“…вспоминать. Твои ребра, светящиеся сквозь кожу, твое родимое пятно «монах», твое безвкусное tatoo-pro, твои серые волосы, твои тайные цзинцзи, твой грязный шепот; поцелуй меня в ЗВЕЗДЫ.
Но нет.
Это не воспоминание. Это мой временный, творожистый brain-юэши, плюс твой гнойный минус-позит.”
Владимир Сорокин
_____
Завязка
- Прости, как ты сказала: чувство долга?
- Угу, ну как ты не понимаешь, - Бэла укоризненно посмотрела на меня, словно расстраиваясь, что и я, ее последняя надежда на понимание – не оправдала себя, отхлебнула из остывшего стакана добрый глоток черного кофе, - Я должна была это сделать, д-о-л-ж-н-а!
- Бэл, что? Скажи уже наконец? – она уже полчаса твердила мне о долге и фатуме, и все еще не сказала, что же, собственно, произошло, - Пока не скажешь, что ты сделала – вообще слушать не буду.
- Неужели я не сказала? – Бэла отвлеченно уставилась в сторону памятника – мы сидели на скамейке при небольшом парке Юнион-сквера, уплыла мыслями в направлении кричащей вывески Always 21, встрепенулась, посмотрела на меня, тяжело вздохнула и сказала негромко, - Обряд.
- Дома Месгрейвов?
- Какие Месгрейвы? Что за семья? Бостонские, что ли?
- Истинно английские. Слушай, аборт системы образования, о чем ты вообще? Какой обряд?
- Обряд очищения, - строго и тихо сказала Бэла.
Лирико-пояснительное отступление
Америка – страна свободы и контрастов, а Нью-Йорк – город иммигрантов. Факты всем известные. Но не совсем справедливые – слишком бело-черные. Максимализм добавляет щепоту сомнительности в любую аксиому. Начнем с того, что не только Америка – страна свободы. Швейцария, к примеру, лет на пятьсот будет подемократичней знаменитых пятидесяти штатов, в которых черных перестали сажать на отдельные «прокаженные» места в автобусах только полвека назад. Затем о контрастах. В русской провинции их, вероятно, побольше, чем в Америке и разлет пошире. А о Нью-Йорке и иммиграции – совсем отдельная история. Гораздо больше оседлой эмиграции в других штатах Севера и почти Севера. В тех же Вирджинии или Мэриленде иммигранты – едва ли не каждый второй дом в районе, но они почти никогда не упоминаются – по разным причинам.
Бэла и я – представители двух разных сословий иммигрантов. Я – так называемая еврейская интеллигенция – родители-профессора (позже, правда, папа занялся бизнесом, причем весьма успешно), музыка Шопена и книжки Чехова по вечерам, скрипка и танцы единственной дочери – очень позднему и оттого самозабвенно любимому ребенку, трогательно-правильная речь, обращение друг к другу не иначе как уменьшительно-ласкательными. Мы эмигрировали, когда мне едва исполнилось два года. Прожили в Нью-Йорке до моего окончания школы. Когда я поступила в Йейл – родители осуществили давнюю свою мечту: перебрались в Вашингтон – возможно, самый аристократично-непритязательный город Америки.
Бэла же – дочь русской официантки Любы, залетевшей от веселого, горячего и волосатого Армена. Люба не хотела дочь (сама мне об этом рассказывала), и хотела даже сделать аборт, но в день операции – у нее в метро стянули сумку со всеми деньгами, она долго плакала, пыталась занять – не заняли. Решила ребенка оставить. Бэлой новорожденную назвала акушерка – не по профессии романтик и интеллигент, оставившая свою аспирантуру из-за того, что мужья рожениц в день платили больше, чем она за месяц получала. Лишние подробности, понимаю, но пересказываю, как Люба откровенничала. Арменчика к моменту рождению Бэлы, естественно, ни на одном мыслимом горизонте уже не было, и Любе предстояло выживать на жидкие декретные. Стоял 91й год. Кто в нем плавали – помнят: детского питания нет, хозяйственного мыла нет, колготок нет, и так далее – до бесконечности списка необходимых для бытия предметов.
Люба вертелась на двух работах – в привокзальном ресторане и новом ночном кабаке – государственная ее харчевня подверглась к тому времени сокрушительному коллапсу. Бэлку смотрела бабушка – нестарая еще и очень ушлая женщина. Она-то и придумала аферу с Америкой. Случайно узнала, что Вадечка, ее прыщавый и умный одноклассник сорок лет назад – влюбленный в нее с первого класса – проживает на берегах Атлантики – и прекрасно проживает. Бабушка с ним сконтактировала, попереписывалась-насозванивалась, и – уж Б-г ведает как – заставила дядечку выхлопотать для себя, дочери и внучки вызов. Как политическим беженцам.
В 92м, когда Бэле стукнуло ровно десять месяцев – страна рабов, страна господ – для ее семьи осталась навсегда в прошлом. Они приехали в Нью-Йорк, в тот самый знаменитый Брайтон – и начали новую жизнь с уборок за старухами-пенсионерками, курсами английского для начинающих, однодолларовыми магазинами – всем тем, чего не избегал еще ни один бедный эмигрант. Спустя полгода приноравливания к Америке, Люба выскочила за Садыка, такого же эмигранта, как она – одинокого, застенчивого узбека – сказалось, видимо, происхождение из средневековой Джизакской области. Он жил в Штатах уже лет с восемь к тому времени, но все еще не мог внятно осилить английский – стеснялся на нем разговаривать и с безграничным упорством посещал курсы. Люба взяла Садыка кокетливым нахрапом профессиональной официантки. Через полгода они уже поженились, а еще через год – родилась Анхор. Бэла сестренку в свои три года полюбила сразу и навсегда.
И снова в Юнион-сквер...
Я смотрела на Бэлу – поражаясь, откуда в ней взялись такие невообразимые интонации: «обряд», «очищение», флер таинственности в на удивление естественно бледном лице. А Бэда закурила очередную сигарету – ковбойский Мальборо – привычка с колледжа: Бэла всегда следовала общему тренду.
