Bleed well [in hell]
Он родился. Именно здесь и сейчас, в этом мире.
Как это ни прискорбно, но это правда.
С самого начала многое оставалось для него непонятным и пугающим.
Несколько первых лет жизни он даже не понимал, что живет. Что-то внутри отказывалось верить в окружающее пространство, настолько оно было ужасно.
К тому же глаза никак не могли привыкнуть к произошедшему переходу и смене угрюмо бесцветной утробы на тьму реального мира.
Позже глаза сумели адаптироваться, и он впервые увидел солнце. Огромный мерцающий темно-красный шар цвета ненависти. Волны солнечного света прокатывались по безжизненному океану космоса и проливались на планету, сжигая все, до чего способны были дотянуться.
От таких солнечных ванн кожа расползалась бугристыми ожогами, вызывая приступы резкой отупляющей боли.
Самым страшным было взглянуть на солнце в пик его активности. Глаза мгновенно вскипали, разбрызгивая раскаленные капли взгляда. Это было похоже на миниатюрный фейерверк или на извержение крохотных вулканчиков.
Как это ни странно, он довольно быстро адаптировался к темно-красным лучам. Его глаза погрубели и уже не позволяли выжигать себя, лишь немного шипя при попадании солнечных лучей.
Большую часть времени он бродил по своему родному городу, изучив все закоулки, но так и не привыкнув к окружающей тьме.
Еще его раздражали звуки. Все в этом мире звучало глухо и пусто. Каждый звук больше напоминал эхо пустоты, чем вибрацию жизни.
И хуже всего было, когда с ним разговаривали люди. От их слов, ухающих своим внутренним безразличием, у него жутко щипало глаза и текли то горячие, а то и того хуже ледяные слезы, расцарапывающие щеки до крови.
Любой разговор доставлял ему мучения и поэтому со временем он отказался от общения.
Он старался не слышать людей, но не мог их не видеть.
Совершенно точно зная, что страх – взгляд человека, смотрящего на тебя из зеркала, он думал, что люди, наверное, самые перепуганные существа, когда-либо существовавшие на бесконечных просторах жизни.
Они были ужасны, совершенно и неповторимо ужасны. Каждый из них и все в целом.
Их глазницы сияли пустотой и истекали черной густой кровью, больше похожей на нефть, а возможно это она и была.
Они старательно обматывали себя черной кожей из-за которой и без того изуродованная солнцем кожа еще и гноилась.
Еще они поливали себя галлонами прозрачной жидкости, вызывая непереносимую вонь и рвоту у любого оказывающего поблизости и осмелившегося совершить неосторожный вдох.
Их головы покрывали толстые чешуйчатые наросты, за которыми они тщательно следили, выдирая прямо с кожей ненужные по их мнению. При этом наросты на теле они уничтожали безжалостно, хотя те и сами собой слезали из-за постоянных ожогов и гнойных нарывов.
Видеть людей ему не хотелось, но еще больше он боялся оставаться дома один, потому что слышал монотонный скрежет тишины и сходил с ума, боясь взглянуть в зеркало и найти там свой страх.
Гуляя по городу он часто проходил невдалеке от просторной площади, где устраивали выступления.
К большим крестам, установленным по центру площади, прибивали добровольцев, и те весели, истекая кровью, ровно от заката до восхода темно-красного солнца.
В них можно было кидаться камнями и плевать.
На восходе добровольцев снимали, и любой мог отрубить одному из них голову или любую другую часть тела по своему выбору.
Когда люди расходились, добровольцы могли попробовать пришить отрубленные части тела и забрать принесенные богатства: рулоны черной кожи и так почитаемые людьми разноцветные стеклышки, на которые можно было обменять любой товар.
Многие из добровольцев, сумевших собрать себя заново, приходили на площадь вновь, другие же умирали.
Ну а он каждый раз оставался в стороне, не понимая восхищения толпы и удовлетворения крестоносцев, хотя чаще уходил задолго до финала.
У всего есть свой предел, и он достиг крайне точки кипения своих страстей.
Он чувствовал, что тонет в горелом воздухе и больше не может просыпаться от собственного крика.
Спустя пару дней он встретил девушку.
Они столкнулись на площади, во время одного из представлений.
Она попробовала заговорить с ним, а он заплакал ледяными слезами, привычно расцарапавшими щеки, но не ушел.
