Ладно, проехали…
… Короче, октябрь выдался чудным. То любимое романтиками сочетание, когда природа выражает желание жить, а не существовать в абсолюте; циниками такой октябрь любим потому, что вечером ещё можно заняться быстрым сексом на лоне природы.
- Боря адекватно меня понимает, - сказала Света, – и адекватно относится к моим поступкам. Не то, что некоторые…
Гена вздрогнул. Последняя реплика относилась отнюдь не к нему, он не считал себя ни романтиком, ни циником, солнечная и тёплая осень была для него ничем в абсолюте, но Света, расчётливая и хладнокровная Света в четвёртый раз собиралась замуж - было отчего занервничать…
- … адекватно, целиком и полностью адекватно и, самое главное, не пытается переделать меня под себя, не собирается портить мою жизнь, как остальные, понимаете?..
Гена вновь вздрогнул и кивнул, намереваясь скрыть свою дрожь липовым пониманием.
Света пребывала в том чудесном возрасте, когда из миниатюрной и трогательной девушки получается низкорослая тётка, напоминающая мелкую паскудную собачонку, успевшую напакостить окружающим в период своей бурной молодости, но и в увядающей уже зрелости ещё не растерявшей всех зубов. Собачка до сих пор в строю и ещё успеет показать свою боевую готовность…
Кем были первый и второй мужья Светланы, Гена не знал, то была другая тусовка, запредельно поднебесный народец из обкомовско-депутатского корпуса. Зато Гена видел, что стало с третьим мужем зубастенькой собачонки. В действительности Света выше своей головы так и не прыгнула.
Номер три – Герман – от счастливой семейной жизни на одном из первых этапов ушёл в глубочайший запой, хотя прежде считался крепким, как скала, парнем, боевые действия в горячих точках планеты, и всё такое прочее. Очевидно, адекватность оказалась сильнее напалма, фугаса и противопехотных мин: Лёша, и сам не подарок, поражался, как один человек может, во-первых, выпить такое количество алкоголя, во-вторых, как долго это может продолжаться. В считанные месяцы Герман вылетел с престижной высокооплачиваемой работы; друзья – и Гена в том числе – устраивали его на новую работу – оттуда Герман также вылетал, даже не успев изваять заявление об уходе из алкогольных паров. Где-то и когда-то незаметно для всех у Германа и Светы случился развод на почве ни разу не адекватного алкоголизма; собачонке от хозяина номер три достались фамилия, холодильник и телевизор с магнитофоном.
Теперь, значит, на горизонте адекватности замаячил номер четыре, и вот этого Гена допустить никак не мог.
- Так он же голубой! – неожиданно выпалил он, почти выкрикнул.
Гримаса адекватности на собачкиной мордочке плавно сменилась сначала мельком недоверия, затем – брезгливостью, почти отвращением. Гена и представить себе не мог, что в отряде «собаки адекватные» существует такой богатый набор мимики.
- Кто? – строго и коротко спросила Света.
- Боря…
- Боря?!
- Боря.
- Когда это Боря был голубым? – уже не так строго поинтересовалась Света.
- Всегда, сколько его знаю, - с предельной искренностью сообщил Гена.
- Он же женат был…
- Там такая ситуация, - начал Гена, постепенно обретая вдохновение в своём вранье. – Он же из порядочной семьи, потомственный военный. А в порядочных семьях пидоры нужны, как ежу боковой карман. Как сейчас помню: жену ему тогда сеструха нашла, ты её знаешь, она в областном военкомате работает…
- Знаю, - бестолково кивнула Света.
- Значит, ситуацию представляешь себе адекватно, - заключил Геннадий с чувством глубокого удовлетворения.
«Мне бы книжки сочинять, - подумал он, – какие-нибудь простенькие женские романчики…»
- Почему он тогда развёлся, если…
- На развод жена подала, - перебил Гена, готовый к вопросу.
Говорить было больше не о чем. Даже междометиями. Пронзительно щёлкнув замком на сумочке, Света, не прощаясь, ушла.
- Зачем ты ей наврал? – пропела Надежда, и после адекватного собачьего верещания её голос звучал сказочным журчанием ласкового весеннего ручейка. Ещё большим наслаждением было отвернуться от удаляющейся фигуры вечной невесты и заглянуть в большущие тёмно-карие глаза.
Привет, Каренина.
Рад встретить тебя вновь.
- За шкафом, - ответил Гена. – Можешь записать в своём девчачьем дневнике: сегодня я спас жизнь хорошему человеку, потомственному военному, и всё такое…
- Этот хороший человек Боря по голове тебе настучит, - мрачно предрекла Надя.
- Да? – беспечно отозвался Гена. – Об этом я как-то не подумал.
- Ты сегодня пил? – напрямую спросила девушка.
Актуальный вопрос в половине десятого утра, в начале рабочего дня.
- Сегодня – нет. Вчера – да. А хреново мне, потому что ты не представляешь себе, какое это счастье, проснуться утром, а у тебя дома – мама…
- С чего это она? – удивилась Надя.
- Ничего нового: опять нигде не убрано, посуда немыта – ну, ты в курсе, - пояснил Гена. – Я и на работу вовремя только из-за неё и пришёл.
- Святая корова, - пробормотала девушка. – Мне иногда думается, что я из дома за тридевять земель укатила, только чтобы черепов не видеть…
- Фу, как пошло – «черепа»! – воскликнул Гена.
- Что-то я в тебе особой любви к родителям не замечала.
- А у меня её в принципе нет.
- Любви к родителям?
- Просто – любви. Любовь во мне отсутствует, как таковая.
- Нашёл, чем гордиться…
- А ты болтаешь, вместо того, чтобы, наконец, со мной переспать, - не остался в долгу Лёша.
- Не дождёшься, - заверила его Каренина.
«Перспективная фамилия - Каренина», - рассеянно подумал Гена, вслух же сказал:
- Дождусь. Даже знаю, когда это произойдёт.
- И когда же?
- Когда я узнаю, кем работаю в этой долбанной лавочке, - резко обернувшись (сидели на скамье), Лёша окинул ненавистным взглядом здоровенное админздание какого-то завода (прежде – сверхсекрет, подписки о неразглашении, и всё такое прочее), бесстыдно переделанное в бизнес-центр.
- Будешь столько пить – никогда не узнаешь, - убеждённо заявила Надя.
- Значит, мы никогда не переспим, - вздохнул он. – Я не пью, Надежда. Я – спиваюсь…
- Пошли на службу. А спиваться потом будешь, после обеда, - предложила девушка.
- Пошли, - согласился Гена…
По Стогову, если к тридцати годам у Гены был один развод, две пары джинсов, неплохоё чёрное пальто и одна легенда о большой и чистой подростковой любви, то к шестидесяти у него будет два развода, четыре пары джинсов, два пальто и две легенды о большой и чистой подростковой любви. И, если сейчас он только начинает спиваться, то к пенсии этот процесс достигнет своего апогея.
Да, и ещё у него будет целых две Надежды Карениных, эдакого гибрида заботливой младшей сестры и тайно в него влюблённой подружки младшей сестры.
Откуда она приехала, как долго намеревалась здесь оставаться, до сегодняшнего дня оставалось загадкой. Разгадывать её Гена не собирался, даже не был уверен, что кто-то вообще задавался подобной целью. Помимо хладнокровного, правильного собутыльника, знающего, когда нужно остановиться, Надежда обладала массой преимуществ. Например: как новый человек в этом городе она была совершенно не тронута адекватным бутором (как бы сильно не старались Света и ей подобные), на Карениной не было и тени того псевдогламурного провинциального налёта, от которого, как казалось теперь Гене, его самого тошнило с раннего детства. Чёртов простолюдин – все стремятся к элементарной обеспеченности, но можно и пренебречь ею, если не остается другой возможности остаться человеком.
Другой отличительной чертой Нади было то, что она не верила в большую и чистую подростковую любовь Гены.
Он не знал, кто первым рассказал ей эту лапшу, известную чуть ли не половине всего города. Возможно, она тогда искренне рассмеялась – ведь это была полнейшая чушь, а у Нади был чудесный смех…
О её скепсисе Гена узнал спустя несколько дней после знакомства, когда души оказались родными и близкими, и ей уже можно было рассказывать ему о проблемах с критическими днями, а ему – ей о своих проблемах с девушками: со школьной скамьи Гена любил одну-единственную, и не разлюбил её по сегодняшний день включительно.
Это и было полнейшей чушью.
И Надежда Каренина об этом знала.
Очевидно, её постороннесть ко всему тому, что окружало Гену, помогла Наде распознать истину и без вина. Сам Гена ощутил что-то вроде потрясения, когда осознал случившийся факт: кто-то на планете Земля уверен в том, что он сможет полюбить кого-то ещё.
