину.
- Какой у вас вид из окна! – восхитился Герман.
- Да, вид чудесный. И зимой и осенью залюбуешься. Лес такой красивый, особенно осенью. Вот мы с Нюшей и гуляем по этому полю, доходим до леса. Только в лес не ходим, потому что там кабаны живут.
- А, кстати, – вспомнил он, – а где Нюша? Я ей кое-что принес, – и он извлек из кармана сверток.
- Нюша во дворе. Сейчас я ее позову, – я открыла дверь и позвала собаку. Через несколько секунд Нюша вбежала в дом. Судя по грязи на ее носу, она всласть нарылась в грядках.
- Нюша, держи! – Герман бросил собаке приличный кусок вырезки.
- Ой, вы такое мясо собаке отдаете? – удивилась я.
- Специально для нее купил, – с радостью пояснил он, довольный тем, с каким аппетитом Нюша поглощает его угощение. И тут собака, справившись с первым куском, довольно высоко подскочила за второй порцией и оставила на белой рубашке гостя два торфяных отпечатка своих лап. Он бросил ей второй кусок и уставился на грязь.
-Ой, извините, я все отстираю! – засуетилась я. – Снимайте рубашку, сейчас быстренько простираю, пока свежее!
- Да ладно. Не стоит, я сам, – неожиданно начал сопротивляться Герман.
- Ну как же не стоит, давайте, давайте! Пока будем пить чай, все высохнет! – я почти силком заставила снять его рубашку, не понимая, почему он противится. Он с неохотой подчинился. Когда я повернулась к нему, чтобы взять рубашку, то замерла, шокированная увиденным. Длинный уродливый рубец шел у него через весь живот до груди. На левом боку под ребрами было несколько вмятин. На правой руке от плеча до локтя тоже был рубец. Это было страшно. Герман выжидающе смотрел на меня. Я опустила глаза.
- Поэтому вы не хотели снимать рубашку? – спросила я. – Извините, я не знала…
- Неприятное зрелище, правда? – сказал он.
- Откуда это? – спросила я.
- Разбился на мотоцикле.
- А лицо… это тоже?
- И лицо тоже.
Я молчала, потому что не знала, что сказать. Я взяла у него рубашку, бросила ее в машинку и принесла ему плед, чтобы он мог набросить его на плечи и не смущаться своих шрамов.
- Лиза… Мне надо объясниться с вами, – сказал Герман, комкая плед в руках. Мне стало тоскливо. Сейчас он скажет, что не сможет продолжить наше знакомство, что он женат, улетает на Марс и вообще…
- Вы очень нравитесь мне, Лиза, – сказал он, – и я вижу, что нравлюсь вам. Не смущайтесь, пожалуйста… Мне, наверное, следовало бы сказать вам раньше… Чтобы вы не питали напрасных надежд…
- Вы женаты? – спросила я срывающимся голосом.
- Нет, я не женат. Уже два года как не женат. Уверяю вас, что брачные узы были бы меньшим препятствием, чем то, что на самом деле разделяет нас. Видите ли, Лиза… Я болен. Это последствие аварии. Она оставила шрамы не только на поверхности, но и внутри. Я перенес девять операций. Одна из них закончилась неудачно. У меня в сердце образовались тромбы, которые в любой момент могут оторваться и закупорить сосуды. У меня уже был один инфаркт. Единственное, что я могу предложить вам – это дружбу. Чистую дружбу и ничего более. Потому что даже то, ради чего обычно мужчины знакомятся с женщинами, может убить меня. Я отдаю себе отчет в том, что вам тяжело слышать это. Простите меня… Я бы хотел всей душой, но я не могу, – было видно, что ему очень тяжело говорить эти слова.
- Поэтому вы живете один…
- Да. Вы знаете, Лиза, я страшно одинок. Я сижу в четырех стенах и просто жду, когда произойдет неизбежное. И тут появляетесь вы. Добрая, чуткая, отзывчивая. Когда я посмотрел вам в глаза, то… Я не смог сдержать себя. Меня потянуло к вам, я не смог справиться… Простите меня, если сможете. Я подло поступил. Я дал вам надежду… Я… я сейчас уйду, и вы больше никогда не увидите меня, – он повесил плед на спинку стула и ушел. А я, не в силах сдерживать рыданий, бросилась на кровать и плакала весь день.

          Вечером, уже немного успокоившись, я пошла в ванную и тут вспомнила о рубашке Германа, которая осталась у меня. Я вытащила ее из машинки. Грязи как не бывало. За ночь рубашка высохла, я отгладила ее и повесила на стул. Я сидела напротив и смотрела на нее, на первую мужскую вещь в моем доме за прошедшие полгода. Я не чувствовала к ее обладателю ни злобы, ни ненависти. Почему-то мне хотелось, чтобы эта рубашка висела тут, на этом стуле. Я поднялась на второй этаж и посмотрела в окно. В окнах дома напротив уже горел свет.

          На следующий день ближе к обеду я взяла рубашку и пошла по тропинке к его дому. Герман открыл не сразу, мне пришлось подождать минуты две. Когда он появился на пороге, я была поражена – за прошедшие сутки он осунулся и постарел лет на десять. Черные волосы и темные глаза особенно подчеркивали бледность его лица.
- Я принесла вам рубашку, – сказала я. Он взял из моих рук пакет, пристально глядя мне в глаза.
 – Можно войти? – спросила я. Он впустил меня в дом. Я вошла в гостиную. Герман подошел ко мне и встал напротив. Глаза у него были такие, словно он ожидал приговора.
- Вы знаете… – начала я, с трудом пересилив волнение, – это даже хорошо, что наши отношения не могут выйти за рамки простой дружбы. Потому что… Потому что я все-таки замужем… Пока еще… И, если бы… в общем, я бы вам отказала. Наверное, это было бы еще хуже, чем то, что происходит сейчас. Я старомодная и не приемлю внебрачных отношений. А развод пока не входит в мои планы. Поэтому, я тоже могу предложить вам только дружбу и ничего больше. Если вы, конечно, согласны.
- У вас золотое сердце, – сказал он. – Я думал, что таких людей уже не бывает.
- Вы тоже очень хороший, – ответила я, чувствуя, как подкатывают слезы.
- Не плачьте, – умоляюще сказал Герман. – Я не могу видеть, как вы плачете.
- Хорошо, не буду, – я улыбнулась, стирая слезы ладонью.
- Чай? – спросил он, переводя разговор в иное русло. Было видно, что у него отлегло от сердца.
- Да, конечно, – мне тоже стало легко. Герман налил чай в чашки, а потом сказал:
- Я, правда, очень рад, что вы пришли.
            
         Так продолжилось наше знакомство. Мы виделись через день, редкий случай – через два. Обычно я приходила к Герману. На мой вопрос, почему он так редко приходит ко мне, он ответил, что не хочет компрометировать меня.
- Не хочу давать повод для скандала, – пояснил он. – Понимаете, если вы пришли ко мне – никто об этом не узнает. Ну, придет ваш муж домой. Вас нет, собаки нет. Ушла гулять. А если я приду к вам… Может быть скандал. Зачем давать ему повод обвинять вас в каких-то неблаговидных поступках.

Возразить мне было нечего, поэтому у нас так и сложилось, что я приходила к Герману. Он был всегда рад моим визитам. Нюша повадилась гостевать у Германа вместе со мной, а он был только «за». В его доме всегда находилась мисочка вкусностей для хвостатой гостьи. Герман был первый посторонний человек, которому Нюша выразила свое доверие. Она радовалась, завидев его, точно так же, как радовалась мне. А где-то через месяц после нашего знакомства он во время очередного моего визита торжественно извлек из ящика письменного стола ошейник. Это был, как сейчас принято говорить, «крутой» ошейник из чистой кожи, украшенный плетеной косичкой. Мало того, к нему была прикреплена пластина из белого металла, на которой были выгравированы Нюшина кличка, мой номер сотового телефона и адрес. Герман застегнул ошейник на Нюше, погладил ее и полюбовался обновой.
- Ну вот. Теперь ты при всех регалиях, Нюша.
- Красиво, – сказала я, – спасибо. Шикарный ошейник. Пожалуй, слишком шикарный для нашего захолустья.
- А ну и пусть, – сказал Герман. – Красивые умные собаки должны ходить в красивых умных ошейниках. Ой, что я наделал! – вдруг воскликнул он.
- Что случилось? – я даже испугалась.
- Ошибся номером дома! По привычке продиктовал свой адрес!
Я посмотрела надпись на ошейнике. Действительно, вместо номера дома 6 был выгравирован номер 11.
- Завтра исправлю.
- Не стоит, Герман. Если вдруг даже Нюша потеряется, ну привезут ее к вам. Вы же вернете мне ее?
- Да уж постараюсь вернуть.
- Ну и все. И нечего переживать.
- Точно не надо переделывать?
- Конечно, нет. Забудьте, – успокоила его я. – А потом – сотовый-то все равно мой.
- Ну, как скажете. Что будем делать? – спросил он.
- Герман, – попросила я, – а я не видела ни одной вашей детской фотографии. Можно посмотреть, если они есть?
- Да, пожалуйста, – он порылся в шкафу и выложил на стол фотоальбом. – Вон там еще есть. Можете смотреть.
Мы вместе стали рассматривать снимки. Герман, как обычно, сопровождал процесс шутливыми комментариями. Чувство юмора у него вообще было очень развито, он как будто на жизнь смотрел через призму юмора. Может быть, ему так было легче справляться со своей непростой ситуацией. Я с большим интересом смотрела на черно-белые снимки. Оказывается, между Германом маленьким и Германом взрослым не было ничего общего. Лет до десяти это был пухлый, круглолицый и, самое интересное, курносый ребенок. Разве что черные глазенки с неевропейским разрезом могли навести на мысль, что этот не худенький мальчик с фотографий и есть нынешний обитатель дома с навесом.
- Не похож? – Герман как будто прочитал мои мысли.
- Да…
- Все говорят, что не похож. Я начал вытягиваться лет с двенадцати. И уже года через полтора стал самым высоким в классе. И нос у меня стал длинным.
- Да и лицо у вас тоже не круглое, – заметила я. Герман заулыбался. Интересно, он никогда не смеялся, только улыбался, и «громкость» смеха определялась по ширине улыбки.
- Вот, смотрите. Это я в шестом классе.
- Совсем другой. Но и тут не похож.
- Да, я подростком не был красавцем.
Эта фраза заставила меня улыбнуться.
- То есть сейчас вы считаете себя красавцем? – спросила я. Герман посмотрел на меня с интересом.
- А что, разве вы с этим не согласны? – спросил он.
- Ну почему не согласна… – разговор обретал неожиданный оборот. – Согласна. Просто не приходилось пока слышать от мужчины мнение об его внешности.
- О-о! Лиза, неужели вы думаете, что мужчинам наплевать, как они выглядят? Мы, конечно, не обсуждаем веснушки в кругу подружек, но нравиться женщинам, да и себе… Почему нет?
- Я и не говорю, что «нет». Я не знаю, как сказать… Просто вы… – я развела руками.
- Умею себя преподнести, – озвучил мои мысли Герман.
- Да, – сказала я, – именно – умеете себя преподнести. Вы следите за собой, вы очень хорошо одеваетесь. Не во что попало, а все продумано… Все подбираете по цвету и по стилю. Для мужчин это редкость.
- Мой авторитет сильно упадет в ваших глазах, если скажу, что проходил специальную школу? – спросил Герман.
- Что? – я не вполне поняла, что он хотел этим сказать. – Вы хотите сказать, что учились одеваться?
- И не только. Ходить, говорить, жесты, хорошие манеры, изучение столовых приборов… Это был специальный курс для бизнесменов.
- А почему вы решили, что из-за этого ваш авторитет упадет в моих глазах?
- Ну… – Герман пожал плечами. – Просто многие женщины считают, что настоящий мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, прошу прощения. А если мужчина следит за собой, то он… – Герман сделал неопределенный жест рукой, а потом постучал ногтем по чашке. Она была голубого цвета.
- Ой, какой ужас! Нет, я так не считаю! – воскликнула я. – Особенно насчет второй позиции. Мне вообще нравятся ухоженные мужчины, а не кактусы.
- Это хорошо, – одобрительно сказал Герман. – Приятно, когда тебя понимают и прощают.
Я перевернула страницу альбома. Герман-старшеклассник. Вот здесь уже был его глубокий спокойный взгляд.
- Вы, наверное, были отличником? – спросила я. Герман усмехнулся.
- Меня дважды едва не выгнали из школы. Первый раз за курево на перемене, прямо перед учительской, второй раз за поведение, позорящее комсомольца.
- Да вы что?! И что вы натворили?
- Сказал на уроке обществоведения, что «Слава КПСС» – это мальчик, который живет на крыше.
- Кошмар. А вы были хулиганом.
- Еще каким.
- Как же вы выкрутились?
- Папа отмазал. Он у меня был деятель… партийный. Сначала строил гидростанции во всяких банановых республиках, а потом за заслуги перед родной партией пошел вверх… Был секретарем горкома. Задал он мне трепку…
- За «Славу КПСС»?
- Нет, за курево. А про «Славу» сказал: «Сын, я с тобой согласен, но не все, что на уме, следует озвучивать». Еще он любил говорить: «Одна птичка поет все, что знает, а другая – знает, что поет».
- А ваш отец умер?
- Да. Мне было двадцать семь, а ему шестьдесят шесть. Инфаркт.
- А мама?
- Мама… Она была моложе отца на семнадцать лет. Когда ей было что-то около сорока пяти, она влюбилась в молодого мужчину… Ему тридцати не было, мой ровесник. Немного постарше. Ну и закрутилась… Собственно, отец поэтому и заболел. Ушел на пенсию, потому что для партийного деятеля такая ситуация в семье была просто непозволительна. Они развелись. Мама куда-то поехала со своим … другом. Сейчас это так называется. Поехали они, кажется, в Мексику. И там она пропала.
- Как – пропала?
Герман пожал плечами.
- Как люди пропадают. Ну, не в том смысле, что инопланетяне похитили… Отец узнавал… В общем, они из Мексики махнули в Штаты и там затерялись. Я потом пытался найти ее, но не смог. Был адрес, я отправил письмо, но ответа мне не пришло. А когда я был в Америке, то приехал по этому адресу. Оказалось, там что-то типа дома для престарелых. Про нее никто ничего не слышал.
- А вы на кого похожи?
- На отца.
- Китаец по отцовской линии в роду?
- Да.
- Печально у вас все в жизни.
- Да, печально. Я тогда был очень рассержен на нее и выбросил все ее фотографии. А потом жалел об этом. Сейчас уже почти и не помню, как она выглядела… – Герман, видимо, был расстроен такими воспоминаниями и молча ушел на кухню. Я досмотрела альбом и вернула его на полку. Мне хотелось посмотреть еще что-нибудь. Мой взгляд упал на внушительных размеров фолиант, выполненный в черной коже с золотым тиснением. В таком дорогом альбоме, рассудила я, должно быть что-то необыкновенное. Не без труда я перенесла его на стол и открыла.

          Посмотрев на первые же фотографии, я в удивлении замерла. Это были художественные портреты Германа. Все большого формата, я думаю, что 30 на 40. Было совершенно очевидно, что фотосессия сделана профессионалом. Трудно было сказать, сколько Герману лет на этих фотографиях, кажется, около тридцати. Волосы у него были длиннее, чем сейчас, и, кажется, он был более худощавым. В основном это были портреты, хотя встретились три-четыре снимка в полный рост на фоне какого-то морского побережья. Фотографии были очень красивы. Каждая из них повторялась в альбоме четырежды – в цветном, черно-белом, золотом и каком-то металлическом теплом цвете. Особенно поразили меня своей красотой два снимка. Один представлял собой портрет Германа в полуоборот. Герман смотрел вниз, не на зрителя, верхние две пуговицы белой рубашки были расстегнуты, на груди какие-то бусы из небольших раковин. Волосы были растрепаны, и казалось, что ему в лицо дышит какой-то океанский ветер. На втором снимке он уже в белой водолазке, стоял, прислонившись головой к шее лошади. Он тоже не смотрел на зрителя, куда-то в сторону, и в его глазах читалось какое-то невыразимое томление и печаль. Я так засмотрелась на снимки, что даже не заметила, как Герман подошел ко мне.
- Откуда вы это взяли? – спросил он, и я даже вздрогнула от неожиданности.
- Там, на полке. Вы же сами сказали, что можно смотреть.
Он поставил передо мной бокал с чаем и вазочку с конфетами. На его лице было смущение, как будто его застали за чем-то неприличным.
- Не надо смотреть этот альбом, – сказал он.
- Почему? – я была очень удивлена его поведением.
- Ну потому что… А вы только эти фотографии смотрели, дальше не открывали?
- Нет. Очень красивые снимки. Мне очень понравились. А что такое?
Герман покачал головой. Было видно, что он сильно взволнован.
- Лиза, просто не надо, и все. Дайте мне этот альбом, – он протянул руку.
- Вы что, боитесь за мое душевное равновесие? – спросила я, начиная догадываться, почему он так не хочет, чтобы я смотрела снимки.
- Да! И за свое тоже. Это часть моей прошлой жизни. Мне стыдно, если честно, показывать вам эти фотографии. Ну, Лиза, пожалуйста…
Я вернула ему альбом.
- Спасибо, – сказал он.
- Если вам стыдно, почему вы храните их?
- Я не знаю… Они мне нравятся, – признался он. – Кому-нибудь другому я, может, и показал бы их, но не вам.
- Боитесь, не пойму?
- Боюсь, что поймете.
- Напрасно, – сказала я. – Фотографии высочайшего уровня. И я вообще не верю, что у такого человека, как вы, может быть в арсенале что-то нехорошее. Пусть даже из прошлой жизни. А кто снимал вас?
- Это профессиональный фотохудожник, снимал моделей для журналов и рекламы. Я познакомился с ним на одном корпоративе. Он предложил мне фотосессию, – Герман открыл альбом. – Вот, он назвал это «Золото», «Платина» и «Контраст». Видите, здесь все построено на сочетании черный – белый. Белая одежда – черные волосы. Белая рубашка – черные брюки. А цветные – это просто для комплекта, что ли.
- Но ведь тут нет ничего неприличного. Чего вы испугались?
- Лиза… – Герман прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза. – Там дальше… Там есть за что краснеть, – он посмотрел на меня. – Вы правы, это нужно уничтожить. Я сожгу их. А то еще кто-нибудь найдет…
- Вы только эти-то снимки не сжигайте. Сожгите то, что, по-вашему, неприлично. А здесь-то… Такие прекрасные работы. Это же произведение искусства. А сколько вам здесь лет?
- Здесь… – он задумался. – Это незадолго до аварии… Тридцать три.
- А выглядите моложе. Я думала, лет двадцать восемь.
- Я всегда выглядел моложе своих лет. Только после аварии стал выглядеть старше.
- Я думала, вам сорок с чем-то.
- Да, вот как-то так все… – Герман, кажется, немного успокоился. Он стоял и смотрел в окно, а потом вдруг встал передо мной на колени.
- Спасибо вам, – просто и сердечно сказал он, глядя мне в глаза. Он был такой высокий, что, стоя на коленях, был почти одного роста со мной, сидящей на стуле. И тут он положил руки мне на колени, а головой уткнулся мне в грудь. Это было так удивительно, что я немного растерялась. А он так и стоял на коленях. Я осторожно опустила руку ему на голову и стала гладить его по жестким блестящим темно-каштановым волосам. Так прошло минут пять, может, больше. Наконец, Герман поднял голову. Глаза у него были захмелевшие. Он встал и отошел к окну.
- Я, пожалуй, пойду, – сказала я, чувствуя, что моя голова начинает плыть. Герман с сожалением покачал головой:
- Простите.
- Не извиняйтесь, все нормально.
Он опять подошел ко мне. Он хотел, чтобы я осталась. Это было видно по его глазам.
– Нет, мне надо уходить, – сказала я, собрав последние остатки решительности в кулак. – Не провожайте меня.

          Я вернулась домой, и, чтобы не думать о Германе, занялась переводами. Но мои мысли все равно возвращались к сегодняшнему событию. Ситуация была неловкая, и я теперь вряд ли смогла бы вот так же просто прийти к Герману в дом. Мне было очень жаль, что такие замечательные отношения могли теперь прекратиться. А утром следующего дня в окно постучали. Я открыла калитку. Это был Герман. Он пришел ко мне с букетом цветов и коробкой шоколадных конфет. Я пригласила его в дом. Он вошел и встал у порога. Он смотрел на меня так, словно боялся, что я прогоню его.
- Проходите же, – сказала я.
- Лиза, мне очень неудобно за вчерашнее. Я пришел просить прощения.
- Герман, мы же с вами не подростки. Я все прекрасно понимаю, и вы все прекрасно понимаете, – у меня вырвался тяжелый вздох. – Давайте забудем. Давайте сделаем вид, что ничего не произошло. А то мы можем все испортить, если начнем сейчас выяснять отношения.
Герман помолчал немного, а потом сказал:
- А я вот просто так пришел, – и протянул мне цветы.
- А я очень рада, – ответила я.

           Теперь в моих записочках о здравии, которые я подавала по воскресеньям в храме, на одно имя стало больше. Настоятелем нашей единственной в городе церкви был мой родной дядя по папе, отец Алексей. Когда родителей не стало, он во многом заменил мне их, и относился ко мне как к дочери. В это воскресенье я дождалась, пока он освободится от службы, и подошла к нему.
- А, Лиза… Бог благословит. Ты хорошо выглядишь. Что, Костя твой вернулся?
- Нет, батюшка. Я познакомилась с одним человеком.
- Познакомилась? И что же? – отец Алексей насторожился.
- Ничего. Мы просто дружим.
- Он нравится тебе?
- Очень.
- А он как?
- Он тоже…
Батюшка внимательно посмотрел мне в глаза.
- Ну, так дальше-то что, Лиза?
- А дальше ничего, батюшка, – я вкратце обрисовала ему ситуацию. Отец Алексей задумчиво гладил седую бороду.
- А он не обманывает тебя?
- Да что вы, отец Алексей! Зачем?
- Да затем, что красивые мужчины любят играть на жалости. Вы же, женщины, жалостливые. Видит, что женщина порядочная, просто так не возьмешь… Скажу, что больной, пожалеет, уступит.
- Нет, батюшка, он не обманывает. У него такие шрамы страшные, на нем живого места нет. Он на самом деле болен. Да он и не позволяет себе ничего такого.
- Ну, если так, то помолюсь за вас. Герман, значит… У тебя сердце доброе, он к тебе и тянется. Тоже, видно, настрадался человек. Ну, дружи, да будь внимательней.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но спохватился и опять подошел ко мне:
- А твой-то орел не объявился?
- Да нет.
- Э-эх! – махнул он рукой и пошел в алтарь. Шесть лет назад он не одобрил мой выбор. И я тогда на него обиделась… А он оказался прав. Я села в машину и поехала домой. То, что отец Алексей одобрительно отнесся к моему знакомству, меня ободрило.

           Лето было дивным. Не было убивающей жары, но и холодов тоже не было. Герман много времени проводил в саду, который окультурил буквально за один сезон. С любовью он рассказывал о каждом кустике, о каждом деревце. Казалось, он знает каждую травинку на своем участке и готов рассказывать едва ли не целые повести о своих зеленых питомцах. А я с интересом слушала его. Скоро обнаружилось интересное явление – мы с Германом часто одновременно начинали говорить об одном и том же, хватались за один и тот же предмет, а однажды в один день независимо друг от друга купили одинаковые торты. Это было смешно и странно.
- А почему так? – спросила я, глядя на два совершенно одинаковых торта, стоящих на столе.
- Это мы с вами на одной волне находимся, – сказал Герман. – У каждого человека есть своя частота, на которой он мыслит, действует, чувствует. Определяется это индивидуальными особенностями нервной системы. Но мне такое объяснение не нравится. Я назвал бы это душевной частотой. Когда встречаются два человека с одинаковой душевной частотой, то между ними возникают очень гармоничные отношения, потому что один является как бы продолжением другого, они как одно целое. Им всегда друг с другом интересно, возникает ощущение, как будто душа с душой разговаривает. Говорят, что браки между такими людьми очень удачные.
- Знаете, – продолжил Герман после паузы, – у меня работал парнишка… Вот у нас с ним было то же самое. Он говорил так же, как я, думал так же, как я, одевался так же, как я. С ним было очень легко работать. Он меня с полуслова понимал. Нас даже иногда называли близнецами. Внешне-то мы были не похожи, а вот внутренне, правда, как близнецы.
- И что с ним стало?
- Ну… Он поработал у меня года два. Потом захотел заниматься собственным бизнесом. Ушел. И очень скоро там случилась неприятность. Сунулся он не туда, куда следует соваться.
- Ой… Но он хоть жив остался?
- Да, я его вытащил и отправил за границу. Купил ему билет на самолет, и буквально этой же ночью попал в эту аварию.
- Расскажите мне об аварии, – попросила я. Герман помрачнел.
- Это было три с половиной года назад. Я любил носиться на мотоцикле. Выезжал на дорогу ночью, когда мало машин, и просто ехал. Я так отдыхал. Скорость, ветер… Это опьяняет. И вот так я не смог вписаться в поворот и улетел в какие-то тополя. Пролежал там без сознания несколько часов. Потерял много крови. Правая нога сломана в трех местах, левая в двух. Пять ребер, ключица, сотрясение мозга, разрыв селезенки, еще что-то. Я сейчас уже и не помню всех диагнозов. Лицо, нижняя часть, было изрезано. Я упал на осколки от фары и, видимо, меня протащило по ним. Во-от… – протянул он. – Потом – «склиф», операции одна за другой… Я был настолько плох, что врачи поторопились сообщить родственникам о моей смерти. У меня остановилось сердце во время операции, и медсестра сказала, что я умер.
- Ужас…
- Да, – Герман усмехнулся. – Родственники кинулись быстрее делить мое имущество. А я вот выжил. Вот это был ужас. Видели бы вы их лица, когда они узнали, что я пришел в себя.
- Значит, было что делить, – сказала я.
- Безусловно. Делить было что.
- И много у вас родственников?
Герман весело заулыбался.
- Вы даже не представляете себе, сколько! До своей смерти я и не знал, что у меня столько родичей. Какие-то дядюшки, тетушки, кумушки, десятиюродные сестрицы, целая куча племянников – откуда? У меня ни братьев, ни сестер нет.
- Подождите… Но … они общаются с вами? Они навещают вас тут?
- Вы видели хотя бы одного? – вопросом на вопрос ответил Герман. – Как только выяснилось, что я жив, они тут же исчезли. Нет, такое ощущение, что они вычеркнули меня из своей жизни. Зачем я им нужен, калека? Еще ухаживать придется.
- А дети у вас есть?
Этим вопросом я поставила его в тупик. Герман задумался, и одно это уже прояснило ситуацию. Было забавно наблюдать, как он мучается с ответом.
- Не знаю, – честно признался он.
- Я так и поняла! – ответила я. Герман смутился.
- Ну а что скрывать, – сказал он, краснея. – Я не святой. Нашкодил много в жизни, чего уж там. Женщины меня любили. Но вот про детей мне никто не говорил. По крайней мере, официально считается, что их у меня нет.
- А что было потом?
- Потом… Бизнесом уже не мог заниматься. Я предложил компаньонам выкупить мою долю. Что они с радостью и сделали. Для своей жены я уже не представлял интерес… Женщины мне теперь противопоказаны… Полгода после аварии еще как-то сохранялась видимость семьи, а потом… – он сделал неопределенный жест рукой. – Мы развелись, – Герман вздохнул. – Собственно, я не имел ничего против развода. Она молодая женщина, а я… Фактически инвалид. Почти год в гипсе. Кроме денег, я ничего не мог ей предложить. Да и денег теперь уже особенных и не было бы. И так моя жизнь покатилась под откос. В 34 года все закончилось. Теперь я здесь, никому не нужный, сижу и жду смерти.
- Вы мне нужны, – сказала я, с трудом сдерживая слезы, – не говорите так.
Герман посмотрел мне в глаза.
- Я очень благодарен вам за то, что вы появились в моей жизни, – тихо сказал он. – Жаль, что мы не встретились с вами раньше, лет десять назад.
- У нас бы ничего не получилось.
- Почему?
- Потому что я ругалась бы с вами из-за поездок на мотоцикле, а вы обижались бы на меня и все равно уезжали бы.
Мы натянуто поулыбались друг другу, а потом я спросила:
- Герман, вы же состоятельный человек. Вы могли бы лечиться за границей.
- А я был в Швейцарии, в Германии, во Франции. Даже в Израиль ездил. Отдал 60 тысяч долларов только за обследования.
- И что же? Что вам сказали?
- Что мой случай не операбельный. И я плюнул на все. Продал все, что можно было продать. У меня сейчас кроме этого дома и машины ничего нет. Оставил себе на остаток дней кое-какие средства, а остальное адресно перевел на счета онкобольных детей. Я не хочу оставлять что-либо родственникам. Все прокутят, пропьют. Понакупят машин, потом разобьют их, и ничего не останется. А тут хоть как-то людям помочь. Вот так, – завершил он свой рассказ. Было видно, что ему нелегко говорить об этом.
- А можно спросить?
- Да, конечно.
- У вас по ночам всегда горит свет. Это с чем связано?
Герман грустно усмехнулся.
- После инфаркта у меня в темноте случаются приступы удушья. Я не знаю, с чем это связано, врачи сказали, что такое бывает у инфарктников. Поэтому сплю всегда с ночником. Хоть какой-то источник света оставляю. Хотя на улице ночью такого нет. Видимо, воздуха, что ли больше, или пространство не ограничено… Не знаю.
- А чем вы занимаетесь? Расскажите мне о себе, а то я ничего о вас не знаю, – после секундной паузы спросил он.
- А я переводчик. Английский, немецкий, французский, испанский. Делаю переводы под заказ, пишу рефераты, статьи к альбомам, просто статьи. Раньше давала частные уроки, но сейчас уже не даю.
- Почему?
- Очень сложно работать с людьми. Они приглашают репетитора к ребенку и думают, что через месяц он будет читать Шекспира в оригинале. А дети не хотят заниматься. А виноват кто? Я.
- Это естественно.
Он помолчал немного, изучающе глядя мне в глаза, а потом спросил:
- Можно задать вам очень личный вопрос?
- Наверное, можно, – ответила я. Герман опять помолчал, видимо, взвешивая свои слова, и, наконец, спросил:
- А ваш муж… Почему он ушел от вас?
- Муж… – тяжелый вздох вырвался у меня. – Он конченый эгоист. Привык жить для себя, и хочет, чтобы весь мир вращался вокруг него. А чуть что не по его – начинает кричать о моей неблагодарности, унижает меня, оскорбляет.
- Как же вы вышли замуж за такого человека? – в голосе Германа послышались металлические нотки.
- Любила, – я пожала плечами. – Мне он казался идеалом. А эти закидоны… Думала, что просто холостяцкие замашки, потом пройдут.
- А сейчас?.. Вы любите его?
Слезы покатились у меня по лицу. Мне было неудобно перед Германом, но я ничего не могла поделать.
- Я не знаю, – едва слышно пролепетала я.
- Не плачьте, – голос у Германа дрогнул. – Он не стоит ваших слез, – он ладонью стер мне слезы. За его внешней силой, оказывается, скрывалась очень чуткая душа. Кое-как я справилась с рыданиями. А Герман разволновался сам и ходил по комнате туда-сюда, как тигр в клетке, зачесывая рукой волосы ото лба назад.
- Вы знаете, я думаю, что он вернется к вам. Наболтается, нагуляется и явится обратно. И вы, конечно, примете его. Потому что вам его будет жалко. И совесть не позволит. Он же придет просить прощения. И вы его простите.
- Почему вы думаете, что он вернется? – срывающимся голосом спросила я.
- Потому, что от таких, как вы, не уходят. Таким, как он, очень удобно с такими, как вы. Вы – добрая. И всех прощаете. А он – удобно пристроился. Пришел, получил, все что захотел, и пошел порхать по жизни дальше. А потом опять к вам, под тепленькое крылышко, отдохнуть, раны зализать, сил набраться… – Герман присел передо мной на корточки и заглянул мне в лицо. – Скажите честно, он уже не в первый раз уходит? – Я кивнула. – Так и знал, – он опять заходил по комнате, потом остановился и сказал:
- Я опять расстроил вас. Я не сдержался. Жаль, что сейчас нет дуэлей. Я бы его убил.
- Или он – вас.
Герман обернулся.
- Об этом я не подумал. Хорошо, дуэли не будет. А вот что, – перевел он тему (умел он это делать!), – научите меня печь пироги! Вы печете такие дивные пироги, что мне тоже захотелось научиться!
- Вы серьезно? – не поверила я. Он с недоумением посмотрел на меня:
- А что такого? Между прочим, лучшие повара – это мужчины.
- Ага, – кивнула я головой. – По вашей стряпне этого не скажешь.
- Ничего себе, – сказал Герман. – Чем вас моя стряпня не устраивает?
Мы развеселились.
- Ладно, я пошутила, – примирительно сказала я. – В пирогах главное – тесто! Купите хлебопечку!
- Поехали, – сказал Герман.
- Что, прямо сейчас?
- А чего время тянуть? Решения надо принимать быстро.

