Часть 11
Про Марата Якубова еще недавно говорили, что он хирург от бога.. Представляете, как он смеялся над этим? От какого Бога, если тогда он не верил ни в него, ни в чёрта, ни в дьявола.
Нельзя утверждать, что темы, связанные с душой, не занимали его вовсе. Хотя всуе душу никогда не поминал, чем тихо гордился. Душевная попса, душевная колбаска, душевная закуска и даже водка… От такого лексикона воротило. И ещё от ширпотреба. Вот он - враг номер один. Даже само слово шир-пот-реб казалось непристойным и уродливым.
Когда-то, в студенческую пору Марат ценил хорошие мозги, питающиеся топливом из логики, книгами модных писателей, шедеврами живописи, музыкальной классикой и арт-роком.... Казалось, что этого достаточно. Для души больше ничего и не надобно. Он не любил варёную джинсу, ликёр «Амаретто», Татьяну Буланову и салат «оливье». На лекции заявлялся в старых отцовских галифе из чёрной лайки и в длинном белом шарфе поверх атласного пиджака – почти смокинга, с анатомическими рисунками на спине. Сознательно не планировал поразить, нет, но всякий раз добивал не только млеющих однокурсниц, но и преподов, считавших, что такой прикид наносит моральный урон министерству здравоохранения и не к лицу будущему врачу. Марат сочинял стихи о раскаянии, прощении, поиске истины и при этом нежно лелеял детскую обиду на отца, упрятав его фотографию в дальний ящик стола. Гордился растянутым над головой знаменем духовного богатства и не принимал отшельников, отказавшихся от плотских радостей.
Да, конечно, он лихо транжирил валюту, щедрым кредитом полученную от молодости – скоротечные, как пламя спички, влюблённости, танцы до потери сознания и девственности, постельная акробатика гормонов, дурацкие выходки наследника поколения хиппи…. Всё было… Но появились вдруг вопросы. Много ли нужно, чтобы быть счастливым? Воспринимать жизнь не как каторгу, где главный аргумент - бряцающие кандалы и крики надсмотрщиков: "Нельзя. Ты должен. Умри, но сделай".Можно ли научиться этому или впитать с младых ногтей? А прочесть об этом в умных книгах? Хотя, стоп… С книгами всё намного сложнее.
Когда Марат был ещё в выпускном классе средней школы, его любимый учитель литературы и русского языка Захар Матвеевич вдруг огорошил своих учеников. Тот, кто шесть лет прививал своим подопечным любовь к чтению, признался:
- Дорогие мои. Вы скоро, очень скоро станете взрослыми, обзаведётесь детьми. И вот, о чём я хочу вас предупредить. Если вдруг вздумаете сотворить из своего ребёнка послушное и штампованное существо, умело внушите любимому чаду слепую любовь к чтению. Да, да… Вы не ослышались. Любовь к чтению. Если захотите именно такого наследника, слепите из него серьёзного книжного червя и глубокомысленного ценителя искусств, который с удовольствием дышит только пыльным воздухом читальных залов и музеев. Откройте перед ним выдающуюся, или даже великую книгу в зачитанном переплёте, ткните мокрым щенячьим носом в замусоленные страницы и скажите: «всё, что там написано - это и есть истина». Сделайте так, но помните: вместе с удобным для вас чадом, получите и духовного инвалида, обречённого на суррогатную жизнь, который вряд ли будет в состоянии встать на атрофированные ножки.
Захар Матвеевич был отчего-то грустен. Несколько лет спустя повзрослевшие одноклассники оценили этот монолог по достоинству. Оказывается, неподражаемый интеллектуал и тонкий ценитель прекрасного Захмат, так они его называли за глаза, никогда не был женат, не имел детей и ничем, кроме своего предмета, а также прочего искусства не интересовался.
Марат чуть было не стал таким. Лишь много лет спустя он вдруг ужаснулся. Как глупо и самонадеянно – мнить себя человеком, который что-то понял в устройстве мира.