Любопытно и само знакомство молодой, но перспективной сотрудницы и сотрудника со стажем. На службе Гену отчитывали за опоздания, за прогулы, задержку при выполнении той или иной работы, за отсутствие на рабочем месте в рабочее время или просто за халатное отношение к работе – и ни разу за то, что он был пьян. Возможно, у генерального руководства был выключен индикатор алкогольной зависимости сотрудников, однако даже в самом крайнем случае вышестоящие думали, что он нездоров и отпускали его домой (лечиться, ага).
В день знакомства с кареглазкой Гена лыка не вязал; как всегда сработал инстинкт самосохранения: он стоял столбом, не проронив и слова, равнодушный ко всем тем почестям, какими его награждали с целью поднять авторитет в глазах Нади. Чтобы утвердить, так сказать, служебное знакомство, девушка предложила перекур; едва они устроились на скамейке в сквере, недалеко от центрального входа в здание, Гена совершенно по-хамски сдвинул её колени и, устроив на них свою большую бестолковую голову, мгновенно уснул.
- Так смешно спал, - с хихиканьем вспоминала Каренина. – Сопел, как щенок…
Он проспал тогда не больше четверти часа, проснувшись, нагло и возмущённо пробормотал, еле ворочая языком «пошли, поработаем, что ли» - кто-то всё равно их заметил и после Гена с характерной для десантника твёрдостью убедил и себя, и окружающих: «Я не собираюсь с ней спать». Окружающие с пониманием и кивало и хмыкало: ну, да, как же – большая, чистая подростковая любовь.
Так было удобно.
Даже чересчур…
- Мне за сигаретами сходить нужно…
- У тебя полная пачка, ты пятнадцать минут назад при мне её открывал.
- Да? – удивился Гена (идиот, так и не научился примитивной лжи). – А в обед можно сходить?
- А ты до обеда всю пачку выкурить собираешься? – хладнокровно поинтересовалась Надя.
- Не знаю. Время нынче нервное, - не менее хладнокровно ответил Гена.
- Если ты напьёшься в обед, я вылью на тебя ведро воды.
- Если ты выльешь на меня ведро воды, я буду спрашивать, почему ты не замужем.
- Можешь начинать прямо сейчас.
- Надежда, а почему вы до сих пор не замужем?..
Такими словесными перепалками начинался их каждый рабочий день,
А выпить хотелось очень сильно.
Лёша сам не знал, откуда такая жёсткая потребность в алкоголе в начале рабочего дня. Прежде, если так и было, он мог держать себя в руках. Сегодня что-то изменилось. Это было схоже с пресловутой зависимостью. Смешно – он попытался объяснить её визитом адекватной Светы. Смешно, потому что более глупого повода, чтобы напиться, исключая адекватность, на свете, кажется, не было.
Всё было запрятано настолько глубоко, что Гена едва не вывихнул свои мозги, когда понял причину своего испуга, повлёкшего за собой банальнейшее желание напиться. Прежде, поскольку жизнь предоставила ему столь интересное и разнообразное окружение (и ничего другого не светило в ближайшие пару сотен лет), он выбрал путь пассивного наблюдателя, который всех знает (и все знают его), но каких-либо действий, касающихся других, он избегал. Сегодня произошло досадное исключение: Гена вмешался в судьбоносное решение стервы-переростка; бесследно сие раствориться в гламурных форматах никак не могло и остерегаться следовало эффектнейшего результата деятельности сарафанного радио – всё это предсказать было сложно.
- Когда мне было двадцать два года, - начал Гена, доверительно понизив голос, - я подарил одной девушке хомячка…
- Святая корова! – воскликнула Каренина и, забарабанив в пластиковую перегородку, завопила:
- Марина Витальевна! А Гена работать не хочет!
В так называемый офис вплыла полная добродушная соседка-экономист. С деланной сердитостью взглянув на Лешу небесно-голубыми глазами, Марина Витальевна сказала:
- Геннадий! Вы почему работать не хотите?
Ещё одна из окружения, окружённого обеспеченностью. Кажется, чья-то подружка двоюродной сестры…
… Когда ему было двадцать два года, он подарил одной девушке хомячка. Безо всякой задней мысли. Девушка переехала с одной квартиры на другую и прежний хомяк, не выдержав переезда, приказал всем своим сородичам долго жить. Девушка сильно и прилюдно горевала, - Гена не остался бесчувственным к чужому горю и купил ей нового домашнего питомца.
Это всё.
Так думал Гена, в чём сильно ошибся. Для девушек не бывает «просто так». Для девушек не бывает «безо всякой задней мысли». Для девушек не бывает «это всё».
Прежде Гене не приходилось испытывать на себе усиленное женское внимание (первая чистая подростковая любовь – не в счёт, там была взаимность). Он запомнил тихую атмосферу у чердачного люка в четвёртом корпусе университета. Там всегда царил шахматный уют с тихими-тихими ходами прекрасных королев (все остальные фигуры не обладали полномочиями, даже самыми мизерными). И вот там, на бетонных ступенях Гена сделал ход конём: попросил номер телефона у подружки девушки с хомячком.
Телефона подружка, разумеется, не дала (она была не просто подружкой, а лучшей подружкой), но это не имело значения. Девушка с хомячком закатила Гене скандал с истерикой и зрителями, но это тоже не имело значения, потому что цель была достигнута: обладательница самой лучшей подружки потеряла к нему всякий интерес. А у Гены осталось чувство, будто его окунули во что-то липкое и вонючее…
Насколько просто было предвидеть ходы тогда, и как сложно было предвидеть всё сейчас.
… Борин удар оправдал все ожидания – был сокрушительным и быстрым. Гена регулярно дрался с ним, начиная с детского садика, заканчивая выпускным классом общеобразовательной школы, знал все сильные и слабые стороны будущего полковника. Просто сейчас, по окончании рабочего дня (а выпить в обед и после всё-таки получилось) реакция ослабла, да и не было особо желания одерживать победу над посрамлённым Борей.
- Т-ты!.. С-сука!!!
Гена отметил про себя, что словарный запас Бори плавно подходит к уровню настоящего полководца.
- Кто дал тебе ключи от моей квартиры? – спросил Гена.
- С-сука!.. Убью!
- Не убьёшь. Я вызову ментов – как минимум три года за хулиганку получишь…
Замешательство появилось в лице Бори. Исчезло. Опять появилось. Как, восклицало это замешательство, как ты мог, мы же с детского сада знакомы?!.
- Кому ты сказал, что я – пидарас?! – выдал, наконец, первую за весь вечер связную фразу Боря.
- Светке, - ответил Гена.
- Зачем?! – недоумённо. Действительно, было видно, насколько глубоко эта новость повергла Бориса в пучину непонимания.
- А она замуж за тебя собиралась, - Гена кое-как устроился в кресле со сломанной ножкой. Левая сторона головы постепенно опухала, как если бы кто-то лениво надувал её автомобильным насосом.
- Светка?! За меня?!! Замуж?!!!
Больше в обойме с одиночными патронами зарядов не осталось. В дело пошло автоматическое оружие – Боря рассмеялся, и смех его был подобен раскатам грома в доме, где… Впрочем, это тоже проехали.
- Кому она на хер нужна? – так лаконично прокомментировал Боря новостную ленту Гены.
- На хер кому-нибудь ещё нужна, я думаю, - задумчиво произнёс избитый клеветник.
- Она же потасканная, как коврик для ног! – продолжал Боря. – И кому, по-твоему, она нужна – мне?!
- Она так сказала, - напомнил Гена.
- Больше ничего не сказала?
- А тебе этого мало?
- Мне – достаточно, - заверил Боря и присел в кресло – живое и здоровое кресло.
- Не знаю, из-за чего на тебя наезжать, - беспомощно признался потомок военоначальников. – Из-за пидараса или из-за замуж.
- Из-за замуж. У Светки большой опыт. Как по-моему, то шансов у неё максимум: своё она обычно берёт.
- На рот она у меня брать будет. Может быть даже несколько раз. И никакого замуж не будет, - создавалось впечатление, будто Боря зачитывает фронтовые сводки связисту. – Выпить хочется…
- Денег нету, - сразу же сказал Гена.
- Да я вижу, - Боря брезгливо окинул взглядом интерьер съёмной однокомнатной квартиры. – У тебя ж нормальная хата была. Какого ты в эту конуру переехал?
- Кредит не выплатил. Кризис, - коротко пояснил Гена.
- А я слышал…
- Боря, я сегодня слышал, что Светка замуж за тебя собирается, - напомнил Гена.
- Блядь, ну, деревня! В одном конце пёрднешь – в другом скажут, что обосрался!
- И не говори…
Помолчали, собираясь с силами для совместного алкогольного похода.
- А где тут рядом…
- Прям под домом кафешка убитая, - перебил Гена. – Должны же быть хоть какие-то преимущества при моём незавидном убогом квартирном положении…
Зря Боря у того мента спросил, как пройти в библиотеку. Так и спросил: «Мент, а где тут у тебя библиотека?».
