Папа

Девчонка. Маааленькая такая! Родная. Тикают ходики. Полумрак.
Подхожу к ней, сидящей в глубоком мягком кресле, поближе. Она меня не видит, потому что она — моё воспоминание. Её не существует уже в этом мире, в этом времени. Она болтает ногами, одетыми в белые колготки. На ней голубое школьное платье и два огромных серых банта на голове.
Прямо за её креслом стоит огромный телевизор. Сейчас он выключен и отражает лишь свет настольной лампы. Всё в комнате создаёт уют: тёплый толстый ковёр на стене, такой же, как и на полу, зелёные махровые занавески на золотых кольцах, синие обои в жёлтый горошек. И, конечно же, она. Маленькая и задумчивая. Любимая.
Я любил её так, как только брат может любить свою родную сестру, – всем сердцем. Мне ничего не было нужно от неё, однако я всё мог отдать ей, даже свою жизнь. Сейчас я бы всем пожертвовал, чтобы услышать её голос, зовущий меня. Хоть разочек. Ну хотя бы вот из-за этой двери…
Я открыл глаза и посмотрел на дверь. Темнота за матовым стеклом. Затем перевёл взгляд на то самое кресло, на котором сидела она ровно двадцать лет назад. Сейчас оно уже поистёрлось и обветшало. Я его даже не двигал с тех пор. Никто не трогал и не садился на него все эти годы.
Она сидит и не знает, что случится с ней всего через несколько мгновений. Она считает, что жизнь будет длиться вечно, а если и не вечно, то ей всё равно ещё рано думать о смерти в её пять лет. У неё ещё вся жизнь впереди. И у неё есть я.

— Алкаша! — называла она меня. «Мой юбимый Алкаша! Алкадий Петлович. Папа…» У меня всегда слёзы наворачивались на глаза, когда она называла меня папой. Я не был её родным отцом…
— Как это? Ведь вы же сказали… — немолодая уже журналистка с удивлением посмотрела на меня, оторвавшись на мгновение от записной книжки. Большие очки в роговой оправе сползли на нос, и она разглядывала меня поверх них. Так и хотелось подойти и поправить их. А ещё хотелось убрать прядь седеющих закрашенных волос, упавшую ей на лоб.
— Нет-нет! Вы меня не так поняли! Я удочерил Алису, когда мне было восемнадцать лет.
— Восемнадцать лет?! Но вы же были так молоды… Что заставило вас принять такое ответственное решение, Аркадий Петрович?
— Я… Я не знаю… Случайно я проходил мимо детского дома…