          Мы вышли на улицу. Герман пошел в гараж, а я открыла ворота. Через минуту из темного чрева гаража выехал сверкающий белизной «Порш Кайен».
- Ничего себе у вас машина, – восхитилась я. Герман улыбнулся – ему было приятно, что я оценила его машину по достоинству.
- Я питаю слабость к красивым дорогим вещам, – сказал он. –                  Н         е потому, что они дорогие, а потому, что цена в данном случае говорит о качестве. А эта вообще дорогая, делали под заказ. В салоне такую не купишь. Ну, поехали за вашей булкопечкой!

           Через полтора часа мы уже замешали тесто, и я начала готовить начинку.
- В пирогах главное – начинка! – торжественно объявила я, водружая на стол кочан капусты.
- Вы же два часа назад сказали, что в пирогах главное – тесто.
- Начинка главнее, – не смутившись, ответила я.
- А, понятно… Что делать мне? – Герман горел желанием действовать.
- Поставьте вариться яйца. Четыре штуки хватит.
- Сколько их варить?
- Минут пять достаточно. И морковку помойте, одну штучку.

Герман выполнил указания и встал за моей спиной, наблюдая за тем, как я шинкую капусту. Ему понравилось, как я это делаю, и он попросил меня научить его так же орудовать ножом. Я кратко описала принцип, показала ему, как держать нож. Мы стали резать капусту вдвоем. Герман периодически сравнивал свои результаты с моими и совал свой нос чуть ли под нож, стремясь запомнить все кулинарные хитрости. Он старательно повторял за мной каждое мое движение, записывал рецепты, а через два дня уже похвастался первыми успехами. У него получились очень даже неплохие пироги, немного корявые, но вкусные. Я заслуженно похвалила его.
- Видите, еще не все потеряно, – сказал он. – Я исправляюсь!
- Это замечательно, – ответила я. – Еще немного, и я на самом деле поверю, что лучшие повара – это мужчины!
Герман только покачал головой.
- Ладно, – сказал он, – не нравится вам моя стряпня, давайте я вам спою.
- Споете? – изумилась я.
- Да, – Герман заулыбался. – Уверяю вас, пою я куда лучше, чем готовлю.
Он куда-то ушел, а потом вернулся с гитарой. На вид это была обычная гитара, но, как выяснилось, ее тоже надо было к чему-то подключать. Я с интересом смотрела на Германа, как он колдует над шнурами. Наконец, он добился звука, который его устраивал, ногами выдвинул из угла маленькую скамеечку и сел на стул, поставив одну ногу на скамеечку. Для начала он просто стал наигрывать какие-то мелодии, в которых угадывалось что-то песенное. А потом он запел. Это была знаменитая казачья песня «Как на грозный Терек».

- Как на грозный Терек, да на черный Терек
Выгнали казаки сорок тысяч лошадей,
И покрылся берег, и покрылся берег
Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом
Не приходится тужить!

А первая пуля, а первая пуля,
А первая пуля в ногу ранила коня.
А вторая пуля, а вторая пуля,
А вторая пуля в сердце ранила меня…

Я слушала, как завороженная. Герман обладал очень красивым, глубоким, бархатистым и в то же время мощным голосом. Скорее, он был ближе ко второму тенору, чем к баритону. Да и само исполнение было очень проникновенным, как говорится, с душой. Я слышала эту песню и раньше, но она так не трогала меня. Может быть, потому, что Герман вполне мог петь ее не о каком-то неведомом казаке, а о себе.

- Очи мои карие, кудри мои черные
Ковылем-травою да бурьяном порастут.
Кости мои белые, сердце мое смелое
Вороны да коршуны по степи разнесут...

Когда он пропел эти строки, у меня так защемило сердце, что я прижала к груди ладонь. Герман заметил это и отложил гитару.
- Лиза, что с вами? – он подошел ко мне, провел рукой по моему лбу к волосам. Глаза у него были испуганные.
- Не надо, – сказала я, – не надо эту песню...
Герман все понял. Он тяжело вздохнул, принес мне с кухни стакан воды. Я сделала несколько глотков.
- Ну? – спросил он, заглядывая мне в лицо.
- Уже лучше.
- Может быть, валидольчику?
- Нет-нет, все нормально. Правда, все хорошо. А почему именно эта песня?
- Да тут такая петрушка… – Герман опять занял место на стуле и стал наигрывать «Несе Галя воду». – Я, мало того, что китаец по деду, я еще и казак по бабушке… По одной…
- А по другой? – спросила я, догадываясь, что в родословной моего друга есть еще немало загадок.
- А по другой я поляк. А ее муж, мой дедушка, соответственно, был украинцем. Вот такая гремучая смесь. И я – не знаю, поэтому, не поэтому – очень люблю казачьи песни. А эту особенно.
- Наверное, вам кажется, что она о вас написана.
- Наверное… – Герман вздохнул. – Если быть откровенным, то у меня самого от нее сердце заходится… Я сейчас вам кое-что покажу… – он отложил гитару, открыл шкаф и стал в нем рыться.
– Похвастаться хочу, – сообщил он, на мгновение выглянув из недр шкафа. Через минуту он извлек на свет какой-то длинный и узкий деревянный ящичек.
- Смотрите, – он поставил его на стол и открыл крышку. На красном бархате лежала сабля. Было видно, что она старая, что ее использовали по назначению. Рукоять была без эфеса, окована двумя кольцами, на которых был виден орнамент, хранящий следы чернения.
- Это – шашка моего прадеда, – почти шепотом сказал Герман, осторожно вынимая оружие из ящика.
- Шашка?
- Да. Казацкая шашка. Она передается у нас от отца к сыну. Ей уже где-то под двести лет. У прадеда было три сына, но они все погибли. И шашка осталась моей бабушке, дедовой невестке. Когда отцу исполнилось три года, она передала шашку ему. А он – мне.
- А почему в три года? Так рано?
- Дело в том, что там проводится какой-то обряд посвящения в казаки. В некоторых местах это делают, когда сыну исполняется год, а кое-где – в три. Мальчика сажают на лошадь, надевают бурку и папаху, вручают шашку и проводят вдоль станицы. И, кажется, подрезают волосы. Ни со мной, ни с отцом так, конечно, не делали, но шашку передали, как положено. Мне ее отреставрировали, отполировали… Это, Лиза, наверное, самая ценная вещь, которая у меня есть. Не в материальном смысле, конечно.
- Я понимаю… Это называется реликвия.
- Да, верно. Реликвия. Настоящая реликвия. Представляете, ее держали в руках люди, которые жили двести лет назад! Мне даже иногда кажется, что я чувствую тепло их рук на рукояти… – Герман бережно передал шашку мне. Она оказалась достаточно увесистой. На роговой рукояти болталась кисть из цветных нитей. Ножны были деревянными, почти черными, тоже украшенными накладками из чеканки. Я держала в руках семейную реликвию Германа и думала о том, что ему некому передать её.
- Жаль, что у вас нет детей, - сказала я. Герман пристально посмотрел на меня и приподнял мою голову за подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.
- Я знаю, о чем вы думаете… - сказал он. – Оставьте эти мысли. Женщине с ребенком гораздо труднее устроиться в этой жизни, тем более, такой, как вы, - он немного помолчал и добавил полушепотом:
- Жить-то вам. 
Я опустила глаза.

- Знаете, у меня и лошадь была, - продолжил он через секунду прежний разговор.  - Терской жеребец. Талисман. Караковый.
- Это черный с рыжими подпалинами?
- Верно! – Герман с интересом посмотрел на меня. – А вы откуда знаете?
- Я лошадей в детстве очень любила. Изучала масти, породы.
- Ну, тогда вы понимаете, о чем я говорю… Вот… Я держал его в одной частной конюшне. Платил за уход, содержание… Приезжал, как выпадал свободный часик, ездил на нем, общался. Хороший конь был. Умный и такой… Внимательный, что ли.
- И что с ним стало?
- Да что стало… После аварии я его подарил одному знакомому. Он ему очень нравился, ну я и отдал его. По крайней мере, руки надежные, обижать не будут. А шашку я берегу. Это неприкосновенно.
Я вернула оружие Герману, и он убрал его на место.
- А вы полны сюрпризов, – сказала я. Герман улыбнулся:
- Да, вот такой я.
- А спойте еще что-нибудь, – попросила я. Он, кажется, даже удивился:
- Еще?
- Да, только не такое тоскливое. Мне очень понравилось, как вы поете. У вас голос очень красивый.
- Спасибо, – Герман даже слегка покраснел. – Рад, что вам понравилось. Ну, давайте… Вот это, может быть… Дело в том, что ничего особо веселого я и не знаю. «Я не знаю веселых маршей!» – помните? И я так же… Романсы… Ну, давайте попробуем. Только не хватайтесь за сердце без предупреждения. А то я тут рядом с вами и улягусь. Вы меня напугали, если честно.
- Хорошо, прежде чем упасть в обморок, я вас предупрежу, – заверила я.
- Договорились… – Он начал перебирать струны. – Слышали, наверное…

Только вечер затеплится синий,
Только звезды зажгут небеса,
И черемух серебряный иней
Уберет жемчугами роса,

Отвори потихоньку калитку   
И войди в тихий садик, как тень.
Не забудь потемнее накидку,
Кружева на головку надень.

Там, где гуще сплетаются ветки,
У беседки тебя подожду
И на самом пороге беседки
С милых уст кружева отведу...

Герман так смотрел на меня, исполняя этот романс, что мои щеки залились румянцем. Было совершенно понятно, что он пел не только мне, но и обо мне.
- Это один из моих любимых романсов, – сказала я.
- Я рад, – ответил Герман. – А хотите, я просто сыграю? Танго, например.
- Давайте!
Он играл еще с полчаса, пока не начали уставать пальцы. Я увидела, как он разминает кисть, и попросила прекратить игру.
- У меня после аварии правая рука стала неметь при нагрузке на кисть, – пояснил Герман. – Не могу долго писать и играть.
- Ничего, вы меня и так очень порадовали сегодня. Вполне достаточно, – я взяла у него гитару. – Дайте мне вашу руку.
Герман протянул мне руку, с интересом наблюдая за моими действиями.
- Где у вас наибольший дискомфорт ощущается? В запястье или в кисти?
- Да и там, и там.
- Хорошо, – я подвинула манжету водолазки вверх и стала делать массаж. Буквально через три-четыре минуты Герман почувствовал облегчение.
- Отлично, я уже чувствую пальцы. А как вы это делаете?
- Я расскажу вам, но вообще-то лучше, если этот массаж делают двумя руками. Но, теоретически, можно и самому себе на крайний случай. Вот, смотрите…
Я рассказывала ему об основных приемах массажа, но ловила себя на мысли, что думаю совсем о другом – о том, что у Германа очень красивые руки. Пропорциональные, не грубые, просто красивые. И о том, что он сам просто откровенно красив. И еще я подумала о том, что порою только порядочность Германа удерживает меня от того, чтобы я не бросилась в его объятия…

        Несмотря на то, что нам удавалось сохранить наши отношения на уровне дружбы, что-то все же смущало меня в происходящем. На одной из исповедей я рассказала о своих переживаниях отцу Алексею. Он внимательно выслушал меня.
- Тебя смущают не ваши отношения с этим человеком, а тот факт, что ты до сих пор замужем, – сказал он после небольшого раздумья.
- Что же мне делать, батюшка? – спросила я.
- А что делать? Давай посмотрим на факты. Муж с тобой не живет уже сколько?
- Осенью год будет.
- Вот тебе и ответ. Чего ты ждешь, на что надеешься, я не знаю. Я сейчас скажу тебе то, что я думаю, но – подчеркиваю – это мое личное мнение, а ни в коем случае не мнение Церкви, не благословение. Просто я скажу, как я вижу ситуацию. А решение принимать будешь ты сама. Я считаю, что тебе надо развестись. Семьи-то давно уже нет, одна запись в паспорте осталась. Ты соломенной вдовой живешь. С этим мужчиной поддерживай отношения, только не доходи до греха. А там – как Бог даст. Врачи часто ошибаются, сама знаешь.

         Когда я вышла из храма, то увидела, что улицы наполнены нарядными детьми с букетами цветов. «Сегодня же первое сентября!» – вспомнила я. Я села в машину и засмотрелась на веселых детишек, идущих по улице с мамами за ручку. Когда-то я тоже вот так с букетом астр шла на свое первое Первое сентября. Я даже помню, какое пальто на мне было, и какой ранец за плечами. Как же теперь далеко это все…
Решение я приняла. Только не успела его осуществить, потому что дальнейшие события настолько закрутили меня, что я напрочь забыла о своих личных проблемах. Прямо из храма я поехала к Герману. Он был невесел, стоял у окна и печально смотрел на облака, плывущие по небу.
- Опять осень, – сказал он, – осенью мне всегда хуже. Мне кажется, что этой осени я не переживу.
- Зачем вы настраиваете себя так? – спросила я.
- Простите, что причиняю вам боль. Я предпочитаю смотреть правде в глаза и не баюкать себя сказочками. С моими диагнозами живут два-три года. Я прожил четыре. Лиза, – он протянул мне какой-то конверт, – здесь телефон клиники. На всякий случай. И деньги. Мало ли что. Они могут понадобиться для оплаты лечения, да мало ли что еще. Кроме вас у меня никого нет. Поэтому я поручаю это вам.
- Но я не могу быть рядом с вами все время, – сказала я.
- Это понятно. Но кроме вас никто сюда не ходит…. Вот ключ от дома. На всякий случай. Хотел бы я, чтобы вы приняли мой последний вздох, – неожиданно сказал он. – Ближе и роднее вас у меня никого не было в жизни.
- Вы так говорите, как будто собрались умереть часика через два.
Герман кивнул головой.
- Поневоле часто думаю об этом… Ключ я вам дал, можете приходить сюда в любое время, даже если меня нет. Мой дом – ваш дом. Договорились?
- Договорились. А я не надоем вам?
- Что вы говорите, – Герман, кажется, даже обиделся. – Я бы хотел, чтобы вы все время были здесь. Мне так хорошо с вами.
Он сел за стол напротив меня и стал смотреть мне в лицо. Потом он задумчиво опустил глаза, потом опять посмотрел на меня, потом его взгляд скользнул куда-то в сторону, сквозь стену. Когда через несколько минут он очнулся от раздумий, я заметила, что его глаза стали влажными.

         Буквально со второго сентября небо заволокло тучами, и непрекращающийся мелкий монотонный дождь заполонил собой все пространство. Влага проникала повсюду, быстро наполняла комнаты, и мне пришлось включить котел. Дома было тоскливо, и я решила проведать Германа. Наша тропинка расклякла и, чтобы прийти к нему, мне пришлось надеть резиновые сапоги.

         Герман сидел в кресле у камина, закутанный в большой плед и с чашкой горячего чая в руках. В его доме было холодно и сыро.
- А я тут мерзну! – радостно сообщил он.
- Я вижу. А у вас есть отопление?
- Оно как бы есть, но я не знаю, как разжечь котел, – сказал он. – По-моему, он нерабочий.
- А где у вас котел?
- В подвале.
- Газовый?
- Да.
- Пойдемте, посмотрим, – сказала я, – возьмите спички и какую-нибудь бумагу.
Мы направились в подвал. Я заметила, что Герман стал прихрамывать.
- Почему вы хромаете?
- Ноги начали болеть. У меня так всегда на перемену погоды.
Когда мы спустились в подвал, довольно благоустроенный и чистый, я осмотрела котел. Все, кажется, было в порядке.
- Вы пробовали разжечь его? – спросила я.
- Да, но он все время гаснет.
- А покажите, как вы это делали?
Герман скрутил жгут из бумаги, поджег его и просунул в окошко, одновременно повернув ключ.
- Стоп, – сказала я. – Естественно, он у вас гас все время. Смотрите, видите кнопку? Надо сначала нажать ее, потом запалить фитиль и держать кнопку минуты две… И только после этого повернуть вот этот ключ… Вот. А теперь кнопку можно отпустить. Видите, все горит.
- Действительно, – сказал Герман, – я бы не додумался. Я никогда не имел дела с такими котлами.
- Как же вы пережили прошлую зиму?
- А дело в том, что когда я сюда въехал, то котел уже работал. Я на лето отключил его, а фитиль оставил горящим. И в ту зиму я просто горелку зажег и все. А тут летом недавно – помните - газ отключали на день?
- Да, было такое.
- Ну вот, хитрость моя не удалась. Фитиль погас.
Мы поднялись наверх. Батареи очень скоро стали горячими.
- Все, – сказала я, теперь в вашем доме можно спокойно жить.
Тут я поняла, что он смотрит куда-то ниже моей шеи. Машинально я взялась рукой за воротник – у меня в ладони оказался мой крестик.
- Я давно хотел спросить вас, – начал Герман, – вы искренно верите, или так… Как все?
- Ну… – я как-то замялась. – Хотелось бы надеяться, что моя вера искренна.
- То есть вы по воскресеньям ходите в церковь, ставите свечи, молитесь?
- Да. И не только по воскресеньям.
- А вот крестик у вас, я смотрю, совсем простой. Это принцип?
- Да. Это мой крестильный крестик. Он очень дорог мне, и я не поменяю его ни на золотой, ни на платиновый.
- А вы давно крестились?
- Меня крестили, когда мне было три года.
- Три года? – удивился Герман. – И вы сохранили этот крестик?
- Ну, сначала он лежал в шкатулке. А потом, когда мне исполнилось 16, я стала носить его. И вот ношу до сих пор.
Герман больше не стал ни о чем спрашивать. Зато я воспользовалась ситуацией и задала вопрос:
- А вы как относитесь к религии?
Герману вопрос не понравился.
- К какой именно? – спросил он.
- Вообще, – ответила я, поняв, что о христианстве разговора не получится.
- Ну, мне как-то ближе буддизм, – ответил он.
- А чем он вас так привлекает?
- Чем привлекает? – Герман помолчал, обдумывая ответ. – Возможностью начать все сначала. Это же хорошо. Был человеком, стал котом.
- И чего же в этом хорошего?
- Я же сказал – можно все начать сначала. Можно исправить свои ошибки.
- Как же вы исправите свои ошибки, если вы уже не человек, а кот? Что вы будете делать, став котом? Гулять по помойкам, бегать по кошкам, драться с другими котами. Разве вы сможете оказать помощь, достроить то, что не достроили? Доделать то, что не доделали? Какой смысл в таком перерождении?
Герман молчал. Кажется, он не знал, что ответить.
- А самое страшное, Герман, что вы не будете помнить, кем вы были в прошлой жизни. Вы ничего не будете помнить. Вы забудете всех, кто вам был дорог. Вы будете совсем другим существом. Я пройду мимо вас и не узнаю, что это – вы. И вы не узнаете меня. Это равнозначно тому, что исчезнуть вообще и не возродиться нигде.

Герман смотрел на меня и по-прежнему молчал. Потом он сказал:
- Я пытался быть христианином. Но я уперся в то, что не понимал, что же конкретно я должен делать. Жизнь получалась какая-то однообразная. Пост, не пост, праздник – не праздник. Служба всегда одна и та же. Мне чего-то не хватало.
- Креативчика вам не хватало, – сказала я, – вы же по натуре экстремал. Вам нужны новые впечатления. А в христианстве их не так много. А буддизм – как хорошо. Менять ничего не нужно. Живи обычной жизнью, делай, что хочешь. А после смерти будешь котом. Тоже хорошо. Никакой тебе ответственности – ходи, хвостом тряси да мурлычь погромче. Правда, уши будут разодраны и морда набита, но это ничего. Зато все сначала.
- Хорошенькую перспективу вы мне расписали, – сказал Герман. Я так и не поняла, говорил он о желании стать котом серьезно или шутил. Но больше мы не возвращались к вопросу религии. Я прекрасно понимала, что Герман не из тех людей, кто будет бегать по храмам в поисках земельки от старчиков и сухариков. Он, привыкший все анализировать и искать во всем глубокий смысл, и религию выбирал для себя не под влиянием сиюминутно нахлынувших эмоций, а осознанно. Конечно, мне было жаль, что такой человек находится вне Церкви, но и давить на него я не могла. Все, что мне оставалось – это молиться за него.

          Дни шли, погода не менялась. Дождь, дождь, каждый день и все ночи напролет – один и тот же дождь. Но это было не самое тяжелое для меня. Каждый новый день открывал мне страшную и горькую правду: Герман на самом деле был очень тяжело болен. Я поняла, почему он так боялся осени. Он сдавал с каждым днем. Теперь, приходя навещать его, я все чаще заставала его либо сидящим в кресле у камина, либо вообще лежащим в постели. Он болел. Его мучили боли в переломанных костях, сильно болели операционные рубцы, голова, скакало давление. Я приходила к нему дважды в день, потому что он не всегда мог встать, чтобы приготовить себе поесть. Около его дивана теперь стояли костыли. Каждый раз, открывая дверь его дома, я боялась не застать Германа в живых. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. В конце концов, мне пришлось перейти жить к нему в дом – Герману в любое время могла понадобиться моя помощь. Ночевала я в соседней комнате, ставя на ночь около постели Германа детскую «радио-няню». Иногда я слышала, как он стонет во сне. Тогда я подходила к нему, садилась рядом, брала его за руку, гладила по голове. Он, не просыпаясь, затихал. Состояние Германа вызывало у меня серьезные опасения. Ему была нужна медицинская помощь. Как-то утром я заметила, что его ноги отекли.
- Я настаиваю на том, чтобы вы легли в больницу, – твердо сказала я.
- Я не хочу, – капризным тоном ответил он.
- Что значит «я не хочу»? – строго сказала я. – Вы не ребенок, чтобы капризничать!
- Я там с ума сойду. И потом, там я не буду видеть вас.
- Я бы приезжала к вам. Давайте уложим вас хотя бы на пару недель. За домом я присмотрю. На вас же смотреть больно, Герман, – я подала ему зеркало, – нельзя так себя истязать. Это неразумно.
- Ну, хорошо, уговорили, – сказал Герман, взглянув на свое отражение. Не надо было быть специалистом, чтобы понять, насколько ему плохо.
- Я помогу вам собраться. Где ваши вещи?
- Вон там, в шкафу. Да, здесь.
- Говорите, что надо взять, я все сложу.

Через полчаса я собрала ему сумку. Он вызвал «скорую». Машина подъехала примерно через час. Это была какая-то другая «скорая», не те, которые обычно разъезжают на вызовы. Помимо красного креста на борту машины был изображен глобус и какая-то английская аббревиатура. Медики осмотрели Германа, один долго что-то писал, второй так же долго выслушивал его сердце, затем сделал Герману два укола в вену. Я заметила, как оба врача покосились на шрамы Германа. Судя по поведению медиков, Герман был сложным пациентом. Они помогли ему встать с дивана, он оделся. Именно тогда я первый раз почувствовала запах натуральной кожи, исходящий от его осенней куртки, который, смешавшись с одеколоном, дал очень приятный, совершенно мужской аромат. А потом Германа увезли. Прежде, чем врач закрыл дверь машины, он махнул мне рукой и улыбнулся. Я вернулась в дом. В коридоре остался запах кожи и одеколона. Я прошла в гостиную и долго стояла посередине комнаты. Было как-то странно и непривычно – как это – Германа здесь нет. Потом я потихоньку навела порядок в комнате, погасила свет и ушла к себе. На душе было тоскливо. Нюша тыкала меня носом в руку, и отчаянно мотала хвостом, вызывая на прогулку, но мне идти под дождь не хотелось. Мне вообще ничего не хотелось. И Герман не звонил и не брал трубку. В голову начали закрадываться нехорошие мысли. Я ходила по дому, не зная, куда себя деть, и уже составляла план действий. Завтра я позвоню по тому телефону, который мне оставил Герман, они же должны знать, куда кого отвезли. Узнаю адрес больницы. Приеду, а там уж найду его… И тут раздался звонок. Я схватила телефон.
- Лиза, это я, – сказал Герман. – У меня все хорошо. Проходил процедуры, не мог позвонить сразу.
- Вы напугали меня, – сказала я. – Я уже не знала, что и думать.
- Лиза, все хорошо. Уж тут-то мне не дадут помереть, будьте уверены! Я выписал на вас пропуск, чтобы вы могли прийти ко мне. Записывайте адрес… Записали? Кардиология, третий этаж, палата 326.
- Что вам привезти?
- Минералки, – сказал он, – желательно без газа. И не переживайте за меня, у меня все хорошо.

         На следующий день, изучив по карте маршрут, я поехала к Герману. Добраться до больницы оказалось не так-то просто, на дорогу ушло почти полтора часа. На входе меня встретила охрана, записали паспортные данные. Это была элитная клиника, когда-то созданная для партийных деятелей. Ни грязных коридоров тебе, ни раздраженных санитарок. У меня спросили, к кому я иду.
- Герман Байков.
- Вы – Елизавета Владимировна Харитонова? – спросила администратор, после того, как что-то тщательно изучила в своем компьютере.
- Да.
- Паспорт, пожалуйста… Вот ваш пропуск. При следующем посещении покажете его охране, и вас пропустят сразу. Кардиология, третий этаж, палата 326, – администратор объяснила, где находится корпус.

         Палату я нашла быстро. Осторожно вошла, чтобы не побеспокоить Германа. Он лежал на кровати в своей уютной кремовой пижаме. На звук моих шагов он обернулся, и на его лице вспыхнула радостная улыбка.
- Лиза, вы приехали? – он протянул мне навстречу руку, а за рукой потянулась прозрачная трубка капельницы.
- Аккуратнее, у вас же капельница, – сказала я.
- Ерунда, там гибкий катетер, могу крутить руками, как хочу, – мы взялись за руки, он смотрел на меня счастливыми глазами. Выглядел он гораздо лучше. Отеки сошли, видимо, и боли прекратились. Лицо обрело здоровый цвет.
- Мне кажется, что вам лучше, – сказала я. Герман кивнул.
- Мне и правда лучше, – ответил он. – Все-таки вы были правы насчет больницы.
- Ну вот, а вы не хотели. Полежите, отдохнете, подлечитесь. Вот минералка. Что вам еще привезти?
- Мороженое. Страшно хочу мороженого.
- Так я сейчас куплю. Там внизу я видела ларек. Какое вы любите?
- Любое. Кроме фруктового льда. И без шоколада!
Я вернулась через пятнадцать  минут с пакетом разного мороженого. Герман был счастлив, как ребенок. Мы ели мороженое и смеялись. Мы разговаривали с ним так, как обычно разговаривали при встречах. Как будто не было ни больничной палаты, ни капельницы, а есть только мы. Но я помнила о том, что Герман все же нездоров. Поэтому через два часа решила уйти.
- Мне пора, – сказала я. – Не скучайте.
- Нет уж, буду скучать! – весело сказал он.
- До завтра.
- Вам же тяжело сюда добираться.
- Ничего. А что мне еще делать? Я одна. Предоставлена сама себе.
- Я буду ждать. Только осторожней в дороге. Асфальт сейчас мокрый.
- Не переживайте. Все будет хорошо. Счастливо!
Он в ответ махнул мне рукой. Я вышла из палаты. Мне навстречу шла медицинская сестра.
- Скажите, пожалуйста, где я могу увидеть лечащего врача?
- Байков пациент? – спросила сестра. – Врач сейчас в ординаторской. Степанов Юрий Евгеньевич. Прямо по коридору, четвертая дверь справа.
Я постучала в дверь.
- Да-да! – отозвались с той стороны. Я вошла. Мужчина лет 50-55 в медицинском халате сидел за столом.
- Можно? Юрий Евгеньевич? Я хотела узнать о состоянии Германа Байкова.
- Присаживайтесь, – пригласил врач. – Ну, что я могу вам сказать… Вы ему кем приходитесь?
- Сестра, – брякнула я первое, что пришло в голову.
- Сестра? – медик окинул меня оценивающим взглядом.
- Я сводная, не родная, – пояснила я, так как наше несходство с Германом было настолько очевидно, что уличить меня в обмане не составило бы большого труда. Юрий Евгеньевич кивнул головой. Уж не знаю, поверил ли он мне.
- Состояние пациента я оцениваю как стабильно тяжелое, – начал врач. – Дело в том, что те травмы, которые он имеет, являются сами по себе огромным стрессом для организма. Обычно люди, получившие такие повреждения, не живут. Ваш брат выжил, это, скажу прямо, нонсенс. В моей практике бывали такие случаи, именно четыре, но пациенты обычно жили после аварии не более двух лет. А у вашего брата еще и инфаркт в анамнезе, и тромбоз. Дело в том, что его организм изношен до предела. Сказать откровенно – его жизнь висит на волоске. Тромб в любую минуту может оторваться и закупорить артерию. Это рано или поздно произойдет.
- Сколько он еще… проживет?
- Не могу сказать. Может, полгода, может, месяц… Это невозможно предсказать.
- Есть какая-то профилактика?
- Профилактика одна – наблюдаться у врача и покой. Никаких стрессов. Не поднимать ничего тяжелее батона. Не прыгать, не бегать, не падать. Алкоголь, сигареты, женщины под строжайшим запретом. Любое событие, способствующее учащению сердцебиения, повышению артериального давления может спровоцировать если не летальный исход, то критическое состояние больного… Хотя для него, в принципе, это одно и то же.
- Спасибо, – сказала я – До свидания.

              Я вышла из клиники, глотая слезы. Впечатление, что Герману лучше, оказалось ложным. Ему не лучше. Ему только хуже. Это рок, судьба, я не знаю, что еще – но это неминуемо надвигается. Я ехала по трассе почти на автомате. Вдруг впереди в серой дождевой мгле замаячил желтый полосатый жилет с буквами «ДПС». Гаишник указал мне на обочину. Я остановилась, опустила стекло. Офицер подошел ко мне, отдал честь и неразборчиво оттарабанил свою фамилию.
- Документы, пожалуйста.
Я, не глядя на него, отдала ему права и свидетельство. Он посмотрел документы и что-то спросил.
- Что? – повернулась я к нему, не расслышав вопроса. Он странно посмотрел на меня и вдруг спросил:
- Откуда едете?
- Из больницы, – ответила я.
- Кто у вас там?
- Друг, – предательская слеза покатилась по моей щеке. Гаишник вернул мне документы, отдал честь и сказал:
- Вы только сразу не езжайте. Тут постойте минут пять.
Когда он отошел, я посмотрела на себя в зеркало. И поняла, почему он так себя повел. Лицо у меня было в красных пятнах, веки отекшие. Усилием воли я подавила слезы и поехала дальше.