Ладно, это тоже проехали…
Город действительно был маленьким, два миллиона человек всего, да и метро нет. Естественно, в нём все знали всех, а свежие новости передавались из уст в уста, чаще всего в кабаках. Однако в то время, когда у Гены началась первая большая и чистая подростковая любовь, кабаков было меньше, и сам он пребывал в том нежном возрасте, когда дети больше задумываются о разности полов, нежели в каком кабаке посидеть сегодня вечером, чтобы быть в курсе.
Гена не хотел быть в курсе. И не хотел, чтобы кто-либо был в курсе относительно его самого. С детства в среде сверстников он считался скрытным, замкнутым ребёнком, к тому же достаточно рано он сообразил: если тебе задают вопрос, а рядом – несколько человек, тусовка, всегда найдётся энтузиаст, готовый ответить на все вопросы на свете и значения особого общий принцип не имеет, потому что большинство вопросов – пустые сами по себе. Помнится, его озадачило банальное «как дела?» при полном отсутствии сторонних свидетелей, ответить, кроме него самого, было некому. Гена ответил, как сумел – после тусовка была в шоке.
Как много, оказывается, они не знали о Геннадии! А ведь с виду – обычный одноклассник! И как сильно ошибались по многим пунктам! «Так ты победил в филателистическом конкурсе?» - нежным тихим голосом спросила Лариса, самая красивая девочка в классе (и, Господи, во что она превратилась семнадцать лет спустя!)
Самая красивая – значит самая востребованная. С девочками тогда не встречались, - их прибалтывали. В тринадцать лет к сексу относишься как к безболезненной медицинской процедуре, которая позволяет снискать авторитет и уважение окружающих. Степень снискания напрямую зависит от количества и качества. Если ты уболтал соседку по подъезду, которая успела пройтись через массу рук в подвале дома, школьном гардеробе и «за мастерскими» - невелика твоя заслуга, потому что тебе она, возможно, досталась последней. Другое дело – целка. За такую – прижизненный почёт, слава и огласка в пределах микрорайона.
Гена думал, что Лариса – целка.
Оказалось, всё так и есть, только наоборот.
В широких массах тогдашних тинейджеров это называлось «пойдём, музыку послушаем». Гена проявил оригинальность: он пригласил девочку к себе домой посмотреть коллекцию филателистических марок (награда за победу в выставке – кусок какого-то палёного металла, названный «серебряной медалью» и путёвка в пионерлагер, откуда Гену привезли с острым отравлением желудка). Разумеется, Лариса согласилась. Далее, всё развивалось в математической прогрессии: Лариса поделилась планами на послеуроков с подружкой/подружками, подружки поставили в известность своих знакомых мальчиков, которые напрямую спросили у Гены: «Ты Пономарёву трахать собираешься?»
Отпираться было глупо. В итоге набралось два любителя филателии плюс Гена, хозяин постельной площади. В ромашке было три лепестка и, когда все лепестки были сорваны, самый старший филателист бестолково взирал на свои владения, названные детской комнатой, недоумевая: из-за чего, собственно, весь сыр-бор? Ему не то, чтобы понравилось или не понравилось – первый секс оставил Гену равнодушным. Поскольку основной инстинкт пока ещё не взял своё, долгое время он не приглашал кого-либо на вечернее прослушивание филателистических марок.
Лариса Пономаренко и не думала заканчивать со своим порочным прошлым, что, впрочем, не мешало ей бросать в адрес замкнутого одноклассника долгие, многозначительные взгляды.
И вот так появилась легенда о первой, большой, подростковой любви.
После школы, не то чтобы все потеряли друг друга. Из города навсегда удалилось всего несколько человек (Гена и сам едва не свали на ПМЖ в город-герой Москву, но – проблемы в родительской семье, знаете ли). Просто с возрастом начинаешь особо ценить циничные отрочество и юность, и легенда получила закрепитель. Тем более, Лариса выскочила замуж едва ли не первой из своих сверстниц, а Гена женился только после университета, да и то ненадолго и неудачно. Противно было даже не от самой легенды, а оттого, что номенклатурная и околономенклатурная общественность считала в порядке вещей о проблемах в семье Ларисы ставить первым в известность именно Гену. А он считал в порядке вещей прилюдно выразить озабоченность или хотя бы удручённость. Со временем эта схема выросла в автоматическое совершенство, даже не нужно было тренировать мимику перед зеркалом. С годами Гена понял, что на первую, большую, подростковую любовь он может списать все свои жизненные промахи и недочёты.
Но пьяницей он стал совсем не поэтому.
- Каренинааа! Надькааа! Сходи, купи мне пивааа!
- Чего ты орёшь, бестолочь, на весь этаж? – привычно отреагировала девушка. – Я напротив тебя сижу!
- Да? – удивился Гена и, открыв глаза, обнаружил себя на рабочем месте.
От тебя перегар, как от помойной ямы. А рожа – как если бы ею асфальт чистили. Думаешь, мне сейчас в кайф сидеть с тобой в одном офисе?
- Ну, не смотри на меня, - предложил он, якобы обидевшись.
- Я сейчас генерального сюда позову, - пригрозила девушка, - чтобы он тебя, скотину пьяную, увидел, наконец, своими собственными глазами…
- Не позовёшь. Он сейчас в проектном отделе.
- У нас нет проектного отдела.
- Ну, ты поняла: в том крысятнике, где эта тётка с заячьими зубами зависает. Слушай, Каренина! – Гена повернулся к её столу. – А если он на тебя западёт? Это ж он тут ежеминутно зависать будет! Вот тогда мне действительно – капец! И твои коленки не помогут!..
Она запустила в него пластиковым степлером (ведро с водой было впереди).
- Дура… Это была моя единственная целая сторона лица, - сообщил Гена, потирая точку соприкосновения с канцелярским предметом.
- Будешь к тем прелестям, что уже есть, чушь пороть, вообще живого места на теле не останется, - пообещала Надя.
- После Бори мне уже ничего страшно.
- Он вчера к тебе приходил?
- Вместе пили, - кивнул Гена.
- И что, тебе ничего не было?
- Совсем ничего, - подтвердил Гена, коснувшись распухшей слева челюсти.
Никогда, кстати, не обращал внимания на то, что Боря – правша.
Любопытно: из нынешнего окружения своей первой, большой, подростковой, чистой любви он знал лишь… лишь… да как же его?.. Ещё родимое пятно у него прямо на лбу…
- … Херувима, - произнесла Надя.
Гена с подозрением посмотрел на девушку.
- Я говорил вслух?
- Не в первый раз, - подтвердила она.
- Надо бросать пить, - вздохнул он, выбираясь из своего служебного кресла.
- Давно пора. Ты далеко? – насторожилась Каренина.
- Борю вчера в РОВД забрали. Пойду на лестнице постою, пострадаю.
- Да ничего с твоим Борей не сделается.
- Господи, ты-то почему в этом уверена?..
В окно на лестничной площадке было видно, как совершает причудливый поворот трамвай маршрута номер один.
… И действительно, с чего это ему заморачиваться на судьбе какого-то мажора? В чудесные девяностые, когда за проступки определённого характера провинившихся находили или с паяльником в заднице, или и вовсе закатанными под асфальт, Боре те же самые выходки сходили рук, как с младенца. Занял тучу денег под ларёк и не отдал? Приехал очередной какой-то родственник на битом «бумере» и отмазал по всем статьям. Гена удивлялся другому: вся эта родня почему-то денег Боре не всегда давала даже на подержанный велосипед, не то, что «под ларёк».
… Трамвайные рельсы двоились, укорачивались, выгибались на фоне осеннего асфальта до тех пор, пока веки не слиплись окончательно. Требовался радикальный подход для того, чтобы не вырубиться окончательно
- КАРЕНИНА!!! НАДЕЖДА!!! НА..!
В разгар рабочего дня оглушительным и тяжёлым бывает ведро холодной воды, вылитое на голову. Посетила странная мысль: «Примерно так чувствует себя белый медведь без шерсти».
- Я предупреждала, - спокойно произнесла девушка, отступая от него, чтобы увеличивающаяся лужа не достигла её новеньких туфелек.
- Я помню, - заверил её Гена, с трудом сдерживая злость.
Одежда, казалось, весила тонну. Не меньше. Непонятно было, что раздражало его больше: собственный облезлый вид или то, что рядом стоит безупречно одетая красавица-кареглазка, пусть и с пустым оцинкованным ведром в руке. Явно издеваясь, подал позывные мобильник. Надо же – на одежде остался минимум сухой поверхности, а долбанный мобильник работал, как ни в чём ни бывало!
- Здорово, брателло! – послышался из трубки голос, знакомый, наверное, с ясельного возраста. – Слыхал, Борьку-придурка сегодня ночью…
Не произнеся в ответ ни звука, Гена отключил мобильник. Эти последние известия он уже слышал. Даже принимал в них самое непосредственное участие.
- Как я теперь домой пойду? – риторически спросил он девушки.