Начитанный до неприличия Якубов после трёхлетнего студенческого загула купил по случаю скромный джемпер с белой рубашкой, обзавёлся приличными ботинками и внезапно увидел в себе глубокого философа, который, морща в раздумьях выдающийся лоб, презирает известную когорту легкомысленных людишек. Тех, что тупо, как автоматы, жрут, пьют и развлекаются, в то время как истинная цель всего сущего, запрятанный в бесконечности смысл непрерывного цикла поколений так и остаются за семью печатями.
Удивительно, но уже в те далёкие романтические дни Марат сформулировал важный для себя, хотя и немного наивный, вопрос, ставший ловушкой, вокруг которой он лисом кружил многие годы. «Что такое сила духа и чем она отличается от силы воли?»
И ответил на него, не долго думая:
«Сила воли – это, когда заставляешь себя делать нечто, что не приносит радости и просто отвратительно тебе. А сила духа проявляется в том случае, когда человек работает над собой, чтобы полюбить это самое дело, к которому не лежит душа».
Жизнь показала, увы, что занятный вопрос оказался не до конца продуманным, потому что накачивать дух силой и жить по его законам невозможно, если не ведаешь, что это такое.
Понимание пришло, но гораздо позже. Когда уже появились первые звоночки неминуемого фиаско, он пребывал в тёмном тоннеле, да ещё и с шорами на глазах, и сам для себя представлялся лишь неплохо сработанной шкатулкой с двойным дном.
Уже к тридцати годам ежедневное принятие на грудь стало для него привычным, как шум трамвая за окном, ритуалом. Знаешь, что вредно, но смиряешься.
... День был скверный, какой-то бессмысленно суетливый, но... Он запомнился, потому что приоткрыл занавес .
Марат ворвался в дверь своей квартиры и стряхнул в угол расстегнутую дублёнку вместе с уже вылезающим из ушей раздражением. Прошлёпал, не разуваясь, по светлому ковру гостиной прямиком к бару, согреваемый одним – хлопнуть немедленно одну, две рюмки водки. Сто граммов водки нервно булькнули в замёрзшем горле, утянув с собой горсть солёного арахиса из вазочки - никаких огурчиков, помидорчиков…. Посмотрел на растопыренные пальцы и сказал куда-то в кожаный угол дивана: - Ну, и чёрт с ним. Эта присказка – тост стала последнее время его личным хитом.
Сначала появился голос:
- С кем опять этот чёрт?
Это жена вышла из спальни с тюрбаном из полотенца на голове, с какой-то зелёной зернистой кашей на щеках.Сквозь косметическую маску, белым штрихом – вялая улыбка.
Хотелось сорвать с неё идиотское полотенце:
- Галчонок мой дома? Вот сюрприз! А чего это ты улыбаешься? Всё время улыбаешься, улыбаешься, улыбаешься…
- Плакать прикажете, доктор, - она присела рядом с бутылками и налила себе виски.
Он хмуро оглядел её с головы до ног, скользнул по полным, пережаренным в солярии ногам и уткнулся взглядом в свои грязные ботики.
- Да уж…. Не помешало бы… Хоть один разок для приличия. Мужик-то спи-ва-ет-ся, а ты и ухом не ведёшь.
Галя поднялась и молча вышла, что-то мурлыча себе под нос, а Марат радостно и хрипло заорал, отстукивая такт на стеклянном столике:
- А я хочу быть твоим сексуальным объектом,
А я хочу быть твоим сексуальным объектом,
Я так хочу быть твоим сексуальным объектом,
Быть объ-е-е-е-е-е...
Он замер, проглотив последние буквы. Галя… Галя вернулась, отхлебнула из стакана, бросила его на ковёр и закрыла лицо руками. Плотнее запахнула халат, оставляя зелёные следы на груди, сказала ласково, как котёнку:
- Задолба-а-ал ты меня своим Сукачёвым, дорогой супруг.