На Юнион-сквер в этот час – три пополудни – были томительно-сладко: высоко раскачивающееся майское солнце, отплясывающие реггей черные, пока еще не слишком большое количество разнокалиберных туристов, студенты, сидящие группками прямо на сырой земле, по-турецки сложив ноги, бледные, небрежно модно одетые пары, одинокие девушки и геи на деревянных скамейках с непременным кофе в одной руке и каким-нибудь модным экзистенциалистом в другой... А среди них мы с Бэлой – неприлично красивой Бэлой, даже сейчас, когда ее губы выжелтились количеством выкуренных папирос, а тушь слегка размазалась – потому что Бэла то и дело трет себе глаза – словно не выспалась. Я спрашиваю:
- Бэлка, ты сколько часов спала сегодня?
- Нисколько.
- В смысле?
- Я не сплю последние недели толком. Не могу.
- А что случилось? С мужем проблемы?
- Нет. С ним никогда не бывает проблем, ты же знаешь.
Да, я знаю. Я вообще очень хорошо знаю Бэлиного Мужа. Потому что до того, как он познакомился с Бэлой – он был моим любовником и моей единственной любовью, уж извините за тавтологию. Повстречав мою подругу – рыжеволосую и черноглазую – удивительная смесь рязанской бабенки с армянским мачо – мой пять лет как бой-френд и почти жених – перестал меня видеть. Я просто исчезла из поля зрения его близоруких глаз. Глаза различали теперь только яркое светящееся пятно оголенной сексуальности в виде моей подруги. Никогда не думала, что такое могло произойти: Бэлин Муж – был так всегда рассудителен, аккуратен и предсказуем – что я была в нем уверена больше, чем в себе. Но – что было – то было. Я почти простила Бэле увод – я знала, что она в браке с ним не очень-то счастлива, и это – называйте женской местью, как угодно – мне сердце грело.
Я думала, какое лицо у Бэлы, когда ее Муж имеет с ней секс – надеюсь, что оно покрывается морковными пятнами с натуги – рыжие ведь так краснеют – когда Бэла снова заговорила:
- Знаешь, месяц назад я была во Флориде.
Я подняла брови. Бэла с торжеством успешно хранящего секрет подростка наслаждалась моим недоуменным неведением. Я сухо удостоверилась – поняла инстинктивно, что я была каким-то образом дезинформирована по поводу Флориды:
- Да, и что? Ты же была у подруги с колледжа вроде бы... В Тампе.
- Нет, я была на одном из островов. С Азизом.
Сомнительно лирическое отступление
Азиз. Двоюродный племянник дяди Садыка. Как бы кузен Бэлы и тот, кто провел не одну ночь у нее в комнате, когда Бэле не исполнилось еще и четырнадцати. У дяди Садыка в Нью-Йорке было до полсотни родственников – собственно, не без их помощи ему и удавалось выживать без малейших познаний в английском и без подтвержденного американской системой образования. Знаете, как в семейных кланах – каждый поддерживает своего, а все вместе они ветвями плюща тянутся к одному канату – Главе Клана. Таким Главой в семействе дяди Садыка был отец Азиза – владелец нескольких таксопарков и десятков домов в Нью-Йорке и его пригородах, всесильный Боши* - еще с Бухары – в которой владел золотых дел мастерскими. Азиз – был гордостью и надеждой своего родителя. Он не очень хорошо учился, но поражал всех своей смекалкой врожденного спекулянта. Лет с десяти Азиз начал устраивать в классе, а потом и в школе бесчисленные распродажи – чего угодно, причем всегда на легальной основе: только с разрешения довольного активным «лидером класса» учителя. Азиз продавал булочки, печенье, брауни, наклейки, жетончики, пропуски в постоянно организуемые клубы, билеты на концерты и хоры (чтоб обязательно пошли, пели или псалмы или что-нибудь с MTV), пластмассовые цветы к Маминому Дню, бумажные сердечки ко дню Валентина, МЛК** плакатики, узбекский плов – тут прибыль вообще чистая была – список полный я вряд ли смогу припомнить. Обаяние Азиза делало свое черное дело – обдиралово происходило совершенно добровольно, кроме того, и дети, и учителя были благодарны ему за то, что он дает им возможность потратить их доллары на абсолютную чепуху.
Азиз старше нас с Бэлой на четыре года. Я с Бэлой дружу лет с шести; с того же времени в их доме – третьей дочерью. Так же, как она – в моем. Мы жили в соседних домах в Бруклине – и сколько себя помню – каждый день до семнадцати лет – в моей жизни присутствовала ярко-рыжая, ошалело-веселая и счастливая Бэла. Половая зрелость у моей подруги наступила рано: уже в одиннадцать лет Бэла временами стала приобретать подозрительно маслянистый взгляд при виде «взрослых» (с ума сойти, ему аж 16!) мальчиков, начинала трепыхать ресницами и закусывать маленькую пухлую губку. Мальчики тоже не могли не замечать девочку с такими золотыми волосами и черными – как грозовое небо – глазами. К тому же, у Бэла всегда была своеобразная женскость – я не помню ее с разбитыми коленками, порванными джинсами, обычной детской неуклюжестью. Бэла даже в самые трудные минуты заботится о том, как она выглядит – знает, что на нее кто-нибудь да смотрит.
Азиз чаще других родственников начал бывать у дяди Садыка. Такое внимание со стороны сына Главного было Садыку и Любе лестно – они знали, по чьей вине Азиз у них днюет и ночует, и надеялись втайне, что когда дети вырастут – их удастся поженить. Забавно было, насколько Люба не задумывалась – что растет из Азиза и, собственно, каким образом его отец заработал свои дома и таксопарки. Инстинктивное раболепие заставляло ее боготворить все, что имеет вкус и запах денег. Поэтому Бэлу холили, наряжали, дико баловали – забавно, но маленькую Анхор – собственную дочь – дядя Садык любил гораздо меньше, чем падчерицу. Своя дочь была совсем простая – очень спокойная, умная, черноволосая и кареглазая, со стандартным набором тюркских ген. Бэла сестренку – несмотря на весь свой эгоизм – обожала. Никогда не пыталась отделаться от нее, как часто пытаются старшие братья и сестры, бесконечно могла причесывать ее длинные черные волосы, терпеливо играла с Анхор в ее «пупсика» - маленькую пластмассовую куклу-младенца, подаренного скупой тетушкой Анорой на день рожденья – советская еще игрушка. У Анхор была масса барби и плюшевых мишек, но все они валялись в углу комнаты – невостребованными. Бэла целиком обшила сестренке пупсика – тут были и конвертик с кружевами, и ползунки, и слюнявчик, и колготки, даже крошечные варежки – а вдруг Пупсик замерзнет.