           Дома я рыдала без остановки часов до трех утра, пока не заснула от усталости. Кажется, я всхлипывала даже во сне. Проснулась я от настойчивого поскуливания. Нюша стояла, положив передние лапы на кровать, и изображала некоторое нетерпение. Я выпустила ее в сад, разогрела чайник. Время было около десяти. Надо ехать, Герман ждет. «Я не должна при нем плакать, – решительно сказала я себе. – Он не должен видеть меня несчастной. Все хорошо!» Встряхнувшись, я привела себя в порядок и тронулась в путь.
Следующие две недели прошли довольно быстро. Я ездила в больницу каждый день. В состоянии Германа я не видела ухудшения, и это вселило в меня некоторую надежду. Может, врач ошибался? Перестраховывался? Хотел денег, в конце концов? Герман был весел, шутил, бледность ушла с его лица, он свободно двигался по палате. А потом его выписали. Я приехала за ним, помогла собрать вещи, одеться. Он сильно смущался тем, что я взялась нести его сумку, но был вынужден отступить. Несмотря на то, что он сильно ослаб от длительного лежания, до машины он дошел без костылей. Вечером мы отметили его возвращение домой скромным застольем. Я испекла черничный пирог, принесла сок, закрученный из своих яблок, сделала пару салатиков. Мы сидели за столом и были счастливы оттого, что имели возможность смотреть друг другу в глаза.
- Я благодарен вам, – сказал Герман, когда я собралась уходить домой. – Надо было лечь в больницу раньше.
- Старайтесь побольше отдыхать, – ответила я, – и ни в коем случае не поднимайте тяжелое. Если вам что-то будет нужно, смело звоните мне. Не смущайтесь. Вас надо беречь, как беременную женщину.
Герман слегка покраснел и отвел в сторону глаза.
- Ну, вы же все понимаете, – сказала я.
- Конечно, – согласился он.
- А если серьезно, Герман, то любое резкое движение может стать для вас… – я запнулась, не зная, какое слово подобрать.
- Роковым? – спросил Герман. Я кивнула и поторопилась уйти. Я не хотела, чтобы он видел мои слезы.

           Мы по-прежнему виделись каждый день. Я часто готовила Герману обеды, убиралась у него в доме, гладила белье. Фактически я стала его домохозяйкой. Несмотря на то, что он вроде лучше чувствовал себя, в моей душе все равно жил страх потерять его. Я боялась, что это может произойти тогда, когда меня не будет рядом, и некому будет оказать ему помощь. Однажды, вернувшись из города, я не дождалась, когда Герман откроет мне дверь. Мне стало нехорошо. Я открыла дом своим ключом и вошла в гостиную. Герман лежал на диване. С замирающим сердцем на ватных ногах я подошла к нему. Несколько секунд я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить признаки жизни. Все было в порядке, Герман просто спал. Он лежал на левом боку, скрестив на груди руки и поджав ноги. На его лице было выражение полной безмятежности и какого-то вселенского спокойствия. Он спал сном человека, которого ничто не тревожит. Я немного постояла у дивана, любуясь Германом, как матери любуются спящими детьми, а потом принесла одеяло и укрыла его потеплее. Он даже не шелохнулся. Чтобы не потревожить его ходьбой по комнате, я села в кресло и взялась за чтение. Но читать не получалось. Я все время смотрела на Германа. Он был очень хорош в этом своем сонном безмятежии. Необыкновенно хорош. От него исходили покой и сила. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – этот человек всегда подставит свое плечо, прикроет, а, если будет нужно – защитит собой. И тем ужасней была мысль о том, что в любую минуту его жизнь может прерваться. Он был абсолютно беззащитен перед своей болезнью. И никто не мог ему помочь. История с больницей открыла мне глаза на реальность, пугающую своей неотвратимостью. Я задумалась, и не заметила, как задремала сама.

          От сна я очнулась оттого, что кто-то нежно провел ладонью по моей щеке. Я открыла глаза. Надо мной стоял Герман, оперевшись руками о подлокотники кресла. Его лицо было совсем близко от моего, и я ощущала его дыхание на своей шее. Сейчас я первый раз могла увидеть настоящий цвет его глаз. Они были приятного теплого темно-коричневого цвета. Герман смотрел мне в глаза, и где-то глубоко в его зрачках притаилась так хорошо знакомая мне смешинка.
- Ой, – тихо сказал он, – а я не хотел вас будить.
- У меня очень чуткий сон, – ответила я, – я могу проснуться даже от того, что занавеска колышется.
- Вы, наверное, совсем со мной измучились, – с сочувствием сказал он.
- Не говорите так, какие мучения? О чем вы? Для меня радость находиться рядом с вами, помогать вам.
- Вы давно приехали?
Я посмотрела на часы:
- В три. Ого, сейчас уже шесть!
- А я ждал-ждал вас, потом что-то захотелось прилечь, вот и прилег… Спасибо, что накрыли, а то было прохладно, а встать сил не было. Открываю глаза, а вы тут, в кресле… Пойдемте чай пить, я все приготовил.
Мы сидели за столом, пили чай. Потом Герман спросил:
- У вас взгляд такой задумчивый. О чем вы думаете?
- Я… Я думаю о том, что было бы, если бы… если бы… – я не знала, как сказать.
- Если бы я не был болен? – спросил он. Я кивнула. Как же все-таки он понимал меня!
- А вы не думайте об этом.
- Почему?
Герман вздохнул, посмотрел в окно.
- Понимаете, Лиза… У жизни нет сослагательного наклонения. Мы имеем то, что имеем. Обстоятельства сложились вот так, и благодаря этому мы сейчас здесь, в этом месте, вдвоем. Если выпало бы одно звено из этой цепи, то все было бы совершенно иначе. Если бы я сейчас был здоров, был бы я здесь? Нет. Я вел бы прежнюю жизнь, жил бы в Москве, занимался бизнесом, мотался бы по заграницам, кутил бы на корпоративах… И мы никогда не встретились бы с вами. И ничего этого не было бы. Я не продал бы свою квартиру в Москве, не купил бы этот дом, не поселился бы здесь. И мы с вами никогда бы не встретились. Наши пути были слишком разными, чтобы пересечься. Поэтому я даже в каком-то смысле благодарен судьбе за болезнь, потому что только благодаря ей познакомился с вами.
- Лучше бы мне не знать вас, только вы были бы здоровы, – ответила я.
- Нет, – он покачал головой. – Все сокровища мира я отдал бы за возможность быть с вами… Я уже не хочу жить без вас. И не хочу никакой другой жизни.
- Я очень боюсь потерять вас, – высказала я, наконец, то, что вот уже которую неделю мучило меня. Естественно, слезы градом полились из моих глаз. Герман присел передо мной на корточки и положил ладонь мне на голову.
- Лиза… Ну что же вы все плачете? Я пока еще здесь, с вами… Все будет хорошо.
Я посмотрела на него. Лицо у него было печальное, он и сам понимал, что происходит.
- Лиза, вы рвете мне душу, – тихо сказал он. – Не плачьте. Пожалейте меня.
- Я больше не буду, – сказала я, вытирая лицо. Герман тяжело вздохнул и опустил голову.
- А я вам подарок приготовил, – сказал вдруг он, поднимаясь с корточек, – к Новому Году. Ну, или к Рождеству, как хотите.
- Так до Нового Года еще два с лишним месяца.
- А ну и пусть! – сказал Герман и протянул мне бархатную коробочку в форме сердечка, перевязанную маленьким кучерявым бантиком. Он нажал кнопочку, и коробочка открылась. На красном атласе сверкало белым и зеленым камушком золотое колечко.
- О, Герман… Это же…
- Кольцо, – сказал он. – Я подумал, что вам понравится. Позвольте… – он взял меня за правую руку и снял мое обручальное кольцо.
- Вообще-то это мое обручальное кольцо, – сказала я.
- Не нужно оно вам, – по-мужски жестко ответил Герман и точным размашистым движением, не глядя, выбросил его в открытую форточку. Я просто обомлела и не нашлась даже, что сказать на такую выходку. А Герман, не дав мне прийти в себя, надел мне на безымянный палец свой подарок. Мы молчали, любуясь кольцом. Оно было очень красиво.
- Ну, как? – наконец спросил он. – Вот это бриллиант, а это – изумруд.
- Очень нравится, спасибо, – искренно ответила я. – Только… На безымянном пальце носят обручальные кольца…
Герман посмотрел на меня своим глубоким темным взглядом и приложил палец к моим губам:
- Т-с-с…

Я замолчала. Может быть, ему было неприятно видеть у меня на руке обручальное кольцо, напоминавшее ему о том, что я замужем за другим. Может, он хотел сделать мне подарок на память о себе. Или просто хотел так выразить свои чувства. А может, все вместе. Но что бы это ни было – мне было очень радостно принять от него такой подарок.
На дворе уже был конец октября. Несмотря на газовое отопление, Герман часто разжигал камин. Живой огонь придавал дому особенный уют. Даже Нюша, неизменно сопровождавшая меня в походах к соседу, стремилась всегда занять место поближе к огню. В один из таких вечеров Герман вдруг начал читать мне стихи:

-Потом, когда-нибудь потом,
Когда часы идти устанут,
И время нас врасплох застанет,
Как мелкий дождик за окном,
Ты сядешь в кресло у огня,
Где пляшут от камина тени,
И плед накинешь на колени
И позовешь к себе меня.
Потом, когда-нибудь потом
Мы будем слушать, как стареет,
От одиночества немея,
И сад, и опустевший дом.
Вернув земле свою листву,
Стволы деревьев, как распятья,
Нам будут мертвыми казаться
В осеннем сумрачном ветру.
Потом, когда-нибудь потом,
Мы вспомним все, что с нами было
И всех, кого мы так любили,
И жизнь, что пронеслась как сон…

Когда он закончил читать, я некоторое время еще молчала, стараясь удержать пленительный ритм в себе.
- Какие дивные стихи! Кто автор? – наконец, спросила я.
- Вам понравилось? – переспросил Герман.
- Очень! Такие красивые стихи! Так кто автор?
- Я, – смущенно улыбаясь, ответил он.
- Вы пишете стихи?! – воскликнула я. – И ничего об этом не говорили?
- Видите ли… Для меня это что-то такое интимное… Я не решался читать их Вам. Боялся, что вам не понравится.
- Напрасно боялись. Очень понравилось. А еще почитаете что-нибудь?
- Еще… – Герман порылся в ящике письменного стола, – вот, может быть…

Мне, может быть, еще немного
Осталось на земле дышать,
И перед дальнею дорогой
Поговори со мной, душа!

Пока я здесь, пока живу,
Пока люблю, надеюсь, верю,
    Пока я чувствую, зову,
    Пока еще открыты двери.

- Вы пишете очень красивые стихи. И давно вы поэзией увлекаетесь?
- Года полтора как. Делать нечего, со скуки начал писать.
- Да нет, такие стихи со скуки не пишут. Такие стихи пишут от страдания. Это действительно душа говорит. Вы очень талантливый человек! Я даже завидую вам. А я вот не умею ни стихов писать, ни петь.
- У вас, Лиза, есть огромный и очень нужный талант. Вы умеете сострадать и помогать людям. Это ваш дар свыше. Но он же для вас и крест.
- Я не считаю наши отношения крестом, – сказала я. Герман посмотрел куда-то в потолок, вздохнул. И вернулся к своим стихам.
- А как вам вот это?

Не помню, как, не помню, с кем, не помню, где,
Я жизнь прожил, и вот стою у края.
И ангел Божий на серебряной трубе
Вот-вот отходную мне проиграет.

Я прожил жизнь, как поле перешел,
Порою ляпался, порою в проруби болтался,
И вот теперь, когда к финалу подошел,
То оказалось, что ни с чем остался.

Домов не строил, мелкоты не нарожал:
То не хотел, то некогда, то не с кем.
Деревьев, в общем, тоже не сажал.
А только пил, курил и пел блатные песни.

Стою и думаю, и для себя ищу ответ,
Всех ангелов уже, наверно, донял:
Бессмысленнее жизни штуки нет,
Иль я такой дурак, что ничего не понял?

- Герман, это что, ваше самоощущение такое? – ужаснулась я.
- Да нет. То есть, когда писал, то, наверное, что-то такое чувствовал. Но это не является моей жизненной установкой. Сейчас, по крайней мере.
Он помолчал, потом вздохнул и продолжил:
- Да ладно, чего уж там… Когда все случилось, я на самом деле потерял ориентир в жизни. Тяжелей всего было привыкнуть к тому, что жизнь резко поменялась. Я на самом деле перестал понимать, зачем живу.
- А сейчас?
Он посмотрел на меня.
- Сейчас – нет. Сейчас я знаю, для чего я здесь.
Его взгляд был красноречивей всяких слов. Глаза Германа излучали любовь и нежность. Опять возникла неловкая пауза, но Герман, как всегда, просто перешагнул через ситуацию и перевел разговор на другую тему:
- Лиза, а мы с вами никогда не выбирались в город вместе, – вдруг сказал он. – Давайте завтра съездим, погуляем. Посидим в какой-нибудь кафешке. Что скажете?
- Давайте. А во сколько?
- Во сколько лучше? Вы город лучше знаете.
- Ну, я думаю, что к одиннадцати будет как раз.

          Герман был пунктуален, как часы. Ровно в одиннадцать «Кайен» отъехал от дома. Через пятнадцать минут мы были в городе. Мы оставили машину на стоянке около кафе и для начала побывали на реке, покидали камушки в воду с берега, постояли на плотине, посмотрели в серую холодную воду. Герман просто наслаждался прогулкой, а я любовалась им. Он был одет в синие джинсы и свою коричневую кожаную куртку, из-под которой очень симпатично смотрелся воротник белого свитера толстой вязки. На ногах у него были красивые высокие замшевые ботинки на шнурках. Он ходил вдоль берега, с любовью прикасался к стволам деревьев, что-то отыскивал на земле среди опавшей листвы. Герман на самом деле был похож на тех мужчин, которые снимаются на обложках модных журналов. Если бы он захотел, то с такими внешними данными без труда сделал бы карьеру кинозвезды. Он был очень хорош, это видели все. Люди, проходившие мимо, обращали на него внимание. Женщины не могли отвести от него глаз. А мужчины оценивали его коротким придирчивым взглядом.

Потом мы прошлись по окраине города. Аллеи, усыпанные разноцветными листьями, производили удивительное впечатление. В них была какая-то неземная печаль. Мы прошли низом старого оврага, оказавшегося теперь уже в черте города. Там, в укромном уголке, в кустах акации, прятался небольшой родничок. На отполированные камни из отрезка вбитой в землю трубы стекала, тихо журча, прозрачная вода. Несколько желтых и красных кленовых листиков плавали в воде. Герман присел на корточки, подставил пригоршню под струйку воды, умылся ею, потом сделал несколько глотков. Я присела рядом и тоже подставила пригоршню под воду. Наши пальцы соприкоснулись, и теплая волна прошла по нашим рукам. Герман приблизился ко мне и заключил меня в кольцо своих рук, а мои ладони оказались лежащими на его ладонях. Его голова была над моим плечом, и я чувствовала тепло его дыхания. Поддавшись нахлынувшим чувствам, я прильнула головой к его голове. Мы так и сидели, прижавшись друг к другу. Наши руки покраснели от холодной воды, но мы не обращали на это внимания. Нам было слишком хорошо, чтобы заострять внимание на каком-то там холоде… Чье-то осторожное покашливание заставило нас вернуться в реальность. К роднику подошел пожилой интеллигентного вида мужчина с бидончиком.
- Приношу свои извинения, молодые люди… – сказал он, по-доброму глядя на нас. – Позволите?
Мы поднялись, стали носовым платком вытирать руки. Мужчина, кряхтя, опираясь на трость, потянулся к воде. Мы увидели, что левая нога у него не сгибается.
- Давайте, я помогу вам, – сказал Герман, взял у него бидончик, налил в него воды и подал ему. Мужчина посмотрел на него поверх очков.
- Спасибо вам, молодой человек. Дай Бог вам здоровья.
- Спасибо, – ответил Герман.
Мужчина неспешно удалился, а Герман посмотрел на меня.
- Лиза, да вы совсем замерзли! – сказал он, вытаскивая из кармана перчатки. – Идите сюда, – он надел мне на руки свои перчатки, расстегнул куртку, накрыл меня ею и обнял меня. Куртка у него была теплая, на натуральном меху. Мне было под ней тепло и уютно. Я прижалась к Герману и закрыла глаза, чувствуя, как в мои окоченевшие пальцы возвращается тепло…
- Ну, вы там не заснули? – спросил Герман через несколько минут.
- Еще немного – и засну, – ответила я и выбралась из его куртки.
- Согрелись?
- Да, спасибо. Идем?
Мы потихоньку побрели обратно, но уже другой дорогой. Герман о чем-то думал. А когда мы поднялись из оврага к самому городу, он остановил меня, повернул к себе, и, глядя в глаза, сказал:
- Лиза, огромное вам спасибо за прогулку. Так я не отдыхал очень и очень давно, – и он по-отечески поцеловал меня в лоб.
Наш путь пролегал мимо храма. Двери были открыты, из них веяло теплом и ароматом воска. Я машинально повернулась в сторону дверей.
- Хотите зайти? – спросил Герман.
- Да нет, в другой раз. Вы же не пойдете, а мне не хочется расставаться с вами ни на минуту.
Герман глянул на меня, а потом решительно направился к церковному крыльцу. Я пошла за ним. В храме Герман остановился около дверей, а я пошла купить свечей. Я взяла пять штук и стала ставить их около любимых икон, молитва перед которыми всегда приносила мне особое утешение. Я не смотрела на Германа, но знала, что он наблюдает за мной. С последней свечой я подошла к иконе «Утоли моя печали». Многое хотелось мне излить в молитве, но я не смогла. Я стояла перед иконой и плакала. Все слова пропали, как будто их стерли из моей памяти, и осталась только скорбь. Я плакала о человеке, которого любила всей душой и которого боялась потерять.
- Лиза! – кто-то тихонько позвал меня. Я обернулась. Это был отец Алексей.
– Что случилось, девочка?
Я замотала головой:
- Ничего.
- Я уж подумал… С Германом что…
- Нет, с ним все в порядке.
- Слушай-ка, а это не он стоит у дверей? Высокий такой? – я кивнула. Батюшка немного помолчал, а потом сказал:
- Ты держись его. Хороший человек. А там – как Бог даст. Ну, ты не плачь хоть при нем-то… Он же тоже переживает.
- Да оттуда не видно, – сказала я.
- Не видно, а сердечко-то почувствует. Он так смотрит на тебя… Он тебя очень сильно любит. Ну, давай, давай, – батюшка выудил из своего бездонного кармана носовой платок, вытер мне, как ребенку, слезы и погрозил пальцем. – Рёва. Вот рёва, в самом деле. И всегда такой была. Ну, иди, святой водички попей, да с Богом, а то уж он заждался тебя.

         Герман ни о чем меня не спрашивал, но, конечно, догадался, что я опять лила слезы. Он шел рядом со мной и все время с состраданием заглядывал мне в лицо. Он и, правда, сильно переживал. А я шла, опустив голову, пока не успокоилась совсем. Так мы вернулись к кафе.
- Ну, зайдем? – спросил Герман, нарушив молчание.
- Конечно, – довольно бодро ответила я.
Мы вошли в кафе. Герман сразу выбрал самый уютный столик у окна. К нам подошла официантка принять заказ. После того, как она вернулась за стойку, среди персонала, представленного девочками лет по 22-25 произошло заметное оживление. Они зашушукались, до нас донеслось несколько вздохов. Герман посмотрел на меня с какой-то досадой, а я ничего не понимала. Тут к нам подошла другая официантка.
- Извините, возникла необходимость уточнить заказ, – сказала она, сверля взглядом Германа. У меня сложилось впечатление, что не возникало никакой необходимости, это ей просто захотелось получше рассмотреть моего спутника. Она зачитала по блокнотику заказ, Герман подтвердил его. Я смотрела на Германа. Интуиция подсказывала мне, что завертелась какая-то интрига, но в чем дело, я не могла понять. Через три минуты эта официантка принесла нам соки, потом салаты. Каждый раз, ставя на стол блюдо или забирая пустую посуду, она старалась наклониться так, чтобы Герман мог обозревать ее декольте. Он сначала с гробовым молчанием наблюдал за ней, потом начал покусывать губы. Это означало, что он пытается скрыть улыбку. Мне тоже стало забавно – уж настолько откровенно девушка пыталась его соблазнить.
- Вы что, знакомы с ней? – спросила я, когда официантка отошла от нас.
- Нет, – ответил он, уже не сдерживая улыбки. – Если вы хотите, мы уйдем отсюда.
- Нет, не хочу, – сказала я.
- Ну и отлично.
Мы обедали, разговаривали. После того, как декольтированная официантка принесла чай, в очередной раз выставив напоказ свои прелести, Герман взял меня за руки и сказал:
- Лиза, мне, честное слово, неловко перед вами.
- Да ладно, – сказала я. – Вы же не нарочно. Понравились вы девушке.
- Да, но так откровенно…
- А чего вы хотите? Приехала из-под какого-нибудь Тамбова, ищет себе мужичка побогаче. Тут как на войне – все средства хороши.
Мы замолчали, потому что опять подошла эта официантка и подала нам мороженое. Я заметила, что она бросила досадливый взгляд на наши руки, сплетенные в нежном пожатии. Но тем не менее своих поползновений она не оставила. Принеся нам счет, она вдруг сказала, обратившись к Герману:
- У нас сейчас проходит акция, каждому пятидесятому посетителю мы дарим бутылку испанского вина и набор бокалов. Если вы оставите мне свой телефон, то я в ближайшее время позвоню вам, и мы договоримся, когда вы сможете получить подарок.
Возникла пауза. Герман откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смерил официантку уничтожающим взглядом. Я побоялась, что он сейчас попросту скажет ей какую-нибудь гадость, такое выражение лица у него было. Возможно, что именно так он и хотел сделать – на скулах у него ходили желваки, а это был признак того, что он разозлился. Официантка с невозмутимым видом продолжала стоять перед ним. Герман встал, взглянул на счет, бросил на стол деньги и вдруг отчеканил жестким металлическим голосом:
- Я официанткам свой телефон не оставляю!
С этими словами он взял меня за руку, и мы направились к выходу.
- Зачем вы нагрубили ей? – спросила я, когда мы вышли в фойе.
- А с такими так и надо, – ответил Герман. – Достала! – Он подал мне пальто и стал надевать свою куртку. На меня опять пахнуло запахом кожи и одеколона.
   
        Мы вышли из кафе и оба одновременно замедлили ход. Потому что у машины Германа стояли какие-то подростки-переростки. Трое глазели по сторонам, а четвертый, спрятавшись за их спинами, пытался вскрыть «Кайен». Я посмотрела на Германа. Он внимательно изучал подростков, по-собачьи наклонив голову набок. Если бы не серьезность ситуации, я бы рассмеялась, потому что этот жест в его исполнении был очень забавен.
- Может, милицию вызвать? – тихо спросила я.
- Эта милиция пока доедет, они всю машину разберут на части, – ответил Герман. – Только умоляю – не вздумайте мне помогать. Вы голливудские боевики смотрели?
- Да…
- Помните, чем заканчивается дело, когда женщины влезают в драки?
Я кивнула.
- Вот сделайте мне одолжение, постойте в сторонке, – и он какой-то кошачьей походкой, маневрируя между другими машинами, пошел к воришкам. Они заметили его, когда он приблизился к ним уже практически вплотную.
- Ты это, мужик, не лезь, а? – сказал один, показывая нож. Герман ничего не ответил. Он сделал какой-то стремительный выпад рукой. Парень упал сначала на капот машины, а потом на землю. Остальные кинулись врассыпную. Герман поднял нож, сложил его и убрал в карман куртки. Я подбежала к нему.
- Уезжаем, – сказал он. Мы запрыгнули в автомобиль и довольно быстро, пока не начал собираться народ, скрылись с места происшествия.

         Когда мы уже выехали за пределы города, я увидела, что у Германа по руке течет капля крови.
- У вас кровь.
- Разбил костяшку. У него на шапке был какой-то значок.
Я достала носовой платок и вытерла кровь. Когда мы приехали домой, я обработала края ссадины йодом и заклеила ее пластырем. Герман мужественно перенес йодную пытку, не проронив ни звука. Он даже с каким-то интересом наблюдал за тем, как я оказываю ему медицинскую помощь. А потом вдруг взял меня за руку, подержал так и стал задумчиво поглаживать мои пальцы, словно силился что-то вспомнить.
- Что случилось? – спросила я.
Он усмехнулся:
- Странно… У меня возникло сейчас чувство дежавю. Как будто это уже было. Иногда я не могу отделаться от ощущения, что уже встречал вас. Но где и когда – не помню. После аварии некоторые события выпали из моей памяти.
- Если бы мы встречались с вами, я бы вас запомнила. Ваше лицо забыть невозможно. Вам так кажется. Когда общаешься с близким по духу человеком, то может казаться, что знаешь его всю жизнь. А на самом деле познакомились месяц назад.
- Да, вы правы. Наверное, это мои фантазии.
- Позвольте, я все-таки наложу повязку? – спросила я. Герман отпустил мою руку, и я наклеила на ранку пластырь.
- А у вас талант к медицине, – сказал он. – Вы никогда не хотели стать врачом?
Я улыбнулась. Это уже становилось забавным. Он читал меня, как открытую книгу.
- Хотела, – честно призналась я, – и даже поступила в медицинский. Мечтала помогать людям.
- И что? Почему вы не пошли дальше?
Я вздохнула.
- Все прочили мне большое будущее. Все говорили, что мне надо идти в хирургию.
- И что же?
- Я не смогла.
- Почему?
- Герман, вы же такой проницательный. Попробуйте сами сказать, почему.
- Дайте подумать… Вам было жалко людей. Вы не смогли вынести человеческих страданий.
- Да. Я отучилась год. А потом нас начали водить по больницам… Чтобы мы посмотрели, как это бывает… И я ушла. Если вам интересно – конкретно я ушла после того, как увидела в травматологии парня, ему было лет двадцать пять или двадцать шесть.  Его привезли после ДТП. Он кричал от боли, а врачи ничего не делали, чтобы ему помочь. Ничего, понимаете? Он умер через час в нечеловеческих муках. Прямо там, в коридоре. И никто не пошевелил пальцем, чтобы хотя бы дать ему обезболивающее.
- Ужас какой… – Германа даже передернуло. – А почему так произошло? Почему ему не помогли?
- Не знаю. Они ходили мимо с таким видом, как будто его там вообще нет. А он кричал так, что было слышно на всех этажах. Даже если они видели, что он безнадежен, надо было дать ему обезболивающее, чтобы он не мучился. Люди не должны так страдать. Это варварство.
- И вы не захотели стать соучастницей этого безобразия?
- Да. Потому что я испугалась, что пройдет какое-то время, и я тоже стану такой же равнодушной к человеческим страданиям. Кто-то будет кричать, а я спокойно пройду мимо. Все кричат. Умер, так умер. Одним больше, другим меньше. Поток, конвейер. Тела, тела, тела. Разрезали, зашили – как куклы тряпичные. С тех пор я не люблю врачей.
- Но меня в больницу уложили.
- Ну, во-первых, ваша больница все-таки несколько отличается от тех, в которых бывала я. А во-вторых… Другого варианта у нас не было.

Герман больше ни о чем не стал спрашивать. Я пошла выбрасывать упаковку от пластыря и увидела на столе тот самый нож.
- Герман, как вы не побоялись с ними связываться?
Он подошел ко мне, взял нож, повертел его в руках.
- Ну, допустим, предварительно я оценил обстановку. На четверых вооруженных взрослых я бы не полез. А тут – пацанье. Они обычно разбегаются, стоит махнуть рукой чуть ближе к их носу.
- Чуть махнуть? Вы себя со стороны не видели.
- И что же было со стороны?
- Да вы вырубили его одним движением!
- Я – мастер спорта по восточным видам единоборств, Лиза. Сноровку, правда, несколько утратил, все-таки четыре года не занимался. Но вот такой шантрапе отпор дать могу.
Я покачала головой.
- Зачем так рисковать? Он мог ударить вас ножом.
- Ну, вряд ли у него это получилось бы.
- Все равно… Всякое бывает.
- Хорошо, больше не буду, – Герман примирительно протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями, но по его глазам я видела, что возникни такая ситуация еще раз – и он точно так же ринется в бой. Герман понял мои мысли:
- Я не такой безобидный человек, Лиза, как вам кажется. Уровень тестостерона у меня в норме. Это с вами я душка и лапочка. Если бы я на самом деле был таким, я бы не добился того, чего добился в жизни. У меня, конечно, есть свои принципы: не поднимать руку на женщин и детей, не бить лежачего. Да, я очень многим помог встать на ноги. Но вот когда вижу такое – извините, сдержаться не могу.
- Да я все понимаю, – ответила я, – мне просто за вас страшно. Как ваше сердце?
Герман взял мою руку и приложил ладонью к своей груди. Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Я чувствовала, как у меня под ладонью бьется его сердце. Это были очень сильные размеренные толчки. «Спортивное сердце», – вспомнила я терминологию из институтских учебников. Я посмотрела на грудь Германа более внимательно. Так и есть. Левая сторона чуть увеличена по сравнению с правой. Этого еще недоставало. Ну почему кому-то ничего, а кому-то все?!
- Герман, а вы бросили спорт резко?
- Да, после аварии. А что?
- Ничего, – ответила я, осторожно освободила ладонь из его руки и отошла в сторону. Герман вопросительно смотрел на меня.
- Что? – спросил он, и в его голосе я уловила тревогу. – Что вы там услышали?
Он со своей проницательностью иногда делался просто невыносим. Ну почему он такой догадливый?!
- Все в порядке, – как можно более непринужденно ответила я. – Просто у вас сердце очень натренированное и немного увеличено.
- Так благодаря этому я до сих пор и жив, – сказал он. Я кивнула. Пусть он думает так.

         Мы запланировали еще прогулку, но не получилось. Через два дня погода опять испортилась, опять пошли дожди. Я боялась, что Герману опять будет плохо, но, к счастью, обошлось. Он чувствовал себя вполне сносно, разве что быстрее уставал. Все-таки больница очень поддержала его здоровье. Осень подходила к концу, и я стала думать, что печальные прогнозы Германа не оправдались. Он пережил эту осень.
Как-то в самом конце ноября, зайдя к Герману утром, я не застала его дома. Я вернулась к себе, занялась кое-какими делами по дому, а потом, часа в четыре выглянув в окно, увидела, что в окнах его дома горит свет, я пошла к нему.

         Герман, как всегда, был очень рад моему появлению. Но сегодня в воздухе витало что-то особенное, праздничное. Он выглядел счастливым, хотя на его лице была заметна некоторая усталость. Мы по обыкновению мило болтали о всякой ерунде, но я то и дело ловила на себе его светящийся радостью взгляд.
- Что у вас случилось? – спросила я. – Вы прямо светитесь от счастья.
Герман присел передо мной на корточки, взял меня за руку и прижал мою ладонь к своей щеке. Чем-то он мне сейчас и впрямь напомнил ласкающегося кота.
- Ничего, – ответил он.
- Я же вам не верю, – сказала я. – У вас лицо слишком счастливое.
Где-то в глубине души у меня зародилась надежда – а вдруг что-то изменилось? Может, врачи обнаружили ошибку и сообщили Герману об этом? Или вдруг ему разрешили делать операцию? И все будет на самом деле хорошо?
- Я сегодня родился, – сказал вдруг Герман. Ах, так у него день рождения сегодня! Я почувствовала одновременно и разочарование, и радость.
- Здорово, а почему вы раньше не сказали? Я бы подарила вам что-нибудь.
- Лучший подарок для меня – наше с вами общение. И ничего мне не дарите, я не хочу. Сейчас будем пить чай с тортом. И разговаривать…

В этот вечер говорила больше я. А Герман слушал меня и смотрел мне в лицо с такой неподдельной и таинственной радостью, что я подумала, что все-таки он что-то не договаривает. Не в дне рождения дело. Но Герман имел привычку иногда вдруг становиться загадочным, и пытаться раскрыть его было занятием совершенно безнадежным. Поэтому я и не стала допытываться, в чем же дело, и осталась при своих догадках. Но вечер от этого не стал менее теплым. Часов в одиннадцать я засобиралась домой. Он вышел проводить меня. Мы оба одновременно посмотрели на небо. Оно было черно-синее, бархатное, прозрачное и усыпано звездами.
- Как красиво, – сказала я.
- Ага… Смотрите, а вон Медведица. А вон там Кассиопея.
- Жаль, что эту красоту нельзя унести с собой, – сказала я. Герман посмотрел на меня, провел рукой по моим волосам. Его ладонь замерла на моей щеке, и большим пальцем он провел по моим губам.
- Мне так хочется поцеловать вас, Лиза… – тихо сказал он. Я опустила глаза. Знал бы он, как мне этого хотелось! Но я не могла сказать ему об этом… А Герман, похоже, ждал ответа. Не дождавшись, он осторожно припал к моим губам. Этот поцелуй нельзя было назвать страстным. Это был поцелуй любви и нежности, короткий, но такой упоительный… Мне стоило усилий открыть глаза. Я боялась посмотреть на Германа.
- Идите, – прошептал он, горячо дыша мне в лицо.