Марат до боли сжал кулак. Это она, она во всём виновата. Она сотворила вакуум, который засосал его.Где у него раньше глаза были? Они учились в одной группе. У неё была большая грудь и многократный оргазм. Она умела молчать, слушать и целоваться так, что отшибало мозги. За что он любил её? За это? А она его? Ну, что ж, всё в прошлом, даже её белое, ласковое, откликающееся тело. Она расплылась, поглупела и где-то , отдельно от него цепляется за жизнь наманикюренными коготками. Пропадает ночами, днём спит, тоннами поглощает суши и курит, вечером старается не попадаться на глаза. Чужая…С прилипшими обеденными крошками на губах, тяжёлыми духами, фальшивым пением под душем. Ходит рядом, дышит, дышит, нежно хихикает в свой сотовый…. Чужая…. И ей он до лампочки. И она ему – тоже. Они, как пассажиры в маршрутке – не мешают, не помогают и ничего друг о друге не знают. Страсти утихли. Нет, они умерли.
- Ну. и чёрт с ним, ну и чёрт с ним, ну и чёрт с ним, - повторил Марат, как заклинание, и налил третью рюмку.
Ему было лень менять что-либо, а услужливая привычка вела по скучной трясине, в которую превратилась их семейная жизнь. Он даже научился не тонуть в ней, перепрыгивая с кочки на кочку с рюмкой в руке и радуясь этим спасительным островкам..
Он растянулся на диване и посмотрел на потолок, покрутился в завитках светильника, зацепился за шёлк занавесок и шлёпнулся на пол.Жена…. Жена… Жена…. Ну, пусть будет… Его это не очень тяготило. Выручали медсёстры, соседки, симпатичные, выздоравливающие пациентки, бывшие подруги.
Эй, Якубов, а причём здесь жена. И к чёрту крошки на её губах! Скажи, признайся сам себе. Ты же …. Ты же разочаровался в профессии. Да, это было похоже на правду, хотя никогда и никому он об этом не говорил…. Да ему никто и не поверил бы – оперировал Марат виртуозно, бесстрашно и много, был известен и хорошо зарабатывал на этом, пополняя семейный бюджет систематическими вливаниями « зеленых» и «деревянных». Беда в том, что этим исключительно материальным преимуществом и ограничивался для него список привлекательных свойств собственного ремесла.
А ведь он очень хотел лечить людей. Сколько себя помнит, хотел. И другой судьбы не представлял. И надо же…Все обернулось вот так…
Золотая медаль в школе, красный диплом врача. После окончания института Марат, ассистируя на операциях, до обморока жалел пациентов. Другие теряли сознание – такое бывало не раз, просто от вида крови, желтого жира, запаха. А он - от жалости. Почему? Почему так хрупко и ненадежно устроены люди! Есть в этом какая-то несправедливость. Их уязвимые, пронизанные сосудами и чувствительные к боли внутренние органы, переливались в его руках, как фантастическое желе, и достаточно было неверного движения, ошибки, чтобы одним махом превратить живое в мертвый сгусток, отвратительное месиво угасшей плоти.
Мысль эта не давала покоя. Он боялся, что когда-нибудь этот мах случится, что подведут руки, голова, вмешается случайность. Боялся перед операцией, во время, после. - Надо терпеть, терпеть и привыкать, - слышал он ежедневно, но не мог привыкнуть – ни к чужой боли, ни, тем более, к смерти.
Это тянуло ко дну, на котором лучше всех выживают терпеливые моллюски, имеющие раковину. И в этом Марат преуспел, как никто другой, денно и нощно взращивая вокруг себя крепкую оболочку.
Как-то на пьяном междусобойчике друг детства Лёнька Штейнбух витиевато, как, впрочем, и всегда, сказал ему забавный тост:
- Ты, брат Маратище, к своим тридцати годам прикатил на карете скорой помощи, запряжённой обыкновенной силой воли, а не силой духа, как тебе хотелось бы да ещё порядком «поддатой», с кандидатской диссертацией, благодарностями от пациентов на облучке и огромным плакатом на балдахине: «Я неудачник». Выпьем за эту карету. Ибо хорошо, хоть она есть.
Марат тогда обиделся
- Неудачник? Это я неудачник?? Херня полнейшая.
- Не надо врать, друг, - икнул пьяный Лёня, - всё так и есть. И не потому, что ты идиот и бездарь. Отнюдь. Ты так сам, сам, слышь, решил. Я не слепой.
- Слушай, заткнись и уматывай отсюда - пытался защитить себя Марат, но Штейнбух показал кукиш:
- А спрашивается, почему ты так решил? На хрен такие мучения?