Азиз посмеивался над швейными талантами Бэлы, но втайне ему это нравилось: все-таки девочка-рукодельница это очень красиво. Впрочем, это была и есть единственная хозяйственная черта Бэлы. Во всем, что не касается шитья и вышивания – она абсолютный разгильдяй.
Забавно сейчас вспоминать, как мы вчетвером – Бэла с Азизом, маленькая Анхор и я – сидели во время рождественских каникул в очередном нью-джерсийском лесу – охотничий дом, ветвистые глупые олени на дорогах, тонны снега – и должны были по наказу заботливых родителей «дышать свежим воздухом.» Отдых подразумевался семейным, но всякий раз завершался скидыванием нас, трех девочек, на попечение уже совсем «взрослого» Азиза: у моих и Бэлкиных родителей был общий бизнес под руководством отца Азиза. Нам точно и не рассказывали никогда – какой. Я до сих пор не знаю.
В эти каникулы мы обычно до тошноты собирали пазлы, спорили из-за какой-нибудь ерунды, шили очередные конвертики для пупсика, смотрели по видео мультики (телевидения не было по приказу пап-мам) и тщательно отобранные детские фильмы, и упивались шоколадным коктейлем, который я готовила по собственному рецепту: сироп Hershey’s, немного молока, свежеразмороженная клубника и много-много взбитых сливок поверху. Азиз с Бэлой уже тогда были негласно вместе – они даже говорили друг с другом, как давно семейная пара – обмениваясь понятными им одним взглядами, посмеиваясь друг над другом, Азиз невзначай гладил Бэлины волосы, а она машинально оправляла ворот его свитера.
Они были вместе, но мне как-то в голову не приходила мысль даже о возможной их физической близости – возможно, потому что я вообще о сексе в свои тринадцать еще толком не думала. Для меня каким-то крушением – МОЕГО детства, МОИХ рождественских каникул, МОЕГО восприятия жизни – стал приход Бэлы в одну ночь – в 2.45, я посмотрела на электронные часы, когда раздался стук в дверь: она скользнула за порог полуодетая, бледная стеариновой свечкой, с распущенными спутанными волосами, мокрым от слез лицом и задушенным диким полушепотом забормотала:
- Вета, Вета, мне так плохо, Вет, так много крови, смотри, так много.. столько крови.
Онемев от ужаса, я посмотрела на ее ноги – подол розовой ночной рубашки облепил их – красно, мокро, очень страшно. Бэла села на пол, обхватив живот руками и согнулась – я вскочила, подбежала к ней, села рядом, схватила ее за плечи, затрясла: «Бэлка, да что случилось? Что случилось?»
Бэла подняла на меня глаза, тихо закачала головой, как китайский божок, и сказала:
- Он был у меня... Азиз. Ты понимаешь? Понимаешь?
И заплакала еще горше.
Снова в Юнион-сквер...
Мы минут пять с Бэлой молча смотрели друг на друга. Я не знала, что сказать. Зелень парка поплыла перед глазами вместе с напряженным и уставшим лицом Бэлы, в районе сердца немного задрожало, вспомнились ее пять лет назад сведенные в холодном бешенстве и безразличном отчаянии руки, поседевшая враз голова дяди Садыка, причитающий вой Любы, наглый взгляд Азиза, уверенного и красивого – как всегда, как всегда... Он курил, и смотрел на Бэлку – спокойно. Она – на него. Только одного персонажа истории не было в комнате, но, как всегда, о нем снова забыли – все, кроме меня, наверное. Даже Бэла вновь была занята тем – что даже сейчас, даже сейчас – выясняла бесконечную, бессмысленную свою связь с Азизом – смотря ему в глаза и отвечая на его взгляды – пускай ненавистью, или презрением, да чем угодно, но все же отвечая.
Я достала пачку Ротманс, зажигалку, закурила, не скрывая пляшущих своих пальцев, негромко спросила Бэлу:
- Понятно... и как? Приятно было снова спать с насильником твоей младшей сестры?
Сексуально-когнитивное отступление
После той ночи я боялась встречаться взглядом с Азизом. Он заметил мое замешательство и понял, что я все знаю. Его абсолютно это не смутило: он знал, что я не из болтливых и никому не расскажу, что он делает с Бэлой. Тем более, что Бэлка к утру перестала рыдать, заснула, пробудилась через десять часов в отличном настроении, даже чем-то позавтракала. Кровотечение ее продолжалось еще дня полтора – но уже не такое обильное. Разговаривала с Азизом она по-прежнему. Временами, когда она думала, что на нее никто не смотрит – я замечала отстраненность у нее в лице – и поджатые больно губы, но так и не решилась что-то у нее вызнавать. Много позже я поняла, что она слишком сильно его любила уже в свои тринадцать – так сильно, что боялась вызвать его неудовольствие чем-либо, а может, получала счастье от его вхождений – даже когда они были резки, беспощадны, и она точно знала, что в этот момент он толком о ней не думает.
Первое время Азиз приходил к ней постоянно. Я знала это по кругам под глазами у Бэлы. Она похудела, но была веселее обычного и особенно нежно стала поправлять ему свитер. Наши каникулы закончились, мы вернулись в Бруклин, а Азиз в Лонг-Айленд. Их свидания стали реже: он открыл автомобильный бизнес и теперь подолгу пропадал. Бэла скучала и почти перестала заниматься сестрой. Девятилетняя Анхор чувствовала перемену и, как маленький влюбленный зверек, ревновала сестру не столько к Азизу – его и не видно было толком, сколько к меланхоличной Бэлиной тоске по нему. На мои вопросы о том, как у них с Азизом – Бэла отмалчивалась. Ее тоску я видела только по нервным вздрагиваниями при каждом звонке телефона и непременном присутствии мобильника в кармане или ладони. Бэла сердилась, даже когда я ей звонила – все боялась, что вот именно в те тридцать секунд, пока я звоню договориться насчет балетных занятий – мы вместе ходили на танцы, позвонит Азиз – а мобильник будет занят, тогда Азиз обидится и больше не перезвонит. Бред несусветный – но попробуй объясни это тринадцатилетней девчонке, высыхающей по первому своему мужчине. Я сказала как-то Бэле:
- Знаешь, если захочет – дозвонится, если нет – то ты хоть сутками жди.
