Существенной информации о моей подруге Эйко у меня нет. Она соглашается с любыми версиями и предположениями на её счет.
– Может ты японка? Эйко – японское имя.
Мы на сдаче спецкурса и, пожалуй, сейчас не лучшее время для вопросов.
– Японка? – шепотом переспрашивает Эйко. – Похоже на то. А может даже японский хин!
Она рисует на моей части доски лужицу, а сверху маленькую собачонку устрашающего вида, эту лужицу производящую. Скрипя мелом на всю аудиторию, она закрашивает животному уши.
Картинка, если брать в рассмотрение только её верхнюю часть, получается автопортретом. Вот только как увязать её с моим билетом о средневековых японских поэтических антологиях?
Старший преподаватель оборачивается. Вопрос комом застревает у неё в груди, а сама она начинает осуществлять полный разворот в сторону доски. Глядит она совсем недобро.
– Я готова! – перехватывает инициативу Эйко.
Уверенными штрихами она рисует от собаки стрелочки на свою часть доски, где большими округлыми буквами выписано: "Английский классический реализм. Сосредоточение на проблемах греха и морали".
– Между всеми вещами есть связь, – начинает Эйко, – надо только её найти. И я хочу поблагодарить за это вас, – легкий поклон в сторону старшего преподавателя, – Я рада, что на нашем спецкурсе по иностранной литературе сделать это совсем нетрудно. Их император, – она делает ударение на слове "их" и тычет в меня пальцем, – в 1854 году подарил японского хина, эту священную собаку, нашей королеве Виктории.
Старший преподаватель переводит смягчившийся взгляд с нарисованной лужи на Эйко:
– Что ж, в эрудиции вам не откажешь, а теперь послушаем, что вы скажете про мораль.
Вот такая она, Эйко.
