- Здравствуй, Адель. Как ты живешь?
- Все нормально. Как ты?
- Хорошо.
Ночной звонок, ничего незначащий разговор. Черт. Кроме матери, дать ему телефон было некому. Чтобы мама – дала Филиппу ее телефон?! Адель подбросило – он не мог позвонить, если не уверен на 100 процентов, что мужа нет дома. Он не будет звонить ей, замужней даме, посреди ночи, если хоть один шанс из ста, что трубку возьмет муж. Значит, Филипп следил за ней? Он рядом, здесь!
- Ты где? Где ты? Ты здесь? Филипп! – и все, и только короткие гудки.
Она еще не проснулась, но уже знала – что-то было, было – да! Филипп здесь, в Мармарисе! И еще – что-то случилось. Адель звонила матери. Трубку никто не брал. Чтобы убить время с пользой, позвонила Лильке. У Лильки был разгар учебного дня в ее стамбульской гимназии для девочек состоятельных родителей. Лилька быстренько сказала, что она ее любит и что она побежала.
Мать наконец взяла трубку.
- Мама, зачем ты дала телефон Филиппу?
- Аля, я никому ничего не давала.
- Он звонил. На домашний. Сюда, в Мармарис.
- Аля, я не давала. И он не мог тебе звонить, никак не мог! Это невозможно, Аля, ты путаешь!
- Что случилось, мама? Что-то случилось?
- Ничего. Но звонить он тебе не мог. Его закрыли. В Москве. Добегался за большими деньгами. Он не мог тебе звонить, Аля! Он под следствием.
- Давно?
- Три месяца.
Да, правильно. Три месяца назад Адель начала собирать чемоданы.
Господи, сразу стало так легко! Как будто она долго-долго на вокзале ждала поезда, который опаздывал много лет подряд. А тут, наконец, объявили посадку. Все обрело смысл. Только было много дел. Но, к удивлению Адели, она вдруг поняла, что почти все уже переделала. За последние три месяца. Осталось только позвонить Филиппу №3. Малодушную мыслишку – начать разговор с Филиппом с его романа с секретаршей на стройке в Воронеже, и ожидаемом через пару месяцев ребенке – Адель придушила сразу. Нет уж, не в секретарше дело. Будь честной. Неблагодарной, дрянью, сумасшедшей, дурой припадочной, - но честной. Это главное.
Адель нашла Филиппа очень быстро. Сотовый был при нем. Быстренько сказать, что она уезжает, уходит, разводится, бросает его – заняло пару минут. Еще пару минут – ледяное молчание, еще три – вопли Фили. Адели надоело, она отключилась, потом снова набрала и скороговоркой сказала, что Филипп пусть сам оформляет развод, она согласная на все, что ей просто некогда ужасно, что он умничка и она заранее благодарна, что он берет бумажную волокиту на себя.
Еще сутки – она покупала билет, оформляла кое-какие бумажки, но ей все время мешали звонки. Звонили золовки, мама, которой Филя позвонил и нажаловался на Адель. Потом позвонила первая жена Фили, и сказала, что срывать Лильку посередине года из гимназии – глупость, что пусть девочка доучится, а она, и сестры Филиппа, приглядят за ребенком. Золовки уговаривали ее, что все это у Филиппа не серьезно, просто обычная секретарша.
С ними Адель ну никак не могла быть честной – времени не было объясняться. Мычала что-то в трубку невразумительно. И спешила, спешила.
Думала уже в самолете. Что она никогда не думает, когда что-то делает. Вообще. Но почему-то уверена, что все ее неправильные поступки – ну, не то что бы правильные – а просто по-другому было бы нельзя поступить. А раз нельзя – что тут рассусоливать?
Адель знала, что вытащит свою первую и единственную, невозможную любовь из передряг. Что все будет хорошо. Что ей чихать, что он предавал ее. Что это совершенно не имеет никакого значения. Ну, абсолютно, совершенно. Вот так должно было случиться, все за них было решено, давно, заранее, а им просто надо было потерпеть немножко. Полжизни.
Плотная пелена облаков приняла в себя самолет. Стюардесса на трех языках рассказывала, какая температура в Москве и что через пятнадцать минут они приземлятся. Сидящая рядом благообразная пожилая туристка спросила Адель:
– Вы по делам? Или к родственникам, погостить?
- Нет, ни то и не другое. Я прилетела в Москву к жениху.Змуж выхожу.У меня это, наверное, вредная привычка - выходить замуж.