Бэла промолчала, но поведения своего не изменила. Так прошло несколько месяцев. Она еще больше развилась – как-то оформилась, стала совсем маленькой женщиной – что-то появилось вокруг нее в воздухе. Видимо, недетская ревность сыграла свою роль. Азиз появлялся время от времени – забегал, когда был по делам в Бруклине, но разговаривал почти равнодушно. Все время торопился, глядел на часы, вечно его звали куда-то друзья – было ощущение, что с Бэлкой ему откровенно скучно. Она сама это понимала – и страдала. Как страдают только дети и впервые влюбленные женщины. Ничего нет в жизни у женщины пагубней и неотвратимей – чем ее первая страсть. Все последующее может быть дольше, серьезней, интереснее – но только первое ею любимое тело она будет вспоминать, когда кроме воспоминаний – ничего не останется. И тут уже совершенно не имеет значения, от кого у нее дети, и кто отдал ей свою душу – вот тот первый мальчик – и неважно даже, был ли он первым мужчиной – является ей в самых эротичных снах и заставляет бессознательно рыдать в подушку.
Время от времени у Бэлы с Азизом случались громкие скандалы, после которых она вся в слезах звонила мне и начинала жаловаться – какой он гад и как она его ненавидит, и что это был последний, самый последний раз. А потом Азиз приходил в ночь – Бэла открывала ему с черного хода – они вдохновенно трахались – Бэла мне потом обязательно рассказывала, что да как они делали – снова была пышно цветущая морковь – с месячишко примерно, а затем все начиналось по известной уже колее.
На одном из семейных сборищ – куда я, чужеродная, хоть и бухарская, еврейка, непременно чудом затесывалась – мне случилось как-то поговорить с Азизом. Он в очередной раз в пух и прах разругался с Бэлой – и не разговаривал с ней, а она смотрела на него лебединым взглядом. Вокруг сновали бесконечные родственники – стоял обычный в этой среде узбекско-русско-английский говор, с претензиями на американизированность одетые женщины – как же в них ясно сквозил ташкентский после-совок – псевдо-интеллигентно обменивались достижениями мужей-детей и текущими сплетнями. Мужчины пили 12-летний виски, в задних комнатах стояли несколько кальянов. На столе вперемешку возвышались плов, салат Цезарь, шашлыки, самса, жареные баклажаны в соусе, чебуреки, какие-то пирожки, лепешки, разнокалиберные салаты. Сервировка была серебряная – последний писк эмигрантской моды. Мои родители тоже были на этой тусовке – и они мило беседовали по-узбекски с другими гостями: все-таки тоже бухарские. Я, так как не знаю узбекского, была слегка в ауте вечера. Время от времени ко мне какая-нибудь раскрашенная знакомая подходила и спрашивала: «Ну как, не выучила еще узбекский?» - на что я отрицательно мотала головой. Она морщила гримасу и отходила, оставляя за собой тяжелый запах Шанели. Устав от изобилия среднеазиатской культуры, я сбежала на задний двор дома. Там и нашла Азиза. Он курил и говорил с кем-то по телефону, с девушкой, насколько я поняла: «Я же сказал тебе, что я не знаю – смогу я сегодня придти или нет. Мы всей семьей в гостях. Я приду завтра. Может быть. Все, я не могу больше говорить. Пока, отбой. И не звони – я сам позвоню, когда надо.» Азиз захлопнул крышку мобильника – эра смартфонов еще не наступила – и с короткой усмешкой спросил:
- Тебя случайно не Бэлка послала на поиски меня?
- Нет, не Бэлка. И вообще, я не ищейка, Азиз.
- Ну, ладно, не обижайся, - Азиз улыбнулся мне одной из своих завораживающих улыбок. Я подумала про себя – что он слишком знает, как он красив, но не могла больше на него сердиться. Я стояла и молчала. Азиз продолжил, - Как дела, Вет? Я сто лет с тобой не болтал.
- Нормально. Учусь. Начинаю брать первые курсы для колледжей.
- Так рано?
- Почему рано... Мне уже пятнадцать.
- А, да, точно, вы же ровесницы с Бэлой. Странно, мне всегда казалось, что ты старше. А иногда младше. Хотя – в любом случае, вы обе маленькие.
Я разозлилась – меня обидело такое жуткое пренебрежение к моему возрасту:
- Если маленькие – зачем трахаешься с одной из нас?
- Откуда выучилась таким словам, Вет? Ты же у нас ребенок – порядочней не найти, - Азиз откровенно надо мной посмеивался. Я вспыхнула – ощутив, насколько я не девочка для него. Я не умела блестеть глазами, мои волосы были собраны в конский хвост, а без очков я даже метра не видела – на линзы непереносимость. Да и вообще, просто не хватало во мне чего-то – что делает девочку привлекательной для взрослого мальчика. От обиды я сделала вид, что меня не задела ремарка Азиза и холодно сказала:
- Я давно не ребенок, и Бэла тоже! Она тебя любит по-взрослому.
- Я ее тоже, - Азиз вдруг стал серьезен.
- Не верю.
- Почему?
- Ты бы не обращался с ней так.
- Как я с ней обращаюсь?
- Ты ее все время оставляешь одну, она из-за тебя вечно плачет, а ты все время с кем-то где-то – а она ждет, - меня как будто прорвало – я вовсе не планировала выдавать все Бэлкины маленькие секреты, - Она же даже спит с мобильником – вдруг ты позвонишь, а ты не звонишь, месяцами не звонишь!
Азиз молча смотрел на меня. Я ожидала реакции – но ее не было, и мое красноречие сдулось, как воздушный шарик – теперь уже было стыдно за все сказанное. Я стояла и озадаченно смотрела на Азиза. Мне почему-то он очень запомнился именно в тот вечер: красивый, действительно красивый – высокий, тонкий, поджарый, белокожий, холеный, неприлично юный и одновременно сильный – в нем была властность уверенного в своей судьбе наследника. Он стоял, расставив ноги на ширине плеч и мял пальцами веточку жимолости – сильно, нервно. И разглядывал ее так внимательно.
Мы простояли так с минуту. Потом Азиз усмехнулся и сказал:
- Мне надо в дом. Нас наверно уже ищут.
Азиз уже положил ладонь на ручку входной двери, когда я – и кто только дернул меня за язык? – спросила:
- С кем ты говорил по мобильнику?
Азиз обернулся и спокойно ответил:
- Со своей девушкой. Так и передай Бэле: я разговаривал со своей девушкой.
В странное настоящее...