***

(Из книги «Человек и его дочь» Анны Д. Риан, 1955 год, стр 55-58)
«Собиралась гроза. Однако я совсем не жалел о том, что оставил свой зонт дома. Я никогда не боялся простудиться, у меня было крепкое здоровье. У меня было крепкое здоровье и богатые родители. Поэтому в свои полные восемнадцать я уже жил в своей квартире, готовился поступать в престижный вуз, и тратил всё своё свободное время на любимое занятие — рисование. Мои портреты, написанные маслом, пользовались спросом у знакомых отца, владельца многих выставочных залов искусств. Поэтому очень часто в моей пятикомнатной квартире можно было застать какого-нибудь директора банка или хозяина гостиницы, сидящим на высоком стуле с гордо поднятой головой. В большинстве своём они любили позировать. Делали лживые улыбки и умные лица и замирали минут на сорок. А я смотрел на них и учился жизни. Иногда они рассказывали мне удивительные вещи. Рассказывали о своей бедной молодости, первой любви, первой утрате. Всё самое важное в их жизни, всё это всплывало наверх под моим пристальным взглядом художника. И картины у меня получались живыми и неповторимыми.
Вот уже раздался первый раскат грома, хотя вспышки молнии я и не заметил. Рядом, по дороге, подражая грому, проехал красно-белый трамвай. Чуть впереди от меня он остановился, раздалось громкое шипение, и двери открылись. Из него, словно из чрева какого-то загадочного чудовища, выбежали на мостовую пассажиры и разошлись кто куда. Вот я уже достиг остановки, когда вдруг услышал справа от себя детский тихий голос.
«Тламвай!» Я остановился и посмотрел направо. Там стояло огромное жёлтое здание, этажей в семь. На нижних окнах висели тяжёлые решётки. Зато в них можно было разглядеть множество цветов. Они стояли на многоярусных полках в красных горшках и ловили редкие солнечные лучи, пробивающиеся из-под всё более тёмных туч. Перед зданием (на главном входе белыми буквами на чёрном фоне было написано «приют-интернат №7. Детский дом имени…») была обширная территория, засаженная деревьями. Ближе всего к дороге, где стоял я, была отстроена детская площадка, с парой горок в виде чудных животных, кольцами, турниками и песочницей. На невысокой скамеечке сидела, опустив голову, воспитательница. По-видимому, она дремала. В руках лежала раскрытая книга.
Я подошёл поближе к решётке, окружавшей площадку, обхватил руками прохладные чёрные прутья и прижал голову между ними, внимательно рассматривая открывшуюся мне территорию. На детской площадке, пользуясь свободой от спящей воспитательницы, весело резвились карапузы.
«Яя! Аи, тламвай!» Маленькая девочка, сидевшая в песочнице, своими огромными карими глазами вперилась в мои. «Дядя! Смотри, трамвай» Говоря это, она смотрела на меня, а не на отъезжающий с грохотом транспорт. С минуту она изучала меня, а я — её. Вновь прогремел гром. На этот раз очень сильно, так, что даже задрожали стёкла в домах. Воспитательница вскинула голову и, зевнув и часто моргая, осмотрела площадку. Было похоже, что она пересчитывает детей.
«Глом». Девочка с удивлением, однако без страха, смотрела на приближающиеся грозовые облака. «А я — Алиса!» — добавила она, вновь посмотрела на меня и улыбнулась, показывая несколько недостающих зубов во рту. Сколько тогда во мне проснулось чувств! Как? Как такого маленького беззащитного человечка мог кто-то просто… выбросить, как ненужную надоевшую игрушку? Как он мог, не обращая внимание на то, как она с испугом заглядывает в его глаза, вести её за руку в это место? Или, может быть, у неё никого нет? Несчастный случай? Все погибли? Родители — алкоголики? Я почувствовал, как огромной, набирающей силу, волной, во мне поднимается жалость.
«А меня… зовут… Аркадий…» — едва смог выговорить я, так как огромный комок подступил к моему горлу. Я быстро заморгал, стараясь стряхнуть заполнившие глаза солёные жгучие слёзы. Тут на мою голову что-то капнуло. И снова. И через мгновение полил дождь. Да не просто дождь, а настоящий ливень. Воспитательница, словно огромная птица, вспорхнула со скамейки и начала собирать карапузов вокруг себя. Пересчитала их, построила, и повела к жёлтому зданию. Алиса была последней. Она быстро и неуклюже семенила так, как только могут маленькие дети, держа за руку идущего рядом светлого мальчика. Два её хвостика на зелёной и красной резинках подпрыгивали вверх-вниз при каждом шаге. Пройдя метров десять, она обернулась и посмотрела на меня. Она что-то сказала, однако из-за шума дождя ничего нельзя было разобрать. Но я и так всё понял. От этого слёзы потекли из моих глаз уже не останавливаясь, а из груди вырвался то ли вздох, то ли крик. И я стоял под ливнем, задрав голову вверх, подставляя крупным каплям своё лицо.
Через пару минут я успокоился, застегнул кожаную куртку до конца, поднял ворот, и медленно побрёл дальше от дома, опустив голову и засунув руки в карманы. Дождь немного охладил меня и первые робкие мысли об удочерении начали заползать в мою голову. Она сказала „Папа“».

***

— Так вы удочерили её, когда ей было четыре года, а в пять с ней произошёл несчастный случай, так ведь?
— Несчастный случай? Да, так оно и было… А хотите, я вам кое-что покажу?
— Смотря что вы мне собираетесь показывать, — журналистка плотоядно улыбнулась и заправила прядь волос за ухо.
— О, я хочу показать вам её, мою девочку.
Мы поднялись со своих мест и направились к двери в коридор. Я пропустил журналистку вперёд и, перед тем, как выйти самому, ещё раз взглянул на кресло.