- Пешком, - сказала Надя, но было видно, что она уже начинает жалеть о содеянном. Редкий случай: Каренина сначала что-то сделала, и только потом подумала.
- Я что-нибудь придумаю. Ты здесь постой, я что-нибудь придумаю, - бормотала она.
- На лестнице в таком виде стоять?! – трагически воскликнул он, разведя руки в стороны. Чччёрт, в брюки-то почему столько воды натекло?!!
- В офис зайди, прости Господи!
В офисе Гена разделся до трусов и, мрачно глядя на своё отражение в оконном стекле (алкоголь успешно оставил характерный отпечаток в физиологии пьющего мужчины), набрал номер на городском телефонном аппарате.
- Лена?.. А позови Борю… Ещё не выпустили?.. Какие пятнадцать суток?.. А ты папе звонила?.. А, боишься, что наругает… Ну, ладно, пока…
Типичная черта мажоров: до последнего не рассказывать родителям о своих бесчинствах и их последствиях, пока на домашний адрес не придёт повестка из РОВД. Ещё Гена подумал об информированности внутренних органов – успели ли там узнать о липовой Бориной сексуальной ориентации?
- Вот! – воскликнула восторженно Каренина, буквально заскочив в кабинет.
Гена застыл, как каменный: в руках девушка держала полное обмундирование офицера военно-морских сил. Кажется, подводника.
- Где ты это взяла? – удалось произнести ему, впрочем, Надя так ярко сияла своими глазами, что, во-первых, ему было всё равно, а во-вторых, и так всё было ясно.
Бизнес породил бизнес и массу парадоксов, курьёзных, забавных явлений. Рост, как грибов после грибного дождя арендосъёмщиков привёл к тому, что филиал банка запросто может соседствовать с заплесневевшей овощной базой, а менеджер среднего звена ходит на перекур с главным инженером завода некогда закрытого типа.
Гена никогда бы не подумал, что тихий и неприметный завлабораторией когда-то служил на подводной лодке. Гена и приветствовал-то его не всегда – из-за неприметности.
- Носков подводникам по уставу не положено? – ворчливо спросил он, критично разглядывая своё отражение в окне.
Китель сидел на нём, как влитой. Очевидно, и подводникам пиво было не чуждо.
- Геночка, ты очень красивый! – восхищённо воскликнула Каренина. – Тебя хоть прямо сейчас и на корабль!
- Упаси Бог! – вяло отозвался Гена и заглянул девушке в глаза. – Подводникам нужно не только нравиться девушкам. Они ещё и под водой иногда плавают…
- Давай я тебя причешу, - предложила Каренина.
- Давай. Только без пробора, - согласился он. – Мне ещё этого придурка Борю из ментовки идти вытаскивать…
Теперь давайте разберёмся с родительским домом, иначе после он ещё куда-нибудь просочится.
Родители Гены были далеки от номенклатуры, как может быть далека директриса средней общеобразовательной школы, даже если она – почётный педагог. На всяких там закрытых собраниях облсовета народных депутатов представителям народного образования, если и дают высказаться, то в самом конце и, скорее всего, из вежливости. Ещё ребёнком, в глубине души Лёша понимал, что и директорство, и звание достались его матери благодаря неуёмной её энергии, нежели какой-то там педагогике или блату – и вот так появилась квартира в «престижном» районе города. Отец слов не жалел, когда узнал, что теперь ему на его шахтёрскую работу придётся добираться двумя транспортами, оба маршрута – от и до.
Потом, конечно, продали всё – и шахту, и квартиру.
В какой-то момент (в лихие 90-е, ага) мама с чего-то вдруг решила, что её дети стали самостоятельными, и рванула, как говорили раньше, за длинным рублём, в какое-то дальнее и длинное зарубежье – на родине для директоров школ, даже почётных педагогов, длинные рубли исчезли окончательно.
Если Лёшу и его старшую сестру можно было условно назвать самостоятельными, то младшая сестра Катя в свои четырнадцать лет не была таковой даже с самыми лояльными условиями. Папа, несмотря на развод, разделил мнение мамы о самостоятельности, но на длинный рубль не польстился, банально свалил на свою историческую родину в Мурманск.
Как же давно всё это было…
Сейчас кажется – будто вчера…
За восемь лет всё как-то улеглось, устаканилось, сестра обзавелась семьёй, Лёша сделал вид, что обзавёлся – и вот в это устаканенное настоящее внезапно вернулась мама.
Планы её были по-прежнему маршальскими, денег не было вовсе, поэтому теперь её никто уже не слушал. Проблема был в единственном числе: с кем мама будет жить. По умолчанию, так как своей семьи у Лёши на тот момент больше не было, мама досталась ему.
То были шесть недель безумия, вскормленное полным непониманием двух людей. В однокомнатной квартире с Лёшей жил абсолютно чужой ему человек. Он спал на соседней кровати, в одной комнате, питался из той же посуды, что и его мать, смотрел по вечерам тот же старенький телевизор – иногда, в своём пьянстве доходя до некоей вершины воображаемого истеричного бытия ему казалось, что мамы нет с ним, она по-прежнему находится в какой-нибудь Японии или Португалии, а всё, что творится с ним на съёмной жилплощади – результат его систематических запоев.
Потом наступало похмельное утро…
Он не выдержал. Он залез в долги. Он не пил целых четыре дня, сидя на телефоне, по ту сторону трубки выслушивая продавцов воздуха в форме телефонного номера, принадлежащего действительному владельцу квартиры. Всезнающая и всё умеющая Каренина нашла, наконец, ему то, что было нужно. Ещё один день трезвости ушёл на перевоз вещей – старое, наполовину ненужное барахло из проданной родительской квартиры Лёша давно уже растерял во время своих бесчисленных переездов.
Тотчас же, не теряя ни минуты, едва шмотки были раскиданы по углам новоснятой жилплощади, Лёша ушёл в бесконечную пустыню синего небытия, - кажется, с хроническим насморком…
… Надо было видеть рожу мента, когда к нему в кабинет ввалился подводник в парадном обмундировании и с причёской лётчика американских ВВС на голове (именно так Каренина охарактеризовала творение рук своих).
Залог всё равно пришлось заплатить – Лёша долго рылся в карманах, гадая, где в своей форме морские офицеры прячут мобильные телефоны и деньги.
К счастью, с опозданием в четверть часа, пришла Борина сестра. Увидев Лёшу в форме, она по привычке пробормотала «здравия желаю»…
После суток, проведённых в КПЗ, Боря выглядел вполне прилично. И, разумеется, переступив порог РОВД тут же заявил, что он весь этот блядский притон по кирпичам разберёт, пару звонков всего сделает, и всем этим мусорам наступит тотальный пиздец, я отвечаю!
Ладно, это тоже проехали…
- … Да, нормально всё… Да, мама… Нет, не нужны… Вернее, нужны, просто я знаю, что у тебя тоже денег нет… Хорошо, я позвоню Кате… Да… Ну, сходи в больницу, там же рядом, через дорогу… Тоже целую… Пока…
Задумчиво глядя на заработавшуюся во второй половине дня Каренину, Лёша впервые задумался: почему он ни разу не заставал её за телефонным отчётом перед своей матерью? Может, она сирота? Да, наверняка она сирота, там, на своём далёком полуострове, выращенная в одиночку матерью после её единственная пожилая и больная родительница сильно усугубляла ей жизнь; чтобы не мучить больше мать и оперспективить себя, умница-кареглазка отравила её обычным крысиным ядом; менты доказать ничего не смогли, но по городу поползли слухи и Наде пришлось уехать…
«Господи! – ужаснулся своим мыслям Лёша. – Нельзя же быть таким бесчувственным и мерить всех под себя! На свете должны остаться дети, которые любят и уважают своих предков, уважают по-щенячьи глупо и преданно!..»
… После обеда в офисе появился Рома-разведчик. Разведчиком его обзывали ещё со школы; ребёнком он был задвинут на всём, что было связано с шпионской деятельностью, а фильмы «про разведчиков», знал, кажется, наизусть. Играть с ним в детстве было скучновато, но с годами подобная целеустремлённость не могла не вызвать уважения. Насколько Гена помнил себя, лет в двенадцать за пару месяцев он хотел стать и космонавтом, и пожарным, и танкистом, и кем-то ещё.
Разведчиком Роме не светило быть из-за происхождения: бдительные органы раскопали в его биографии не соответствующие шпионскому ремеслу белые пятна. Жил он где-то чуть ли не в пригороде, работал в интернате на нескольких должностях-ставках сразу, но надежды не терял, регулярно доставал соответствующие инстанции и после очередной неудачной попытки обзванивал своих городских товарищей с целью напиться в хлам.
Нынче небеса благоволили Роме: он весь буквально светился от радости, а с Карениной, которую прежде не замечал, поздоровался столь возвышенно и одухотворённо, что слегка напугал её.
- Взяли, что ли? – осторожно предположил Гена.