- Может, ты все-таки выслушаешь – что случилось?
- Тебя в очередной раз “потянуло”? Извини, но не хочется про это слушать.
- Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! – Бэла так резко выкрикнула “Ты”, что люди на скамейках обернулись и недоуменно посмотрели на нас. Бэла коротко извинилась. И закурила очередную Мальборо.
- Что тут непонятного… - я негромко вздохнула, - Санта-Барбара длиною в жизнь. Теперь будешь раз в месяц бегать по подругам в Тампу?
- Нет, теперь не буду. Теперь – точно не буду, - я хотела не поверить Бэле, но что-то в ее голосе заставило меня воспринять ее слова всерьез. Я внимательно посмотрела на нее. Она была белая – известью, ее всю колотило, она то и дело проводила рукой по глазам. Я мягко спросила ее:
- Бэлочка, что случилось? – Бэла взглянула прямо в меня – я поразилась в очередной раз непроглядной черноте ее роговиц.
- Я ведь так его любила. Видит Б-г, любила. Как увидела маленькой в первый раз – сразу поняла, что никогда мне никто не будет дороже его. Ты ведь даже представить себе не можешь, чтО это такое.
- Могу.
- Ох, прости, - Бэла осеклась, - Я и забыла, что у тебя же с моим…
- Да, ты забыла, что вышла замуж за того, кого я любила так же, как ты своего Азиза.
- Я не забыла. Не об этом речь сейчас. Ты никогда бы не сделала с моим мужем того, что сделала с Азизом я. Никогда. Я же знаю тебя. У тебя все спокойней – даже страдания. Я не говорю – слабее, нет! Просто… просто, господи, он у меня стоит перед глазами – такой красивый. Ты не знаешь, какой он красивый. Продуман Б-гом в совершенстве. Мой муж рядом не стоял. Он меня любит до безумия – но… Это не то. Мои руки еще помнят запах Азиза, его… его… - вдруг Бэла задохнулась, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
- Бэл… - я тихо дотронулась до ее плеча, она отняла ладони от лица.
- Я все сделала, как должна была. Только не знаю... Не знаю, Вет, больше ничего.
Мальчик с серыми волосами
Я не зря взяла эпиграф из Сорокина. Почему-то, всякий раз перечитывая письма к мальчику-китайцу, пропуская через себя их страстную, желчную неутолимость и грязные слезы безответной геевой любви – в моем воображении рисуется Азиз – совсем не моя романтическая история, да и вообще герой не постмодерна. Возможно, он вызывает такие ассоциации, потому что его сущность – подлая, гордая, ненавидящая – притягательна своей абсолютной отрицательностью – в независимости ни от чего другого.
Нет, я не была никогда влюблена в Азиза. Мы не были даже друзьями в буквальном смысле этого слова. Но я не могла – не замечать и не оценивать – того, насколько он был очарователен – своей уязвимостью избалованного наследника. Он был совершенно гнилой изнутри – злой, нервный, мстительный – и это тянуло к нему: бледные, немощные выродки аристократических семей завораживают своим генетическим уродством. Ведь родовитость как таковая присуща не только лучшим домам Европы. Семья Азиза – не впускала чужую кровь: жениться можно только на своих – двоюродных-троюродных. Отец Азиза, например, был женат на своей двоюродной сестре – естественно, без никакой любви, но зато ведь не чужие друг другу. Оба младших брата Азиза получились в результате этого брака слегка дебилами. Азиза как будто стороной обошло – за что его так и пестовал отец, может быть. Но я думаю – что вместо явных умственных отклонений – у Азиза произошли тайные душевные: иначе невозможно объяснить его совершенную жестокость и эгоизм, особенно по отношению к тем, кто его любил. До сих пор помню, как из забавы Азиз как-то загнал своего котенка под диван – и шваброй лупил его до посинения – ему было лет одиннадцать. Я кричала – пытаясь его оттащить, Бэлка – забилась в угол – и закрыла ладонями уши – чтобы не слышать отчаянных писков котенка, а Азиз с наслаждением продолжал свою забаву. Самое поразительное было – что котенка этого Азиз очень любил – никогда не забывал покормить и когда котенка съели крысы из подвала соседнего дома – плакал горше всех.
Примерно так же, как котенка, Азиз любил Бэлу – действительно любил – ни на кого другого он ни разу не посмотрел так, как смотрел на нее. И уйти он от нее не мог – она была до самого глубокого маточного вздрога – его девочка, которую он имел всю с потрохами – ему принадлежали и ее тело, и душа, и мысли. Почти Чехов – в гротескном квадрате. В гротескном, потому что часто Азиза Бэлины душа и мысли невероятно бесили. С телом, думаю, было все в порядке. Я была иногда свидетелем тому, как он резко ее обрывал – если Бэла о чем-то говорила не так, как нравилось Азизу. Он смеялся – и часто зло – над ее любовью к рукоделию: из непонятной, странной ревности. Тот короткий период, когда ему нравилась женственность этого занятия – давно был забыт.
Я не знаю точно, бил Азиз Бэлу или нет – но что очень жестоко имел – знаю точно. Мы ведь с Бэлой до семнадцати лет в одну школу ходили и часто в раздевалке я видела кровоподтеки на ее бедрах и груди. Я по степени их синевы – даже узнавала, как давно к ней приходил Азиз. Бэла перед другими девочками жутко стеснялась следов любви – замазывала, как могла, носила черные колготки и широкие трусы. Я не могла понять, зачем она терпит Азиза – и не только терпит, но еще и ждет, и скучает, и считает великим для себя благом – когда он соизволит придти к ней. Как-то спросила ее:
- Бэла, неужели тебе приятно? Он же садист, обыкновенный садист.
Бэла в свои жалкие шестнадцать лет одарила меня взглядом уставшей от жизни женщины и сказала:
- Нет, совсем не приятно – и от секса только больно, Вет. И отсасывать противно – он вечно кончает мне в рот, я несколько раз блевала даже – не могла сдержаться, но даже когда меня тошнит от него – я все равно его люблю. Я не могу это объяснить, но я не могу – без него – совсем не могу. Сама себе противна за все это – все, что мы делаем – ужасно, и как он обзывает меня, и заставляет играть в эти роли – ну, знаешь, типа я проститутка, а он меня трахает… Что-нибудь в этом роде. Я иногда хочу его убить – чтобы его не было совсем больше – а потом понимаю, что даже тогда не разлюблю.