Почему не смог сразу признаться себе в том, что занимаешься не своим делом? Ведь ничего стыдного в этом признании нет. Не-е-т? Ау! Слышишь меня?? Если ты просто « загибаешься», ежедневно полосуя человеческую кожу скальпелем. Полосуешь и убеждаешь себя, что это всего лишь бесчувственный муляж. Такой милый, резиновый муляжик, муляжичек, муляжоночек. Куколка для опытов. Ты же сам говорил…И не ври, бля, что ничего такого нет,. Почему не задумался? А? Ты же уродуешь себя, Маратик. Дорогой! Губишь. Ежедневно и ежечасно. Слабо поискать выход? Дррругое занятие, от которого счастливо балдеешь, а не тянешь лямку? Ты же не столетний старик, блин.
Прав был Штейнбух. Сто раз прав. Но тогда они просто поругались, и дело чуть не закончилось дружеским мордобоем.
Марат решил , что не имеет права быть слабым и не будет им, принимая за силу свою способность играть в театре, где сам себе поручил роль циника и жёсткого, упрямого ворчуна.
А какой театр без буфета? Алкоголь всегда охлаждал внутренний накал и прекрасно подпитывал иллюзиями «полной окейности», как говаривала грудастая смазливая медсестра из отделения общей хирургии.
Если представить с каким ярмом в виде подшефного театра, он тащился по жизни, наверное, Марату можно простить почти всё, только беда заключалась в том, что он сам себя не хотел миловать, а лишь понукал да пришпоривал в минуты дикой усталости.
Единственным, что давало передышку и делало живым, было его пристрастие к лошадям. И это было совсем не похоже на отупение от алкоголя. Он взлетал на лошадь, не признавая седло и уздечку. Слегка, голыми пятками - по крупу, дружески – ладонями по холке. Вот и всё управление. Легким, свободным победителем, босой, в одной белой рубашке и джинсах, в любое время года он нёсся галопом сквозь встречный ветер, разрезая солнечные лучи или дождевые струи, осыпаемый снегом или исхлёстанный злым песком. Иногда Марат закрывал глаза и тогда казалось, что ещё немного и он должен вспомнить… Что-то вспомнить. Он не боялся, не стыдился и не сожалел. И никто не мог «вышибить его из седла», просто потому, что седла не было, а он становился одним целым с конём. Здесь не надо было притворяться, его понимали, им дорожили и принимали по-настоящему, как может принять лишь животное - не ведающее размышлений – всем существом.
Рабочие конюшни сначала смотрели на него, открыв рот, но потом привыкли, наградив кличкой Циркач.
Иногда случались срывы, и он сутками сидел в углу с гитарой, в старой люминесцентной футболке и огромных пластиковых очках, не подпуская никого даже на метр. Пел, обессиленный и охрипший, одну и ту же песню Сукачева: «В горле чёрствый комок, и сердце так больно стучит. Я собою самим омерзительно ранен. Только снег за окном так чудесно, прелестно блестит,
Я разменян глотками - он размерен шагами.
Белые дороги, белые дороги, истоптали мои ноги все белые дороги.
Белые дороги, белые дороги, истоптали мои ноги все белые дороги.»
Когда в очередной раз на «приступ шизофрении», как выражалась Галя, приехал Штейнбух, Марат протянул ему скальпель:
- Раздень меня, прошу… Кто-нибудь…. Разденьте меня. Свободу Анжеле Дэвис! Свооообоооодууууу!
- Ты когда на работу пойдёшь, Анжела Дэвис? - тихо спросил Лёня и осторожно положил скальпель на стол.
Марат сунул ему под нос дрожавшие пальцы:
- Вот с ЭТИМ? Вот с этим я буду работать? Ты не друг…Ты слабак, Лёня. И я слабак, и все…
Друзья пугали «психушкой». В больнице – увольнением.
Он престал разговаривать – не хотелось, почти ничего не ел – тошнило, отворачивался от женщин – от их ужимок и масленых глаз разбирал дикий смех.