           Прямо с первого декабря начались морозы. Снега было мало, солнце закрыли тяжелые свинцовые тучи. Сады стояли, едва припорошенные. На многих яблонях краснели неубранные и теперь замерзшие яблоки. Герман ходил по саду, рассматривая замерзшие плетистые розы.
- Идите, я налила чай, – позвала я Германа из окна. Через минуту он вошел в дом. Я подала ему чай. С бокалом в руке он подошел к окну.
- Интересно, снега в этом году будет так же много, как и в прошлом? – спросил он.
- Трудно сказать, – ответила я. – Вы переживаете за цветы?
- Да, я не успел их накрыть.
- Это можно сделать сейчас, пока не ударили сильные морозы. Надо нарубить лапника и закрыть их.
Тут Герман повернулся ко мне. Я уловила какую-то перемену в его лице, но не сообразила, в чем дело. Он подошел к столу, поставил бокал на столешницу и прижал руку к груди.
- Герман! – воскликнула я, вскакивая со стула. – Вам плохо?
- Да, сердце прихватило… – ответил он, оперевшись рукой о стену. Он побледнел, ему было тяжело дышать.
– Лиза, там, на подоконнике рядом с вами таблетки…
Я схватила коробочку и хотела подать ее Герману… Я увидела, что он стоит с закрытыми глазами… А потом… Герман упал. Это случилось так мгновенно, что я не успела ничего предпринять, чтобы хоть как-то помочь ему. Это было страшно. Раньше мне не приходилось видеть, как человек теряет сознание. Он рухнул на пол, как подкошенный. Я подбежала к нему, нащупала на шее пульс. Сердце билось. Поднеся ладонь к его лицу, я ощутила слабое дыхание. Я вытряхнула на стол содержимое сумочки. Вот он, конверт… Дрожащими руками набрала номер. Диспетчер принял вызов, спросил номер страховки, фамилию и имя пациента. Потом спросил, есть ли возможность посадить вертолет поблизости. Я сказала, что в пятидесяти метрах от дома есть луг.
- Ждите, мы высылаем вертолет, – ответил диспетчер.
- Что мне сейчас делать? – спросила я. – Он может умереть!
- Подложите ему что-нибудь под голову. Накройте его каким-нибудь покрывалом, – диктовал диспетчер. – Старайтесь контролировать сердечную деятельность… Вы умеете делать искусственное дыхание?
Я выполнила все указания и села рядом на пол, держа руку на пульсе Германа. «Только не умирай! – мысленно молила я его. – Потерпи, они скоро приедут!» Один раз мне показалось, что пульс под моими пальцами пропал.
- Герман!!! – крикнула я и тут же почувствовала, что слабые удары возобновились. Так и не знаю, показалось мне это или было на самом деле. Время тянулось медленно, мне казалось, что прошло не меньше часа, но на самом деле всего лишь 10 минут. И тут у Германа из правой ноздри начала капать кровь. Я опять позвонила диспетчеру.
- Поверните его голову набок, что отток крови был из носа. Приложите к переносице что-нибудь холодное. Лучше лед. Сейчас я свяжусь с вертолетом, – я слышала, как он спрашивал экипаж, через сколько они будут на месте – Девушка! Через семь минут, – сказал диспетчер. Его голос был напряжен. – Вы должны будете встретить вертолет. Выйдите на поле и подайте им знак.
- Какой знак?
- Да руками помашите. Главное, чтобы они поняли, что это вы. Ждите.

Время опять потянулось невыносимо долго. Я гладила Германа по волосам, убирала со лба жесткую черную прядь, но она, упрямая, все равно падала назад. Когда я услышала звук винта, то не сразу поняла, что это. Сообразив, я кинулась на поле. Вертолет был маленький, белый с синей полосой по боку и с красным крестом. Летчик знаком показал мне «окей» и махнул рукой, чтобы я отошла в сторону. Вертолет сел. Два медика со сложенными носилками выпрыгнули из него и побежали за мной к дому.
На мой взгляд, они слишком долго возились на месте. Снимали кардиограмму, ставили капельницу, созванивались с клиникой, кололи какие-то препараты. Мне хотелось, чтобы Германа как можно быстрее увезли в клинику. Наконец, они записали мои данные, осторожно переложили Германа на носилки и понесли к вертолету.
- Куда вы его отвезете? – спросила я. Один из них протянул мне карточку с адресом.
- Там внизу телефон, звоните, узнавайте о состоянии.
Вертолет взмыл в воздух. Меня трясло, я пошла в дом Германа, стала наводить порядок – на полу валялись ампулы, шприцы, окровавленная вата. Через три часа, которые показались мне нестерпимо долгими, я позвонила в клинику. Герман жив, но без сознания, находится в палате интенсивной терапии. Навестить можно. Я поехала к нему.

           Меня заставили помыть руки и надеть халат с бахилами. Медсестра открыла дверь в палату.
- Он вообще-то без сознания… Вряд ли очнется. Но поговорите с ним, иногда бывает, что больные приходят в себя, если с ними разговаривает близкий человек. Если что – вон там на стене кнопка вызова.
Она ушла. Я смотрела на Германа. Он лежал на кровати в нелепой больничной сорочке в какой-то дурацкий синий цветочек. На лице у него была прозрачная маска. Под ворот на грудь уходили тонкие проводки, видимо, от датчиков. От Германа, которого я знала, остались, пожалуй, только черные волосы. Он очень сильно изменился. Или так казалось из-за освещения и маски. Рядом с кроватью стояли три штатива с капельницами. Катетеры были на обеих его руках, и не по одному. Самое ужасное впечатление производил какой-то монитор, на котором, как я поняла, отслеживалось сердцебиение. Было странно и больно видеть этого красивого молодого мужчину в таком состоянии. Этого не должно было случиться… Но это случилось. Я поставила стул к кровати и взяла Германа за руку.
- Я приехала, Герман, – сказала я. – Мне очень не хватает тебя. Тебе рано уходить… Ты такой молодой… Вернись, Герман… – Я заплакала. Я гладила его по волосам, и мои слезы капали ему на грудь. Хоть бы еще раз посмотреть ему в глаза! Поговорить с ним! Вдруг я почувствовала, что его пальцы дрогнули в моей руке. Я подняла голову – Герман приоткрыл глаза и смотрел на меня.
- Герман! – вздох радости вырвался у меня, и если бы не многочисленные трубки и шланги, я бы обняла его. Он слабо сжал мои пальцы. Я спешно вытирала слезы.
- Герман! Ты очнулся! Я думала… – Я опять разревелась, а он с состраданием смотрел на меня и гладил меня по руке пальцами. Даже сейчас, перед лицом смерти, он пытался утешить меня. Тут он знаком показал мне что-то, прочертив пальцем круг на моей руке.
- Что? – спросила я. Он повторил движение дважды. – Телефон? – наконец догадалась я. Он едва заметно кивнул. Я подала ему его сотовый. Он хотел то ли позвонить, то ли что-то написать, но не мог поднять руки. Я помогла ему, подняла его руку так, чтобы он видел мобильник. И он стал что-то набирать на клавиатуре. Набирал он долго, силы то и дело покидали его, и тогда он закрывал глаза и лежал так несколько минут, а потом опять принимался писать. Наконец, он передвинул телефон мне. Я посмотрела. Он набрал текст сообщения и сохранил его в шаблонах. С ошибками, но прочитать было можно.
- Правый ящик синяя коробка – вслух прочитала я. Он едва заметно кивнул. – Ящик чего? Письменного стола? – он опять кивнул. – Тебе надо привезти? – он сделал отрицательный жест и постучал пальцем по моей руке. – Это для меня? – голос у меня опять задрожал. Он сжал мою руку, а потом опять попросил сотовый. Когда он вернул мне его, я прочитала: «Не скорбите». Как я могла не скорбеть?! Я плакала навзрыд и ничего не могла с этим поделать, хотя и понимала, что расстраиваю Германа. Когда, наконец, я кое-как успокоилась и посмотрела на него, то увидела, что он смотрит на меня каким-то странным пронзительным взглядом. Глаза его были серьезны, он смотрел на меня как будто издалека, с какой-то тихой грустью. Меня пронзила мысль – он прощается со мной. Я взяла его руку и прижалась к ней губами. Он прикоснулся пальцами к моей щеке, стер слезы. И я почувствовала, как его рука потяжелела. Я посмотрела на него и увидела, как медленно закрылись его глаза. Его сердце просто остановилось.

- Нет! – вскрикнула я и рванулась в коридор, сопровождаемая противным непрерывным зуммером, а навстречу мне уже бежали врачи и медсестры. Я хотела за ними войти в палату, но меня оттолкнули и закрыли дверь. Ошарашенная, разбитая, окаменевшая, я осталась стоять в коридоре перед этой дверью, за которой осталась вся моя жизнь. Как во сне до меня доносились обрывки фраз, металлические позвякивания, какие-то щелчки. Но я уже знала, чем все закончится. И когда минут через 20 медики вышли из палаты, я не кинулась к ним с вопросами. Я так и стояла перед этой белой дверью и не могла сдвинуться с места. Кто-то положил мне на плечо руку. Я обернулась. Это был Юрий Евгеньевич.
- Соболезную, – сказал он. – Мы сделали все, что было в наших силах. К сожалению, обширный инфаркт…
- Можете зайти, – сказал он после паузы, так и не дождавшись от меня ответа. – Попрощайтесь, пока он здесь. А то…
Он открыл предо мной дверь, и я вошла в палату.

           Герман лежал на кровати, только теперь не было ни маски, ни трубок, ни датчиков. Его лицо было абсолютно спокойно, как тогда, когда я застала его спящим. Я села на стул и стала смотреть на него. А он лежал, неподвижный и бездыханный, и его лицо постепенно белело. Та самая непослушная прядь опять лежала на лбу. Я поправила ее. Его лоб еще был теплым. Мое сердце противилось разуму и отказывалось верить происшедшему. «Все, конец!» – твердил разум. «Нет, нет! Он еще теплый!» – кричала душа. И, поддавшись слабости, я попыталась нащупать пульс на его запястье. Но пульса не было. Я погладила его по руке… Красивая, сильная рука… Сколько еще всего могла она сделать! … Дверь тихонько открылась и вошла медсестра. Она встала у порога, ожидая, когда я уйду. Я еще немного помедлила, собираясь с силами, и встала. Мне предстояло сделать пять самых трудных шагов в моей жизни. Мне надо было выйти из палаты и оставить Германа одного.
- Девушка, – негромко сказала сестра, – вы крест с него снимите, а то там, в морге, потом не доищетесь. Жалко, золотой все-таки.
- Что? – переспросила я.
- Крест снимите с него, – повторила она. – А то пропадет.
Крест?! Я распахнула ворот сорочки. На груди Германа лежал большой золотой крест. Я осторожно вытянула замочек и расстегнула цепочку. Я надела крест Германа на себя. Он показался мне горячим.
- А простой крестик они не снимут? – спросила я медсестру.
- Простой нет, – ответила она. Без колебаний я сняла с себя свой крестильный крестик, который бережно хранила почти 30 лет, развязала веревочку и, просунув ее под шею Германа, затянула узелок. А потом я сделала то, что так и не решилась сделать при жизни Германа. Я наклонилась к нему и поцеловала его в губы.

        Как драгоценную святыню несла я на своей груди крест Германа. Я не сняла его и до сих пор ношу его. Он несколько тяжеловат, но я уже привыкла к его тяжести. Для меня он не только память о дорогом человеке, но и символ надежды воскресения, ниточка, которая теперь навсегда незримо связала нас.   

       Вернувшись в город, я сразу направилась к храму. Мне было необходимо увидеть батюшку. Мне было нужно хоть с кем-то поделиться своей скорбью, рвущей душу в клочья. Я вошла в храм, и мне стало плохо. Чтобы не упасть, я оперлась рукой о какой-то киот. Отец Алексей стоял в трапезной и разговаривал с какой-то женщиной. Едва заметив меня, он подошел ко мне. И сразу все понял.
- Лиза… – он под руку отвел меня в сторону и посадил на скамейку. Я была на грани потери сознания.
– Надежда Петровна, принеси-ка корвалольчику, – попросил он свещницу. Я выпила едкую настойку, и тут меня прорвало. Я не помню, чтобы когда-нибудь я так рыдала. Даже когда умерли родители, когда уходил муж, не было такого. Отец Алексей, как мог, успокаивал меня. Когда меня немного отпустило, он сказал:
- Знаешь, деточка… А ведь он приходил ко мне. Я не сказал тебе, потому что он просил не говорить. А сейчас-то уже можно сказать. В ту субботу он был у меня. Исповедовался и причастился. Очень переживал за тебя, что останешься ты одна. Царство ему Небесное… Очень хороший человек был. Молись теперь за него…. Ах ты, ах ты… – вздохнул батюшка и перекрестился. – Горькая чаша тебе выпала, Лиза… Но ничего, Бог даст, все управится, – и он прижал мою голову к своей груди.

           Все заботы по похоронам легли на меня. Никто из родственников не объявился. Я не стала хоронить Германа в Москве. Мне было бы очень сложно ухаживать за могилой. Свое последнее пристанище он обрел на нашем местном кладбище в километре от дома, в котором провел свои последние два года жизни. Денег, которые он оставил мне тогда в конверте, хватило на то, чтобы оплатить и услуги вертолета, и клиники, и на достойное погребение. В последний путь Германа провожала я одна. Никто не пришел. Во время отпевания ко мне присоединились две бабушки, работавшие уборщицами в храме. Они стояли позади меня, и я слышала, как одна из них с тяжелыми вздохами шептала молитву. Отец Алексей, завершив чин, подошел ко мне и отдал мне конвертик с землей. Он заглянул мне в лицо и сказал:
- Лиза, трудно похоронить человека, но еще труднее смириться с его смертью.
Я ничего не ответила. Не могла. Как во сне я шла за гробом. Происходящее было каким-то нереальным, словно я смотрю какой-то фильм или сон. «Это надо остановить», – все время думала я, но все продолжалось, как будто я никак не могла проснуться. Помню, как нетерпеливо топтались могильщики – я задерживала их, потому что не как не могла решиться дать команду закрывать гроб. Я все смотрела на лицо Германа, пытаясь сохранить в памяти каждую его черточку. Он и в гробу был очень красив, разве что бледнее, чем обычно. Какая-то птица, взлетев с ветки, стряхнула снег ему на лицо. Этот снег лежал и не таял. Я смахнула его носовым платком и, накрыв Германа с головой покрывалом, наконец, отошла от гроба. Могильщики стали прилаживать крышку, но я остановила их.
- Подождите, – сказала я, сняла с руки кольцо и положила его Герману под руку. Гробовщики как-то долго возились с винтами на крышке, а я уже едва держалась на ногах – мне уже хотелось, чтобы это все поскорее закончилось, потому что я боялась, что не выдержу и опять остановлю их. Потом я слышала, как мерзлые комья земли со стуком падали на крышку гроба. Каждый из этих звуков разрывал мое сердце, иногда мне казалось, что еще немного, и я упаду. Это было все. Обратной дороги не было. Могильщики кое-как соорудили из мерзлых комьев холм, один из них взял у меня из рук букет и положил на могилу.

- Все, хозяйка, – сказал он, выжидающе переминаясь с ноги на ногу. Я на ощупь открыла сумку и дала им денег. Я даже не посмотрела, сколько. Но, видимо, достаточно – они развернулись и пошли к автобусу. Потом один из них вдруг вернулся к могиле и стал что-то искать, роя снег ногами.
- Ты чё, Васёк? – окликнул его второй – Не май месяц, пошли!
Васёк махнул рукой и заторопился к автобусу. Они уехали. А я осталась. Я стояла и смотрела на свежую могилу и была не в силах оторвать от нее взгляд. Все, чем я жила эти месяцы, все, что я нежно любила, все, что у меня было, теперь погребено под этим холмом. Слезы замерзали у меня на лице, но я не чувствовала боли. Так прошло довольно много времени, пока я не почувствовала, что ноги просто онемели от мороза. Начинало смеркаться. Я поправила букет, отбросила в сторону оставшуюся землю. Надо было идти домой.

           С кладбища я шла на автомате. И ноги сами принесли меня к дому Германа, который за последние месяцы стал и моим домом тоже. Я уже давно чувствовала себя здесь куда уютней, чем у себя. Я открыла дверь и вошла. И только оказавшись в гостиной, осознала, что пришла я не к себе.
 
           В доме ничего не изменилось, словно хозяин вышел куда-то и вот-вот должен вернуться. В подвале гудел котел, часы по-прежнему тикали над дверью, фотографии висели на своих местах, книги лежали там, где их оставили. А на столе стоял не допитый Германом чай. Осиротевший дом, как верный пес, ждал своего хозяина. Я взяла бокал с этим чаем, и на меня нахлынул поток воспоминаний о том, что было еще неделю назад. Картины недавнего прошлого проносились передо мной одна за другой, настолько живые и реальные, что мне даже показалось, что я слышу голос Германа. Я ощутила его присутствие, тепло его рук, запах его одеколона. У меня задрожали руки. Я поставила бокал обратно на стол и опустилась на пол. Меня охватило чувство полной безысходности.

          Я не знаю, сколько я так просидела на полу. От своих переживаний я очнулась как-то внезапно, словно меня толкнули. Я встала, подошла к письменному столу. Правый ящик. Их тут три. Повинуясь голосу интуиции, я открыла нижний, самый глубокий. Сверху лежали какие-то папки. Когда я подняла их, то увидела синюю коробку. Это было довольно большая коробка, в которые упаковывают подарки. Я вытащила ее и поставила на стол. В верхнем уголке было приклеено маленькое выпуклое красное сердечко. Внутри лежал толстый пакет, а на нем сверху – сложенный лист бумаги. Я развернула его. Это было письмо.

«Дорогая Лиза!
Если Вы читаете это письмо, значит, меня уже нет с Вами. Очень прошу Вас – не плачьте. Утешайте себя мыслями о том, что Вы подарили мне счастливейшие восемь месяцев жизни. Ни с кем мне не было так хорошо, как с Вами. Я ухожу спокойно, потому что знаю, есть человек, который будет молиться за меня. И еще потому, что я теперь знаю, что такое счастье. Мне не о чем жалеть. От жизни я получил все, чего можно желать. Одно меня гнетет – я знаю, что Вы будете очень сильно переживать. Умоляю Вас, не хороните себя заживо. Не надо жить памятью обо мне. Вы молодая, красивая женщина, и Вы заслуживаете счастья. Я очень хочу, я надеюсь, что Вы встретите достойного мужчину, который сделает Вас счастливой. Обещайте мне, что не будете сильно горевать. Если Вам станет совсем плохо, приходите ко мне, и моя душа будет разговаривать с Вашей душой, Вы это обязательно почувствуете.

Я продал «Кайен», он мне ни к чему. В пакете лежат деньги. Они мне тоже ни к чему. Я отдаю их Вам, не как плату, а как наследство. Мне больше некому их передать. Вы, я уверен, распорядитесь ими достойно, с пользой и для себя, и для меня. Дом я тоже завещаю Вам. Когда будете вступать в права наследства, позвоните по телефону, который найдете на визитке. Это мой друг, адвокат. Я боюсь, что мои вездесущие родичи затаскают Вас по судам. Если что, Виталий Вам поможет. Я открыл счет на Ваше имя и перевел на него все, что у меня осталось. Не смущайтесь суммами. Порадуйте меня. Поездите по миру. Вы так хотели попасть на Багамы. Реализуйте свои мечты.

Кстати, никому не говорите о том, что я оставил Вам деньги. Неприятностей не оберетесь.

Еще я оставляю Вам свою шашку. Мне некому ее передать. Наш род прервался со мной. А у Вас еще будут дети. Когда Вашему сыну исполнится три года, передайте ее ему. Пусть он хранит ее, а потом передаст своему сыну. Она лежит в шкафу под покрывалом.

Каюсь, я обманул Вас. День рождения у меня в марте. В тот день я был на исповеди и причастился. У меня не хватило духу признаться Вам в этом. Это слишком волнительно. У меня чувство, что я родился заново. Поэтому я так и сказал Вам, что я сегодня родился. Вы меня убедили. Я больше не хочу быть котом. Я не хочу забыть Вас.

Хотел бы я еще очень много сказать Вам, но не могу выразить этого словами. Я не знаю, как передать Вам, как сильно я Вас люблю». Дальше стояло длинное многоточие. И после этого лаконичная, в стиле Германа, подпись:

«Всегда Ваш, Герман.
P.S. Мужа гоните в шею!»

Я посмотрела на дату. Письмо было написано за четыре дня до смерти. Меня удивило то, как точно Герман подвел итог своей жизни. Может быть, он чувствовал приближающуюся кончину, может быть, он знал, что ему осталось жить несколько дней, но скрыл это от меня. Но в дате он не ошибся. Со времени нашего знакомства действительно прошло восемь месяцев.
Я открыла заклеенный скотчем пакет. Мне на колени посыпались пачки зеленых купюр. Навскидку там было около двухсот тысяч долларов. Среди пачек я нашла банковский конверт. В нем была кредитная карточка, запечатанный конверт с кодами и уведомление об открытии счета. Я сидела на полу с этими пачками вокруг себя и чувствовала полное опустошение. Я смотрела на эти зеленые стопки с раздражением и даже с ненавистью. Вот они, деньги. Лежат рядом. Но они не помогли Герману. И все их я, не задумываясь, отдала бы за то, чтобы Герман вернулся хотя бы на день. Хоть бы еще раз увидеть его, обнять, поговорить, сказать то, что не было досказано!.. Еще в коробке я нашла завещание с приложенным к нему письмом Германа, которое, как я поняла, было обращено к суду на случай такового. В нем он повторял то же самое, что написал и мне. Умолчал он только о счете и машине, видимо, чтобы не возникло дополнительных проблем. В большом конверте я обнаружила целую стопку бумаг. Это были выписки из истории болезни, копии истории болезни, огромные простыни, исписанные номерами телефонов. Я не сразу поняла, что это – расшифровка всех звонков, сделанных с его мобильного за последние два года. И еще в коробке было несколько общих тетрадей. Это были дневники. Оказывается, Герман вел дневники. Он оставил их мне, все свои записи, все, что он чувствовал, думал, чем жил последние два года. Я открыла одну тетрадь с подписью 2006 год. Судя по дате, это был первый из дневников.

«12 сентября. Наконец-то переехал в дом. Свалил все вещи в кучу в соседней комнате, потом разберусь. Два переезда как один пожар. Мудрый человек был тот, кто это сказал. Пошел пить чай».
 
«25 сентября. Вещи разобрал. Тут полная и абсолютная тишина. Гулял по деревне. Никого. У многих домов закрыты ставни. Наслаждаюсь покоем. P.S. Выкинуть, что ли, мобильник?»

«1 октября. Плохо себя чувствую. Болят ноги, сердце колотится, как ненормальное. Постоянно лежу. Хочется есть, но нет сил съездить в город. Порылся в буфете, нашел несколько биг-ланчей. Заварил. Ужасно. Обхожусь чаем с печеньем. Если не умру этой ночью, то завтра надо будет на такси доехать до магазина».

Дальше я читать не смогла. Это было невыносимо. Я отложила тетради, решив, что буду читать их потом, когда буду к этому готова.

           Первую неделю по инерции я еще как-то жила, чем-то пыталась заниматься. Я еще жила ожиданием, что вот скоро, через полчаса, через час или завтра утром откроется дверь и Герман войдет в дом. Он где-то здесь, просто отъехал по делам. Меня не покидало ощущение его присутствия. Я съездила в банк, активировала карточку. Попросила выписку со счета. Молодой человек в ослепительной белой рубашке, классический клерк, каких показывают в кино, быстро напечатал бумагу и передал мне в закрытом виде. Я вышла из банка, села в машину и только там посмотрела, что же написано в выписке. Сначала мне показалось, что там написано: 75 691 доллар три цента. Но тут же я поняла, что запятой там нет. Это было 756 тысяч 913 долларов. Без центов. Я посмотрела в окно, потом опять на выписку, не веря тому, что видела. Нет, это было именно 756 913 долларов. Это было что-то чудовищное. Вместе с деньгами от продажи автомобиля на моих руках оказался без малого миллион долларов. Вот почему Герман написал мне, чтобы я не смущалась суммами. Я положила выписку на сиденье. Какими же средствами распоряжался Герман, если он о таких суммах небрежно отзывался «кое-что»? Оставалось только догадываться. Никакой радости по поводу обладания такой значительной суммой я не испытала. Я не могла воспринимать эти деньги как свои собственные, несмотря на то, что он передал их мне в мое полное распоряжение. Для меня они были деньгами Германа. Все, о чем я думала, глядя на цифры в выписке – возьмите их себе, но верните мне моего любимого. Только обратиться с этой просьбой было не к кому.

          Я вернулась домой. Несколько дней я наводила порядок в вещах Германа. Я старательно раскладывала по полкам свитера и водолазки, футболки и спортивные костюмы. Я клала их так, чтобы их было удобно взять… И не сразу поняла, что брать-то их больше некому. Потом вспомнила, что где-то в пакете у меня лежат его брюки и свитер, которые мне вернули в больнице. Я нашла пакет и достала одежду. Мне в лицо пахнуло знакомое сочетание ароматов: кожи и одеколона… Это было так невыразимо больно, мучительно больно, что голова у меня закружилась, я почувствовала, что задыхаюсь. Чтобы не упасть, я села, а потом легла на пол.

          Какими словами описать ту тоску, которая навалилась на меня? Наступило четкое осознание того, что моего милого друга больше нет. Он не уехал, не ушел, его не было нигде. Земля опустела. Все, что я видела вокруг себя, казалось мне ненужным и пустым. Германа не было. Понимание этого причиняло невыносимую боль и скорбь. Я слонялась по дому, ничего не видя и не замечая. Меня тянуло в дом Германа, но, приходя туда, я хотела бежать прочь от страшной пустоты. И я металась от дома к дому, не находя покоя ни тут, ни там. Каждый день я брала его фотоальбомы и листала их, всматриваясь в фотографии. Нашла я среди вещей и тот самый черный альбом с золотым тиснением. При первом же взгляде на него я заметила, что он заметно «похудел». Я пролистала его. Половина альбома была пуста. Герман на самом деле уничтожил часть снимков. Часто я ловила себя на том, что все время жду звонка от Германа. Я брала сотовый, набирала его номер и ждала, когда откликнется его мобильник. Я сидела и слушала, как играет Джеймс Ласт, а когда после десятого гудка нас разъединяли, набирала номер опять и опять слушала… Я представляла себе, что Герман просто отошел, что он сейчас вернется и ответит мне на звонок… Я набирала с его мобильного мой номер и отвечала на вызов. И слушала тишину в трубке…Мне так хотелось услышать его голос… Но он даже не снился мне. Я не знаю, почему. Он приснился мне всего один раз в ночь после сорокового дня. Я очутилась в каком-то необыкновенно ярком и теплом весеннем дне. Чистое голубое небо над головой было пронизано солнечными лучами, вокруг меня была молодая свежая трава, и я даже ощущала медовый аромат цветов. Я услышала пение птиц и какую-то тихую мелодию, не знакомую мне, но родную. Она словно была растворена в воздухе и окружала меня. Передо мной был пригорок, а на нем стоял Герман. Веселый, улыбающийся, как будто даже помолодевший.
- Лиза, смотри, – он закатал рукав рубашки, – у меня больше нет шрамов! – сказал он. – Я же говорил, что все будет хорошо!
Я кинулась к нему, но он помахал мне рукой, повернулся и ушел за линию горизонта.
- Герман! Герман! – закричала я. От этих криков я и проснулась. В своей комнате, на своей кровати, с мокрой от слез подушкой. Мне было невыносимо больно оттого, что я не смогла ни поговорить с ним, ни обнять его. Но больше он мне не снился, хотя я очень сильно желала этого.

           Каждый день я ходила на могилу. Меня тянуло туда, мне хотелось быть там. Я приходила и подолгу стояла над заснеженным холмом. Там я получала облегчение в своей скорби. Я успокаивалась хотя бы на некоторое время, как будто кто-то говорил мне «Все будет хорошо». Но стоило мне вернуться домой, как гнетущая пустота опять повергала меня в депрессию. Тысячи раз я прокручивала в голове последние события. Мне казалось, что я что-то сделала неправильно, что чего-то не сделала для Германа. Может быть, мне надо было раньше положить его в больницу. Может быть, дать денег врачам. Может быть, сделать еще что-то… Я продолжала отчаянно бороться за него. Но в итоге все мои мысленные изыскания упирались в фактическую реальность: Германа больше нет. Понимание этого пронзало меня каждый раз, когда я видела его вещи, смотрела из своего окна на его дом. Все вокруг напоминало мне о нем. Мысленно я постоянно разговаривала с ним, представляла себе, как он отреагировал бы на то или иное известие, что сказал бы… Потом я спохватывалась, и новые приступы боли и тоски накрывали меня. Герман был для меня не только любимым мужчиной. Он был для меня и отцом, и братом, и в какой-то мере и ребенком. Он был для меня моей семьей. Потеряв Германа, я потеряла не его одного, а целую семью. Я осталась абсолютно одна. Я перестала различать время, дни слились для меня в одни сплошные сумерки. Мне ничего не было интересно и ничего не нужно. Я забросила работу, свела на нет общение со своими немногочисленными друзьями. Первое время они еще как-то пытались расшевелить меня, но потом оставили эти попытки, видя, что их усилия тщетны. Я жила на автомате, ежедневно выполняя, как священный ритуал, следование по маршруту церковь-могила-дом. Как нарочно, Нюша на прогулках норовила сбежать от меня, и я неизменно находила ее сидящей у калитки дома Германа. Добровольно возвращаться она не хотела, мне приходилось брать ее на поводок и почти волоком тащить ее домой. Мне казалось, что она тоже скучает по Герману, хотя, скорее всего, она скучала по тем угощениям, которые он всегда припасал для нее.

          Помня завещание Германа о том, чтобы я распорядилась деньгами с пользой для него, я заказывала поминание во всех храмах и монастырях, в которых бывала. Ехал ли кто из знакомых на Святую землю или на Афон, я обязательно передавала поминание и пожертвование. Отец Алексей в свое время очень печалился тем, что у его храма нет колоколов. Я пришла к батюшке и попросила, чтобы он заказал колокола. Через неделю приехал мастер из Воронежа. Я оплатила заказ. А через месяц, в сороковой день Германа, привезенные колокола освящали. После молебна отец Алексей подозвал меня к себе и показал на «благовест». На одном медальоне рядом с изображением монаха я прочитала: «преподобный Герман Соловецкий».
- Я попросил отлить, – сказал батюшка.
- Спасибо, – прошептала я, стараясь сдержать слезы. Отец Алексей похлопал меня по плечу.
- Помни, что он говорил тебе – все будет хорошо.

          Я помнила слова Германа, но всей душой противилась им. Наверное, где-то я даже и не хотела, что бы все было хорошо. Как что-то может быть хорошо, когда нет его? Единственное, что представляло для меня интерес – это могила Германа. Весной я поставила дорогую красивую ограду, хороший дубовый крест, скамеечку. Из сада Германа я откопала несколько побегов белой кустовой розы и посадила их на могилке, а вдоль оградки высадила циннии, чтобы они напоминали мне о нашей первой встрече. А еще мне остались дневники. Я читала их каждый день. Эти записи были монологом души Германа. Его душа разговаривала со мной через дневники. Мне казалось, что я чувствую его присутствие рядом с собой, когда читаю эти тетради. Всего их было пять. Естественно, мне хотелось в первую очередь прочитать записи периода нашего с ним знакомства. Но я все же не стала так делать, я читала по порядку. Так, соблюдая хронологию, можно было наблюдать перемены, происходившие в образе мыслей Германа, его переживания. Некоторые записи было очень тяжело читать, я пропускала их, и возвращалась к ним спустя некоторое время. Постепенно открывалась та сторона его жизни, которая была неизвестна мне. Мне открывался другой Герман, не вечно спокойный, уравновешенный, доброжелательный, а бесконечно страдающий человек с растерзанной душой. Он боялся смерти, его пугало будущее, но никому, кроме дневников, он не мог доверить тайны своей души. Вынужденное одиночество было для него, общительного, привыкшего находиться среди людей, мучительной пыткой. И если первое время после переезда в деревню он еще жил впечатлениями от нового места жительства, то в дальнейшем его записи все чаще заканчивались словами «Никто не звонил».