Она улыбается. У неё незабываемая улыбка. Дарящая счастье и радость. Руки лежат на коленках. В телевизоре за ней видно не только отражённый свет лампы. Если вглядеться, то можно увидеть и меня, восемнадцатилетнего, стоящего перед холстом, с кисточкой в руках. Вот я окунаю кисть в скипидар, распространяющий свой терпкий запах по комнате, а затем в краску на огромной коричневой палитре в виде кувшинки. А если приглядеться ещё внимательней, то можно заметить, что мои руки дрожат. Да, именно, дрожат. Интересно, а она заметила это в свой последний день?
Я подхожу поближе к себе и заглядываю через плечо, что на холсте…

— Ну вот и святая всех святых в моей квартире! Проходите.
— Это, наверное, спаль… Боже мой…
Журналистка встала как вкопанная на пороге…

***

(Из книги «Человек и его дочь» Анны Д. Риан, 1955 год, стр 97)
«Несмотря на то, что мне было всего восемнадцать, удочерить Алису было чрезвычайно просто. Когда в детском доме узнали, кто мои родители, они тут же отдали её мне… предложив внести посильное пожертвование детскому дому. Я выписал им чек на кругленькую сумму и Алису тут же вывели ко мне в её лучшем платье, с двумя бантами на голове. Когда я вёл её по внутреннему дворику за руку, все служащие детского дома косо смотрели на меня. «Извращенец» — прошипела старая дворничиха мне во след и со скрипом захлопнула железную калитку.
Можно бесконечно рассказывать о том годе, что она прожила у меня. Это было время, заполненное счастьем и любовью. Каждый день я просыпался с мыслью о ней, о маленьком чуде, лежащем в кроватке в соседней комнате. Насколько я понимаю, она сильно отличалась от других детей её возраста. Она не боялась темноты, грозы, незнакомых людей, хоть и относилась к ним с осторожностью. Она никогда не плакала. Да-да, это удивительно, но я никогда не видел её слёз. Даже в тот последний день, когда…
Уже через несколько дней, когда мы привыкли друг к другу, я попросил по позировать её для меня. Она с радостью согласилась, так как уже видела раньше, как я рисовал портрет с одного чиновника. Он был лыс, с носом-картошкой и, в общем, приятными чертами лица. Он добродушно улыбался и корчил рожицы заглядывавшей иногда в комнату Алисе. Алиса смущалась и выбегала прочь, но затем снова возвращалась, чтобы наполнить комнату звонким смехом. Портрет получился на удивление хорош. Чиновник умел ладить с детьми и за чаем много рассказывал мне о «своих шалопаях», которых у него дома «целый детский сад».
Так вот, Алиса согласилась, чтобы я нарисовал с неё портрет. Я усадил её в кресло, предварительно положив на него мягкую подушку. Подсказал ей, как правильно держать голову, и начал работу. Вскоре портрет был готов. Это была восхитительная работа, и уже на следующий день несколько зашедших ко мне клиентов захотели приобрести её за крупную сумму. Однако мне не хотелось с ним расставаться, и я повесил его в специальной комнате, где расположены лучшие мои работы. После этого я каждый месяц рисовал её новый образ…»

***

— Да здесь с дюжину её портретов…
— Вам нравится?
Журналистка неуверенными шагами обошла комнату, внимательно всматриваясь в каждую картину. На всех была изображена Алиса. Грустная и весёлая, в разных платьях, в разных местах, но всё время с одинаковыми карими глазами. Казалось, они дышат жизнью. Внимание женщины привлёк один из портретов. Она остановилась перед ним, склонив голову на бок. В глазах её читалась печаль.
— Мне кажется, что здесь она больна… Этот взгляд… Аркадий Петрович?
Я тоже не мог отвести глаз от портрета. Комок подступил к горлу. Вот уже двадцать лет он подступает, когда я гляжу на эту картину. Или просто думаю об Алисе.
— Эту я рисовал за день несчастного случая…
— О, простите…
Я переступил с ноги на ногу, прошёлся из одного конца комнаты в другой. Половицы жалобно скрипели под моими шагами.
— Вы знаете, мне кажется, что она знала о своей болезни. Знала ещё тогда, когда увидела меня впервые.
Журналистка быстро достала свой блокнот и начала записывать.

