В старых кварталах, где пробивались ростки
сквозь кирпичную кладку, воздух был густ, словно солод,
резче дым, старательней дворники, ярче мазки
небрежной кисти, малюющей утренний город.
Каждый день безумная Нина, в валенках и с косой,
в растянутой кофте и юбке хлопчатобумажной,
выводила гулять стаю из шестнадцати псов,
пугая нормальных, жмущихся к стеночке граждан.
Каждый день алкоголик Лёва, с толстой книгой в руке,
падал в грязь во дворе и в подъезд вползал на коленях.
Каждый день у школы, папироски зажав в кулаке,
стайка школьниц пряталась за кустами сирени.
Каждый день, среди рухляди и запустения, я
гуляла в немодном пальто, перешитом тёткой,
не догадываясь о невозможности бытия,
ногами утюжа обугленных листьев ошмётки.
Ну, и там же, в душе заброшенного городка,
где резвились собаки, и дети играли в прятки,
появлялась в арке фигура ветхого старика,
и стайка липких мурашек щекотала лопатки.
Мы забирались на крыши, цеплялись к товарнякам,
на местном кладбище с кустов воровали розы,
всех местных зеков знали в лицо и по голосам,
но из подсознания, оттеснив деда Мороза,
вылезал зловещий старик с мешком, набитым детьми.
Хороша придумка – чтобы дети стариков уважали…
В старых кварталах всё переживалось острей с четырёх до семи,
Когда длинные тени на асфальте дрожали.