Они проводили все время вместе, и он старался не замечать черную кровь, вытекающую из ее глаз, жуткую вонь так любимой ею воды, и свежую черную кожу, покрывающую тело многочисленными гнойными нарывами.
Она старалась войти в его мир, запуская свои пальцы под его бледную кожу и впиваясь зубами в его лицо.
Он терпел и надеялся, что станет таким же, надеялся, что сумеет прогнать свое одиночество.
Однажды он спросил ее, почему она выливает на себя эту жуткую воду, радуясь ее запаху, похожему на стоялую воду, пропитанную соком мертвых цветов.
Но она не поняла его.
Она не поняла и его вопроса о черной коже. И вопроса о том, почему с такой страстью часами любуется своими разноцветными стеклышками, держа их на ладони и то и дело разговаривая с ними.
Будто он говорил на другом языке, на языке недоступном ей.
Она долго молчала, словно не веря подобной несуразице, а затем обрызгала его мертвой водой.
Он корчился от вони в приступах рвоты, а она смеялась над ним гулким, сардоническим смехом.
Они еще провели вместе немного времени, но все закончилось печально.
Он больше не мог терпеть, больше не мог бороться с окружающей пустотой в одиночку и рассказал ей все, от начала и до конца.
Рассказал про окружающую тьму, про сжигающее кожу темно-красное солнце, про людей из глаз которых течет кровь, про гнилую черную кожу и про мертвую воду.
Он рассказал ей и про пустоту и про одиночество и про весь мир.
А после пытался отдышаться от своих слов, сидя в углу, как загнанный зверь.
Тогда он верил, что все еще может измениться, что она подойдет и как-нибудь исправит все.
Но она убежала.
Позже к нему пришли люди, у которых кровь хлестала из глаз так сильно, что покрыла черной пеленой весь пол.
Они забрали его с собой.
В его новом доме были строгие правила. Он больше не мог покидать приделы здания, и должен был выполнять все их требования, глотая червяков и запуская под ногти коричневых жуков, издававших до смерти пугающий гул, тяжелый и невыносимо жуткий.
Вокруг были другие люди, собранные видимо из многих городов. Они отличались от тех, что наводняли площади и рвали друг друга в черные лоскуты, стараясь раздобыть как можно больше разноцветного стекла.
У тех, что жили бок о бок с ним практически не шла кровь из глаз и не было гнойных нарывов. Они любили слушать, а не говорить и пахли обычным запахом.
То и дело ему казалось, что он видит в пустых глазницах свет, но не у всех, только у некоторых.
Сам он чувствовал себя все более и более странно.
Червяки и жуки настырно копошились внутри него, укрепляя его страх в приближающемся конце и доводя до паники.
Панику прекращали люди с бьющими из глаз фонтанами крови. Они то и дело старательно заливали его своей черной нефтяной кровью, и все внутри разъедал неведомый ему до этого дня огонь.
Он начал понимать, что с ним происходит слишком поздно. Проснувшись в одну из ночей, он почувствовал в горле ком, мешавший дышать.
Он упал с кровати, корчась в бессмысленных потугах и стараясь расцарапать себе горло.
Прошла вечность его мучений, затем минула вторая, а после третьей, когда ему уже почти удалось добраться до внутренних стенок горла, его вырвало огромным черным сгустком.
Это было его сердце.
Он тут же заснул и больше никогда не проснулся.
Все же сказать, что он не проснулся и уж тем более умер, было бы совершеннейшей неправдой.
Он конечно же открыл глаза на рассвете, улыбнувшись мягким, золотистым лучам яркого утреннего солнца.
На бездонно-голубом небе не было ни облачка.
Он вдохнул свежий летний воздух, ворвавшийся в комнату через распахнутую форточку.
Чуть позже нянечка провела его по узкому больничному коридору в ванну, и он впервые за многие годы умывался, весело, по-детски, разбрызгивая воду.
И тот покой, что жил внутри него, согревал исстрадавшееся сердце, словно объятия матери.
А потом он выпрямился и взглянул в зеркало.
Из пустых глазниц лилась черная кровь, похожая на нефтяной водопад. Она стекала по щекам, падала на грудь и стремилась дальше, заливая все его тело, покрытое обожженной, расползшейся кожей.
Он пригладил волосы рукой, улыбнулся и подмигнул отражению.
Все будет хорошо. – произнес он про себя и исчез из зеркала.
“Bleed well the soul
You're about to sell
For passion derranged
Kiss and tell,
Baby we're bleeding well
In hell”
HIM