Диагноз он себе поставил сам – старинная и известная на весь мир болезнь русских мужчин. Признаться себе в том, что ты алкоголик, пусть и не законченный - особый шик, как намек или даже доказательство недюжинной силы, собственной исключительности, достойной уважения и признания.
Хотя русским он был только наполовину. Родился в Абакане, в семье, где русский отец был партийным работником среднего звена, а мать – хакаска служила школьной учительницей. Стандартное по тем временам сочетание элементов воспитательного процесса – прямолинейной муштры и интеллигентной философии поглаживания сотворили с его детством неприятную штуку. Он чувствовал свою «неправильность» с первых дней после рождения. Ребенок не понимал, что от него хотят родители потому, что их требования уничтожали друг друга, как плюс и минус. Отец, не ведая сомнений, как лязгающий железом танк, напирал на аккуратность, ответственность и дисциплину.
- Личное не должно превалировать над общественным, - вещал он, забывая, что не на партийном собрании, а дома перед испуганным коммунистическим напором, малолетним сыном, - ничто не может заменить стремление быть полезным своей стране.
Тихая, подчиняющаяся непробиваемой воле спутника жизни мама мечтала о тонком и многогранном, пусть даже бесшабашном, но талантливом сыне. Она боялась мужа. И это при её-то корнях!
Да, бабушка Марата по материнской линии была известной хакасской шаманкой.
А вот деда Марат никогда не видел и знал про него лишь самую малость. Что был он почти на двадцать лет старше бабушки, родом из Казани и в своё время «занимался наукой биологией». Познакомились они в 1935 году в сибирской деревне, можно сказать, на краю света, где и жила его хитрющая бабушка, тогда ещё совсем молоденькая черноглазая хакасская девушка Зоя, вместе с родителями – потомственными шаманами. Иннокентий Латинский , так звали деда, и Зоя Итпекова недолго миловались на тёплой завалинке и очень скоро стали жить вместе в доме её одинокой и вечно болеющей тётки. Та согласилась охотно, поскольку очень надеялась на добрый пригляд и мужскую хозяйскую руку. Ни о какой свадьбе и регистрации тогда и не думали, тем более, что почти все здешние родственники в душе были против этой связи. Пришлый человек представлялся им чем-то инородным в устоявшемся деревенском укладе. Подозревали, что в глухой деревне он прятался от власти. Через год у Зои родилась Даша – мать Марата, а сама молодая мама переняла шаманскую эстафету у родного отца.
Что конкретно делал Иннокентий в селе, так и осталось тайной для Марата, а бабушка тоже не особенно распространялась на подобную тему. Правда, об остальном рассказывала часто. О том, что ещё в начале двадцатых Иннокентий якобы познакомился с атаманом Соловьёвым - бывшим есаулом Корниловских казачьих войск.. Приезжий учёный вроде бы даже участвовал в некоторых операциях отчаянных Соловьевских хлопцев.
- Нет, сынок….Сам он ничего подобного не говорил. Эти сказки я услышала от добрых людей, ну а потом уже, много, много лет пролетело, когда набрала шаманской силы, поняла, что это правда. На хомусе играла, рядом с красивым светловолосым человеком на «золотом» коне мужа своего увидела, - признавалась бабушка
Один их таких разговоров услышал отец и взорвался
- Ты что ему дезинформацию на уши вешаешь. Соловьёв – бандит из бандитов. И насильник, каких поискать ещё. Расстреливал да грабил бедствующих крестьян, советскую власть ненавидел. И про мужа своего компрометирующие факты докладывать прекрати. Я б на твоей дочке ни в жизь не женился, если бы поверил в это.
Он зло рубанул ладонью воздух, по-лошадиному дёрнул головой и, накрутив на кулак сетку с бутылкой, отправился к соседям.
- Вот язви тебя… Не женился бы он. Шибко смелый какой. Да ты влюбился в мою красавицу так, что мозги отшибло. Сказал бы спасибо, что согласилась, - проворчала бабушка, когда дверь за отцом захлопнулась.
И тогда, первый раз и, наверное, единственный, вмешалась мама, хотя и не при отце, а час спустя, когда тот ушёл на очередную гулянку, а бабушка легла спать.