«22 ноября. Холодно. Хочу в Париж» .

«24 ноября. Задумался – а не сделал ли я ошибку, купив дом именно здесь? Деревня необитаема. Если что-то случится, меня даже никто не хватится. Никто не узнает о том, что я умер. Страшно. Звонил сегодня Димке, обещал приехать, но, чувствую, что обманет.
Сейчас сидел бы где-нибудь в Ницце и глазел бы на француженок. Может, правда, махнуть в Европу на пару недель? Ноги опять болят».

«15 декабря. Вернулся. Только не из Европы, а из больницы. Тоже ничего, развеялся. Медсестрички постоянно забегали в палату поглазеть на меня. Один плюс в этом – они меня жалели и старались делать уколы очень осторожно. Чувствую себя значительно лучше. Давление устаканилось, голова уже не кружится. Мне никто не звонил».

«18 декабря. Я здесь не один. Этот остров обитаем. Только сейчас заметил, что в доме, напротив, по вечерам горит свет. На втором этаже кто-то работает на компьютере. Познакомиться бы».

«22 декабря. Скоро Новый год. Бессмысленно. Буду спать. Обычный день, ничего более. Наутро открою новый календарь. И что? Ничего».

«26 декабря. Сегодня по подоконнику прыгала белочка. Открыл окно, предложил ей семечек. Она совсем не боялась, подскочила и спокойно взяла. Не пуганая. Посмотрела на меня своими бусинками и исчезла. Жаль, что белки не умеют разговаривать. Мне никто не звонил».

«2 января. Был в городе, посидел в кафе. Народ еще не отпраздновался. Все полупьяные и веселые. Какая-то девушка захотела со мной познакомиться. Сказал, что женат. Она обиделась и ушла. Пусть лучше так».

«20 января. Часто думаю – не напроситься ли в гости к своим соседям? Поговорить совершенно не с кем. Телевизор раздражает уже до безумия».

«27 января. Завтра улетаю в Европу. На месяц. Чуть было не написал «Ждите меня». Ждать меня некому. Нашел клинику в Швейцарии. Посмотрим».

«1 марта. Вернулся. В Швейцарии тепло и воздух свежий, как огурец. Вылечить меня, они, конечно, не смогли, но хорошо поддержали. Чувствую себя отлично. Познакомился там с немцем, профессор физики. 78 лет, недавно овдовел и хочет жениться еще раз. Перед свадьбой решил подлечить сердце. Орел-мужчина. Надеется, что еще будут дети. Симпатичный старичок. Пусть женится».

«16 марта. По улицам текут ручьи. Бросил в один спичку и прошел за ней по течению. Как в детстве. Жаль, нельзя бегать, я бы пробежался по лужам, чтобы брызги во все стороны. Спичка доплыла до водоворотика и утонула. По-моему, ее снесло в пруд» .

«25 апреля. Снег уже сошел. Вчера приезжали соседи через три дома. Старички. Подошел к ним поздороваться и, кажется, напугал их своей „столичной физиономией”».

«28 апреля. В доме напротив живет женщина. Кажется, она одна. Во всяком случае, больше никого не видел. И свет в доме почти всегда горит только в одной комнате».

«2 мая. Сегодня у меня был гость. Точнее, гостья. В открытую калитку забежала собака. Лопоухая и длинная. Забыл породу. Дал ей кусок колбасы. Съела, но погладить себя не дала. Интересно, она чья-то или потерялась? На потерявшуюся не похожа. Назвал ее про себя Скамейкой».

«10 мая. Дом наконец-то прогрелся. Сегодня отключил отопление. Скамейка прибегала опять. Угостил ее сыром. Погладить опять не далась. Все как всегда – мне никто не звонил».

«12 мая. Сегодня познакомился с хозяйкой Скамейки. Очень приятная женщина. Кажется, это ее я видел в окнах дома напротив. Я ей понравился. Проклятая внешность. А скамейку зовут Нюша».
Мое сердце замерло. Вот они, долгожданные строки… С трепетом я читала дальше.

«17 мая. Сегодня опять видел эту женщину. Ее зовут Лиза. Встретились у колодца. Она подвезла меня до дома. А я пригласил ее на чай. Чувствую себя сволочью. Надо было сказать ей. Не смог. У нее такие глаза. Как у оленя. Она несчастлива в браке, муж бросил ее и уже полгода не является. Кажется, она его любит».

«20 мая. Сказал. Черный день в моей жизни. Она заплакала, а я ушел. Первый раз в жизни мне встретилась нормальная женщина, которой я понравился, похоже, по-настоящему. И что? Хоть стреляйся. Надеюсь, она забудет эту глупую историю. И забудет меня. Пусть уж она считает меня негодяем. Вот такой я».

«21 мая.
7:45. Не спал всю ночь. Все время думаю о ней. В ней как будто что-то надломлено. Она смотрит так, словно просит помощи. Никому она не нужна со своим горем. Никому нет до нее дела. Как и до меня.

10:30. Все равно смотрю на ее окна. Пора признаться себе – она мне тоже понравилась. Нет, скажи правду. Напиши это. Напиши, что на самом деле ты влюблен. Кто бы знал, каких трудов мне стоит сдержать себя и не побежать к ней вымаливать прощения. Не надо было приглашать ее к себе. Пусть бы думала, что я женат. Ей было бы легче. А в глубине души все равно надеюсь, что она придет. Хочу, чтобы она пришла. Очень хочу. Не думал, что могу так привязаться к человеку, увидев его всего три раза.

15:55. Какая же это мука! Разболелось сердце. Мне же нельзя так психовать. А что делать? Таблетки не помогают.

21:20. Я умираю. Мне реально плохо, сердце останавливается. Я никогда не переживал так из-за женщины. Так больно, что не могу дышать. Что же я наделал!»
Я вспомнила, что когда пришла к Герману возвратить его рубашку, он очень плохо выглядел. Теперь было понятно, почему. Он переживал из-за меня. Ах, Герман, Герман! Какое же у тебя было чуткое сердце! Я, стирая слезы, читала дальше.

«21 мая. Лежал весь день. Давление зашкаливает. Боюсь, что если вдруг она придет (если вдруг она захочет прийти к такой сволочи, как я!), то она найдет здесь мое бездыханное тело. Может, это будет и к лучшему. Закончить это все разом и больше не мучиться».

«22 мая. Она пришла! Это удивительно, но она пришла и предложила просто дружить! Мы пили чай и разговаривали. С ней удивительно легко! Она с таким интересом слушает мои рассказы, кто бы мог подумать! Милый, милый человечек! Надо же, кому-то интересна моя душа, а не деньги. Она утешила меня своей непосредственностью и живостью. Быстро перестраивается и очень чуткая. Так внимательно смотрит на меня, словно пытается заглянуть мне в душу. Чудо, что за женщина. Что за дрянь ее муж, раз бросил такого человечка? Удушил бы гада. Если она не придет ко мне ближайшие два дня, поползу к ней на коленях и буду умолять о дружбе».

С этой даты записи в дневники стали гораздо более редкими. Видимо, Герман, став общаться со мной, уже не испытывал необходимости в ведении дневника. Он отмечал самые интересные моменты своей жизни, и теперь практически все они были связаны со мной. Было очень волнительно читать эти записи, я живо вспоминала то, что произошло в тот или иной день. Он писал обо мне, о Нюше, о цветах, которые мы с ним срезали с клумбы, о том, как мы с ним пили чай… Дневники возвращали меня в счастливые моменты моей жизни, которые теперь безвозвратно ушли в прошлое. Было очевидно, что и Герман был счастлив. И только ближе к смерти записи в дневнике опять стали трагичными, их невозможно было читать без слез.
«2 октября. Вернулся из больницы. Чувствую себя очень хорошо. Лиза молодец, держится. Приезжала ко мне каждый день. Бедная, совсем со мной измучилась. Стараюсь при ней больше улыбаться. Хоть чем-то ее порадовать».

«14 октября. Съездил в город. Купил Лизе подарок. Меня страшно раздражает обручальное кольцо, которое она носит. Для чего? Зачем она хранит верность этому подонку? Но попросить снять не решаюсь. Теперь есть повод. Выбрал ей замечательное колечко с бриллиантом и изумрудом. Ей понравится, я знаю. Хотел бы я надеть ей его на руку перед алтарем. Пусть кто-нибудь другой, кого она полюбит, сделает это за меня. А от меня останется на память. К Новому году. Хотя, наверное, она его не отмечает. К Рождеству. А то вдруг не доживу. Надо торопиться сказать своим любимым, как мы их любим. Иначе можем не успеть».

- Нет, Герман, – вслух сказала я, прочитав эти строки, – никто и никогда не заменит мне тебя. Потому что такого, как ты, на земле больше нет. Да и кольца у меня теперь нет. Я отдала его тебе, чтобы оно было там, с тобой…
Стерев слезы, я продолжила чтение. Осталось всего три записи.

«17 октября. Стал бояться садиться за руль. Вдруг это случится, когда я буду в дороге? Сам-то ладно, можно ведь и людей за собой утащить. Страшно. Пора завязывать с машиной».
В день нашей прогулки Герман сделал пронзительную запись:

«24 октября. Выехал с Лизой в город. Было тепло, прогулка получилась дивная! Надо было раньше сделать это. Отдохнул душой. По пути зашли в церковь. Лиза опять плакала. Я знаю, обо мне. Я ничего не могу сделать. Ей придется испить эту чашу до дна. За что ей такие страдания? Это несправедливо. Как подумаю о ней, сжимается сердце. Больно оттого, что я мог бы сделать ее счастливой, но сделаю несчастной. Почему она пришла ко мне? Она надеется, наверное, что обойдется. Не обойдется. Не могу я дать ей того, что она дала мне. Не могу…»
Прочитав это, я долго плакала. Наверное, он страдал так же, как сейчас страдала я. Как ему удавалось скрывать свои переживания? О том, что творилось у него в душе, я могла только догадываться по его взглядам, которые он иногда бросал на меня… Он не хотел меня расстраивать. Последняя запись была сделана за неделю до смерти:

«25 ноября. Сегодня не спал всю ночь. Болело сердце. Уже хотел вызывать «скорую», но, к счастью, отпустило. Надо срочно решать свои финансовые дела. Прошу Бога только об одном – умереть на руках у нее. Как бы я хотел, что бы Лиза была счастлива. Если окажусь в Раю, то попрошу, чтобы Бог послал ей порядочного человека, который смог бы утешить ее. Иначе моей душе не будет покоя».

На этом дневник заканчивался. Несмотря на то, что общий тон записей был трагичен, дневники не производили гнетущего впечатления. И еще меня утешило то, что Герман подошел к концу без страха и отчаяния, мужественно приняв то, что было ему уготовано. Как будто просто перешагнул порог из одной реальности в другую. Хотя ничего удивительного в этом не было. Это было в его духе – воспринимать действительность такой, какой она была, не драматизируя и не приукрашивая.

         Ослепительная яркая весна этого года вызывала у меня раздражение. Зачем все это, если нет его, моего любимого, если он не может любоваться молодой листвой берез, распускающимися цветами, пением вернувшихся птиц? Я не хотела ничего видеть, мир как будто перестал существовать для меня. Но скоро он напомнил мне о своем существовании.
Это случилось в начале мая. Я гуляла с Нюшей по деревне, как вдруг мне навстречу выехала «Мазда» с московскими номерами. Она, поравнявшись со мной, остановилась, стекло опустилось и водитель спросил:
- А где тут у вас одиннадцатый дом?
- А вы кто? – спросила я.
- По делу мы! – раздался женский голос из глубины салона. – Ну что, вы нам скажете, где тут этот дом?
- По какому вы делу? – настойчиво повторила я.
- Наследство, наследство мы получили! – с раздражением ответила женщина.
- Вы не могли получить наследство.
- Это почему еще?
- Герман завещал дом мне.
Дверь машины открылась и из нее вышла женщина лет шестидесяти. Она окинула меня оценивающим взглядом.
- Это как это – вам завещал? – спросила она. – Вы кто такая?
- Мы дружили с ним, – ответила я.
- Ах, дружили! – она уперла руки в бока и выставила вперед нижнюю челюсть, как будто собралась укусить меня. – Я смотрю, вы мастерица дружить. Закружила человеку голову, дом прибрать захотела? Появилась неизвестно кто, неизвестно откуда, и дом уже ее! Ага! Разбежалась!
- Не разговаривайте со мной таким тоном, – ответила я. – Это вы – неизвестно кто и неизвестно откуда.
- Это я-то неизвестно кто?! – закричала она. – Да я тетка его родная! Я его с пеленок нянчила! Да я с ним из одной ложки ела! Из одной чашки пила! Да он у меня на руках вырос! Да я … – она даже топнула ногой.
- А где вы были, когда он умирал тут один? – спросила я. – Почему вы ни разу не приехали к нему? Вы хоть знаете, как он жил эти два года?
- Приезжала я, не приезжала – это тут ни при чем! Мы – единственные наследники! Так что давайте мне документы на дом, милочка!
- Раз вы единственные наследники, то документы у себя и ищите! – Я развернулась и ушла. Тетка долго еще что-то кричала мне в след о моей наглости и образе жизни и о том, что она затаскает меня по судам. Герман был прав. Он, видимо, хорошо знал свою родню, раз предупредил меня об этом.

         Конечно, я была очень расстроена. Я не знаю, как они, не поддерживая никакой связи с Германом, могли узнать о доме. В любом случае, их появление было для меня очень неприятной неожиданностью. Я надеялась, что обойдется. Не обошлось. Когда вечером я пришла в дом Германа, то обнаружила, что входная дверь вскрыта, в доме все перерыто, натоптано – они даже не потрудились снять обувь. Самое ужасное – фотографии Германа были сняты со стен и кое-как сложены на столе. Несколько фотографий были сброшены на пол. Стекла побились, один снимок был проткнут осколком. Они что-то искали. Возможно, деньги или документы. Я подогнала к дому автомобиль, собрала фотографии и перевезла их в свой дом. До глубокой ночи я наводила порядок в доме Германа, потом кое-как приладила петли и повесила замок. По какой-то внутренней подсказке, прежде чем привести в порядок дверь, я сделала несколько снимков взлома.

         Ночь я спала плохо, беспокойно. Я боялась, что родственники с утра пораньше опять нагрянут. Но они не приехали. Я достала синюю коробку, нашла визитку и набрала номер. Трубку подняли сразу. Нетерпеливый мужской голос спросил:
- Да?
- Я ищу Виталия Сергеевича.
- Я слушаю!
- Здравствуйте! Мне ваш телефон дал Герман Байков.
Я думала, что услышу хоть какие-то признаки приветливости, но тон собеседника не изменился.
- Байков? И чего вы хотите от меня? – так же нетерпеливо спросил он. Никаких эмоций по поводу кончины друга. Странно. Может, он не знает?
- Дело в том, что Герман завещал мне свой дом. Он сказал, что если меня будут беспокоить его родственники, то вы мне поможете.
- Родственники? – с удивлением повторил адвокат и спохватился: – А разве Герман умер?
- Да. А разве вы не знали?
- Ой-ой-ой… – сказал адвокат с каким-то деланным огорчением – Значит, все-таки умер. Жалко-жалко. Что, говорите, он вам завещал? Дом?
- Да, дом.
- А как вас зовут-то?
- Елизавета Владимировна.
- А родственники с вами судятся, Елизавета Владимировна?
- Пока еще нет, но, судя по всему, собираются.
- Почему вы так решили?
- Потому что они мне об этом сказали.
- А где вы с ними встречались?
- Тут, в доме Германа.
- А документы у вас?
- Да.
- Надо бы на них взглянуть. Давайте, знаете что? На той неделе вы мне звякните, я скажу, когда вам подъехать. Пойдет?
- Пойдет, – ответила я.
- Ну, вот и хорошо. Позвоните мне в четверг… А лучше в пятницу, и мы договоримся.
И он отключился. Так быстро, что я не успела ничего сообразить, сказать ни «хорошо», ни «до свидания». «Ничего себе друг, – подумала я, – странный какой-то друг». Было похоже на то, что он совсем не горел желанием мне помочь. Я дождалась пятницы и позвонила. Сначала трубку не брали, потом звонок стали сбрасывать. Я перезвонила через два часа. На этот раз после первого же звонка телефон вовсе отключили. Мне как-то всегда было тяжело плохо думать о людях. Я списала это на занятость и перезвонила в понедельник, потом во вторник… Со мной явно не желали общаться. Тогда я разыскала старую «симку», на всякий случай хранимую в шкатулочке с иголками и прочей швейной ерундой, и позвонила с нее. Виталий ответил сразу.
- А, да-да, да-да, – все так же нетерпеливо ответил он после того, как я представилась. – У меня телефон забарахлил, пришлось новый покупать. Ну что, вы хотите встретиться? – он даже не давал мне ответить. – Ну, давайте в четверг в два часа дня. Не опаздывайте, у меня очень напряженный график.

          Что-то подсказывало мне, что надо ехать в контору Виталия Сергеевича задолго до назначенного времени. Я появилась там в начале первого часа. Его я узнала по голосу. Он стоял перед секретаршей и своим, судя по всему, обычным нетерпеливым тоном спрашивал у нее о каких-то документах.
- Сейчас допечатаю, – ответила секретарь.
- Давай, давай, золотко, – с раздражением сказал адвокат и посмотрел на часы. – А то мне к двум ехать к Михайлову.
«Здорово, – подумала я – Не может быть, чтобы, назначая мне встречу, он не знал о том, что в это время ему надо быть у Михайлова. Молодец, адвокат». И я без колебаний подошла к нему.
- Здравствуйте, Виталий Сергеевич! – сказала я. Он обернулся, окидывая меня взглядом робота.
- Вы кто?
- Елизавета Владимировна.
- Ах, да-да… Герман. Значит, он умер… Ну, что ж, пусть земля ему будет пухом. А вы что же, приехали пораньше? И правильно сделали. А то мне к двум надо будет уехать, а предупредить вас я не смог – ваш телефон у меня случайно стерся.
«Ну конечно, – подумала я, – у таких, как вы, случайно ничего не стирается».
- Ну, раз уж вы здесь, пройдемте в кабинет.
- Ну, так что там за дом? – с ходу спросил он, едва закрыв дверь.
- Обычный дом.
- Документы привезли?
- Да, вот, – я протянула ему папку. Он открыл ее, начал читать. А потом выразил удивление:
- Не понял. Деревянный, второй этаж нежилой… Площадь 250 квадратов вместе с подвалом? Это что же за дом такой?
- Да обычный дом, – повторила я – Он жил в нем два года.
- А где он хоть находится-то?
- А там написано. Деревня Симоново.
- Симоново… – он подошел к карте области, висевшей у него на стене. – Где же это такое – Симоново?
- Это небольшая деревня, вряд ли она на карте есть, – сказала я.
- Небольшая, значит… Коттеджный поселок?
- Нет, обычная деревня. Без коттеджей. Она заброшена, летом только москвичи приезжают.
Адвокат посмотрел на меня прозрачными серыми глазами.
- И у Германа там дом? – с сомнением спросил он.
- Да.
- Фото есть?
- Дома?
- Ну конечно! – раздраженно воскликнул он. Я дала ему фотографию. Несколько минут он изучал ее, не без удивления, надо сказать. Потом небрежно бросил снимок на стол, сцепил перед подбородком руки и внимательно с какой-то насмешкой во взгляде посмотрел на меня.
- Видите ли, Елизавета Владимировна… У меня элитная контора, мои клиенты живут на Рублевке и на завтрак едят испанские устрицы, которые им доставляют самолетом прямо в особняки. Я по ТАКИМ – он постучал пальцем по фотографии, – по ТАКИМ делам не работаю. Право, я не знаю, почему Герман отправил вас ко мне…
- Я думаю, потому, что считал вас другом, – ответила я. – Право, не знаю, почему.
- Ну да, мы дружили, – адвокат засуетился, пряча от меня глаза и бестолково передвигая на столе бумаги. – Нас вполне можно было назвать друзьями… Знаете, что? Позвоните мне в пятницу… а лучше в понедельник. Я скажу, когда вам подъехать, может быть, что-нибудь для вас и придумаю.
- Да нет уж, – ответила я, забирая папку с документами. – Не буду отнимать у вас время своими пустяками. А то ваши клиенты с Рублевки обидятся.
Я встала и вышла из кабинета. На душе было горько. Не за себя, за Германа.
По пути домой я заехала на кладбище. Постояла, помолилась. Опять хотелось плакать.
- Он не помог мне, Герман, – сказала я. И неожиданно обида ушла. «Забудь!» – как будто прозвучало в моей голове. Домой я вернулась без чувства безысходности, уверенная, что все будет хорошо.

            Скоро мне пришла повестка в суд. Из искового заявления я узнала, что, оказывается, я обманом втерлась в доверие к наследодателю, совратила его и под воздействием своих неотразимых чар заставила оформить завещание на себя. На вопрос судьи, что я могу сказать по этому поводу, я ответила, что иск не признаю. Были назначены слушания. От меня постоянно требовали то те документы, то эти. После каждого заседания я возвращалась домой обессилевшая полностью. Больше всего задевало и ранило то, что наши отношения с Германом пытались свести к грязному разврату. Истцы делали упор на то, что я была его любовницей и спала с ним за деньги и за наследство. Разбирательство длилось два месяца. Мне пришлось выслушать огромное количество грязных обвинений и фактически обнародовать свою интимную жизнь. Было впечатление, что всем очень хотелось знать, спала ли я с Германом на самом деле или нет, и сколько я за это брала с него. Наконец, суд закончился. Мне удалось доказать, что никто из родственников не ухаживал за Германом, не навещал его и даже ни разу не позвонил ему за два года. Истцам отказали в иске, признав их недостойными наследства. Теперь дом Германа по праву стал моим. Несмотря на то, что мне пришлось пережить очень много неприятного, я не могла сказать, что суд дался мне очень тяжело. У меня сложилось впечатление, что как будто кто-то помогал мне. Все необходимые документы находились как будто сами собой. Во многом потому, что Герман, предвидевший такой ход дела, позаботился о том, чтобы у меня на руках было как можно больше бумаг – от больничных выписок до детализации звонков с его мобильного и на него. Пригодились мне и фотографии взломанной двери, и даже дневники Германа. И когда потом я анализировала все, что было связано с разбирательством, у меня возникало ощущение, что кто-то просто подхватил меня на руки и перенес через все. Когда я поделилась своими мыслями по этому поводу с батюшкой, он улыбнулся и сказал:
- Видишь, он не оставил тебя. Ты молишься за него, а он, видимо, молится за тебя. Любовь все может!

          Потом я взялась за решение своих личных проблем. Я наконец-то развелась с мужем. Я продала ему свою часть нашего совместного дома и поселилась в доме с навесом. Герман обжил в нем только две комнаты и кухню. Этого мне было предостаточно. Фотографии Германа вернулись на свое прежнее место. Я ничего не стала выбрасывать из вещей и обстановки. Здесь все осталось так, как было при хозяине. Даже тот самый недопитый чай я не смогла вылить. Не поднялась рука. Ведь в каком-то смысле это была часть Германа. Я поставила бокал в сервант. Со временем чай испарился, оставив на стенках коричневый налет. Так он и стоит на стеклянной полочке, нетронутый.

         Конечно, те немногие люди, с которыми я все еще кое-как общалась, видели мое состояние. Мне говорили, что я стала служительницей могилы, что я сама умерла вместе с Германом. Некоторые просто записали меня в сумасшедшие. Единственным, кто терпел меня, был отец Алексей. Он позволял мне подолгу разговаривать с собой, терпеливо выслушивал одни и те же слова. Осторожно он пытался направить мою жизнь в нужное русло. Но я не слушала его, я как будто была накрыта стеклянным колпаком. Наконец он сказал мне:
- Лиза, тебе надо выйти замуж.
Я покачала головой.
- Лиза, ты сойдешь с ума, если не изменишь своей жизни. Надо уметь хоронить своих усопших, как бы дороги они нам ни были.
- Я люблю его, – ответила я.
- Любить можно по-разному. Ты можешь любить его, как брата во Христе. Эта любовь не должна мешать тебе устроить свою личную жизнь. В твоей жизни должен появиться мужчина.
- Мне кажется, что я предам его, если с кем-то… Если…
Я запнулась. Отец Алексей покачал головой.
- Ты же сама говорила, что он хотел видеть тебя счастливой с другим мужчиной. Я думаю, что предательством как раз будет неисполнение его последней воли. Он даже в письме тебе написал об этом. Порадуй его. Он же смотрит на тебя. А ты опять заставляешь его переживать.
- Я не знаю, батюшка, – сказала я, – мне кажется, что я еще не готова. Пока я не могу. Я каждый день думаю о нем.
- Девочка, ты цепляешься за то, чего не было и уже никогда не будет. Ты живешь фантазиями, мечтаниями. Возвращайся в реальную жизнь. Ты прекрасно знаешь, чем заканчиваются такие уходы в мир иллюзий. Надо жить настоящей жизнью. Потихоньку отходи от этого. Для начала хотя бы просто выбирайся в город пару раз в неделю. По магазинам походи, на людей посмотри. Поняла? – он заглянул мне в лицо. – С друзьями-то когда последний раз встречалась?
- Не помню, – ответила я.
- Во-о! Думаешь, поди, что они тебе не нужны. А вот и нужны. Давай, пора уже в чувство приходить.

         На этом мы расстались. Чего и говорить – мне страшно не хотелось ехать в город. Хотя я и понимала, что бесконечно так продолжаться не может, я не желала чего-либо менять в своей жизни. Я настолько свыклась с трауром, как состоянием души, что мне казалось – иначе быть не может, что так и надо. Но все-таки я стала чаще бывать в городе. И каждый раз я неизменно останавливалась в том самом кафе, в котором были мы с Германом во время нашей первой и единственной прогулки по городу. Я подолгу сидела за столиком, стараясь занять именно тот, за которым тогда сидели мы вдвоем. Официантки при первом же моем появлении сразу меня узнали. Я поняла это по шушуканью за спиной: «Она, она!» Я не стала реагировать. Пусть шепчутся. Пила свой кофе и отдыхала. Пожалуй, там я стала отдыхать от гнетущего одиночества и острого чувства утраты. Городской шум, смех детей, людские разговоры немного переключали меня. Когда я приехала в кафе в четвертый раз, кофе мне подала та самая официантка, которая так настойчиво пыталась выведать у Германа его номер телефона. Она поставила чашечку на стол и вдруг спросила:
- А где ваш молодой человек?
Вопрос был бестактен до предела. Но возмущаться у меня не было сил. Да и я в чем-то понимала ее: Герман ей попросту понравился, как когда-то понравился мне. И теперь, видя меня в одиночестве, она, когда-то потерпев поражение, желала позлорадствовать. Я посмотрела на нее. Она смотрела на меня самоуверенно, я бы даже сказала, дерзко.
- Он умер, – ответила я.
- Как – умер? – испуганно переспросила она. – Вы специально так говорите?
Она подумала, что я обманываю ее.
- Нет, не специально. Он на самом деле умер. Через месяц после того, как мы тут были.
Официантка побледнела, потом прижала ладони к лицу и, заплакав, убежала за стойку. Больше она меня никогда не обслуживала. Подходили другие.

           Вскоре я почувствовала последствия своих «хождений в народ». Вокруг меня стали виться какие-то ухажеры. Городок был маленький, все знали все про всех. По городу пошел слух, что я стала обладательницей несметных сокровищ. Охотники за приданым появлялись один за другим, они словно отслеживали меня. Но все они были просто пропитаны чудовищной неискренностью. Каждый из них так хотел побыстрее назваться моим мужем, что они теряли всякую осторожность, причем все они прокалывались одинаково – буквально чуть ли не с первой встречи они не особенно аккуратно начинали выуживать из меня сведения о том, что же именно и в каких количествах я имею. Я смотрела на них с жалостью. Несчастные люди! Они даже не допускали мысли о том, что наступает предел, после которого и деньги теряют свою власть. А главное – я невольно сравнивала их с Германом. И ни один из них даже близко не стоял по искренности, простоте и мудрости, по умению выслушать, посочувствовать, понять. Отделаться от них мне не составляло труда. «Да, – говорила я, – было у меня кое-что, но я все отдала в благотворительные фонды». После такого заявления кавалеры исчезали из моего поля зрения еще более стремительно, чем появлялись. И, надо сказать, к моему немалому облегчению.

          Лето прошло. Моя тоска по Герману не ослабела, хотя все мне говорили, что будет легче. Я стала меньше плакать, но тосковала по-прежнему. Мне очень не хватало его. Я цеплялась за все, что хоть как-то было связано с ним. Наступившая осень усугубила мою депрессию, потому что слишком хорошо я помнила, какую роковую роль осень сыграла в жизни моего друга. И в моей тоже. А в середине сентября меня постиг еще один удар. Пропала моя Нюша. Я выпустила ее погулять, а когда через час стала звать назад, она не прибежала. Не пришла она и через два часа, ни на следующее утро. Я искала ее по всей деревне, потом объехала соседние поселки, развесила объявления, дала объявление в газете. Кто только мне не звонил! Мне предлагали щенков и котят, овчарок и такс, спрашивали, не находила ли я вот такую собачку или кошечку… И ни одного звонка не было по делу. Нюша как в воду канула. Постепенно и звонки по объявлениям сошли на нет. Я окончательно замкнулась в себе. Все дни я проводила в кресле Германа у камина и просто ждала, когда закончится еще один пустой день и можно будет лечь спать, что бы проснуться завтра и начать все сначала. И так – каждый день…

         Наступил ноябрь. Снег в этом году выпал неожиданно рано и такой обильный, что мне пришлось взяться за лопату. Температура опустилась до минус пятнадцати и держалась такой уже дней пять. Приближалась годовщина. Я ждала ее, как встречи. Мне казалось, что в этот день произойдет что-то необыкновенное. Как-то утром, часов в одиннадцать, когда я сидела за столом и в который раз перебирала фотографии Германа, кто-то дважды стукнул в окно. Я подскочила на месте. Потому что постучали точно так же, как это делал Герман, когда приходил ко мне. Я тщательно вслушивалась. Ни единого звука с улицы не донеслось до меня. Что это? Опять мой мозг выхватывал какие-то куски прошлого и так живо передавал их мне? Но звук был настолько реальный… Я встала и выглянула в окно. Никого. Я накинула пальто и вышла за калитку. Ни одного следа на снегу. Никто не подходил к дому. Значит, все-таки мне это показалось. Я вспомнила отца Алексея. Пожалуй, батюшка прав. Я скоро сойду с ума. Я вернулась в дом и, едва переступила порог, как услышала звонок своего сотового, первый раз недели за две. Я посмотрела на номер – незнакомый.
- Я вас слушаю, – ответила я.
- Здравствуйте, – я услышала бодрый мужской голос. – А вы собаку не теряли?
-Теряла, – я приготовилась выслушать очередную пустую болтовню.
- Мне кажется, она у меня, – сказал невидимый собеседник.
- Нюша у вас?! – воскликнула я.
- По-моему, да. По крайней мере, на ошейнике именно такая кличка. И ваш телефон. А адрес у вас тот же? Хотите, я вам ее привезу?
- Конечно! Я сама могу подъехать, куда скажете!
- Да мне не трудно. Я тут неподалеку от вас. Через пятнадцать минут подъеду.