***

(Из книги «Человек и его дочь» Анны Д. Риан, 1955 год, стр 156-157)
«Ровно через десять месяцев после того, как я забрал Алису из детского дома, она пожаловалась, что у неё болит живот. До этого она ни разу не болела, и я перепугался. Уже после её слов («Папа, у меня живот болит»), меня посетило плохое предчувствие. Засосало под ложечкой. «В чём дело, Алиса?» Она лишь опустила глаза.
Помню, как вёл её за руку в больницу. Снег только сошёл, было сыро и холодно, однако солнце светило так ярко, как никогда. Деревья были черны, как асфальт, или грязь, вместо которой всего через месяц будет зелёная трава. Небо было светло-голубым, со множеством белых следов от самолётов. И вороны. Они беспрерывно каркали, пока мы шли с Алисой по сырому асфальту. На ней была надета детская дублёнка, меховые сапожки и шляпа-петушок с помпонами, в сине-красную полоску. При каждом шаге помпоны подпрыгивали.
Вот мы достигли грязно-белого здания больницы, вот поднимаемся по лестнице, оставляем одежду в гардеробе, подходим в регистратуру, спрашиваем, куда нам обратиться. Девушка из регистратуры мило улыбается и говорит, что у меня очень хорошенькая сестра. Затем мы снова поднимаемся, идём по длинному белому коридору, мимо высоких дверей, над каждой из которых висит красная лампочка. Пахнет больницей. И Алиса… Она ни разу не пожаловалась. Не сказала, что хочет домой, что боится дяди-врача. Она… всё понимала, моя девочка…»

***

— Так вы узнали, что у неё рак крови ровно за месяц до несчастного случая?
— Д-да… Давайте перейдём в другую комнату, с вашего позволения…
— Конечно.
Журналистка хотела что-то сказать, однако передумала. Но вскоре она всё же произнесла.
— Извините за бестактность… но… у вас не найдётся… чашечки кофе? Ужасно спать хочется.
— Ну разумеется!
Кинув прощальный взгляд на портрет, я закрыл дверь в комнату.

Мы сидели на кухне, потягивая г1орячий кофе из керамических чашечек. Журналистка вновь достала свой блокнот. Пробежала глазами по записям.
— Врачи назначили ей лечение?
Я отхлебнул из чашки. Помолчал немного, глядя через окно на полную луну в небе. Затем перевёл взгляд на женщину. В её очках играл, отражаясь, тёплый свет электрического кухонного камина.
— Врачи сказали, что она протянет не больше двух месяцев. И то это при лучшем стечении обстоятельств. У неё была последняя стадия. И это в пять лет! Они дали мне антибиотики, сказали следить за ней в десять раз больше, чем обычно и… думать о похоронах. Представляете?! Думать о похоронах, чёрт побери!
— Тише-тише…
Журналистка положила свою ладонь поверх моей. Я сначала с удивлением опустил глаза вниз, а затем убрал руку.
— Они сразу же что-то ей вкололи и дали мне кучу шприцов и лекарств. Я предлагал любые деньги, чтобы они спасли мою девочку, но врачи ничего не могли поделать. Я забрал Алису домой.

Я снова перевожу взгляд на Алису. Да, верно, она не такая, как прежде. Огромные синяки под всё теми же живыми глазами, руки худы, спина сутула. Я молодой отошёл от холста, и мне пришлось уступить ему дорогу. Я подошёл к Алисе и подложил ей под спину подушку, провёл рукой по волосам, поцеловал её в лоб. Она с благодарностью посмотрела на меня. В её глазах, хоть и искусно скрываемая, читалась боль. Но, Боже мой! Она не знает, что ей предстоит умереть! Я отхожу назад к холсту и замираю на мгновенье. В этот момент снова становится слышно тиканье ходиков и ещё что-то. Её дыхание. Её тяжёлое дыхание. С хрипотцой.