В надоевший уже даже автору Юнион-сквер...
- Вета, все дело в том, что у Азиза – гемофилия.
Ротманс выпал из моих пальцев.
- Чего?
- Ну, гемофилия. Слышала о такой болезни?
- Слышала, конечно. Только… у Азиза? Почему я не знала об этом никогда и вообще, погоди, Бэл, я ничего уже не понимаю.
- Мы скрывали это от всех. Даже мои родители не знают. Только Азиза семья – и я. Он же поэтому – помнишь? – в школах никогда в драки не лез? И на велосипеде не катался.
- Я думала, он не умеет.
- Что ты, конечно, умеет… Просто ему нельзя – даже ссадина – и то очень опасно.
- Почему ты мне не рассказывала?
- Это же не мой секрет. Азиз не хотел – чтобы люди знали о его инвалидности.
- О чем?
- Гемофилики считаются инвалидами. Азиз всю сознательную жизнь – на инъекциях.
- Окей, хорошо. Пускай гемофилия, пускай инвалидность – по мне, так я всегда его моральным уродом считала. Только какое отношение это имеет к нашему разговору?
- Прямое, Вета. Совершенно прямое, - Бэла скрестила в замок пальцы, облизала пересохшие губы, - В общем, месяца полтора назад я как будто случайно встретилась с Азизом. Узнала, где он обычно обедает – и пришла туда – невзначай. Сижу – помню, заказала филе-миньон с аспарагусом – странно, ерунда такая, а именно это помню; в общем, ковыряю мясо, есть не могу, естественно, и тут – он... К моему удивлению – один. Я сделала вид – что не видела его – все ковыряю мясо и ковыряю. Он сел за соседний стол, чувствую, смотрит на меня – все внутри похолодело – вспомнила, как мы были вместе. Перед глазами пронеслись – все те годы – и тут еще это мясо, развороченное мясо и аспарагус – и наши ночи – и снова мясо; у меня закружилась голова – затошнило – а ведь меня не тошнит никогда, короче, я потеряла сознание. Когда очнулась – надо мной было лицо Азиза – до ненависти любимое лицо. Он уговорил хозяина ресторана – не вызывать «скорую». Сказал, что я друг его детства – интересное, да, определение? – и что он обо мне сам позаботится.
- А потом он повез тебя к себе и было много секса?
- Да, именно. Собственно, я на это и рассчитывала. Обморок мне помог.
- Ясно... и где же интрига?
- Слушай и не перебивай.
- Хорошо, только не описывай – как именно вы имели друг друга. А то я знаю – ты любишь такие рассказы.
- Вет, ты меня за совсем извращенку принимаешь? После... ну, после того, что тогда случилось – мне... мне никогда уже не будет хотеться секса с Азизом.
- О, так ты, может, из чувства долга его в ресторане выжидала?
- Можно сказать и так. Секс – был только вспомогательным элементом – в том, что я задумала.
- Так что ты задумала?
- Отомстить.
Пояснительное отступление
А вот теперь мы подходим к тому моменту, из-за которого, собственно, я и решила потратить время на эту историю. Только этот эпизод превращает банальную лав-стори в стиле садо-мазо в нечто абсолютно не тривиальное.
У Бэлки по-своему сильный характер. Она очень терпелива, но когда ее терпение кончается – она перестает считаться с чем бы то ни было, кроме сугубо своих интересов.
Не люблю глубоко вдаваться в предисловия – и так уже измучила символами тринадцать страниц ворд-документа – поэтому скажу сразу о сути.
В колледже я влюбилась в нынешнего Бэлина мужа. Он в меня тоже – вроде бы. Бэла спала и ругалась с Азизом. К концу колледжа – вдруг решила, что ей Азиз надоел – увела моего парня (я не знала, что он давно уже ее любил к этому времени) – за молниеносные три месяца женила его на себе. Азиз отреагировал на это событие спустя полгода: решив отомстить Бэлке, изнасиловал с двумя своими друзьями шестнадцатилетнюю Анхор, которая в отличие от своей сестры в этом возрасте – была еще абсолютным ребенком.
О том, кто насильники – Анхор сказала только сестре. Когда ее нашли без сознания на одной из Бруклинских остановок – она была вся истерзана – как выпотрошенная птица. Придя в сознание, не могла разговаривать. После – не открывала рта еще полгода.
Рассказала что да как Бэле – когда та вывезла ее в канадский санаторий – и Анхор наконец перестала видеть ассоциирующийся теперь уже только с Азизом Нью-Йорк.
Потом был разговор с Азизом – при Бэлкиных родителях и мне – Бэла позвала меня зачем-то. Закончился разговор, естественно, тем – что Азиз со своей обычной усмешкой от всего отказался и сказал – чтобы больше его «не пытались силком женить» если не на старшей, так на младшей дочери. Дядя Садык сидел, не поднимая глаз – ему было стыдно себя – и своей жены – которая умолила его не поднимать шум – ведь слово Азиза так много значит и вообще такой позор для Анхор – она же теперь насилованная, искалеченная – на ней никто не женится, если будет знать о случившемся. Не сказали никому – даже Бэлин Муж толком ничего не знает – все забыли, и даже продолжили ходить на клановые торжества. Я, правда, перестала – не могла больше видеть Азиза.
Анхор так толком и не пришла в себя. В колледж не захотела. Ей понравилось в канадских лесах – поэтому Бэла не без помощи мужа устроила ее в том же санатории каким-то десятым помощником – в доме для престарелых: читать книжки, говорить о прекрасном со стариками.
Я как-то навестила Анхор – года через полтора после случившегося. Всегда очень спокойная – теперь она словно вообще присутствовала наполовину. Тяжело объяснить. Я не ощущала ее. Вроде сидит перед тобой человек – и как бы нет его. Нет изнутри.
Анхор смотрела на меня тусклыми глазами – пока мы говорили о погоде, подливала чай – при этом пальцы ее сильно дрожали, все время куталась в пушистую ретро-шаль, и сжимала бедра – как будто прятала что-то между ними. Заметив, что я увидела этот ее жест, тихо сказала:
- Понимаешь, даже когда воздух дует между ног – я какая-то становлюсь беспомощная и мне очень страшно.
- Понимаю, - я закурила. Тяжело было внятно ответить на подобное признание. Анхор внимательно стала смотреть в свою чашку с чаем, я не выдержала, спросила ее: - Ты все время мерзнешь?