Я разволновалась. Уже и не помню, когда последний раз я так остро переживала за что-то, не связанное с Германом. На звук мотора я вышла из дома. К моему забору подъехала черная «Ауди-8». Из машины вышел молодой мужчина. Он улыбался. Что-то знакомое было в этой улыбке… Она была похожа своей открытостью на улыбку Германа. Незнакомец открыл заднюю дверь и за поводок вытянул на тропинку собаку. Нюша, по своему обыкновению, упиралась. Но едва она увидела меня, как с визгом бросилась ко мне навстречу. Я присела на корточки, гладила ее и трепала длинные уши. А она скакала вокруг меня и все норовила лизнуть меня в лицо. Потом она стала носиться вокруг меня кругами, всем своим видом выражая необыкновенный восторг. Молодой человек, улыбаясь, наблюдал за ней.
- У вас очень красивая собака, – сказал он.
- Я знаю, – ответила я. – Она очень любопытная и не может пропустить ни одной калитки.
«Что я делаю?!» – подумала я. Я в точности повторила свой диалог с Германом, когда встретилась с ним впервые.
- А где вы нашли Нюшу?
- Около дома на помойке. Позавчера, когда возвращался с работы. Привел домой, уж больно красивая, не смог пройти мимо. А потом, собака редкая, таких обычно ищут. Смотрю, телефон на ошейнике. Решил позвонить… Ну ладно, – после небольшой паузы сказал он. – Я поехал.
- Ах, да, подождите. Как мне вас отблагодарить? Сколько я вам должна?
- Да нисколько.
- Нет, я так не могу. Вы же тратили свое время, она пожила у вас…
- Да что вы, в самом деле?! Я сам любитель собак, знаю, что такое потерять собаку… Главное, что вы нашли друг друга. Ну, давайте, удачи вам. Больше не теряйтесь! – сказал он, но продолжал стоять на месте, словно не хотел уходить. Мне пришлось первой повернуться и уйти. Обалдевшая от радости Нюша кинулась скорее к камину и улеглась на ковер с громким ворчащим вздохом. Я вернула назад ее подстилку и миску, насыпала ей корма и села рядом с ней. Теперь я могу снова гладить ее, общаться с ней. Наконец-то… Я опять предалась воспоминаниям, но тут… Опять раздался ТОТ САМЫЙ стук в окно. Я опять вздрогнула. Нет, на этот раз я точно была уверена – мне это не показалось. Нюша тоже его слышала! Она подняла голову и посмотрела на окно. Я вышла и открыла калитку. Это был все тот же молодой человек. Он смущенно улыбался.
- Извините, – сказал он, – я вынужден просить у вас помощи. Случилось невероятное – моя машина не хочет открываться. Ни с кнопки, ни ключом. Я вызвал «ангелов», но они приедут минут через сорок. А на улице холодно…
Я посмотрела на него – он явно сильно замерз, губы были синие, нос покраснел. А курточка на нем тоненькая, хоть и кожаная. Да и ботинки не зимние.
- Проходите, – сказала я и впустила его в дом.
- Спасибо, – сердечно поблагодарил он.
- Куртку можно повесить на вешалку. Руки помыть вот здесь. Сейчас я сделаю вам глинтвейн.
- Глинтвейн? Я за рулем.
- Вы же сами сказали, что ваши «ангелы» приедут минут через сорок. За это время спиртное выветрится.
- Ну, в принципе, вы правы. Давайте глинтвейн.
Когда я вернулась с кухни, то увидела, что мой неожиданный гость уже переместился в гостиную и с большим вниманием рассматривает фотографии на стенах.
- А кто это? – спросил он, показывая на один из снимков. Я подошла поближе – это была фотография Германа, сделанная где-то в горах Абхазии.
- Друг, – ответила я. Незнакомец очень серьезно посмотрел мне в лицо.
- А как его звали?
Странно, подумала я, почему он сказал о Германе в прошедшем времени? Что-то внутри меня екнуло.
- Герман, – ответила я.
Он несколько секунд смотрел на меня так, словно ему открылось что-то очень важное.
- Я знал его, – вдруг сказал он.
- Что?! – переспросила я, отказываясь верить то ли такой изощренной лжи, то ли такой удивительной правде.
- Мы были знакомы, – пояснил мой гость. – Я начинал у него. Это было лет девять назад. Нет, восемь. Точно, восемь. У них было производство. Он взял меня менеджером по рекламе, очень многому научил меня. Потом я ушел, захотел открыть свой бизнес. По глупости вляпался в одну некрасивую историю… Герман здорово мне помог. Вытащил меня. И сказал, чтобы я уезжал за границу года на три… А потом… Я был уже в аэропорту, мне позвонили, и сказали, что он разбился… Так жаль его. Хороший мужик был. Стольким людям помог.
- Он не разбился, – тихо сказала я.
- Как – не разбился? – его глаза широко распахнулись.
- Он выжил и прожил еще четыре года. Он умер год назад от инфаркта.
- Да вы что?! – мой собеседник закусил нижнюю губу и опустил голову. – Я не знал… Если бы я знал… – он на мгновение прижал ладони к лицу, а потом с отчаянием посмотрел на фотографию Германа. – Так вот же я с ним на фотографии, – сказал он и показал на один из снимков. Действительно, рядом с Германом стоял молодой человек, в котором я без труда узнала посетителя. Только на снимке он был моложе на несколько лет. Тут засвистел чайник.
- Пойдемте, я приготовлю вам глинтвейн.

Гость прошел за мной на кухню. Я подала ему бокал с напитком. Он сидел за столом задумчивый, устремив взгляд куда-то сквозь темно-синее стекло бокала. Было видно, что он подавлен. Я молчала и смотрела на него. Лет ему было, пожалуй, немного побольше тридцати. Правильные черты лица, но без смазливости. Настоящее мужское лицо. Волосы русые, чуть-чуть волнящиеся, не короткие. Глаза светлые, почти голубые. Прическа достаточно вольная, как будто пряди растрепаны ветром. В груди у меня опять кольнуло – этим он тоже был похож на Германа. Мне хотелось поговорить с ним, потому что он был, похоже, единственный человек, который помнил Германа, и более того – тепло к нему относился. Мне хотелось рассказать ему, как мы с Германом познакомились, какие прекрасные восемь месяцев дружбы и чистой любви прожили, как он умер… Но я не решалась начать разговор. Ведь мужчины чувствуют иначе, чем женщины. Не хотелось выглядеть еще и перед этим человеком сентиментальной идиоткой, льющей слезы по тому, что уже не вернуть. Но тут мой гость вышел из ступора и спросил:
- А где похоронили Германа?
- Здесь, на кладбище.
- Здесь?! – он изумленно смотрел на меня. – А почему? А Москва?
- Москве он оказался не нужен.
- То есть?
- Я хоронила его. Никто не пришел. Ни родственники, ни друзья. Он никому не оказался нужен. О нем все забыли.
- Да вы что?!
- Да. На похоронах, кроме меня, никого не было.
- Не может быть. Ну, хоть кто-то приехал?
- Говорю же вам – никого не было. Он жил тут совсем один, к нему никто не приезжал. Ни сюда, ни в больницу.
- А кладбище далеко отсюда?
- Километр.
- Покажете?
- Конечно.
Тут телефон моего гостя начал настойчиво требовать внимания. Он ответил «Да, иду!» и положил его на стол.
- Вот и техники приехали. Я пойду. Спасибо, что приютили. Рад, что познакомился с вами.
- А мы и не познакомились, – ответила я.
- Ах, да, – он протянул мне руку. – Андрей, – он внимательно посмотрел мне в глаза и добавил: – А фамилия моя – Герман.
- Герман? – я опять начала терзаться сомнениями. Он понял это и, достав что-то из бумажника, протянул мне. Я взглянула – это были водительские права на имя Андрея Александровича Германа. Невероятное совпадение.
- Он только поэтому меня тогда на работу и взял. Сказал: «Герман должен работать у Германа».
- А меня зовут Лиза, – ответила я.
- Лиза? Как у Пушкина. Герман и Лиза, – сказал он и ушел. Я выглянула в окно. Двое молодых людей в белоснежной спецодежде колдовали над машиной Андрея. Минут через пять им удалось открыть автомобиль, и они уехали. А Андрей опять постучал в окно.
- Извините. Когда мне подъехать, чтобы вы могли показать мне, где похоронен Герман?
- В любое время, – ответила я. – Я все время дома, поэтому можете приехать, как будете свободны.
- А сейчас это можно сделать? Раз уж я тут.
- Можно. Я оденусь, подождите.
    
           Когда я вышла на улицу, Андрей ждал меня у открытой двери своей машины.
- Нет, на машине мы туда сейчас не проедем. Надо идти пешком через поле.
Андрей с некоторым сомнением закрыл машину и пошел за мной.
   
           Мы прошли вдоль единственной улицы и за деревней свернули в пролесок. Андрей шел, оглядываясь. Чем дальше мы шли, тем более удивленным он выглядел.
- А как Герман оказался в такой глуши? – наконец спросил он.
- Он продал все, что имел, отказался от бизнеса и купил здесь дом. Я не знаю, почему он выбрал именно эту деревню, но, по-моему, он просто хотел тишины. Мне кажется, он хотел отдохнуть от московской суеты, пожить на природе. Здесь же цапли гнездятся. А вон там, в пруду, живут ондатры.
Мы вышли в поле.
- Вон там кладбище, – я показала на виднеющиеся на фоне леса кресты.
- А я смотрю, здесь все-таки народ-то есть, – сказал Андрей. – Тропинку-то натоптали к кладбищу.
- Это я натоптала, – сказала я.
- Вы? – Андрей догнал меня и заглянул мне в лицо. – Вы что же, сюда каждый день ходите?
- Сейчас уже нет. Первые полгода ходила каждый день. А сейчас через день, иногда через два, по погоде.
- Вы ходите сюда к Герману? – негромко спросил он.
- Да, – я опустила глаза. Наверное, он тоже подумает, что я свихнулась. Он помолчал, а потом сказал:
- Наверное, вы очень сильно любили его… То есть, я хотел сказать…
Он увидел слезы на моих глазах и растерялся. Я пошла дальше, чтобы не смущать его. Я шла, стирая слезы, но чувства тоски у меня не было. Я была уверена в том, что этот человек понимает меня.

            Мы подошли к кованой ограде. Андрей осмотрелся и, как я поняла, ему понравились и ограда, и крест. Я открыла калиточку, и он прошел к могиле. Некоторое время он молчал, потом присел на корточки и положил ладонь на холм.
- Здорово, друг, – тихо сказал он, – прости, я не знал… – он покачал головой, а потом заплакал. По-мужски, неумело растирая слезы ладонью по лицу. Через минуту он взял себя в руки, встряхнул головой, поднялся и вышел из ограды, стараясь не смотреть на меня. Прежде, чем мы пошли обратно, он обернулся на могилу, словно что-то хотел сказать, но никак не мог вспомнить, что именно. Обратно мы возвращались молча.

           Мы стояли у моей калитки, не зная, как проститься. Полтора часа назад мы ничего не знали о существовании друг друга, а теперь внезапно оказалось, что многое нас связывает.
- Ну, я поехал, – Андрей первым нарушил неловкое молчание. – Очень рад знакомству с вами. Правда, очень рад.
- Печальное знакомство получилось, – сказала я.
- Да… Надо же, так жаль… Я толком и не поблагодарил его. Все было в спешке, в суете… А больше мы с ним и не виделись. Мне сказали, что он умер. Было странно, но никто тогда мне так и не смог сказать, где его похоронили. Кого ни спрашивал – никто не был на похоронах. Теперь я понимаю, почему. Он выжил… А я не искал его… Я не знал.
- Это не ваша вина, – сказала я.
- Не знаю, может, и не моя… Но все равно чувствую себя виноватым.
- Это всегда так. Живые чувствуют вину перед теми, кого уже нет. Кажется, что не сделал чего-то, что мог сделать… И, может, все было бы по-другому.
- Да, кажется, так. Ну, счастливо… Мне пора.

Андрей уехал. Я вошла в дом, и на меня пахнуло чем-то знакомым, далеким, родным и почти уже забытым. Что-то неуловимое витало в воздухе. Я стояла на пороге комнаты и, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала эти флюиды. Это был запах кожаной куртки и одеколона.
 
           Часа через полтора мне опять позвонили. Это был Андрей.
- Лиза, извините, что беспокою. Я забыл у вас свой сотовый.
Я посмотрела на стол. Точно, дорогой ай-фон лежал на столе.
- Да, он у меня.
- А можно, я сейчас подъеду? – спросил Андрей.
- Можно. Подъезжайте.
Андрей приехал через полчаса с коробкой зефира в шоколаде и бутылкой «Бейлиса».
- Это вам, – сказал он.
- Не стоило беспокоиться, – ответила я, принимая подарок в обмен на сотовый.
- Ну, как же, я вам столько хлопот доставил. Кстати, я хотел сказать – я хотел бы компенсировать вам затраты на… – он запнулся. – На похороны. Скажите сумму, я вам верну.
- Да что вы, никаких компенсаций не нужно. Герман мне оставил деньги, мне хватило на все.
- Вы уверены?
- Конечно.
Возникла пауза.
- Ладно, я поехал, – сказал Андрей и ушел. У меня опять сложилось впечатление, что уходить ему не хотелось. «Нет, это все мне кажется, – подумала я, – он просто случайный человек в моей жизни. Больше он никогда не приедет, и я забуду его». Я вернулась в гостиную, поставила на стол его подарки, заняла свое привычное место в кресле у камина. Странный сегодня был день. Я вспомнила о том стуке в окно, который слышала незадолго до приезда Андрея. Что это было? Галлюцинация? Интуиция? Знак свыше? И как все странно сложилось потом. Эта встреча с человеком, который разделил мою скорбь. И опять мы познакомились через собаку… Целый ряд совпадений. С этими размышлениями я не заметила, как заснула.
 
           Два дня подряд мели метели, я безвылазно сидела дома. Наконец, погода утихомирилась, даже потеплело. И я поторопилась на кладбище.
 
           Мою тропинку замело, и мне пришлось идти наугад, где-то по памяти, где-то по едва заметным бугоркам. Еще издали мне в глаза бросилось ярко-красное пятно среди могильных холмов. Это было так необычно – за прошедшее время я ни разу не видела здесь ни венков, ни цветов, ни вообще какого-либо признака посещения могил. Когда я прошла еще метров сто, мне показалось, что пятно находится на могиле Германа. Я шла, тщательно всматриваясь в это пятно, стараясь понять, где же именно оно находится и что же это такое. Наконец, я убедилась в том, что пятно, на самом деле, находится на дорогой мне могиле. Пройдя еще тридцать шагов, я поняла, что это букет. На заснеженном холме лежал огромный букет ярко-красных роз. От шоссе напрямик к кладбищу шла цепочка следов, вокруг самой могилы снег был расчищен. Мне стало как-то радостно. Герман не один. Еще кто-то навестил его. Естественно, я подумала об Андрее. Кто же кроме него мог приехать сюда в такое бездорожье и принести цветы на могилу друга?
 
          На годовщину я купила большой красивый букет. За время нашего знакомства я не преподнесла Герману ни одного подарка. Как же я жалела об этом сейчас! Надо, надо было подарить ему хоть что-нибудь, не ждать праздника или повода, просто подарить, выразить свою любовь, признательность, просто порадовать его. А теперь ничего другого, кроме цветов, я не могла преподнести. Я положила букет на холм. Ветер трепал ленточку, а мои слезы падали на замерзающие цветы. Они трепетали под порывами ветра, яркие, красивые, но обреченные на гибель. Вот так погибал Герман. Яркий и красивый, талантливый, замечательный человек. Но обреченный на смерть. Я все еще никак не могла смириться с тем, что его больше нет, что он, молодой, красивый, умер в расцвете лет. Отец Алексей был прав. Гораздо труднее не похоронить человека, а смириться с его смертью.

- Здравствуйте! – раздалось за моей спиной. Я обернулась. Это был Андрей. В руках он держал очень красивый букет, обвитый черной лентой.
- Здравствуйте, – ответила я и впустила его в ограду. Он положил букет на могилу и перекрестился. Мы постояли, помолчали. А потом по молчаливому согласию пошли по тропинке к деревне.
- Я машину поставил около вашего дома, – сказал Андрей. – Здесь негде, все замело. Вы не против?
- Конечно, нет, – ответила я.
Когда мы подошли к дому, мне вдруг захотелось пригласить Андрея к себе.
- Может быть, зайдете? – спросила я. – Помянули бы Германа.
- С радостью, – согласился он.

          Я пригласила Андрея за скромную поминальную трапезу. Он был за рулем, поэтому обошлись соком. Мы сидели молча, может быть, перекинувшись парой слов. Нам обоим слишком тяжело было что-то говорить. Андрей иногда смотрел на меня так, словно хотел что-то спросить. Когда я подала чай, он все же решился задать свои вопросы.
- Извините, а вы говорили, что Герман жил здесь, в деревне. А в каком доме?
- В этом.
- А… Вы теперь здесь живете?
- Герман завещал мне этот дом. Раньше я жила вон там, – я показала на свой бывший дом, – а потом продала его и поселилась здесь.
- А можно нескромный вопрос? Вы и Герман… – он замялся. – Когда вы… поженились?
Я поняла, что именно его интересует.
- Мы не были женаты. Мы даже в гражданском браке не состояли, – сказала я, – Нас связывали очень теплые отношения, но они не выходили за рамки дружбы.
- Я знаю, в это трудно поверить, – добавила я, видя сомнение в глазах собеседника, – но это так.
- Да, признаюсь, по современным понятиям это довольно странно выглядит, – сказал Андрей.
- Я бы не хотела продолжать эту тему, – сказала я.
- Да, конечно. Извините, – он опять замолчал и стал смотреть в окно.
- Лиза, – снова заговорил он, – я хотел у вас спросить… Вы не могли бы подарить мне что-нибудь из вещей Германа? Какую-нибудь безделушку? Мне хотелось бы на память.
- Я не знаю… Дело в том, что его вещей очень мало, и они такие… Как сказать… Их как-то неудобно дарить… Не могу же я подарить вам его куртку или брюки. А безделушек у него не было.
- Совсем ничего?
Я пожала плечом. И тут мне в голову пришла мысль.
- Андрей, а вы на гитаре случайно не играете?
- Играю.
Я вышла в коридор, достала из чулана гитару Германа и принесла в гостиную. У Андрея при виде инструмента загорелись глаза. Было понятно, что он ему хорошо знаком. С тоской он провел ладонью по грифу, расправил шелковый бант, попробовал струны.
- Вот, это будет то, что нужно, – сказала я. Андрей посмотрел на меня и покачал головой.
- Я не могу принять такой подарок.
- Почему?
- Вы знаете, сколько стоит этот инструмент?
- Нет, и не хочу знать, – ответила я. – У меня он пылится в кладовке, а в ваших руках вновь обретет голос. Я думаю, что Герман одобрил бы мое решение.
Андрей стал наигрывать мелодию, и я без труда узнала любимый Германом «Терек». А потом Андрей спросил:
- А вы слышали, как поет Герман? То есть, как он пел?
- Да.
Андрей кивнул.
- А я привез вам кое-что, – он принес из коридора какой-то небольшой предмет и передал мне. Это был диск. «Казачьи песни и классические русские романсы в исполнении Германа Байкова. Для друзей», – прочитала я. На вкладыше был очень красивый пейзаж – скачущий по степи табун.
- Это он записал как-то тиражом тысяча штук. Для друзей. И дарил всем своим. Не хотите послушать?
- Я не смогу, – ответила я.
- Понял, – сказал Андрей. – Ну, пусть он все равно останется у вас.
- Спасибо.
- И вам спасибо за гитару. Очень ценный подарок. Только давайте, знаете, как сделаем? Пусть она хранится у вас. Мне просто негде ее хранить. Еще украдут. Инструмент-то на самом деле очень дорогой. Он на заказ ее делал в Америке. Хорошо?
- Хорошо.

Мы замолчали. Я положила диск в сервант и вернулась к столу. Нюша подошла к Андрею и положила лапу ему на колено. Он погладил собаку по голове и угостил кусочком пирога.
- Хорошо у вас здесь, – сказал Андрей.
- Да, очень красиво. Только зимой никого нет и очень одиноко.
- А вы совсем одна?
- Да, кроме Нюши у меня никого не осталось.
- Как же вы живете?
- Уже привыкла. Сначала просто на стену лезла. Первые полгода особенно было тошно. А потом… Все стало все равно. У меня иногда такое ощущение, что часть моей души умерла.
- Я вас понимаю, – сказал Андрей. – Мне его тоже очень не хватает. Друзья у меня, конечно, есть, но ни с кем из них так не поговоришь по душам, как с Геркой. Ему можно было рассказать все и быть уверенным, что никуда дальше это не пойдет, и что он тебя поддержит и поможет, если надо.

Андрей смотрел на портрет Германа, висевший на стене напротив.
- Вы знаете, он очень любил жизнь, – сказал он. – Шебутной был, постоянно что-то придумывал. То и дело по охотам, по рыбалкам, то на мотокросс, то на регату… Как будто торопился сделать как можно больше. Как будто боялся не успеть. Не знаю, может, он чувствовал… Знаете, однажды на охоте он подстрелил оленя. Его надо было добить. Он подошел к нему и не смог выстрелить. Егеря добили. А он ушел. Ружье бросил и ушел. Я потом ружье ему принес, а он сидит за сараем и плачет. Навзрыд плачет. Я не видел, чтобы мужик так плакал. И говорит мне: «Я подошел к нему, а он мне в глаза смотрит… У него такие глаза! В душу смотрит!» Я, говорит, не смог. И мы с ним надрались в тот день – вспомнить страшно. Встать не могли. А он с тех пор больше на охоту не ездил.
«Так вот почему он сравнил меня с оленем, – подумала я, вспомнив записи из дневника. – Неужели у меня был такой взгляд, как у того оленя?» Я украдкой глянула в зеркало. И сама себе удивилась. Глаза у меня и впрямь были полны нечеловеческой тоски. А вокруг глаз – синяки… Да нет, пожалуй, меня стоило как раз пристрелить из жалости. Мне стало неудобно перед Андреем за свой внешний вид. Выбрав момент, я нырнула в ванную и заколола волосы.

          Андрей уехал через полчаса, а я на следующий день отправилась в парикмахерскую, а потом – в салон красоты. Две недели я приводила себя в порядок. Надо, надо было превращаться из забитого оленя в женщину. Впервые за почти два года я почувствовала себя уверенно.

          Недели три спустя, возвращаясь из города, я опять увидела около своего дома машину Андрея. Он вышел мне навстречу с букетом.
- Здравствуйте! – поздоровался он.
- Здравствуйте! К Герману приехали?
- Нет. К вам.
Я растерялась. А он подошел ко мне и протянул мне букет, вопросительно глядя мне в глаза.
- Спасибо, – сказала я, принимая цветы. – Ну, проходите. Будем пить чай.
Мы расположились в гостиной. Я не знала, как себя вести. Чего хотел Андрей? Он, судя по всему, тоже смущался. Наконец, после бесплодных попыток завязать хоть какой-то осмысленный разговор, он решил действовать напрямик и спросил:
- Лиза, а вы встречаете Новый Год?
- Да как вам сказать… Я бы встретила, только не с кем.
Андрей покраснел и спросил:
- А можно, я приеду к вам на Новый год? А то мне тоже не с кем его встретить…
Я ответила не сразу. Он выжидающе смотрел на меня.
- Можно, – наконец, решилась я. Он обрадовался.
- Здорово! С меня шампанское, с вас закуска!

Андрей заметно повеселел. И мне тоже как-то стало тепло. Неловкость исчезла, и мы вдруг разговорились. Расставались мы довольно-таки по-дружески. Андрей улыбался, я, кажется, тоже пару раз улыбнулась. А когда он уехал, я поймала себя на мысли, что мне с ним очень хорошо. Почти так же хорошо, как и с Германом.

            Новый Год у нас получился тихим и скромным. Андрей заметил, что я не ем мясное, и спросил, почему.
- Я соблюдаю пост, – ответила я. Он на миг задумался, а потом взялся за креветочный салат:
- А я тогда тоже не буду есть мясо! – бодро сказал он. «Совсем в духе Германа», – подумала я. Все мясное пошло Нюше, а мы довольствовались морепродуктами и пирогами с яблоками и с капустой.
- А у вас отличные пироги, – сказал Андрей, взяв с тарелки еще один капустник.
- Герману тоже очень нравились, – ответила я. – Он даже попросил меня научить его печь пироги.
- И научили?
- Да. У него здорово получалось.
- Он такой… был такой, – со вздохом сказал Андрей, – за что ни брался – все получалось.
Тут он заулыбался, что-то вспомнив, и начал рассказывать:
- Знаете, он приколист был еще тот. Нам однажды навязывали очень невыгодный контракт с американцами… Ну, кому-то там в качестве взятки пообещали контракт с нашей корпорацией, мы все были в ауте… Нас просто грабили. И отказаться нельзя, репрессировали бы сразу. А он говорит: «Я сделаю так, что они сами откажутся». И вот в день переговоров подъезжают американцы, на поршах, на кадиллаках… И тут Герман подкатывает… Представляете, на розовом мерседесе-кабриолете. И по боку какие-то бабочки, цветочки, розочки… И стразы вот так вдоль всего этого… – Андрей сделал волнообразное движение рукой. – Америкосы глаза выпучили – клоун какой-то… Председатель совета директоров… А он так красиво из машины выпрыгивает… Мы чуть не упали… Вот на таких каблучищах и рубашка с кружевным жабо. И золотая серьга в ухе. Ну и контракт сорвался. У них там председатель был какой-то типа нациста, что ли… Он как Германа увидел, чуть не подавился… А у него еще и глаза такие… Азиатские… В общем, они ради приличия минут пятнадцать посидели на переговорах и ушли. «Нам, – говорят, – надо еще раз обсудить нашу позицию». Ну, сорвался контракт… Умел он выход из ситуации найти… Давайте выпьем за нашего друга, – предложил он – За то, чему он нас научил, за то, что он нам дал.
- Давайте.

Андрей налил в бокалы белого вина, мы немного помолчали, потом он сказал, обратившись к фотографии Германа:
- За тебя, друг. Жаль, что ты сейчас не с нами.
Мы выпили и опять замолчали. А потом Андрей спросил:
- Лиза, а как вы отнесетесь к предложению перейти на «ты»?
- Я не знаю… Можно, наверное.
- А вы с Германом быстро перешли на «ты»?
Я улыбнулась, вспомнив наше с Германом знакомство.   
- Мы так и не перешли с ним на «ты». Я даже не знаю, почему. Может, так было проще сохранить необходимую дистанцию.
- И вы так и обращались друг к другу на «вы»?
- Да. Я начала говорить ему «ты», только когда уже… В общем, когда я приехала в последний раз к нему в больницу… Он был без сознания. Тут уже было не до дистанций.
- А когда все произошло, ты была с ним?
Я кивнула.
- Мы были здесь, в этой комнате. Герман стоял у окна. Там, где ты сейчас сидишь. Пил чай. А потом ему стало плохо. Он потерял сознание. Его отправили в больницу. Вот… – Я вздохнула. – Вечером я приехала к нему. Он был в реанимации. Ты знаешь, я начала с ним разговаривать, и он пришел в себя минут на десять. Мы смогли попрощаться… Он умер буквально у меня на руках. Как и хотел… Он в своем дневнике написал: «Прошу Бога об одном – умереть у нее на руках».

Я разволновалась, встала, потому что хотела сдержать слезы, но у меня плохо получалось. Андрей подошел ко мне и прижал меня к себе. И я расплакалась у него на груди. А он баюкал меня, как ребенка, прижимаясь губами к моим волосам.

 
          Когда я успокоилась, мы опять сели за стол. Андрей был первый человек, которому я рассказала, как умер Герман. И, надо сказать, я почувствовала немалое облегчение. Я как будто перешагнула некий болевой порог. Андрей тревожно посматривал на меня.
- Тебе пришлось очень много пережить, – сказал он и положил свою ладонь на мою. А я не стала убирать руку. Я не смотрела на него, но знала, что он смотрит мне в лицо. Что-то незримое соединило нас в этот момент через пожатие рук. Как будто теплая волна прошла от ладони Андрея к моей руке. Он тоже почувствовал это и немного смутился.
- А давай выпьем за нас, Лиза, – вдруг сказал он.
- За нас? – переспросила я.
Андрей внимательно посмотрел мне в глаза.
- Да, за нас, – повторил он. – Или ты против?
- Нет, я не против, – ответила я. – Просто я очень давно ни с кем не поднимала бокалов «за нас».
- Надо стремиться к хорошему, – сказал Андрей, – все печальное оставлять и готовиться только к хорошему. А плохое – оно нас и так найдет. Ну, давай, за нас, Лиза. Чтобы все было хорошо.
Я промолчала в ответ. Я смотрела на руку Андрея и думала, что вот, сидит передо мной человек. И, кажется, хочет стать моим человеком. А я не знаю, хочу я этого или нет. И это тоже было непривычно для меня, потому что прежде я, не задумываясь, отметала всех кандидатов в кавалеры. Я даже не представляла себе, что с кем-то буду себя чувствовать так же тепло и свободно, как с Германом. И вообще не представляла, что кто-то вдруг может занять в моем сердце место, которое было отдано Герману. Я сидела и думала, что же мне делать дальше… И боялась посмотреть в лицо Андрею, потому что… Потому что он мне понравился. Я боялась этого нового чувства. Думаю, что Андрей это понимал.

          Мы посидели за столом еще с час, я пошла ставить чайник, а когда вернулась, то обнаружила, что Андрей спит. Он спал на том же диване, на котором спал Герман, и точно в такой же позе, как и Герман – на левом боку, скрестив руки на груди и поджав ноги. Сейчас я могла безбоязненно смотреть на него. Пожалуй, он постарше, чем мне сперва казалось, ведь светлые волосы молодят лица. Ему где-то тридцать пять. На лбу и около глаз уже были заметны первые намеки на морщинки. Лицо очень приятное, чуть широковато в скулах. Губы пухлые, но четко очерченные. Нос прямой, брови темные и тоже прямые. А ресницы посветлее, пожалуй, коричневые. Подбородок волевой, но с нежной ямочкой. Что-то в его лице было милое, мальчишеское. Да и повадки у него были мальчишеские. И еще я заметила, что выглядит он очень усталым. Откуда-то он примчался ко мне, чтобы вместе встретить Новый Год. Я осторожно расстегнула ремень и кнопку у него на джинсах, сняла с руки часы. Он не шевельнулся. Только когда я принесла одеяло и укутала его, он глубоко вздохнул и спрятал нос в подушку.

          Утром я проснулась первая. Потихоньку стала прибирать со стола, и минут через тридцать увидела, как просыпается Андрей. Он потянулся, повернулся на спину, прижал ладони ко лбу, а потом открыл глаза и некоторое время лежал так, глядя в потолок. Похоже, он вспоминал, что было накануне. Потом он почувствовал мое присутствие и резко повернул голову в мою сторону. И сразу сел, уперев кулаки в диван. Он был какой-то всклокоченный и немного испуганный, и это вызвало у меня улыбку. Он вопросительно смотрел на меня.
- Все в порядке, – поспешила я его успокоить. Он опять покраснел.
- Извини, – сказал он. – Я что-то плохо помню, что было ночью.
- Ничего не было, – сказала я. – Мы встречали Новый Год, а потом ты заснул.
- Это ты накрыла меня и…
- Да, я.
Андрей покачал головой, пряча смущение за улыбкой.
- Не переживай, – сказала я, – просто я пошла ставить чай, а ты заснул. Я вернулась, смотрю – ты спишь. Уставший такой. Не будить же тебя – вставай, сними часы?
- Да нет, все правильно… Просто непривычно. Лиза, а можно я совсем обнаглею? – неожиданно спросил он.
- Что такое?
- Можно принять душ?
- Конечно.
Андрей встал и пошел в ванную, но я остановила его.
- Подожди… – я подошла к шкафу, достала черную водолазку Германа и подала Андрею. – А полотенца там, в ванной, в белом шкафчике. Бери любое, какое понравится.

           Пока он был в душе, я навела порядок в комнате, выпустила собаку на улицу и приготовила завтрак. Андрей вышел из душа посвежевший. Черная водолазка была ему к лицу, только манжеты пришлось подвернуть.
- Геркина? – спросил он.
Я кивнула.
- Я верну, – сказал он.
- Не обязательно, – ответила я. – Она на тебе очень хорошо смотрится.
- Только великовата чуть-чуть. Он-то повыше был. Так странно говорить о нем в прошедшем времени… Мне кажется, что он просто отъехал куда-то и скоро вернется.
- Мне тоже так казалось сначала. А потом, когда понимаешь, что все, не вернется… Жить не знаешь, как.
- Но, тем не менее, жить надо, – сказал Андрей. – Думай не о том, чего ты лишилась, а о том, что Герман дал тебе.
Я кивнула:
- Да, наверное, так… Пойдем, завтрак готов.