— Вы могли тогда оставить её в больнице. Там бы о ней позаботились. Зачем вы мучили себя? Ведь вы были так молоды…
— Нет! Не говорите так! Она хотела быть со мной и я не мог лишить её этого в последние дни жизни.
Журналистка помолчала немного.
— Ну хорошо, мне уже скоро пора уходить. Давайте поговорим о несчастном случае.
— Ладно, коли желаете, хотя мне кажется, что я уже всё вам рассказал.
— Вы сказали, что в один вечер, если не ошибаюсь, именно в тот, когда был нарисован последний портрет, вы собирались сделать ей инъекцию антибиотиков. Так?
— Да, именно так и было.
— Но врачи случайно дали вам не то лекарство…
— Да.
— И вы вкололи ей смертельную дозу снотворного…
— Медсестра, работавшая в той больнице, призналась, что могла случайно перепутать бирки на капсулах с лекарством. Вполне возможно, что так оно и было. Ведь никаких доказательств нельзя было предъявить.
— И последний вопрос. Считаете ли вы себя виновным в смерти Алисы?

Алиса смотрела мне в глаза, а я наносил последние мазки на холст. «Ну вот и готово! Хочешь посмотреть?» Она быстро закивала головой и с трудом улыбнулась. Попыталась встать. «Лежи-лежи!» Я быстро подбежал к ней и уложил назад в кресло. «Сейчас я тебе сюда принесу». Портрет получился великолепным. Мне удалось скрыть все признаки болезни. На холсте она была румяна и жива — полная противоположность того, что сидело сейчас передо мной. Только глаза выдавали её настоящее состояние.

***

(Из дневника А.П.Горина, стр. 40)
«Мысль о снотворном пришла мне уже через полмесяца после того, как выяснилось, чем она болеет. Алиса начинала мучиться. Я не мог на это смотреть. Я решил сделать ей инъекцию со смертельной дозой снотворного. Такая смерть была бы самой безболезненной и незаметной для неё. Конечно, Алиса ничего не могла заподозрить, и была до последнего момента уверена, что выздоровеет. Она так и говорила мне каждый день «Не голюй, Алкаша. Я сколо поплавлюсь». Но силы покидали её и в день, когда я нарисовал последний её портрет, я решился на убийство. Данный текст можно рассматривать, как признание».
Далее — подпись.

***

Я склонился над ней и, улыбаясь, заглянул в её глаза. Она улыбнулась мне в ответ. «Сейчас я сделаю тебе укольчик, хорошо? Потерпи, малышка». Она привычным уже движением закатала рукав свитера на левой руке. Отвернулась в сторону. Я легко нащупал вену и, даже без использования жгута, точно ввёл иглу под кожу. Не делай этого… Не делай этого!!! — уже закричал второй, невидимый, я и бессильно заколотил руками по спине склонившегося над Алисой человека. Но это было бесполезно. Введя ровно половину жидкости из шприца, я достал иглу из её руки. Вторая половина предназначалась для меня.

— Себя? Виновным? Что вы! Она была смертельно больна. Рано или поздно она всё равно бы умерла, верно? Я ничего не мог поделать.
— Ну что же. У меня больше нет вопросов. Очень приятно было брать у вас интервью.
— Взаимно. Я провожу вас до двери.
Скрип входной двери. Пару раз щёлкнул замок. Я остался в своей квартире один. Вот уже двадцать лет я один. Иду в ту самую комнату. Сажусь напротив кресла.

Алиса засыпала. Её глаза мутнели. Когда я подумал, что она уже спит, я воткнул шприц себе в руку, даже не позаботившись закатать рукав рубашки. Острая боль пронзила её от кисти до локтя. Большой палец лёг сверху шприца. Вот он, момент истины. Тут она открыла глаза. Они были ясны, как божий день и чисты, как горный ручей. Они положила свою крохотную ладошку на мою руку, с трудом вынула шприц из неё и выплеснула содержимое на пол. Посмотрела на меня и с трудом произнесла: «Папа».