Я сижу в кафе. В кафе с обязательным вечерним дождем.
Вокруг сидят хорошо одетые красивые люди. Я тоже красив и хорошо одет. Мы похожи. Мы заполняем весь уютный зал и при этом ощущаем одиночество. Мы все одиноки. И они и я.
И я стал думать про одиночество. И я его увидел. Посреди зала стоял старинный патефон. Он крутил одну и туже пластинку.
Эта черная виниловая пластинка, исчерканная иглами, была одиночеством. Одиночеством моего столика, одиночеством нашего кафе и одиночеством никому не принадлежащего мира.
Пластинка крутилась и крутилась, а в середке был наклеен вощеный кружок бумаги
А на вощеном кружке темнел край каменного моря, две изломанные пальмы, и лежащий на песке резной африканский барабан
А из барабана торчал округлый никелированный шток патефона, вокруг которого крутилась угольная пластинка
И тут я понял, как надоел мне черный мрамор моря, надоели пальмы, похожие на угловатых пигмеев, и надоел молчаливый африканский барабан,тычящий в меня никилированным штоком.
Я решил остановить пластинку, я решил остановить свое одиночество, - это был первый шаг к свободе.
Я выпрямился и встал со стула. Я отбросил накрахмаленную салфетку и ровным шагом пересек танц-пол. Я стучал каблуками новых итальянских ботинок. Каблуки были моими барабанными палочками. Я шел в атаку на одиночество под барабанный бой.
Я знал, что в мою спину уперлись десятки надеющихся взглядов, таких же одиноких, как и мой собственный.
Они очень хотели, чтобы я остановил эту пластинку, они очень хотели, чтобы я один сделал эту работу. Они хотели освободить себя моими руками. Свои руки они занимали ложками и ножами, бокалами и салфетками.
И тут в моей душе проснулся протест против всех, кто сидел с ложками, вилками, бокалами и салфетками. Они были одиноки,в точности как и я, но они не хотели в этом признаваться, словно они были другой породы, были вполне счастливы своим ужином, своими себеседниками и своей музыкой.
Они беззаботно смеялись, они поливали устриц лимоном, пили белое вино, и, получалось,что только один я признался в том, что ненавижу одиночество, что ненавижу пластинку с окаменевшим море, уродливыми пальмами и дырявым барабаном.
А если посмотреть правде в глаза, то единственное, что еще крутит мою жизнь со скоростью семьдесят восемь оборотов в минуту – это патефонный никилированный шток, пробивший угольный винил. Шток – это моя пружина, и пусть я не вижу всей его конструкции, всей его длины и всего надежности завода, но я ощущаю его крепость и его власть надо мной.
Я склоняю голову и делаю свой шаг тише. Неожиданно для всех, я достаю из кармана плаща монету и кидаю ее в монетоприемник музыкального автомата. Игла послушно опускается на знакомую пластинку и снова звучит мелодия одиночества.
На меня смотрят десятки ненавидящих взглядов. Но мне на них наплевать. Надвинув глубже немодную широкополую шляпу, я выхожу из кафе. Я знаю, что пока крутится эта старая пластинка со мной ничего не случится. И я не хочу, чтобы моя жизни продлилась дольше моего одиночества, я не умею без него жить.