            Андрей с удовольствием подчищал салаты и пироги, оставшиеся от праздничного застолья. Я пила чай и наблюдала за ним, и все время сравнивала его с Германом. Андрей отличался от него порывистостью и живостью. Если Герман был философ, созерцатель, то Андрей непременно желал участвовать во всем сразу и на полную катушку. Герман был более скрытным, часто было невозможно понять, о чем он думает, что испытывает. А у Андрея все эмоции и чувства сразу отражались на лице. Кроме того, как я смогла понять, Андрей легко краснел и легко мог заплакать. Герман краснел крайне редко, а уж о том, чтобы увидеть его плачущим, вообще не было и речи. И в то же время между ними было очень много схожего. Манера двигаться, поворачивать голову, уже не говоря о том, что Андрей часто говорил те же слова, что и Герман. И еще Андрей занимал в доме те же места, которые обычно занимал Герман. Среди посуды он безошибочно выбрал для себя бокал Германа, его любимое полотенце, на вешалке в коридоре – крючок, на который Герман вешал свою куртку.
- А ты почему ничего не ешь? – спросил Андрей, прервав мои размышления.
- Не хочется. Я чаю лучше выпью.
- А я тоже пить хочу.
- Я сейчас сделаю чай.
Я поставила перед ним бокал и вазочку с конфетами. Он сидел, оперевшись щекой о ладонь, и смотрел на меня.
- Знаешь, может, не стоит говорить… Но Герман мечтал о такой женщине, как ты. Ему не везло с женщинами. На него вешались все из-за денег, да и на лицо красивый он, конечно, был. Бабы за ним бегали толпами. Причем и кольцо он носил, а все равно… Чуть не дрались из-за него. Все хотели урвать кусок побольше. Он был вхож в такие круги, о которых мы только в журналах читаем. И девушки видели в нем возможность прорваться в лучшую жизнь. Вокруг него всегда крутились какие-то певички, актрисы, модели. Ноги от ушей, а мозгов – ноль. Знаешь, из тех, у кого лица интеллектом не обезображены. А ему была нужна обычная женщина, которая просто любила бы его, ждала, готовила бы для него обеды и завтраки, гладила бы рубашки. Он как-то мне сказал: «Как ты думаешь, есть на белом свете женщина, которая просто любила бы меня? Не за деньги, а просто». А я сказал, что не знаю. У самого такие же проблемы были.
- А сколько он прожил с женой?
- Ну, если считать все вместе, то лет пять. А так – меньше. Пожили они года два и разбежались в разные стороны. Жаль, что вы не пересеклись с ним раньше.
- Он тоже так говорил. Видишь, как получилось. Если бы он не заболел, мы бы не встретились. А из-за его болезни мы не могли быть вместе.
- А почему? Я так и не понял. У него какие-то трудности с этим возникли?
- Мы эту тему с ним не обсуждали. Просто он при второй или третьей встрече сказал, что может предложить только дружбу. У него был инфаркт после одной операции. В сердце образовались тромбы. Ему вообще любая физическая нагрузка была запрещена. Врач сказал – не поднимать ничего тяжелее батона.
- А, понятно. Жалко.
- А откуда ты приехал? – спросила я.
- Из Германии. Как ты догадалась?
- Ты был очень уставший. Явно с дороги.
- А ты заботливая, – сказал Андрей, немного помолчав. – С тобой вообще как-то очень уютно. Домашняя ты.

Я стала потихоньку собирать со стола. Андрей, ни слова не говоря, повязал фартук и встал к раковине мыть посуду. Он как-то очень быстро освоился в доме, как будто провел в нем не один год. Я ставила в раковину салатники и чашки. Неожиданно одна из чашек поехала на мокрой столешнице, с глухим звоном упала на пол и разлетелась на несколько крупных осколков.
- Ой, – сказала я. И тут мы с Андреем одновременно нагнулись за ней и взялись за один осколок. И опять теплая волна прошла по нашим рукам. Наступила тишина, которую не даже нарушали тикающие часы. Андрей убрал в сторону прядь моих волос, закрывшую лицо, и нежно поцеловал меня в губы, так, словно спрашивал разрешения. Я не ответила. Он посмотрел мне в глаза.
- Ну, чего ты боишься? – тихо сказал он.
- Я… Я не знаю… Просто это... Как-то неожиданно… Мне, наверное, надо привыкнуть к тебе. К тому, что ты появился в моей жизни…
- А я появился в ней? – спросил Андрей.
- Да, – утвердительно кивнула я. – Только… Понимаешь… Я была замужем. И он ушел от меня к другой женщине. Я осталась одна. Я очень сильно переживала. Потом… Был Герман. И он тоже ушел… Его тоже нет…
- Я не уйду, – твердо сказал Андрей. – Если только ты сама этого не захочешь. Если тебе нужно время, я готов ждать. Я понимаю, что тебе тяжело, ты еще не отошла от смерти Германа. Только, пожалуйста, не забывай о том, что я тоже человек и мне тоже может быть больно.

Мы поднялись с пола. Не перекинувшись ни словом, мы закончили наводить порядок. Андрей повесил фартук на крючок на стене, немного постоял в центре комнаты, глядя на меня, а потом сказал:
- Ну, мне пора. Спасибо за хороший праздник.
- Тебе спасибо, что приехал. Правда, было очень хорошо.
Андрей немного помолчал, а потом спросил:
- Лиза, а можно я буду приезжать к тебе?
- Можно, – я первый раз открыто посмотрела ему в глаза. Взгляд у Андрея был очень серьезный.
Я принесла ему пакет. Он стал складывать рубашку, и вдруг что-то со звенящим стуком упало на пол. Я посмотрела вниз. Это было обручальное кольцо. У меня перехватило дыхание. Я почувствовала непреодолимое желание убежать, скрыться подальше от Андрея, но он не дал мне сделать этого. Он взял меня за плечи.
- Лиза, это не то, что ты думаешь! Лиза, поверь мне! – он заставлял меня посмотреть ему в лицо, но я отворачивалась.
- Зачем ты это делаешь? – спросила я, едва не теряя сознания. Андрей на мгновение зажмурился.
- Нет, Лиза, ты должна меня выслушать. Это не мое, честное слово. Это брат оставил у меня, был в гостях, снял и забыл. Я сейчас поеду к нему и отдам. Вот, смотри, – он что-то показывал мне. Это был паспорт. – Видишь? Я не женат и у меня никого нет. Я полгода как приехал из Канады, даже не познакомился ни с кем. Ну, ты мне веришь?
- Давай отложим этот разговор, – сказала я, понемногу приходя в себя.
- Ну, ты мне веришь? – опять спросил он с отчаянием в голосе. Он очень хотел, чтобы я ему поверила. Я кивнула.
- Я верю, давай забудем это все…
- Нехорошо получилось. Я забыл про него. Мне так хорошо было у тебя, что я забыл, что оно в кармане у меня тут... Извини, нехорошо вышло… Ну, так я еще приеду? – робко спросил он.
- Приезжай, – ответила я.

          Андрей уехал. Не скажу, что я особенно сильно ждала его, и даже была у меня мысль, что он больше не приедет. Но когда через неделю я вернулась с рождественской службы, то увидела его машину около ворот. Сам он расчищал лопатой снег. Большие пушистые снежинки падали ему на волосы, а он не замечал их и продолжал перекидывать снег, а его мягкие волосы при каждом движении его головы порхали, как крылья бабочки. Я залюбовалась им. Он тоже был очень хорош. Тут он все-таки заметил меня и, улыбаясь, подошел ко мне.
- Привет! – он поцеловал меня в губы. На этот раз я ответила. Он посмотрел на меня с восторгом. Он был рад, что все-таки достучался до моего сердца.
- Очень рад тебя видеть, – сказал он.
- Я тоже.
- А сегодня Рождество, – сказал он, открывая машину и извлекая из нее сверкающую коробку с бантом. – Поздравляю!
- Ой, Андрей… Спасибо… А я не знала, что ты приедешь, ничего тебе не приготовила.
- А ничего и не надо. Лучший подарок для меня – это общение с тобой.
У меня кольнуло сердце. Это было невероятно, но он все время повторял те же слова, что и Герман.
- Нет, надо обязательно, – сказала я. – Возьми ключи, иди пока в дом, а я сейчас приеду.
- Да куда ты? – Андрей немного растерялся.
- Через сорок минут буду дома! – крикнула я уже из машины. – Поставь пока чай!

           Приехав в магазин, я задумалась. Я не представляла, что можно подарить Андрею. Я ничего не знала о нем, ни его вкусы, ни его привычки – ничего. Тут я вспомнила, что он работал лопатой без перчаток. Кажется, у него их не было вообще. Во всяком случае, я не могла припомнить, чтобы видела его в перчатках. Я прошла в галантерейный отдел. Это должны быть хорошие перчатки. С мехом. Я перебрала несколько пар, но все они мне не нравились. Турецкая дешевка.
- А еще что-нибудь есть? – спросила я.
- Есть, но это в пять раз дороже, – продавец поставила передо мной коробку. «Hand made. Italy», – прочитала я.
- Вот, пожалуйста, – продавец показала мне одну пару. Перчатки были упакованы в красивые коробочки «под кожу». Один их вид уже говорил о качестве. Я выбрала темно-коричневые, попросила приклеить бант на коробочку и вернулась домой. Андрей уже накрыл стол и ждал меня, сидя в кресле Германа.
- Ну, наконец-то! – сказал он, вставая мне навстречу.
- С Рождеством! – сказала я, вручая ему подарок. Он открыл коробочку.
- Как ты догадалась? – спросил он.
- Очень просто. Ты все время без перчаток.
Он примерил обнову. Перчатки, к моей немалой радости, были точно по размеру.
- Спасибо, – он поцеловал меня. – Мне очень понравилось.
Я открыла его подарок. В коробке лежал фотоальбом. Обложка была из натуральной кожи, с тиснением и позолотой. Сам альбом закрывался на замочек. Судя по аннотации, он был рассчитан на тысячу фотографий.
- Какой красивый…
- Я дарю его тебе для того, чтобы ты могла хранить в нем самые счастливые моменты своей жизни, которые у тебя будут, – сказал Андрей.
- Спасибо, – сказала я. Он притянул меня к себе и стал целовать. Я засмущалась и опустила голову.
- Ты такая смешная, – сказал он. – По-хорошему смешная. Как купеческая дочка на выданье. Помнишь картину такую?
- Не помню, – я высвободилась из его объятий и направилась на кухню. Он поймал меня опять и прижал к себе.
- Лиза…
Я уперлась руками ему в грудь. Мы обменялись взглядами, и он с досадливым вздохом отпустил меня.

          Андрей стал часто бывать у меня. Он был очень занят, но старался приезжать хотя бы на выходные. Иногда ему удавалось выбраться ко мне среди недели, иногда он без предупреждения исчезал дней на десять. Часто он приезжал ко мне смертельно уставшим, порой прямо из аэропорта, и, бывало, он начинал засыпать прямо за столом. Я укладывала его спать и старалась не тревожить. Я понимала, что ему нужен отдых. И еще он очень нуждался в самой обычной заботе и внимании. Он был очень благодарен мне за то, что я принимала его у себя и давала возможность хоть иногда бывать в теплой домашней обстановке. Однажды в середине февраля Андрей приехал ко мне в начале двенадцатого ночи без предварительного звонка. Поставил сумки с продуктами на пол и сел на пуфик в прихожей. Вид у него был очень измученный.
- Лиза! – сказал он осипшим голосом. – Я ужинать не буду. Сделай мне, пожалуйста, глинтвейн, да я лягу.
- Что случилось? – спросила я, присаживаясь перед ним на корточки. – Андрей, тебе нездоровится?
- Да, ты знаешь, ломает меня всего. И в горле першит, – и он, тяжело двигаясь, начал снимать куртку. – Не вовремя… У меня командировка важная, сделка может сорваться…

Я помогла ему раздеться. Он наскоро умылся и лег в постель. Его лихорадило, и он скорчился под одеялом, прижав колени к животу. Я наполнила горячей водой пластиковые бутылки и обложила ими Андрея, надела на него толстые овечьи носки. Потом принесла глинтвейн. Он выпил с удовольствием и попросил еще. Его разморило от тепла и спиртного, и он начал засыпать. Я уже выключила люстру, оставив ночник, как вдруг Андрей спросил:
- Лиза, а ты не сердишься на меня, что я к тебе вот так заваливаюсь, то уставший, то больной?
- Нет… Тебе же некуда больше идти.
- Некуда… Ты знаешь, я ведь в гостинице живу.
- Почему в гостинице? А квартира?
- А у меня нет квартиры. Я раньше жил с братом, а пока был за границей, он женился, там двое детей уже. Я же не пойду к ним… Кому понравится… А кроме тебя у меня никого нет.
Он помолчал немного, а потом повторил:
- Слышишь, Лиза? У меня никого нет, кроме тебя.
- Хорошо, я тебе верю, – сказала я, ставя ему под руку градусник. Он поморщился – градусник был холодный.
- Возьми леденец, – сказала я, – это с шалфеем, снимет неприятные ощущения в горле.
Когда через три минуты я взяла градусник, Андрей уже крепко спал. Температура у него было небольшая, 37 и 5. Я не спала до двух ночи, сидела около Андрея. Еще дважды я мерила ему температуру. К одиннадцати вечера она поднялась до 38 и 3, а еще через два часа уже снизилась до 36 и 8. Я посмотрела на Андрея. Ему явно было лучше. Он был расслаблен, дыхание было спокойным, лихорадка прекратилась. Ну что ж, можно было ложиться спать. И я ушла в свою комнату.

          Утром я проснулась от того, что кто-то стоял у моей кровати, наклонившись ко мне. На мгновение мне почудилось, что я вижу сон из прошлого, как когда-то Герман разбудил меня, спящую в кресле. Я открыла глаза. Рядом на кровати сидел Андрей и гладил меня тыльной стороной ладони по щеке.
- Привет! – радостно сказал он. Выглядел он свежим, бодрым. От болезни не осталось и следа.
- Привет, – ответила я. – Как ты себя чувствуешь?
- Отлично. Ты меня на ноги подняла. Как будто ничего не было. А ты как?
- Нормально…
- Во сколько ты спать легла?
- Не помню, – я посмотрела на сотовый, – около двух часов. О, а сейчас уже девять…
- Угу, – сказал Андрей, наклоняясь ко мне. Я почувствовала, как его руки, мгновенно оказавшись под одеялом, пытаются забраться под мою сорочку.
- Андрей, Андрей! – Я села на кровати, перетянула одеяло на себя и завернулась в него.
- Ну почему? – жалобно спросил он.
- Потому, что это неправильно!
- Да чего же неправильного? Все так живут! Ладно бы, ты замужем не была еще… Не все равно тебе?
- Ну и что, что я замужем была? – спросила я. – И почему мне должно быть все равно? У меня есть свои убеждения, по которым я живу и через которые я не могу переступить. Я имею на это право?
- Имеешь, – подтвердил Андрей. – Но скажи, это не потому, что я тебе безразличен?
- Нет. Ты мне не безразличен, это прежде всего. Просто я считаю, что так – неправильно.
Андрей развел руками и направился к двери.
- Если твои принципы поменяются, дай знать, хорошо? – сказал он, уже стоя на пороге.
Я улыбнулась:
- Бедняжка! Крепись!
- А что мне еще осталось? – отозвался он с кухни. – Эх! Нет счастья в жизни!
- Счастье не в этом, Андрей, – отозвалась я и вышла на кухню, накинув на плечи халат.
- А в чем? – спросил он, намазывая масло на ломти белого хлеба.
- «В том, чтобы душа могла осуществить свою надежду».
Андрей на мгновение замер, потом покачал головой:
- Ну, это ты права, конечно, насчет души. Иди завтракать.

После завтрака Андрей собрался уходить.
- Я сегодня вылетаю в Мадрид, буду послезавтра к обеду. Я к тебе приеду, можно?
- Конечно, можно. Я тебе всегда рада.
Андрей повесил на плечо сумку, постоял немного, загадочно глядя на меня, а потом вдруг сказал:
- Вы мне дадите дозволенье
Отплыть в Испанию, сеньора?
В первый момент я была приятно удивлена, а потом, приняв его игру, ответила:
- Когда же вы уйдете? Скоро?

- Простите, я пришел спросить:
Что, мне сегодня же отплыть? – продолжил Андрей.

- Ах, Теодоро, я не знаю, - ответила я,
- Но только верьте, мне сейчас
Вас видеть – худшее из зол.

- Я за самим собой пришел;
Ведь я остался возле вас,
А мне уже и ехать скоро.
Я умоляю вас, отдайте
Мне самого себя.

- Так знайте:
Вас я не отдам,
И не просите, не дождетесь.
Вы здесь со мною остаетесь.
А я – я буду с вами там…
- Ты любишь классику? – спросила я.
- Очень. А ты, я смотрю, тоже?
- Да!
- Здорово получилось… – глаза у него восторженно горели.
- Иди, – сказала я, – а то опоздаешь на самолет!
- Желаю счастья вашей чести! – сказал Андрей и поцеловал меня жадным страстным поцелуем.

          Он уехал, а я осталась. Прибралась в доме, зазвала домой Нюшу, которую Андрей выпустил гулять, пока я спала. Потом села повязать. Когда-то я хотела связать для Германа свитер из толстой белой шерсти. И даже начала его вязать. Но теперь, видимо, носить его будет другой человек. Где-то около трех часов у меня заболела голова. Я отложила вязание и легла. А к вечеру стало понятно – я заболела. У меня поднялась температура, драло в горле, болели лопатки и шея. Когда вечером собака попросилась на улицу, у меня едва хватило сил дойти до двери, чтобы выпустить ее.

         Я провалялась в постели весь следующий день. Наутро мне не стало лучше, наоборот, появился кашель. Я, помня о том, что Андрей, вернувшись из Испании, хотел приехать ко мне, отправила ему смс-ку: «Не приезжай, я заболела». Буквально через три минуты мне пришло ответное сообщение: «Что случилось?» «Грипп», – ответила я. Андрей не откликнулся. Я положила сотовый на тумбочку около кровати и погрузилась в тяжелый болезненный сон. Я не знаю, сколько я так продремала. Очнулась я потому, что сквозь сон услышала, как кто-то ходит по дому. Я прислушалась. Это были явно мужские шаги. Человек не спеша ходил по коридору, как будто к чему-то присматривался. Мое сердце испуганно забилось. Я села на кровати, не зная, что предпринять. Калитка была заперта, я сама закрыла ее, проводив Андрея. А закрыла ли я входную дверь? Кажется, да. Или нет? А где Нюша? Почему она не лаяла на незнакомца? Я лихорадочно соображала. Само собой, добрый человек не будет разгуливать по чужому дому без приглашения. Да и попал он в него, судя по всему, перелезши через забор. Может быть, даже и отмычкой открыл замок. Кто это мог быть? Кто мог прийти сюда, в такую глушь и зачем? Деньги! Ну, конечно! Шила в мешке не утаишь. Слухи-то ходили по городу, наверняка кто-то соблазнился и решил проведать меня, надеясь поживиться деньгами! А единственное оружие, которое было в этом доме – шашка Германа, но она находилась в другой комнате… И тут незваный посетитель подошел к двери моей комнаты и взялся за ручку… Я сжалась под одеялом в комок… Дверь открылась…

На пороге стоял Андрей. Несколько секунд он смотрел на меня, а потом подошел ко мне, сел рядом и взял за руку.
- Лиза! Я напугал тебя?
- Напугал?! – я едва не задохнулась от возмущения. – Да я думала, это воры! Как ты вошел в дом?
- Через забор перелез. А дверь была открыта.
Я закрыла лицо руками, он обнял меня.
- Ну, прости… Я не хотел тебя беспокоить. Думал, что ты спишь, – он убрал пряди с моего лица и заглянул мне в глаза.
- Ты хоть бы на сотовый позвонил…
- Да вот, сглупил. Я не думал, что ты так испугаешься. Прости, пожалуйста.
- А Нюша где?
- На улицу убежала, – он крепко прижал меня к себе. – Ну, как ты?
- Плохо! – я все еще была под впечатлением от его внезапного появления. – Я же написала, чтобы ты не приезжал.
- Как ты думаешь, мог я не приехать? А? – он потрепал меня по волосам. – Ты болеешь, а я где-то отсиживаться буду?
- Ты же можешь тоже заболеть.
- Да нет, это ты от меня вирус поймала. Мне уже ничего не страшно. Ты такая горячая. Температуришь?
- Да, под тридцать девять.
- Ну, ложись тогда. Я пойду, перехвачу чего-нибудь, а то я прямо из аэропорта. Может, врача вызвать?
- Не надо. И так все понятно. Там в холодильнике борщ есть, разогрей.
- Я разберусь, ты не беспокойся. А ты будешь что-нибудь?
- Нет, если только чай.

Андрей принес мне чай. Когда я брала из его рук бокал, он увидел у меня на шее крест. Глаза у него как-то сузились, он осторожно взял его на ладонь и стал рассматривать.
- А ты знаешь, что это за камушки здесь? – спросил он.
- Нет. Я как-то об этом не думала.
- А я тебе скажу. Это южноафриканские бриллианты. Ты носишь на себе треть миллиона. Это если цепочку не считать.
- А откуда ты знаешь?
- Это я подарил ему этот крест.
Я растерялась. Потому что была названа немалая стоимость этого креста, и потому, что опять открылось какое-то замысловатое сплетение наших судеб.
- Видишь? – Андрей показал мне на крохотный значок на дужке. – Инициалы «А.Г.» – Андрей Герман. Это я разработал эскиз. Второго такого креста нет.
- А… в честь какого события ты сделал Герману такой подарок?
- На день рождения. Ему исполнилось тридцать три. Он тогда как раз начал интересоваться религией… И я подарил ему этот крест. Он очень был рад. И сказал, что хотел бы умереть с этим крестом на груди… А он его тебе подарил?

Мне показалось, что Андрей заподозрил, что я самовольно взяла крест Германа, во всяком случае, он определенно хотел знать, как именно он оказался у меня.
- Нет, он не дарил. Он на самом деле умер с ним на груди… – я вспомнила тот день… Как распахнула ворот больничной сорочки и увидела это крест. – Понимаешь, когда все случилось… Медсестра сказала, чтобы я сняла с него крест. Чтобы в морге не украли. И я поменяла кресты. Отдала ему… То есть надела на него свой, а этот взяла с собой. Я не знала, сколько он стоит. Я взяла его не из-за стоимости, – губы у меня задрожали. Андрей сел рядом и обнял меня.
- Не плачь, не надо. Я не об этом. Я знаю, что ты бескорыстный человек. Просто все так странно… Все эти совпадения… Знаешь, иногда, когда на тебя смотрю, мне кажется, что я Германа вижу. Вы с ним очень похожи. То есть не то что похожи, а ты как его продолжение. Вы как одно целое с ним. Мне с тобой так же легко, как и с ним.
- А мне ты его напоминаешь очень сильно.
Андрей улыбнулся.
- Да, это многие замечали. Ты знаешь, нас близнецами называли. Мы с ним говорили одинаково, думали одинаково, одевались одинаково…
- Так это он про тебя мне рассказывал?
- А он что-то рассказывал?
- Да. Он говорил, что у него работал один молодой человек, с которым ему было очень легко общаться и работать. И еще он рассказал, что ты ушел, захотел свой бизнес начать. И что ему пришлось тебя откуда-то вытаскивать… Ты знаешь, мне кажется, он скучал по тебе.

Андрей покачал головой, а потом сказал:
- Я тебе лекарство привез, – он вытащил из кармана темный пузырек с таблетками. – Сейчас выпей две таблетки, да ложись. У тебя вон, все лицо горит. Я заболтал тебя.
Я выпила таблетки, выпила чай, легла, и Андрей заботливо укрыл меня одеялом. Он тоже смотрел на меня с любовью, но в его глазах не было той безысходной тоски, как у Германа.

            Я начала дремать и сквозь сон слышала, как у Андрея то и дело на разные голоса трезвонят сотовые телефоны. У него их было три. До меня доносился голос Андрея, который с кем-то разговаривал. Тон у него был достаточно жесткий, совсем не такой, каким он разговаривал со мной. Я слышала какие-то цифры, не понятные мне, указания кому-то что-то отдать «в счет двухсот»… Потом, когда я уже почти заснула, я услышала, как он кому-то говорил, что не приедет на совещание.
- У меня девушка заболела, я не приеду… Да… Нет, я сказал. Выкрутишься без меня. Давай.
«Он считает меня своей девушкой!» – подумала я. С этой мыслью я заснула.      

          Я проснулась часов в семь вечера. Голова уже не болела, температура спала. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Андрей. Увидев, что я не сплю, он вошел и сел на кровать.
- Как ты?
- Получше.
- Ты и, правда, лучше выглядишь. Я рад. Через час надо еще одну таблетку выпить. Может быть, ты хочешь поесть?
- Если только чего-нибудь легкого.
- Я знаю, что ты будешь! – сказал Андрей, ушел на кухню и через минуту вернулся с салатниками, наполненными фруктовым миксом.
– Угадал? – спросил он.
- Угадал! Я вообще такие штучки люблю.
- А я тоже люблю.
Салат был очень вкусный. Мы быстро опустошили литровую банку, и Андрей принес чай с лимоном и малиновым вареньем.
- Андрей, как ты считаешь, я правильно поступила? – спросила я, потому что мне не давала покоя история с крестом.
- Ты о чем?
- О кресте Германа.
Андрей задумался.
- Да ты знаешь, наверное, я поступил бы точно так же. Я думаю, что ты права. И я думаю, что и Герман сделал бы то же самое.
- Андрей, – спросила я, – а сколько тебе лет?
- Тридцать четыре.
- А мне тридцать один.
- Эх ты, Диана ты моя горестная! – сказал Андрей, улыбаясь.

           После горячего чая меня охватила приятная слабость, и я опять начала дремать. Андрей погасил свет и тоже пошел спать.

           Утром я чувствовала себя совершенно здоровой. Андрей провел у меня еще день и уехал вечером, когда убедился, что моему здоровью ничто не угрожает. Он по-прежнему часто бывал у меня, но наши отношения вступили в новую фазу. Я уже ждала Андрея. Я уже хотела видеть его. Я по нему скучала. Когда он приезжал, мы вместе выезжали в город, гуляли по паркам. Бывали мы и в том самом кафе. Официантки, кажется, с интересом наблюдали за нами. Во всяком случае, как-то одна из них, подавая мороженое, одобрительно подмигнула мне. Для меня время вновь пошло вперед. Я наконец-то начала различать дни, и стала меньше думать о Германе. А потом пришла весна. Солнце быстро растопило снег, и уже в конце апреля первая молодая травка показалась из земли. Мы стали чаще бывать в городе. Во время одной из прогулок я сказала:
- Андрей, а мне хотелось бы познакомить тебя кое с кем.
- И с кем же? – спросил он.
- А вон, видишь церковь?
- Да.
- Там настоятелем мой родной дядя. Отец Алексей.
- А я смотрю, ты какая-то не такая. Я хотел сказать, ты не похожа на современных женщин. Значит, у тебя дядя священник?
- Да. Уже скоро сорок лет, как в сане. Он мне как отец. Он и Германа знал.
- Ну, давай познакомимся. А он очень такой… строгий?
- Да нет, он очень добрый и простой. Ты увидишь.
Отец Алексей ходил в центре храма около праздничного аналоя. Увидев меня, он обрадовался.
- А, Лиза… Бог благословит. А нам, представляешь, сегодня икону пожертвовали. Да ты посмотри, какую! – он подвел меня к аналою. На красном бархате лежала небольшая икона в богато украшенном камнями серебряном окладе. На ней были изображены двое святых, один преподобный, а второй, кажется, апостол.
- Преподобный… Герман?! – я не поверила своим глазам.
- Да, представляешь, принес мужчина. Сказал, что нашел у бабушки в сарае, семейная была. Бабушка умерла, а за икону он побоялся. Ты посмотри, какая!
Я приложилась к образу, и, прикладываясь, прочитала подпись ко второму святому: «Святый апостол Андрей Первозванный».
- Апостол Андрей?! – воскликнула я.
- Да. А ты что так напугалась? – спросил батюшка.
- А я хотела вас познакомить с одним человеком, – пробормотала я, не понимая вообще, что происходит.
- С человеком? И где же он?
- А вон стоит, – я оглянулась. Андрей подошел к нам. Отец Алексей окинул его внимательным взглядом.
- Значит, познакомить… – повторил батюшка. – Вы, молодой человек, как к Лизе-то относитесь? – спросил он.
- Я ее люблю, – сказал Андрей, глядя отцу Алексею в глаза.
- Вы не серчайте на меня, что я так спрашиваю. Лиза мне как дочка. Она очень много пережила.
- Я знаю, – ответил Андрей.
- Они с Германом были друзьями, – сказала я.
- Ах, вот оно что… Герман, Царство ему Небесное, Лизу очень любил и уважал.
- Я никому не позволю причинить Лизе боль, – твердо сказал Андрей.
- Это хорошо, это по-мужски, – сказал отец Алексей. – Как же звать вас, молодой человек?
- Андрей.
- Андрей? – батюшка тоже удивился. – Вот ведь, дивные какие дела творятся…  Слава Тебе, Господи, – перекрестился он. – Ну, дети, давайте я вас благословлю иконой-то… Вот так, – сказал он, поочередно осенив нас образом. – Значит, преподобный Герман и апостол Андрей… Один другого за ручку и привел… Ну, идите с Богом, идите.

Андрей, похоже, мало что понял, но спрашивать ни о чем не стал. Мы пошли к дверям, но тут батюшка окликнул:
- Андрей!
Мы обернулись, а он погрозил Андрею пальцем. Лицо у Андрея загорелось, он тряхнул головой, и мы вышли из храма. Мне было интересно, почему батюшка погрозил Андрею, но спросить я как-то не решалась. А через несколько минут, когда мы уже подошли к машине, он сказал:
- Лиза, я тебе сказать хочу…
- Что? – я насторожилась. Такое начало мне не понравилось, потому что когда я последний раз слышала нечто похожее из уст мужчины, ничего радостного оно мне не принесло.
- Ты прости меня, что я иногда… – Андрей тщательно подбирал слова. – Ну, в общем… – он опять покраснел, – позволяю себе лишнее. Я просто никак не могу привыкнуть к тому, что ты другая.
Я кивнула.
- Я все понимаю, Андрюш. Но и ты меня пойми.
- Я понял, – сказал он со вздохом. – А как ты меня сейчас назвала?
- Как?
- Ну, ты как меня сейчас назвала?
- Андрюша, – ответила я.
Он взял меня за плечи и повернул к себе.
- Лиза, а ты-то как ко мне относишься? – спросил он, серьезно глядя мне прямо в глаза.
Я хотела сказать, но не успела. Что-то враждебное, тревожное возникло в воздухе и окружило нас. Я обернулась. Трое молодых людей в спортивных костюмах стояли, взяв нас в кольцо. Двоих я узнала сразу. Это были те самые подростки, которые полтора года назад пытались вскрыть автомобиль Германа. Только сейчас они повзрослели, раздались в плечах и заметно возмужали. Но, судя по всему, своих грязных дел не оставили.