- Естественно! – воскликнул Рома и, рассеянно взглянув на подоконник, поинтересовался:
- Цветы хотя бы иногда поливаете?
- Они пластмассовые, - негромко произнесла Надя, но будущему резиденту было не до этого.
- И что теперь? Легенду уже дали? Липовые документы? Дата заброса на вражескую территорию? – Гена искренне радовался за товарища.
- Да какая там легенда, - отмахнулся Рома. – Сначала замначотдела. А потом видно будет… А два зеркала вам зачем?
- Это не зеркало, это дверца шкафчика, - машинально оповестила Каренина.
После короткого раздумья Гена спросил:
- Ты в конторе работать будешь?
- Ну да, в конторе. Не в такой навороченной, как ваша, - Рома с усмешкой обвёл взглядом офисные хоромы. – Но та же херня: компьютеры, факсы, шмаксы…
- Штирлиц, ты же не об этом мечтал, - Гена не пытался скрыть разочарование. – Ты же шпионом хотел стать.
- Генчик, каким шпионом? Мне уже – за тридцатник, я женат уже должен быть, у меня детей уже должно быть, как минимум двое… Вот они шпионами, может, станут.
- Ага. А ты их из тыла будешь прикрывать, - кивнул Гена.
- Ну… Видно будет… Хотя бы до полковника дослужиться, - рассудительно произнёс Рома.
- А машина служебная будет? – встряла в беседу Надя (издёвку в голосе ей удалось скрыть с трудом).
… Вот так вот, думал Гена, радужные перспективы, излагаемые, Ромой почти не слушая, ребёнком мечтавший быть разведчиком в итоге обречён на чиновничью возню с бумажками в угоду начальству. Тенденция, блин…
- Паёк, опять же, льготы на коммуналку, - не унимался Рома.
- Здравствуйте, дядя Гена! – звонко прокричала с порога двенадцатилетняя Настя.
«Людно у нас сегодня», - подумал Гена, вслух же произнёс:
- Привет, Настя. Что-то случилось?
- Ну… в общем… Короче… - Настя проделала своими пальцами какую-то сногсшибательную миниатюру, глаза забегали, после коротко вздохнула:
- Да, случилось…
- Ты проходи, в ногах правды нет, - по-отечески предложил Гена.
Восторженный Рома, казалось, занимал добрую половину офиса; всё же худенькой Насте удалось устроиться на стуле перед Геной.
- Я тут в художке учусь… в художественной школе…
- Я в курсе, - кивнул Гена. – В магазине тебя встречал…
- Ну, вот… А когда шла, у меня Грызлов помаду забрал, краску для волос «Ночь в Венеции» и пудру…
- Зачем тебе столько косметики? – удивился Гена.
- А оно всё не моё.
- А чьё?
- Ну, фирмы. Которая этим торгует. А я – агент.
- Тебя взяли на работу торговым агентом?! – изумлению Гены не было предела.
- Ну, да. Мама договорилась.
- С кем?
- Со знакомой…
В наступившей паузе Надя, их разговор с не меньшим вниманием, чем Рома-разведчик, свистяще произнесла «фигасссе».
- Сколько стоит эта помада и «Венеция», и всё остальное? – беспомощно спросил Гена.
- Надо посчитать, а у меня каталога с собой нету, - сказала девочка. – Дядя Гена, да платить ничего не нужно!
- А что нужно? – растерялся он.
- Нужно у Грызлова всё обратно отнять! Он у вас тут в сквере сидит!
Стремительно встав с места, Гена мельком выглянул в окно, обратился к Роме:
- Старик, есть реальная возможность поработать разведчиком!
Тот сделал зверское лицо и поглубже засунул руки в карманы куртки.
Гена достал из шкафа пока ещё не отданный китель офицера-подводника.
- С ума сошёл? – тут же воскликнула Надя. – Китель с джинсами?!
- Ты даже не представляешь, как часто меняется форма у подводников, - ответил на это Гена.
В лифте он заметил, что Настя ниже него всего на полголовы – это в двенадцать-то лет! А что будет в пятнадцать? Ещё он отметил, что она совсем не похожа на мать.
- Как там мама? – счёл нужным осведомиться он.
- Да нормально всё. На работе пропадает, - ответила девочка.
«Ага – на работе», - скептично подумал Гена, но вслух никак травмировать ребёнка не стал.
В сквере, перед центральным входом в здание, действительно группа подростков предпэтэушного возраста оккупировала лавку, валяли дурака. Почему они не разбежались при виде двух агрессивно настроенных взрослых (один – в светлом кителе, при погонах), Гена не понял. Возможно, просто не заметили, возможно, уже научились ничего не бояться.
Выбрав самого наглого и основного, Гена остановился и строгим, жутким голосом (во всяком случае, ему самому так показалось) почти заорал:
- Грызлов! Я – генеральный директор компании, в которой Анастасия работает менеджером-референтом! А это (кивок на Рому, корчившего свирепую рожу) – начальник нашей службы безопасности! Только что ты отнял у нашего сотрудника помаду за двести долларов и краску за триста пятьдесят…
- И пудру! – пискнула Настя из-за его спины.
- … и пудру за сто пятьдесят долларов! Если ты прямо сейчас же всего этого не отдашь, мы будем вынуждены вернуть эти деньги силовыми методами! Всё ясно?!!
Интуитивно Гена выбрал правильную тактику: в их возрасте жалобы родителям или физическая расправа – сущие пустяки. Вот попасть на деньги – это уже серьёзно, это уже проблемы. А если ещё и на счётчик поставят…
- Эт-то… - заикаясь, пробормотал паренёк, потеряв и наглость и всё основное. – Я, короче, не Грызлов… Миха Грызлов – он вон, - и кивнул на своего соседа, суетливо роющегося по карманам.
Когда справедливость была восстановлена, Рома рыкнул на подростков, сделав ещё более зверскую рожу – сквер опустел. Настя оперативно рассовала косметику по карманам своей курточки.
- Спасибо, дядя Гена!
- Да заходи ещё. Почему ты всё это барахло в рюкзаке не носишь?
- Ногой пнут, сломают или разобьют.
- Ааа… Ну, будь здорова, Настёна, - Гена повернулся к бывшему однокласснику:
- По ноль-пять? Тут забегаловка рядом есть…
- Дядя Генааа, - как-то совсем уж жалобно позвала Настя.
- Чего ещё?
- А та девушка, что с вами работает…
- Надя.
- Да, Надя… Она просила, чтобы я посмотрела, чтобы вы не пили… сейчас, - неуверенно закончила Настя.
- Когда она успела тебе это сказать? – ошарашено спросил Гена.
- Когда вы в зеркало смотрелись, пиджак поправляли. Она просила вас в офис обратно привести…
- Всё ясно. Всё понятно, - неожиданно произнёс молчавший прежде Рома и хлопнул Гену по плечу:
- Вокруг тебя слишком много баба, старик.
- Слишком много не бывает, - огрызнулся Гена.
Оставшись и без забегаловки, и без пива, до конца рабочего дня он смотрел, как шушукаются Настя и Каренина: девочка-подросток намеревалась присадить вполне созревшую девушку на «Ночь в Венеции» и на прочие косметические погремушки. И каталога никакого не понадобилось.
«Слишком много баб!» - с ненавистью повторил про себя Гена и пошёл отдавать форму офицера-подводника…
С Викой Васильевной, Настиной матерью, Гена познакомился, разумеется, на пьянке. «Разумеется», потому что более нигде никаких знакомств о ту пору с ним не происходило. Помнится, его впечатлило, что при всеобщем повальном, солидарном погружении в синие глубины на каком-то богемном д. р. Вике удавалось выглядеть более или менее прилично, то есть быть мягкой, очаровательной, тихой такой брюнеткой, какой она была и трезвой, и пьяной, и спящей. Пить с привлекательной брюнеткой было одним удовольствием и, если друзьями или любовниками Гена и Вика не стали, то собутыльниками – однозначно.
Ещё незамужней Вика приехала покорять большой город при помощи подручного средства – вуза, куда поступила. Там она и познакомилась со своим будущим мужем Костей. Перспективы у молодожёнов были самые радужные, Костина энергия била через край и была удачно оформлена в коммерческое русло, вполне результативно, чем можно объяснить появление на свет дочери, - появление в то насыщенное время между двумя дефолтами, когда о потомстве большинство населения страны и не думало.
Дефолт не всегда имеет общегосударственный масштаб. Есть дефолт комнатного, так сказать, семейного формата. Как говорил циничный Боря, пиздец нагрянул неожиданно. Поначалу кредиторов останавливало наличие маленького ребёнка в молодой семье, поэтому требования к Костику расплатиться с долларовыми долгами не носили агрессивный характер. Тем более, его всё ещё считали перспективным. Однако время изменилось, колхозы нищали и разорялись (свой основной капитал Костя сколотил на бесполезном, но прибыльном для обеих сторон страховании сельскохозяйственных контор) и однажды в чудесный солнечный зимний день, даже не собрав вещи, Костя тихо слинял в свою провинциальную родину, чтобы в некрасивом запое скоротать свои оставшиеся бесславными годы.