- Марат… Ты уже большой. И чтобы не думал, что дед твой служил разбойникам, скажу тебе одну вещь. Послушай…Не банда это была. А Горно-партизанский отряд имени Великого Князя Михаила Александровича. Иван Соловьёв, Император Тайги, так его называли, носил погоны полковника, уважал дисциплину и военную науку, разъезжал на коне золотой масти. Воевали под знаменем « За Веру, Царя и Отечество» Обращались они друг к другу: «Господин такой-то» Ты понимаешь? За Отечество! Всё коренное население было за него, особенно хакасы. Понимаешь?
Марат очень расстроился, как будто эта постыдная семейная тайна теперь станет известна всему миру. Хотя расстроился - слабо сказано. Для него это была бомба. Если советская власть считала бандитов бандитами, значит, так оно и есть. А он, выходит, внук человека, который им помогал.
Мама пожалела сына:
- Я понимаю… Ты слышишь в школе совсем другое, но поверь мне. Люди могут и ошибаться. Не вини их, никого не вини. А знаешь, что…, Забудь о том, что я тебе сказала. Сама удивляюсь, что это меня понесло. Просто не хотелось, чтобы ты плохо думал про своего деда. К тому же точно не известно, служил он в отряде или нет. Когда они стали жить вместе, он уезжал куда-то, возвращался назад, но для чего , никто не знал. Справки я, конечно, наводила. Арестовали его. Но где это случилось, в городе или в селе?
«Опасный для советской власти» - так и написано было в бумаге.
Я её собственными глазами видела Маратик. Сначала твой дед попал в Ачинскую тюрьму, потом – Красноярский концлагерь. Дальше следы затерялись. Да…Как будто сгинул. Так ведь тогда тысячи арестовывались по таким обвинениям. Тысячи! И без всяких доказательств. Время было лихое. Самое странное, что нас по этому поводу никто не тронул. Может, бабушка постаралась. Она тогда ещё шаманила. Иногда мне даже кажется, что она знает больше, чем нам говорит.
В то время Марату даже не пришло в голову, как живёт с этим его мать. Её пояснениям о хороших разбойниках он не поверил. Надо ли говорить, что об этом страшном секрете никто больше не узнал, а самому Марату казалось, что он и сам преступник, раз скрывает правду, а родители лгуны и кулацкое отродье. Почему именно кулацкое, он по малости лет не смог бы объяснить, но видел в каком-то фильме – так называли крестьян, не желающих подчиняться «законам построения социализма». Лишь намного позднее, годам к двадцати он понял, что ноша материнская… Она, конечно, тяжёлая. Но то, что вдалбливалось его поколению сызмальства – о непререкаемости единственной правды - той, официальной и однобокой, что ядом лилась из учебников и книг, с экранов и газет, это… Это было гадко.
Вот тогда он встал перед матерью на колени. Вернее, перед её могилой.
А мама… Она всю жизнь терпела: и мужа-пьяницу, и равнодушную ложь, и надоевшую конспирацию. и отдалившегося сына, проклиная тот день, когда Марат услышал про судьбу деда.Терпела и наделась на чудо.Ведь ей тоже досталась толика магических способностей, на которые она наплевала из-за страха, но которых она всё-таки желала сыну, несмотря на свою сугубо материалистическую специальность – преподаватель математики в советской школе – какие уж тут волшебства?
Маленький Марат не представлял, как при таком раскладе соответствовать действительности, угодить обоим родителям, любить легендарного деда, верить школьным учителям, рассказывающим небылицы о светлом будущем и славном прошлом, а при этом ещё и радоваться своему счастливому детству.?
Он долго не мог приспособиться и шёл по жизни с чудовищным кроссвордом в душе, доказывая себе и другим, что «не такой» и чувствуя всей кожей свою раздвоенность, и страшась разоблачения.А следом ползли обиды, обиды, обиды. Даже случайные и несерьезные. Иногда выдуманные, призрачные, приснившиеся.
...Про Марата Якубова еще недавно говорили, что он хирург от бога.. Представляете, как он смеялся над этим? От какого Бога, если тогда он не верил ни в него, ни в чёрта, ни в дьявола?