- Ты о чем? Ах, шаль... Нет, то же самое. Просто у меня... просто...
- Как будто нет кожи? – я не знаю, почему у меня это вырвалось. Я испугалась сказанного, но Анхор почти обрадовалась и кивнула головой.
- Да, именно. Но я в порядке. Ты не думай. Мне здесь хорошо. Здесь спокойно, здесь все меня любят.
- Можно вопрос, Анхор?
- Можно.
- Ты простила их?
- Простила? – лицо Анхор сначала задрожало, а потом вдруг озарилось полублаженной улыбкой, - Я давно простила. Не уверена даже, что я когда-то была в состоянии их ненавидеть. Было слишком… слишком – чтобы испытывать что-то еще, кроме страха и боли. Не будешь же ненавидеть свою смерть, правда?
- Анхор, тебе всего восемнадцать. У тебя все только начинается. Прости за клишированные фразы, но что еще я могу сказать. Не можешь же ты всю жизнь прожить здесь.
- Почему не могу?
- Ну, потому… потому что…
- Пойми, Вета, я не смогу. Я никогда не смогу больше жить, как все. Никогда толком не могла. Я всегда была чужая, даже дома. Особенно дома. Вы никто не видели этого. Кроме Бэлки. Она одна меня любит.
- Да, она тебя любит.
- Ты не знаешь ее. Никто не знает. Она скрывает – что умеет любить. Я имею в виду, любить – как надо – всей душой. И не плачет никогда. И все считают, что она не очень умная, а это неправда. Она так сильно любит – что не пытается переделать ни меня, ни… ни Азиза.
- Так ты не ревнуешь?
- Ну я же тоже ее люблю.
У меня не осталось слов. На моих глазах творился сумасшедший дом – в котором я понимала тем меньше, чем больше узнавала.
- Вы еще с Азизом не помирились на почве Бэлы?
- Не переиначивай мои слова, Вет, - Анхор впервые посмотрела прямо в меня своими прозрачными черными глазами, - И не надо о нем… пожалуйста.
Мне стало стыдно, я замолчала. И все равно не могла понять – что за отношения, что это за любовь такая – которая одних заставляет так легко совершать невозможные по гнусности поступки, а других – эти все гнусности прощать.
- Извини меня. Я не хотела, правда, не хотела. Анхор, я одного не знаю: Бэла… Бэла простила?
- Не думаю.
- Почему? Она же тоже… ну, я не знаю – по вашей логике – …
- Моя логика здесь ни при чем. Я сестра, а он – … он же меня… она только поэтому не простит ему. Что он – с другой… даже назло ей. Все равно.
Анхор безмятежно продолжила пить свой чай и тогда я впервые подумала – что Бэла должна была что-то пообещать ей – не бывает, чтобы человек выпустил из рук ненависть просто так – он обязательно должен или сберечь ее в сердце, или переложить на плечи другого. Потому что люди не прощают обид – они или мстят сами, или надеятся, что за них отомстит судьба.
Финал
- Я уговорила Азиза поехать вдвоем во Флориду, - Бэла снова потерла пальцами глаза, стирая остатки туши.
- Зачем?
- Как зачем?
- Я не пойму тебя, Бэл. Окей, ты опять начала с ним трахаться, окей, ты забила на все, что случилось, но зачем ваш трах обустраивать на курорте? Чтобы красиво было?
- Ты с ума сошла, Вета? Причем здесь красота. Ты что… Ты думаешь – я просто так с ним спала? Вет, за кого ты меня принимаешь? Он изнасиловал мою сестру! Мою маленькую сестру. Он сделал из нее инвалида. Она сжимает ноги как будто в нее могут нечаянно вставить, она не могла в туалет ходить месяц, она до сих пор от мужчин отшатывается, ей разворотили всю матку с влагалищем. Я уже молчу о том – что она не спит по ночам и странно разговаривает – как будто ей не восемнадцать, а семьдесят. Да я ненавижу Азиза!
- И секс – из ненависти?
- Секс – был только средством! Послушай же, Ветка, послушай…
- Да?
- Мы поехали на остров – я попросила на остров именно – под не нашими именами – ну есть такие места, ты же знаешь, для богатых людей и их любовниц. Вот в такое место. Там все сделано – классно, но с таким налетом развитОго блядского дома. Он согласился. Он же так влюблен в себя – думал, настолько невъебенный – что даже несмотря на то, что он сотворил с Анхор – я все равно принадлежу ему. И прав был по-своему. Совершенно прав. В каком-то смысле. Я ведь долго с ума сходила от этого изнасилования – стыдно сказать – но потому что… потому что ревновала. Как представляла – что он входил в мою сестру… И – я ненавижу себя за это – но я думала о том, что он мне неверен – как всегда неверен – так же сильно о том, что он сделал с ней. А потом… потом смогла откреститься от этого – только когда поняла – что все произошло из ревности – из-за того, что я вышла замуж. У тебя лицо передернулось – да прекрати ты уже, Вет, мой муж никогда по-настоящему тебя не любил. В общем, мы поехали во Флориду – долетели до Тампы – где у меня действительно есть подруга и которая – если что – на Библии поклянется, что я была у нее. В Тампе Азиз арендовал машину. Островок зарезервировал заранее. Там таких, как мы – несколько пар – никто никого не видит, никто ни о ком ничего не знает и ни за что ничего не расскажет. Знаешь, не люблю я Флориду, как-то слишком красиво. Театрально. Пальмы, море, белый песок, журчащий испанский, точащие улыбками загорелые лица служителей отеля, солнце, все такие красивые-загорелые и мы с Азизом – пара-совершенство. Мы всегда классно смотрелись вместе. Смотрелись.