- Ну, чё? – спросил тот, которому пришлось отведать удар Германа. – Сколь веревочке не виться, пухом будет мать-земля. Вот и встретились.
Он, оказывается, меня тоже узнал. Андрей закрыл меня собой.
- Эй, полегче, братки.
- Какой я тебе браток? – процедил обладатель шапки со значком. – Тамбовский волк тебе браток.
- Щас мы вас обоих и пощупаем, – добавил второй, доставая нож.
- Лиза, беги! – приказал Андрей.
- Нет, я не побегу! – решительно заявила я, нащупывая в сумочке газовый баллончик. Тут главарь сделал первый выпад в сторону Андрея. Завязалась драка. Одного из нападавших я сумела облить газом, и он удрал. Двое других дрались с Андреем. Я, отбросив сумочку в сторону, разбежалась, прыгнула на спину одному из них, вцепилась ему в волосы и повисла на них. Он заорал от боли и закрутился на месте, пытаясь стряхнуть меня. Тут Андрей отправил его в нокаут, и он повалился на асфальт, придавив мне ногу. Пока я освобождалась, Андрею удалось сбить с ног второго. Я, наконец-то поднявшись, подскочила к стоящему на четвереньках противнику и со всего размаха пнула в бок носком сапога. Мне кажется, я даже услышала, как противно хрустнули его ребра. Нападавший рухнул лицом в грязь. Я подбежала к Андрею. Он стоял, ухватившись одной рукой за рабицу, ограждавшую стоянку, и тяжело дышал. Вторую руку он прижимал к боку. Я отняла руку и увидела, что вся ладонь у него в крови.
- Зацепили, подлецы, – сказал он, опускаясь на асфальт.
- Андрей! – закричала я, падая на колени. Я расстегнула куртку, осторожно приподняла свитер и майку. Под ребрами с левой стороны была рана шириной сантиметра два. Я достала носовой платок и прижала его к ране. Андрей застонал от боли.
- Терпи! – крикнула я, дрожащими пальцами набирая номер «скорой». Диспетчер ответил мгновенно, и, выслушав меня, сказал, что вертолет будет через пятнадцать минут. Я затормошила Андрея.
- Андрей! Андрей! Где ключи от машины?
- В куртке, – ответил он слабым голосом. Я нашла ключи и метнулась к его «Ауди». Аптечка… Она должна быть! Я нашла аптечку, вернулась к Андрею. Так… Моя задача остановить или хотя бы снизить интенсивность кровотечения. Я открыла коробочку. Жгут не подходит… Я рылась в упаковках. Вот! Охлаждающий пакет! Я раздавила ампулу, встряхнула пакет и положила его на рану поверх платка. Теперь что-нибудь обезболивающее… Я перебрала ампулы, нашла анальгин и сделала Андрею укол в плечо. Он, кажется, даже не почувствовал. Его трясло, он был очень бледный, на лбу выступила испарина. А нам надо было продержаться еще пятнадцать минут.
- Андрей! – я гладила его по волосам. Он посмотрел на меня затуманенным взглядом и закрыл глаза. Меня начало лихорадить. Опять мужчина, которого я люблю, умирал у меня на руках! Сильнейший страх охватил меня. В какой-то момент у меня все поплыло перед глазами, и я сама едва не потеряла сознание. Я пошатнулась и схватилась пальцами за сетку. «Нет, я должна быть с Андреем!» – сказала я себе и невероятным усилием воли взяла себя в руки. Я положила Андрея головой себе на колени и гладила его по волосам.
- Андрюшка, держись, родной! – говорила я. – Они скоро приедут!
Он иногда открывал глаза и смотрел на меня.
- Лиза… – вдруг прошептал он, – руку дай…
Я схватила его за руку. Его пальцы дрожали, ладонь была холодная и влажная. И тут прямо у меня в руках его перестало трясти, он затих.
- Андрюша, не уходи! – вскрикнула я. – Нет! Я люблю тебя! Слышишь, я тебя люблю! Не уходи! Андрей! Андрей!

Я сунула руку ему под свитер и прижала ладонь к груди. Сердце билось. Тут до моего слуха донесся звук вертолета. Белый с синей полосой аппарат кругами летал над полем примерно в километре от нас. Я позвонила диспетчеру.
- Скажите им, что я их вижу. Пусть летят в сторону автостоянки. Мы здесь, прямо у дороги.
Я увидела, как вертолет изменил направление и полетел в нашу сторону. Я замахала руками.
Один врач сразу же проверил пульс, надел Андрею на лицо маску и стал ставить катетер в вену. Второй медик осматривал рану.
- Кто оказывал первую помощь? – спросил он, посмотрев на открытую аптечку.
- Я.
- Вы медик?
- Нет. Ушла со второго курса первого медицинского.
- Что кололи?
- Анальгин, – он одобрительно кивнул.
- Можете сказать, когда пострадавший последний раз принимал пищу?
- Да… Наверное… – Голова у меня ничего не соображала. – Кажется, в девять.
Мой платок, весь пропитанный кровью, убрали, рану закрыли стерильной салфеткой. Один из врачей подошел ко мне, присел передо мной на корточки и взял меня за руку.
- Как вы себя чувствуете?
- Нормально.
- Сами не ранены?
- Нет.
- Все произошло на ваших глазах?
- Да.
- Давайте что-нибудь вам успокоительное сделаем?
- Не надо. Мне еще за руль.
- Вам в таком состоянии нельзя за руль садиться. Ну, хоть валерианы пару таблеток?
Я проглотила две желтеньких таблетки. Скорее, ради того, чтобы не спорить.
- Что с ним?
- При первичном осмотре состояние определяется как средней тяжести. Кровопотеря, вероятно повреждение внутренних органов. Больше ничего сказать не могу, – врач дал мне карточку, – вот телефон, звоните. Его доставят в хирургию.
- Но он выживет?
- Безусловно. А это там кто? – кивнул он на двоих нападавших, лежащих неподалеку.
- Это они напали. Третий убежал.
Он подошел к одному, ко второму, пощупал пульс и вернулся к нам.
- Оклемаются. Ну что, готово?
- Да, можно отправлять, – отозвался второй врач.

          Когда вертолет поднялся в воздух, я подошла к «Ауди», которая так и стояла с распахнутым багажником, и села за руль. После моей «Корсы» этот автомобиль показался мне просто крейсером. Я с трудом выехала с парковки, кажется, даже задела какую-то из машин. Но мне было все равно. Мой путь лежал в Москву.

         Когда я подъехала к воротам клиники, меня охватило чувство дежавю. Это все уже было. Эти отъезжающие (слишком медленно!) в сторону ворота, прозрачные двери, охрана на входе… До хирургии я бежала. Поднялась на второй этаж. И коридор этот я уже видела. И эти белесо-голубые двери с золочеными номерами палат я тоже уже видела… Мной овладело чувство чего-то неотвратимого, фатального. Я подошла на пост.
- Андрей Герман, его должны были привезти часа два назад с ножевым ранением.
Медсестра посмотрела в записях.
- Он в реанимации. Его прооперировали, сейчас он еще под наркозом. Хотите пройти?
- Да.
- Сюда, пожалуйста, – она проводила меня в помещение для посетителей. Я вымыла руки, надела халат, бахилы и медицинский колпак на голову.
- Палата номер двести семнадцать. Возьмете стул, поставите к кровати. На кровать садиться нельзя. Если вам понадобится помощь, на стене кнопка вызова персонала.
- Я знаю, – ответила я и прошла к палате.

           Я открыла дверь, и первое, что я услышала, это был тот самый холодящий сердце звук монитора. Ноги у меня подкосились, и я несколько секунд стояла, прислонившись к стене. Потом осторожно, боясь упасть, я вошла в палату. Почти что ползком я добралась до стула, переставила его к кровати и села. Лицо у Андрея было восковое, застывшее, и если бы я не видела, что он дышит, можно было подумать самое страшное. Мое сердце замирало от страха. Кажется, даже волосы шевелились у меня на голове. Я закрыла глаза. Мне было страшно посмотреть вокруг себя. Это были те самые стены, то самое окно, та самая кровать… Только лежал на ней другой человек. Воспоминания опять ожили в моем сердце. Сознание отказывалось верить происходящему. Слишком уж все было точно так же, как и в тот раз.

          Дверь в палату открылась. Я вздрогнула и посмотрела на вошедшего. Это был высокий крепкого сложения мужчина лет шестидесяти в голубой медицинской форме. Он внимательно посмотрел на меня.
- Вы посетитель? – спросил он.
- Да.
- Меня зовут Игорь Николаевич Гришенко. Я оперировал его. Что я могу сказать по ситуации – ему повезло. Он был в куртке, кожа значительно ослабила удар. Ранение неглубокое, внутренние органы не пострадали. Единственное, что представляло опасность – кровотечение. По моим оценкам оно составило в общей сложности до пятисот миллилитров. При некоторых обстоятельствах это могло бы быть смертельно.
- Пятьсот миллилитров - смертельно? – переспросила я.
Он улыбнулся.
- Дело в том, что мужской организм гораздо хуже переносит кровопотерю, чем женский. Женщины для этого более приспособлены. У мужчины разовая потеря крови даже в сто-двести миллилитров в сочетании с болевым шоком может привести к очень тяжелым состояниям. Но пациенту вовремя была оказана первая помощь, причем грамотно оказана. Поэтому мои прогнозы весьма благоприятны. Организм молодой, сильный. Он справится.
Игорь Николаевич посмотрел на часы.
- Он где-то через часик очнется от наркоза. Будете здесь?
- Да.
- Ну, хорошо. На первом этаже есть кафе. Вот кнопка вызова медсестры. Когда он начнет приходить в себя, позовите персонал.
Он повернулся к двери, но, что-то вспомнив, спросил:
- А как вас зовут?
- Елизавета Владимировна.
- То есть Лиза?
- Да, – ответила я, не вполне понимая, к чему это вопрос.
- Он звал вас. Он на несколько минут перед операцией пришел в себя и звал вас.

Игорь Николаевич ушел. А я осталась. Я взяла Андрея за руку и так держала его. Он лежал, накрытый по бедра одеялом. С левой стороны на рану был наклеен марлевый квадрат. Из него же выходил дренаж. На лице – маска. И штатив с капельницами рядом с кроватью. Я смотрела на все это, как на книгу пророчеств. Это было за гранью моего понимания. И я абсолютно ничего не могла как-то это изменить. Я смотрела на Андрея, и мне казалось, что время повернулось вспять. Я вернулась в тот день, на полтора года назад, когда умер Герман, и время для меня остановилось. И сейчас у меня было то же самое ощущение остановившегося времени и нереальности происходящего. Мне хотелось заснуть и проснуться в другом месте, в другом времени, чтобы не было этой палаты, этих людей, ничего этого не было.
В своих горестных раздумьях я провела довольно долгое время. Потом что-то изменилось. Мгновение спустя я поняла, что Андрей стал по-другому дышать. Я наклонилась к нему и заметила, что его веки дрогнули. Он очнулся.
- Андрюша… – позвала я его. Он не ответил и не пошевелился, но я знала, что он меня слышит. Я погладила его по голове. Из-под опущенных ресниц Андрея выкатилась слеза и побежала по виску. Я вытерла ее.
- Больно?
Он опять не ответил, однако выражение его лица не оставляло сомнений – его мучила сильная боль. Я нажала кнопку на стене и тут же услышала торопливые шаги по коридору. Медсестра вошла в палату, спросила, что случилось.
- Он пришел в себя. Ему очень больно.
- Сейчас.
Она ушла и скоро вернулась со шприцем.
- Обезболивающее, – пояснила она. – Сейчас будет легче, минут через десять.
- А когда можно будет снять с него маску?
- Я сейчас доктора позову, он его посмотрит и даст указания.
Игорь Николаевич пришел минут через десять.
- Так, ну что тут у нас? – он посмотрел в лицо Андрею, взял его за руку и довольно долго слушал пульс, потом посветил маленьким фонариком ему в глаза.
- Пациент в сознании. Молодец, парень, хорошо перенес наркоз, – сказал он, обратившись к Андрею. – Елизавета Владимировна, у него сейчас будет непростой период окончательного выхода из наркоза. Он будет периодически опять проваливаться в забытье, поэтому ему нужен ориентир, за который он мог бы держаться. Это ему очень сильно поможет. Разговаривайте с ним, держите его за руку.
- А когда можно будет снять маску?
- Пока пусть будет так. Придет в себя совсем, тогда снимем. Если что, немедленно вызывайте сестру. Все хорошо, – добавил он, глянув мне в лицо, – еще тридцать минут, и все будет отлично.

          Очень скоро Андрей приоткрыл глаза. Он сразу увидел меня, но говорить еще не мог. Несколько раз он на минуту-две терял сознание. Было очень страшно видеть его останавливающиеся и стекленеющие глаза. Я крепче сжимала его руку и звала его. Я все время разговаривала с ним, и, когда он открывал глаза, я видела, что он смотрит на меня и слышит меня. Эти полчаса показались мне бесконечными. Но, наконец, взгляд Андрея прояснился, приступы беспамятства прекратились. Он смотрел на меня, и глаза у него были какие-то удивленные. Похоже, он и сам не понял, как оказался на больничной койке. Врач опять зашел в палату, сам снял с него маску, опять проверил пульс, послушал сердце.
- Как чувствуете себя, молодой человек?
- Ужасно, – ответил Андрей. Голос у него был слабый.
- В чем это заключается?
- Голова кружится и слабость.
- Тошнота есть?
- Нет… Пить хочется…
- Пить вам пока нельзя. Смотрите, – хирург обратился ко мне, – вот марлевый тампон, вот вода, – он налил в чашку воды. – Тампон окунаете в воду и вот так смачиваете ему губы. По капельке, иначе ему плохо будет. Поняли?
- Да.
- Я уверен, у вас получится. Много не давайте. Главное – оросить полость рта, чтобы ощущения сухости не было.
Когда дверь за врачом закрылась, я при помощи тампона напоила Андрея. Ему сразу стало легче, он оживился.
- Ты как сама? – спросил он.
- Ничего, все в порядке.
- Как ты добралась сюда?
- На твоей машине.
- Без доверенности?
- Да какая там доверенность?
- Напиши хоть сейчас. А то остановят. Подпиши сама, кто там будет подписи сверять.
Мы помолчали.
- Как ты, Андрюш? – спросила я.
- Хорошо. Ты не переживай за меня. Езжай домой, а то ты устала.
- Да ладно…
- Нет, не ладно. Поезжай. Со мной ничего не случится.
Тут в палату опять вошла медсестра со шприцом в руке.
- Что это? – спросила я.
- Снотворное. Поспит, сил наберется.
- Ну вот, – сказал Андрей. – Что ты тут будешь сидеть? Езжай.
Я кивнула. Медсестра сделала укол, я подождала, пока Андрей заснет, и ушла. В коридоре я спросила у медсестры лист бумаги и написала доверенность от имени Андрея. До дома я добиралась часа два. Я плелась в правой полосе, и меня обгоняли даже «табуретки». Какой-то гаишник посмотрел на меня круглыми глазами – наверное, в его практике такое встречалось первый раз, чтобы «Ауди 8» тащилась по правой полосе со скоростью шестьдесят или семьдесят километров в час. Домой я попала около девяти вечера. Сил у меня не было даже на то, чтобы сварить кофе. Не раздеваясь, я упала на кровать и заснула.

           Когда я открыла глаза, то за окном стоял утренний туман. Я посмотрела на часы. Половина шестого. У меня так всегда. Стоит понервничать – не могу спать. Я полежала, походила по дому, выставила на улицу собаку. Вышла во двор. Утро было прохладным, не сказать – холодным. На лобовом стекле «Ауди» белел иней. Первая трава тоже была побита заморозками. Я вспомнила, что, кажется, задела на стоянке какую-то машину. Обошла автомобиль вокруг. На заднем бампере с правой стороны была едва заметная потертость. «Не смертельно», – подумала я, вернулась в дом и поставила чайник.
В больницу я приехала к десяти. Андрей уже находился в полусидячем положении – спинку его кровати приподняли. Он выглядел гораздо лучше. Его уже одели. Все в ту же дурацкую сорочку в голубой цветочек.
- Привет, – сказал он. Мы обнялись и поцеловались.
- Неплохо выглядишь, – сказала я, присаживаясь на стул. – Тебе не больно?
- Да нет. Мне тут что-то колют постоянно, обезболивающее, похоже. Поэтому не болит. Как добралась?
- Нормально.
- А вчера?
- Ты знаешь, я не помню. Но судя по тому, что машина цела, наверное, тоже нормально.
Андрей улыбнулся и взял меня за руку. Он был еще слаб, но, по крайней мере, мог уже разговаривать и шевелиться.
- Ты опять на моей, что ли?
- Нет, на своей.
Он внимательно посмотрел мне в лицо.
- Ты как вообще себя чувствуешь?
Я покачала головой. Врать ему я не могла.
- Что случилось? – спросил он.
- Как – что? – переспросила я. – Ты в больнице с ножевым ранением.
- Я не это имел в виду. Просто ты стала такой же, какая была, когда мы познакомились. Неживая какая-то.
- Андрей, а какой мне быть, когда ты чуть не умер у меня на руках?
- Но сейчас же все хорошо. И вообще, мне больше нравится, когда ты называешь меня Андрюшей, – он улыбнулся. Я на мгновение зажмурилась. Андрей погладил меня по руке.
- Ты просто перепугалась. Знаешь, мне тоже было страшно. Я подумал, что умру сейчас там, под этим забором. Представляю, что ты пережила. Но, знаешь, то, что ты была рядом, меня очень сильно поддержало. Не знаю, выжил бы я, если бы не ты. Знаешь, это очень здорово, когда есть кто-то, кто будет тебя держать за руку в трудный момент.
- Да, это здорово, – согласилась я. Андрей смотрел на меня с сочувствием. Ему хотелось успокоить меня.
- Знаешь, я выпишусь отсюда, и мы с тобой куда-нибудь съездим, – сказал он. – Куда ты хочешь?
- Я не знаю. У меня даже загранпаспорта нет.
- Паспорт сделаем. Было бы куда ехать. Ты куда хотела бы?
- Ну… На Багамы.
Андрей заулыбался.
- Багамы так Багамы. Хочешь – на Мальдивы, там тоже очень красиво. А, может, ты в Иерусалим хочешь?
- Андрюш, подожди пока, дай мне в себя прийти.
- Конечно… Ты не знаешь, когда меня выпишут?
- После того, как снимут швы. Обычно на десятый день их снимают, а на одиннадцатый выписывают.
- Ой, как долго еще…
- Ничего, полежи, отдохни. Торопиться не надо.
- Кстати, где мои сотовые? Я никому позвонить не могу, никто не знает, что я здесь. Меня, наверное, уже обыскались.
- Они у меня, – я достала из сумочки все три сотовых. – Какой тебе нужен?
- Давай все. Этот у меня для работы, этот для друзей… А этот для близких. А то я даже тебе позвонить не могу. Кстати, что это за больница?
- Это клиника управления по делам Президента, – сказала я, – бывшая «кремлевка».
- Это ты меня сюда? И каким образом?
- Герман… Он лечился здесь. У меня остались координаты.
- Значит, ты здесь уже бывала.
- Да, – я тяжело вздохнула. Слишком трагичные воспоминания были связаны у меня с этой больницей.
Андрей посмотрел на меня задумчиво. Мне показалось, что он понял, что я чувствую сейчас.
- Ты о плохом не думай, – сказал он. – Не ищи совпадений. Лучше просто живи и все. Смотри вперед.

            Смотреть вперед у меня не получалось. Прошлое крепко держало меня. Происшедшее с Андреем повергло меня в страх перед чем-то неизбежным. Я по-прежнему ездила к нему в больницу, но общаться мне с ним стало сложнее. Я стала бояться его. Он сразу заметил это, но ничего не говорил. Терпеливо ждал перемен к лучшему. Он подолгу держал меня за руку и тревожно смотрел в глаза. Ему тоже было тяжело. Мне было его жалко, но меня не покидало предчувствие того, что вместе нам не быть. Я была уверена в том, что цепочка трагических событий на этом не закончится, что обязательно случится еще что-нибудь страшное. А больше всего я боялась новой утраты и новой скорби, которые погрузили бы меня в такую пучину отчаяния, из которой мне было бы уже не выбраться.

         Когда Андрея выписали, я привезла его к себе домой. Он был еще недостаточно здоров, поэтому я сразу уложила его на диван.
- С возвращением! – сказала я, когда он лег. Он улыбнулся:
- Спасибо.
- Ну что, я тут кое-что приготовила. А то ты уже соскучился по домашнему.
Я стала расставлять на столе пироги, салаты.
- О, да ты целый праздник затеяла! – оживился Андрей.
- Надо же тебя порадовать. Все-таки не шутка ножом в живот получить.
- Да, – согласился он, – приключение то еще.
Я придвинула к дивану журнальный столик и на него поставила два прибора, бокалы. Андрей сел, открыл бутылку, наполнил бокалы.
- Ну, Андрей… За твое возвращение, – сказала я.

Мы выпили вина. Андрей все время бросал на меня пытливые взгляды. Потом он подлил мне вина и сказал:
- Лиза, я хочу сказать тебе огромное-огромное спасибо за то, что ты сделала для меня. Словами это, конечно, не выразить. Я очень счастлив, что знаком с тобой, и очень надеюсь, что наше знакомство в скором времени примет какие-то другие по качеству отношения.
Я закусила губы. Андрей поставил бокал на стол.
- Что случилось? Лиза, объясни мне, что происходит? Ты еще неделю назад говорила мне, что любишь меня, а сейчас до тебя не достучаться. Что произошло?
- Понимаешь, Андрей… Я даже не знаю, как объяснить тебе. У меня такое чувство, что все повторяется. Ты знаешь, ты очень похож на Германа. Не лицом. Ты характером похож на него. У меня иногда возникает ощущение, что я с ним разговариваю, а не с тобой. Что это он с другим лицом. Когда я вошла в больницу, мне показалось, что время вернулось назад. Все повторилось. Те же самые стены, тот же самый администратор на входе, точно такая же палата, кровать, аппаратура… Даже рубашку на тебя надели точно такую же. Понимаешь? Это все уже было. Я не вынесу этого. Я с ума сойду.

Андрей слушал меня очень серьезно. Когда я закончила, он спросил:
- Ты боишься и меня потерять?
Я кивнула. Говорить я не могла, меня душила боль. Андрей взял меня за подбородок и заставил поднять голову.
- Ну, Лиза… Я не собираюсь умирать. Я здесь, рядом с тобой. Все будет хорошо.
- О, Боже мой! Не говорите так! – я вскочила. – Вы говорите, как Герман! Вы смотрите, как он! У вас прическа, как у него! С вами происходит то же самое, что с ним! Я не могу этого вынести! Это наваждение! Зачем, зачем это все, когда наши любимые умирают, уходят и не возвращаются?! Для чего заводить новые отношения, если все равно все заканчивается болью и скорбью? Я не хочу, я не могу! Я не могу! – я кричала и плакала, и отбивалась от Андрея, который пытался взять меня за руки. Наконец, он крепко обнял меня, прижал мою голову к своей груди, и я уже не могла сопротивляться.
- Лиза, успокойся, детка, – зашептал он, и я почувствовала, как горячие капли упали мне на шею. – Ты просто испугалась, перенервничала. Все будет хорошо, со мной все в порядке, – он гладил меня по голове и целовал в лоб. Я затихла, слушая, как часто стучит его сердце. Он тоже ослабил объятия. Ноги у меня подкосились, и мы оба опустились на пол.
- Лиза, посмотри на меня, – Андрей заставил меня повернуть голову. – Меня зовут Андрей. Я – Андрей. Я – не Герман. Я – другой человек. И жизнь у меня другая. Посмотри на меня внимательно! У меня другое лицо, глаза другие! У него волосы были черные, у меня русые. У меня глаза голубые. Я – это не он. Мне тоже очень больно, что он умер. Да я бы все отдал, чтобы он сейчас здесь с нами был, с тобой! Чтобы ты была счастлива! Но нет его больше, понимаешь, нет! Посмотри на меня! – он тормошил меня за плечи. – Ты не видишь? Я люблю тебя. Я полюбил тебя в первый же миг, как только увидел. Помнишь, когда я привез тебе собаку? Я не мог уйти от тебя. Я хотел остаться. И когда эта проклятая машина не завелась, я подумал, что это знак! А когда я увидел фотографии Германа… Я сразу узнал его, но не мог поверить… Лиза, я люблю тебя! Я с тобой хочу быть!
- Я… Я не могу, Андрей… – прошептала я. – Прости. Я не могу…
- Лиза, думай, что говоришь! – сказал он с отчаянием.
- Я не знаю… Прости…
Андрей выпустил меня из своих объятий.
-Ты знаешь, Лиза, ты должна разобраться, ты любишь меня, или просто не хочешь отпускать потому, что я напоминаю тебе Германа… Я не могу так жить. Мы знакомы с тобой уже полгода, а ты и не отпускаешь меня, и не позволяешь приблизиться. У меня такое чувство, что Герман стоит между нами. И это ты его туда ставишь. Ты прячешься за него.
- Может быть, ты и прав, – сказала я, поднимаясь с пола. Андрей покачал головой и закрыл лицо руками.
- Что ты делаешь, Лиза… – сказал он. – Я же говорил тебе – мне тоже может быть больно.
Я ничего не ответила, набросила плащ и вышла из дома.

           Я шла по полю, глотая слезы. Меня раздирало надвое. Любовь к Герману еще была жива во мне, и сейчас, после того, что произошло с Андреем, казалось, она разгорелась с новой силой. Но и Андрей мне был не безразличен. Но любила ли я его, или все же моя привязанность к нему объяснялась тем, что я на самом деле видела в нем Германа и поэтому хотела удержать его около себя? Я быстро шла по своей тропинке, приминая молодую траву, которая за прошедшую неделю успела выйти из земли и теперь жадно тянулась навстречу солнцу. Где-то в лесу перекликались первые птицы. Прохладный ветерок дул мне в лицо. Но я ничего этого не замечала. Я бежала к Герману.

           Могильный холм тоже уже был весь покрыт зеленью. Я вошла в ограду и разрыдалась. Как мне сейчас не хватало Германа, его поддержки!
- Герман! – сказала я. – Помоги мне! Я не знаю, что мне делать, я перестала понимать себя!
Я опустилась на колени и плакала, отчаянно моля о помощи.
- Ну, помоги же мне! – крикнула я. – Ты же обещал! Почему ты молчишь?! Мне нужна твоя помощь! – мой крик разнесся над полем и вспугнул стайку каких-то мелких птичек в лесу.
- Ты же сам говорил, что хочешь видеть меня счастливой. Почему тогда это не проходит? Почему я не могу любить другого и не оглядываться на тебя? Отпусти меня, Герман… Я не могу так больше…
И тут произошло что-то странное. Я физически ощутила, как с моих плеч словно взлетело нечто невидимое. Я даже почувствовала вибрацию воздуха от движения незримых крыльев. Это было так реально, что я поднялась с колен и оглянулась. И в тот же миг мир вокруг меня обрел цвет. Мои глаза как будто открылись. Я глубоко и свободно вздохнула, словно очнувшись от нездорового сна. Тоска, страх, боль, горечь утраты – все пропало в одно мгновение. Широко распахнутыми глазами я смотрела вокруг себя и как в первый раз видела и зеленое молодое поле, и оживший после зимнего сна лес, и ослепительные облака, плывущие по яркому весеннему небу. Я услышала пение птиц, шелест начинающихся распускаться листьев, ощутила тепло, исходящее от влажной земли, запах молодой зелени. Яркий сочный свет озарил все вокруг. Меня окутало волной тепла и медового аромата цветов. «Я это уже видела», – подумала я, мучительно стараясь вспомнить, где и когда это все было. Тут я услышала какую-то мелодию, далекую и родную, нежную, неземную, неуловимую слухом, которую можно только почувствовать сердцем. Я обвела взглядом бескрайнее пространство вокруг себя. Там, где линия горизонта пряталась за лес, на пригорке я увидела человека. Он был одет в синие джинсы и коричневую куртку. Весенний ветерок играл черными прядями волос. Человек был далеко от меня, но я видела, или даже, скорее чувствовала, что он улыбается. И я вспомнила. Я вспомнила, когда видела этот солнечный весенний день, этот пригорок и этого человека. Это было полтора года назад, в ту ночь, когда мне первый и единственный раз приснился Герман. Это был тот самый пригорок… И я уже знала, кто стоит на нем.

          Я прижала ладони к лицу. По моим пальцам катились слезы, но это уже были не слезы тоски, а слезы радости. Я помахала ему рукой. Он помахал мне в ответ, медленно повернулся и точно так же, как в том сне, скрылся за линией горизонта…
 
          Я некоторое время еще смотрела на пригорок, но видение уже исчезло. Исчез и аромат цветов, и пронзительный солнечный свет, и необыкновенное тепло как будто растворилось в воздухе. Осталась только мелодия. На душе у меня было легко, как будто не случилось ничего печального в моей жизни, и впереди все только самое хорошее.
- Спасибо, Герман, – сказала я, стирая слезы. – Я никогда не забуду тебя, ты это знаешь.

           Я постояла еще немного, наслаждаясь дивным ощущением свободы и легкости, и хотела уже уходить, как вдруг на могильном холме что-то сверкнуло среди молодой зелени. Я присмотрелась. Это что-то находилось на стебле молодой циннии, семена которой, видимо, насеялись от тех цветов, которые я сажала в прошлом году вдоль ограды. Я наклонила стебель и едва успела подставить вторую руку. В открытую ладонь мне упало… кольцо. Это было мое кольцо, которое мне подарил Герман, и которое я потом положила ему в гроб. Это было невероятно. Несколько минут я сидела, замерев, не понимая, как оно могло оказаться здесь. Но потом день похорон живо припомнился мне. Я вспомнила холодный ветер, мерзлые комья земли и Васька, роющего снег ногами. Так вот что он искал! Он видел, что я что-то положила в гроб, и стащил кольцо! Но тут же и потерял его. Оно, видимо, закатилось между комьями земли. А теперь… А теперь, когда настало время, Герман вернул мне кольцо, как свое благословение. «Пусть кто-нибудь другой, кого она полюбит, сделает это за меня. А от меня останется на память», – вспомнила я его запись в дневнике.

- Все получилось так, как ты хотел, – сказала я. – Жаль, что я не могу обнять и поцеловать тебя. Спасибо, родной.

Я встала и, зажав в руке колечко, пошла к дому. На душе у меня было радостно, и я уже не помнила, когда последний раз я была так счастлива.

          Тропинка вывела меня к подъему к домам. Когда я была уже почти на самом верху, мне навстречу выбежала Нюша. А следом за ней вышел Андрей. Я побежала к нему, и мы обнялись, как после долгой разлуки.
- Лиза…
- Андрюша…
Тут Андрею стало плохо, он побледнел и опустился на землю.
- Андрюшенька, милый, что с тобой? – вскрикнула я.
- Больно, – ответил он, прижимая ладонь к ране.
- Ничего, это пройдет! Сейчас пройдет! – Я села на колени, обняла его и стала гладить по русым прядям. Они были мягкие и теплые.
– Куда же ты пошел, тебе же еще рано!
- Лиза… Я не могу без тебя… Ты ушла, и мне так плохо стало… – он сидел на коленях, оперевшись одной рукой о землю и прижав вторую к боку. – Так больно, кажется, что швы разошлись…
Я заглянула под свитер.
- Нет, там все в порядке. Это бывает… Сейчас все пройдет, тебе надо просто отдохнуть.
Андрей стонал, и каждый его стон отзывался в моем сердце приступом боли. Мне стало так жалко его, что я заплакала. Он поднял голову и посмотрел на меня.
- Лиза, ты плачешь? – тихо спросил он с какой-то радостью в голосе.
- А чему ты радуешься?
- Тому, что я тебе не безразличен… Ты опять ожила, Лиза… – ему, кажется, от этого даже полегчало, он перестал стонать.
- Тебе лучше? – спросила я.
- Да, мне лучше… Но ты знаешь, эта боль ничто по сравнению с тем, что я пережил за эти дни… Это-то пройдет, таблетку можно выпить, в конце концов… А вот когда видишь любимого человека в таком полумертвом состоянии, когда видишь, что все, чем живешь, под вопросом… Никаких таблеток не хватит… – он обнял меня и с тяжелым вздохом положил голову мне на плечо.
- Все будет хорошо, Андрюша. Все позади! Теперь все будет хорошо! – сказала я. Он вопросительно посмотрел мне в глаза. Я показала ему кольцо.
- Что это? – спросил Андрей.
- Это кольцо. Герман подарил мне его. Он хотел, чтобы тот человек, которого я полюблю, надел бы мне его на руку перед алтарем.
Андрей внимательно посмотрел мне в глаза, а потом взял кольцо.
- Зачем ждать так долго? – сказал он. – Решения надо принимать быстро.
И он надел мне кольцо на безымянный палец правой руки.
- Ты слышишь? – спросил Андрей, поднимая голову. – Как будто поет кто-то… – он посмотрел в небо.
- Да…
Мы замолчали, слушая тихую мелодию, звучащую то ли в воздухе, то ли внутри нас.
- Это душа Германа разговаривает с нами, – сказал Андрей и крикнул в небо:
- Гера! У нас все хорошо!
- Он знает, – сказала я.

                                 

                                         ****


Рецензии
Лидия, скажите, пожалуйста, нет ли у Вас "Поговори со мной, душа" в формате для читалки? Или в пдф хотя бы?
Хотела бы прочесть, но с компьютера неудобно и не всегда он под рукой.

Кс Мещерякова   20.08.2017 08:58     Заявить о нарушении
Ксения, на сайте Азбука веры он есть в разных форматах. http://azbyka.ru/fiction/pogovori-so-mnoj-dusha/

Лилия Малахова   20.08.2017 16:47   Заявить о нарушении
Спасибо!

Кс Мещерякова   20.08.2017 21:33   Заявить о нарушении
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.