Как написали бы ребята, покруче моего, «читатель легко может себе вообразить», а на самом деле вообразить было нелегко, какая лажа досталась Вике, оставшейся в абсолютно чужом для неё городе с маленьким ребёнком на руках. Общеизвестное положение её дел было убедительным и красноречивым для кредиторов – и те отстали.
С замужней Викой Гена знаком не был, в настоящем готов был наградить её аплодисментами (больше у него всё равно ничего не было) за то, что не только поставила на ноги дочку, но и была допущена в полуноменклатурный круг, где зубастая собачка Света и ей подобные чувствовали себя привычно, как комнатные рыбки в аквариуме.
Вика спала с директором автомобильной конторы, где работала; регулярного делала вид, что верит ему, когда тот говорит, что бросит жену и детей и уйдёт к ней; делала тот же самый вид даже тогда, когда в семье любовника родился ещё один ребёнок; умела пить, практически не пьянея; была обидчива, но покладиста, на Гену отвязалась всего один раз, когда он отмочил какой-то прикол по поводу её возраста. Вика тогда сказала: «Да я всего на десять месяцев старше тебя!» - вот после этого он и стал её называть Викой Васильевной.
Их регулярно пьянство не осталось незаметным для общества. Они не переспали ни разу, однако та же зубастенькая Света сочла нужным просветить наивного пьяницу Гену относительно морального положения Вики: самым мягким эпитетом в том просвещении было «легка на передок» и «переспала со всей мужской общагой» (а будущий её муж был настолько пленён её красотой, что плевать хотел на состояние её передка). Возможно, Света искренне желала Гене всего самого наилучшего, но, скорее всего, была она обыкновенной сукой и стервой, недалёкой и тупой настолько, что в голове её просто не могло уместиться постельное равнодушие Гены к Вике.
У Светы тоже был ребёнок, кажется, сын; естественно, вполне обеспеченными бабушками и дедушками он был избавлен от призыва в ряды канадских агентов, дабы хоть отчасти избавить свою мать от материальных проблем, - интересно, о чём он наслышан относительно своей маменьки, есть ли добрая душа, сливающая информацию о его родительнице, точно также, как собачка Света трезвонит о похождениях Вики на каждом углу?
Кстати, Вика Васильевна неплохо разбиралась в коньяках…
- … Что это? – тускло спросил Гена, мрачно разглядывая фигурную бутылку с янтарным внутри, вручённую ему в качестве презента за защиту бизнес-интересов двенадцатилетнего ребёнка.
- «Закарпатский», кажется, - просто ответила Вика, поправляя свои тёмные, густые волосы, завертелась в поисках…
- Зеркало в шкафу, - сказал Гена и открыл ящик стола. – Каренина, ты коньяк будешь?
Конечно, будет. Коньяк – это ж не пиво.
- А шоколадки у тебя нет?
Шоколадки у Нади не было, но была россыпь шоколадных конфет («От поклонников?» - подмигнула Вика), а у соседей выпросили лимон.
До конца рабочего дня оставалось полтора часа…
… Зря они в ту пиццерию попёрлись.
Там всегда полно детворы, даже в половине десятого вечера, а коньяк наливают прегнусный.
Ладно, это тоже проехали…
- … Привет, Настя… Как это – «уже виделись»?.. А, ну да, мы ж в три часа ночи маманю твою привезли… Тебе от Карениной привет… Как это «с ней тоже виделась»?.. А, точно… Каренина, тебе от Насти тоже привет… Как там мама твоя?.. Уже на работе?.. Лихо… Ну, пока, заходи, если что…
Блин, как же башка-то болит…
Что же их ждёт, спрашивал себя Гена, что ждёт эту милую семью из двух всего человек: мама да дочка? Любовница директора-автомобильника и агент-сетевик косметической корпорации. Потрясающее поколение: там уже никто не мечтает стать разведчиком, космонавтом, пожарным или хирургом. Налицо отсутствие семейных ценностей. В скорой молодости можно завести несколько состоятельных любовников, морочить им головы (а не наоборот, как это случилось с матерью), а потом стать содержанкой женатого папика.
Правда, на свете до сих пор случаются чудеса. Настя вполне может стать востребованной фотомоделью, - рост у неё подходящий для этого незатейливого бизнеса. Она пройдёт своими длинными ногами по подиуму, неся на себе дорогостоящую тряпку, а там, в самом конце зала, на самых дешёвых местах будет сидеть он, потолстевший и вечно полупьяный; он будет мучительно вспоминать, что хорошего он сделал в судьбе длинноногой красавицы, да так и не вспомнит…
- … Вика приходила, - достаточно бодрый фельдмаршал Борис, даже не спросил – утвердил, рассматривая в корзине для мусора пустую бутылку из-под коньяка и лимонную кожуру.
Пожалев о том, что сегодня четверг, «неуборный день», Гена утвердительно кивнул тяжеленной головой. Каренина выглядела не намного лучше, и шоколадные конфеты не помогли.
- Маякнул бы на мобилу – схлестнулись бы в центре, - с долей обиды произнёс Боря.
Гена сделал массу неопределенных движений головой и рукой (в другой руке была кружка с растворимой кофейной бурдой).
- Рома позавчера заходил, в СБ наконец-то устроился, - сообщил он.
- Бля, наконец-то! – воскликнул Боря.
Надя поморщилась – скорее, от головной боли, чем от впечатляющего словарного запаса будущего генералиссимуса.
- Теперь будет кому крышевать, если налоговая наедет!
- Боря, налоговая и СБ – это разные сортиры…
- Я тебе говорил, как на меня в марте налоговики наехали?
Ответить Гена не успел – на его столе зазвонил телефон. Пока Боря рассказывал Карениной о своих приключениях в налоговой, Гена слушал женский голос с картавинками – будто с блёстками – из не совсем своего далёкого прошлого.
- Слушай, я на работе, вообще-то… Да, раньше уйти не могу, сейчас не могу, - вяло отзывался он. – Да, меня в должности понизили… Ира, я не слесарь, в конце концов… Хотя подожди… Боря, - позвал он.
- А их там четверо сидят, вооот такие хавальники отъели…
- Боря! – чуть громче позвал Гена.
Тот, наконец, отвлёкся.
Каренина выглядела совсем скверно.
- Ты двери со сломанными замками вышибать умеешь? – спросил Гена.
Озадаченность потомственного вояки не подлежала описанию.
- Ну, в общаге один раз было, - выдавил он.
- Умеешь, - удовлетворённо кивнул Гена, в трубку сказал:
- Ир, сейчас парень приедет, всё тебе сделает…
- Вообще-то, я за правами ехать собирался, - скрипуче и недовольно сказал Боря.
- Вообще-то, ты тут балду уже полчаса пинаешь, - безапелляционно отозвался Гена. – Съездишь – это недалеко…
- А что мне за это будет?
- Пошли, расскажу, - усмехнулся Гена.
Выпроводив бесправного Борю, он пораскинул мозгами, стоит ли идти за пивом, но вспомнил вчерашний салат в пиццерии – мысль о пиве исчезла, как призрак. Гена вернулся в отдел.
В пасмурном свете, льющемся из окна, лицо Нади казалось восковым, лоб покрылся испариной, которую прежде заметно не было. Хотя подобное было не впервые, Гена перепугался не на шутку, единственное, на что его хватило, это был беспомощный выдох:
- Господи, Каренина…
Это потом он забарабанил в фанерную перегородку, призывая Марину Витальевну и ещё кого-нибудь на помощь, вы же видите, человеку плохо, дайте какую-нибудь «ношпу», вызовите «скорую», сделайте хоть что-нибудь! Но сам он в тепле какой-то безумной бесконечности, которую сам же и породил, Гена прижимал к себе обессилевшую кареглазку, шептал в её волосы какую-то ерунду, с влюблённостью вовсе не связанную…
В больницу Надю провожали чуть ли не всем этажом. Это была не первая её такая поездка, казалось, были даже отработан некоторый ритуал проводов сотрудника в приёмный покой. В «скорой» парень моложе Гены скучно спросил: «Кто с ней поедет?» - и несколько пар глаз уставились на Гену, застывшего на ступеньках крыльца.
Каренина лежала, закрыв глаза, дышала тяжело и медленно. Гена хотел взять её за руку, но потом решил, что это будет слишком пошло и фальшиво. Только-только девушка разлепила ресницы, хотела что-то сказать, но «скорая» остановилась, внутрь ворвался свет октябрьского дня, затем – свет больничного коридора, а дальше Гену не пустили. Битых полчаса он пытался втолковать медсестре, что он – не родственник, в этом городе у девушки с тёмно-карими глазами совсем нет родственников…
- А вы тогда кто? – скучно и бестолково спросила медсестра…
В пластиковом шкафу с прозрачными окнами, битком набитом медицинскими инструментами, что-то блеснуло. Странное сочетание скальпелей, расширителей и прочего барахла напомнило что-то далёкое, солнечное и детское…
- Да так, - пробормотал Гена. – Работаем вместе…
- … Боря, у тебя из какого места руки растут? – негромко и зло спрашивал он в тесной прихожей. – Ты в руках что-нибудь тяжелее мобильника когда-нибудь держал?