Бэла замолчала. Опять закурила. Я тоже молчала. Бэла продолжила:
- Ну и вот… Мы заселились в отель – мистер и миссис Йосефи, дурацкая фамилия, это Азиз придумал. Погода там ужасная: сейчас же вообще не сезон. Влажная, противная, липнущая к телу и мозгам жара. Гадость. Мы как забрались в свой коттедж – так и не вылезли из него до утра. Знаешь, так продуманно сделано – домики расположены так, что их обитатели физически не могут пересечься – и пока не выезжаешь на главную дорогу – тебя не увидят. Но и резервация мест в них – дело очень деликатное. Ты не можешь сделать заказ по Интернету – только через знакомых – все без бумаг и желательно с чековой оплатой. Любой скандал – убьет репутацию коттеджей. Азиз был в восторге от коттеджа – и беспрестанно хотел меня. Мы занимались любовью с перерывами только на туалет-еду. Как кролики. Он никогда еще не был такой нежный. Никогда не говорил мне таких слов – как в ту ночь. Мне не было все равно их слушать – о нет… просто… для таких слов и нежности было слишком уже поздно. Ты ведь знаешь, Вет, всему свое время. А он говорил – как всегда любил только меня – как будто я не знала. Я ничего не отвечала – смотрела ему в глаза – как они темнели при каждом вхождении, и как расширялись – когда он кончал, и молча плакала – когда он содрогался в меня всем телом, всеми мышцами. А потом я всего его облизывала и всасывала – и запоминала ртом, языком, оставляла на нем свою слюну, жадно глотала его сперму. Мой единственный мужчина. Мой единственный, единственный мужчина. Он заснул часов в пять утра. Совершенно обессиленный. Я обняла его – сделала вид, что сплю тоже. Когда он начал тихо сопеть – верный признак того, что Азиз крепко уснул – я выбралась из кровати. Вымыла тщательно руки, собрала в хвост волосы. Прошла в кухню. Там – стандарт – набор ножей. Взяла большой самый, для разделки тушек – больше похожий на тесак – ну ты знаешь, такой включен в любой сет. Вернулась в спальню. Села на кровать. Он лежал передо мной раздетый, с раскинутыми руками – такой беззащитный, но я знала – что в нем – зло. Что в нем – мое одиночество. Мои годы страха его и страха его потерять. Я не закрыла глаза – когда сделала это. Я занесла нож – не слишком высоко – меня когда-то дядя Садык учил отрубать голову курице – и опустила нож на член Азиза. На меня одновременно полыхнули его кровь и дикий крик – я не слышала никогда, чтобы так кричали. Что вообще для легких это возможно. Он заметался, закорчился на кровати, он смотрел на меня и не видел – и кричал, кричал… Господи, о этот крик. Азиз выл – а обрубок его тела – тот обрубок – который не давал мне жить и который почти убил мою сестру – красный, большой, за что-то настолько безумно мне дорогой – лежал на простыни и постепенно утопал в ярко-красном цвете. Азиз начал хвататься за телефоны – но он сам отключил их еще вечером – чтобы нам никто не мешал. Он пытался дотянуться до меня, но я вскочила с кровати – отступила к двери и смотрела оттуда – со стороны – как Азиз умирает. Я знала – что такой потери крови ему не вынести. Ни за что. Я прощалась с ним – пока он пытался выжить – прощалась, как со своей жизнью. Скоро он потерял сознание. А кровь текла, текла, текла… Азиз лежал с закрытыми глазами – не знаю, может, его еще можно было спасти. Никогда он не был таким красивым… А всюду была кровь. Кровь, смешавшаяся с нашими секрециями, пОтом – наша с Азизом любовь. Я вышла из комнаты. Зашла в туалетную комнату – вымыла нож – отнесла его на место, прежде вытерев полотенцем. На всякий случай вернулась в спальню и протерла шкафы-тумбочки. Хотя уверена была – что никогда в этой комнате не будут снимать отпечатки пальцев. Знаешь, почему?
Я не знала – почему. Я сидела застывшая – и не могла ни кивнуть, ни рта открыть. Бэла усмехнулась, заговорила снова:
- Тело Азиза не найдут. Представляешь – какой скандал для конторы – если бы в одном из их интим-домов нашли бы кастрированного мужчину? А так… никто ведь не знал – что Азиз был именно там… Я уехала – бросила арендованную машину у большой дороги. Словила такси, доехала до Тампы, дождалась обратного рейса и вернулась спокойно в Нью-Йорк. Я почти видела – что сделали с Азизом. Когда хозяева его нашли – они запаниковали, естественно, сначала. А потом – океан же близко. Запихнули в черный полиэтиленовый мешок – несколько больших камней – и сбросили у какого-нибудь нежилого острова – куда сбрасывается прочий мусор, вопреки всем законам об охране природы. Вымыли спальню – и скоро, думаю, запустят очередную тайную парочку. Вета, не смотри на меня так. Прошлое должно быть мертвым – иначе оно всегда рядом. И от него не деться никуда. Я не знаю, как дальше буду. Он мне снится все время. Я едва-едва мужа Азизом не называю. И знаешь – как будто Азиз на меня даже и не сердится. Как будто он все понял – и как будто когда мои руки оказались в его крови – мы стали еще ближе. Я не знаю, как это объяснить – но… Я заплатила свой долг перед сестрой – я сделала то, что должна была – она хотела, я видела по ее глазам – чтобы я отомстила… Я сделала это – но… но…
Не помню, кажется, я хотела что-то сказать. Даже, возможно, открыла рот. Не помню мыслей своих – помню странное смешение запахов и звуков сквера с образом Азиза в позе Христа – оставленного умирать, и лицо Бэлы стояло перед глазами – нет, не то, что было передо мной сейчас – а тогда, когда она смотрела, как он истекает кровью и ждала, когда же он умрет. Кажется, я все-таки что-то собралась сказать – или промычать – или закричать – от ужаса, ошеломления, страха, непонимания – я почти собралась… но тут заверещал Бэлин мобильный. Она достала его из сумки, нажала кнопку вызова. Заговорила:
- Да, любимый, привет. Как дела?
- Да, я с подружкой болтаю.
- Так, ничего особенного – обычные женские сплетни… Тебе будет неинтересно.
- В гинекологии была… Да, родной!
- Да, любимый, 4-5 недель.
- Я скоро буду дома.
- Ты придешь пораньше?
- Классно! Дааааа, я так счастлива!
- Я тоже хочу – чтобы девочка.
- Ну, скоро обсудим. Давай домой скорее. Я сейчас прямо пойду. Я на Юнионе – да. Тут ехать – ерунда.
- Ладно, я буду осторожно. Не переживай.
- Окей, ну я тогда побежала в метро – скоро увидимся. Целую! Да, тоже люблю. Очень.
_______________________________________________________________
Боши* - (узб.) глава, голова, самый главный;
МЛК** - (англ. аббр.) Мартин Лютер Кинг;
иллюстрация: Photo of the sheep blood, directly taken from Michael Palin BBC documentary film “Sahara”, during the Festival of the Sacrifice in Mali;