- Держал. Сиськи, - раздражённо отвечал будущий генералиссимус и было непонятно, что его больше раздражает: наезд товарища или собственное бессилие перед бытовой проблемой.
С этим дверным замком Гена был знаком не первый день и даже месяц. Как и с дверью, на которую был установлен этот замок. Как и с хозяйкой квартиры, которую этот замок запирал. Как и с…
- Здравствуйте, дядя Гена, - послушалось из квартирной глубины.
- Привет, Ленточка, - устало и смущённо отозвался он.
… как и с десятилетней Иркиной дочкой Валентиной, хрупким, тщедушным ребёнком, обладательницей большущих тёмных глаз, напоминающих перламутровые пуговицы.
…Трёхкомнатная, крупногабаритная, в центре, со всеми удобствами, питанием и сексом…
Однажды Каренина произнесла странную фразу: «Всегда, слышишь, Геночка, всегда кто-нибудь рядом будет лезть в твою жизнь, хочешь ты этого или нет.» Пятикурсником Гена отмечал д. р. в общежитии, дабы не ударить лицом в грязь присутствием родительской бдительности. Товарищи по аудитории преподнесли ему оригинальнейший подарок: поскольку о ту пору он не был обременён ни женой, ни подругой, они купили ему на ночь шлюху. При этом они не раскопали идеальный объект для студентов медиков-гинекологов в родной общаге; не подобрали первую попавшуюся блядь с Объездной. Подарочную проститутку заказали по Интернету, долго подбирали кандидатуру, руководствуясь предыдущими его девушками и любовями, возможно даже имело место собеседование…
Именинник той ночью был в ударе. Иначе, как ещё можно объяснить то, что Ирка предложила обменяться номерами телефонов? Правда, сразу же учредила: бесплатно ничего такого не будет, она просто познакомит его со своей семьёй.
Прежде Гена не представлял, что у шлюх бывают семьи.
И что может быть лучше знакомства с такой семьёй?
Ирина соответствовала всем стандартам девушки по вызову, но к ней в гости Гена отправился, скорее, из любопытства, чем заинтересованный её прелестями. Он совершенно не представлял тот мир, в котором живут представители древнейшей профессии. Оказалось – ничего оригинального: разведена, муж, сволочь, алиментов не платит, дважды выгоняли из вуза (много времени отнимали ребёнок и работа, ага)…
Не стоило тебе приходить в ту квартиру, Гена.
С первого же дня знакомства Иркина дочка в нём души не чаяла хотя бы потому, что он первым стал называть её Ленточкой, а не Валентиной (в этом имени ему чудился отголосок принудительных сельскохозяйственных работ). Как только Ленточка пошла в школу, первым её школьным рисунком был портрет дяди Гены в полный рост.
Видите ли, Гена начал с Ириной встречаться, если подобное положение вещей можно представить с участием шлюхи.
Поначалу ему льстило то, что девушка, несомненно искушённая в постельном бизнесе, отдала предпочтение именно ему, как постоянному любовнику – с ним-то она спала бесплатно. Но «поначалу» прошло и далее низменное положение его подруги перестало проступать изредка, а вылезло массивной площадью, простирающейся до самого горизонта жизни. С ужасом Гене представилась его старость, бок о бок с не менее постаревшей шлюхой, - а где-то рядом – большущие детские тёмные глаза, похожие на перламутровые пуговицы.
От дочери Ирина тщательно скрывала способ своего заработка. Для Гены всё лежало на поверхности и как объяснить ребёнку, что его мама делает минет в гостинице гостю из далёкой солнечной Турции, он не знал, а врать с каждым днём становилось всё труднее и труднее.
Казалось бы, у него был самый объективный повод, чтобы послать Ирку куда подальше в любой день недели любого месяца. Но расставание получилось скандальным, грязным и крикливым. В итоге Ирка твёрдо осталась при мнении, что ей должны все мужики на свете – и Гена в самую первую очередь, во главе всех остальных…
Дверной замок – ерунда, там всего-то нужно было «собачку» на место поставить. Но были ещё встречи-проводы на железнодорожном или автовокзале, замена смесителя в ванной, посещения банков с квитанциями, - рядом постоянно вертелась худенькая Ленточка, с восторгом рассказывая о своих текущих школьных и не очень школьных делах.
Если Гена и чувствовал какую-то вину, то именно перед этой темноглазой девочкой, потому что однажды он предоставил ей возможность вырасти в полноценной семье, пусть даже и с неродным папой, а потом также однажды и внезапно вырвал эту возможность с корнем, как стоматолог-халтурщик по ошибке вырывает вполне здоровый, ни в чём не повинный зуб…
Все рисунки пятиклассницы были рассмотрены, поделки тщательно изучены и награждены поощрениями. Погладив девочку по волосам, Гена направился в кухню, где царила подозрительная тишина: ему казалось, что нахальства и словообилия Бори с лихвой хватит для развлечения девушки.
- Дверь нужно новую поставить. Целиком, - сказал Ирка, едва он переступил порог комнаты.
В присутствии двух мужчин она уверенно вплыла в свою родную среду и была она, в клубах сигаретного дыма вся такая длинноногая, соблазнительная, порочная, в таком знакомом до сухости во рту коротком домашнем халатике, что хотелось…
Впрочем – нет. Не хотелось.
- Ага. Нужно. Дверь целиком я тебе ещё не чинил, - с сарказмом произнёс Гена, а Боря переводил взгляд с него на Ирку, как наблюдатель теннисной партии, и, очевидно, пытался понять взаимоотношения, сложившиеся в квадратной кухне. Гена вдруг вспомнил, что на том самом д. р. Бори не было, в загранку, что ли, ездил…
В кухню заскочила Ленточка.
- Дядя Гена, вы у меня в дневнике расписаться забыли!
От удивления у Бори отвисла челюсть.
- Сколько раз я тебе говорила…
- … не заходить в кухню, когда тут накурено, - машинально завершил Гена, оставляя свой автограф в школьном дневнике.
- Так, ну, мне пора, - объявил Боря и, несмотря на свою грузность, проворно юркнул в прихожую.
- Мне тоже, - сказал Гена; отдельно для девочки пояснил:
- Знакомая в больнице лежит – нужно проведать…
В лифте, равнодушно рассматривая запачканный спичечной копотью потолок, Боря спросил:
- Кто она, эта Ирка? Фейс, вроде, знакомый…
- Шлюха, - коротко пояснил Гена, разглядывая заплёванный пол кабины.
… А я ведь всегда буду в чём-то оправдывать перед этим ребёнком, думал он. В каком направлении ты разовьёшься, Ленточка? Ирка до сих пор рассчитывает выйти замуж за рубеж, - с её профессией в родном городе перспективы нулевые, несмотря на все постельные преимущества. Да, да, только среднеобеспеченный иностранец – это максимум на что она может рассчитывать, минимум – чтобы дочь не отправилась по пути, основательно проторенном роскошным телом матери. Каким бы ни было будущим темноглазого ребёнка, Гена не имел права даже просто им интересоваться, мог лишь рассчитывать на мимолётную уличную встречу. Вряд ли в следующий раз она подаст ему на подпись школьный дневник. Скорее, наоборот, Ленточка сама начертает ему автограф на глянцевой странице.
В отсутствие Карениной, казалось, в офисе не только стало холоднее, но и потускнел свет неоновых ламп. Вспомнив, почему-то, случайное сочетание инструментов в больничном шкафу, Гена всё пытался присоединить его к некоему следующему звену, чтобы получить какую-то картину, какую завершить ему не удавалось уже много-много лет.
Все мозги, урод, пропил, думал он, воображение на нуле; ещё год, и уже будешь не в состоянии вспомнить, что было на прошлой неделе; ещё лет десять – и тебе будут менять подгузники в доме престарелых…
… а ещё пару минут, и его закатала бы чёрная волна депресняка, откуда выбраться можно лишь благодаря другой волне, алкогольно-синей, - но на пороге появилась другая кареглазка, юная художница Настя. На сгибе локтя у неё висела фирменная сумочка, надо полагать, поощрительный подарок от парфюмерной лавочки за участие в динамичном росте и процветании компании.
- Привет, Настя. Тёти Нади сегодня нет, она в больнице…
- А что с ней? – испуганно спросила девочка.
- Ничего нового – отравление, - он только сейчас заметил, что довольно длительное время просидел в офисном кресле, не снимая верхней одежды, начал разоблачаться. – Хочешь – попозже вместе к ней сходим…
- А… А к вам тут Женька пришёл, - виноватым голосом сообщила Настя.
- А кто это? – равнодушно осведомился он, пряча пальто в шкаф.
- А вот он тут стоит…
Склонив голову набок, прищурившись, Гена рассмотрел за спиной Насти какого-то подростка в синей куртке. «Блин, да у меня тут сегодня прямо какой-то день защиты детей!» - мелькнула истерично восторженная мысль. Ещё пару секунд ушло на то, чтобы вспомнить: Женька – единственный сын Светки, зубастенькой адекватной собачки. Вошёл он неуверенно, не снял головного убора, а руки держал спрятанными в рукава, соединив их на животе. Оригинальная форма защиты от взрослых. Как-то сразу захотелось войти в эпистолярный жанр, сказать что-нибудь вроде «чего тебе надобно, о, отрок мой?»
- Здравствуй, Женька, - произнёс Гена. – У тебя отняли новенький айфон, подаренный папой?
Подросток обиженно засопел и мельком оглянулся на Настю.
- Ну, я в бухгалтерию схожу, - дипломатично сказала девочка. – Мне там «Вишнёвый призрак» заказали…
- Ты бы хоть шапку снял, - обронил Гена.
Женя с таким усердием обнажил голову, что, казалось, намеревался снять шапку вместе со скальпом.
- Дядя Гена, займите, мне, пожалуйста, денег! – внезапно выпалил он.
- А, - коротко отозвался дядя Гена и вновь полез в шкаф, на сей раз – за бумажником. – Тебе сколько и до когда?
- Нет, это не то, - пробормотал Женька. – Мне много нужно. Я скутер хочу купить. Ну, мопед…
События дня настолько утомили Гену, что он не рассмеялся в ответ, даже не выразил вялого удивления, так и застыл перед распахнутым настежь шкафом, с наполовину извлечённым из внутреннего кармана пальто бумажником.
Он совсем не похож на мать, никакой тебе, адекватности, думал Гена. Очевидно, отличился такой же неадекватный папенька или его более адекватный соперник. Кажется, я схожу с ума…
- Женя, твой папа на своих бензоколонках ворует столько, что тебе хватит на пятьсот скутеров, - с усилием произнёс он. – А у меня нет ни денег, ни машины, ни квартиры, одна только копеечная служба.
- Я знаю, - бестолково произнёс мальчик.
- Тогда кто подсказал тебе эту идиотскую идею, занять у меня денег? Настя?
- Нет. Мама.
Вот тут, несмотря на утомление, глаза у Гены от удивления в буквальном смысле слова полезли на лоб.
- Она сказала, что вы отзывчивый и добрый…
Такие дела, дядя Гена. Существо, которое ты и человеком-то не считаешь, держишь какой-то собачкой в своём сознании, это существо признало в тебе доброту и отзывчивость. Стало быть, уже есть выбор, из-за чего именно распросщаться сегодня с мозгом.
- У меня нет денег, Женя…
Когда потомок адекватной зубастой собачки и бензинового вора удалился, выпить захотелось так сильно, что, казалось, в затылке что-то треснуло, где-то у самого основания черепа.
Мы же конченные, неслось в голове каким-то двоичным кодом, всё нолики да единички, на нас ведь всё закончится. Наши родители ставили нас на ноги, отказывая себе во многом, и уже не верили, они не верили, что мы будем жить лучше, просто надеялись. Итогом их стараний стало поколение, агрессивное, эгоистичное до корня ногтей, готовое растоптать всё на своём пути, лишь бы было тепло, светло, уютно и обеспеченно. Принципов нет. Мораль разложилась. Совесть разменивается сегодняшним днём – завтра всё равно появится новая, усовершенствованная во много раз совесть, в разы лучше прежней. Потреблядство – превыше всего. Ради собственного блага мы растопчем и сожрём даже своих детей, - но позвольте, уважаемый господин с высокой моралью, возразил в голове Гены другой какой-то оппонент, тебе ли судить этих обновлённых родителей? Тебе, находящемуся за шаг от того, чтобы назватра проснуться в подворотне, с трудом припоминая своё имя, - в том вес и ужас, в том и есть бездна, говорил Гена, в том, что я, совершенно никчемная особь, с несложившейся судьбой, без будущего и прошлого, для многих из сегодняшнего детства едва знакомый пьяница, - именно я остаюсь для них последней надеждой лишь потому, что какая-то тварь, осознающая своё убогое на самом деле положение, наградила меня парой положительных черт.
Дальше будет хуже. Взрослея, нынешние дети впитают в себя всю односторонне полезную дрянь и грязь своих родителей. Следующее поколение избавит себя от необходимости заводить потомство, потому что дети на дороге жизни – досадная помеха, препятствие, а дорога должна быть ровной, гладкой и бесконечной…
- Вот вы где, - сказала Настя. – Я к вам зашла, а офис заперт.
Темнело. Гена и узнал-то ребёнка, источающего парфюм, благодаря светлой курточке.
- Да не работается почему-то, - хрипло пояснил Гена. – Ты что-то ещё хотела?
- Ну… Вы говорили, что в больницу собираетесь…
- А. Ну, пошли…
Опустошённая бутылка из-под пива с грохотом исчезла в железной урне. Хорошо, что темно – можно бухать прямо под служебными окнами. А можно…
Гену повело куда-то в сторону, он чудом не споткнулся о бордюр, и, если бы не сырой ствол старого тополя, были все шансы пропахать носом газон. Всё, что накопилось за сутки, неделю, месяц, год, столетие, вырвалось из него со сбивающей с ног мощностью. Тополь стал родным и близким, одним с ним целым, единственной опорой и поддержкой на данном этапе. Процесс был не банальной физиологической процедурой, когда желудок избавляется от всего ненужного и вредного. Это был социальный акт. Это был удар по обществу.
Гене казалось, что малопривлекательная процедура его тошноты заставит Настю, если не отбежать далеко-далеко, то хотя бы отойти куда-нибудь в начало сквера. Однако девочка по-прежнему стояла на тротуаре, лишь отвернулась немного в сторону.
- Всё нормально, - пробормотал Гена, скорее для самого себя. – Я в порядке…
… Вновь пройти через приёмный покой, чтобы разгадать, наконец, комбинацию в пластмассово-стеклянном ящике, не получилось: Каренину оформили, куда-то вписали, что-то назначили, и теперь в здание стационара нужно было входить через центральный вход, тоже куда-то записываться и надевать белые халаты. На Насте халат повис, как парашют на гноме.
Наде было намного лучше, чем днём. В больничной пижаме, укрытая одеялом по плечи, выглядела она совсем ребёнком, скучающим и грустным, но тёмно-карие глаза остались яркими, засветились радостью, когда порог палаты переступили, кажется, первые её посетители за весь день. Приход Насти её совсем не удивил.
- Привет, - произнёс Гена. – Извини, ничего не принёс тебе, такой день идиотский получился…
Он подумал, что, прежде чем оправдываться, нужно хотя бы вежливости ради спросить о состоянии больной, но прежде чем эта мысль медленно и вязко оформилась у него в голове, Настя достала откуда-то огромный яркий апельсин и устроила его на тумбочке у кровати.
Каренина произнесла благодарность.
- Когда ты успела? – подозрительно спросил он у девочки.
- Ну… Когда вы там в сквере…
- Ясно, - кивнул Гена и, сделав невероятное внутреннее усилие, обратился к пациентке:
- Каренина, выходи за меня замуж…
… это будет самая правильная семья на свете. Последний оставшейся оплот ячейки общества. Миниатюрная секта законченных альтруистов. Здоровый и полноценный баланс нравственности и бытия. Масштабная операция, направленная на выживание человечества. Ничего лишнего, ничего личного, ничего для себя, всё для детей. Даже не «всё лучшее детям», а просто – всё…
… Он думал, Надя отшутится, посмеются потом вместе. Вряд ли он был выгодной партией для перспективной красавицы-кареглазки. Вряд ли такие решения удобно принимать в больничной палате. И потом «замуж» - это ведь действительно почти всегда смешно.
Но Каренина сказала кое-что другое.
- А ты пить бросишь? – неожиданно твёрдым голосом спросила она.
Подумав, Гена ответил:
- Да я, кажется, уже… Настя видела…
Боковым зрением он заметил, как девочка утвердительно кивнула.
Дважды взмахнув ресницами, точь-в-точь как в стареньком советском мультике про Дюймовочку, Надя тихо произнесла:
- Я согласна…
Больше говорить в тот вечер было не о чем. В коридоре Настя не пыталась с ним заговорить, ничего у него не спрашивала, кажется, попыталась взять его под руку, с непривычки у неё это не вышло, пальцы скользнули по рукаву пальто вниз.
Несмотря на то, что последние дни получились насыщенными и бестолковыми, усталости Гена не ощущал. Он не знал, что будет дальше, но понимал, что просто «проехали» теперь уже не получится очень и очень долго…
март, 2007 – декабрь, 2009
