Бедные люди

   
   предновогодняя история


   ***
 
   Этого, последнего, она сразу окрестила капитаном, - наверное, из-за прямой спины и седого ёжика, который хотелось пригладить рукой. Какая женщина, урчал капитан, щекотно касаясь её шеи холодными губами и носом. Это было приятно. Всю дорогу к дому он шептал стыдные вещи и трогал за разные места, разминая жёсткими пальцами как свежую буханку, - внизу живота что-то переворачивалось. На лестнице капитан развернул её спиной и стал подталкивать коленом вперёд, издалека, наверняка, это напоминало детскую потасовку. тут ей положено было испугаться, но страха не было. Сверкнул ключ в проржавевшем замке, - и потасовка продолжилась уже в прихожей, сопением, тяжёлым дыханием, - не выдержав напора, она стала по-собачьи суетливо подставляться, что было не так-то просто, - наблюдалось явное несоответствие пропорций, - округлого, купечески-просторного маргаритиного и сухого негнущегося  капитанова.

   Уже через пару минут сырой квашнёй сползала по дверному косяку, прислушиваясь к удаляющимся шагам.
    Утром искала на лице признаки женского, тайного, стыдного. Не нашла. Лицо казалось ещё более отёкшим, с серыми подглазьями, нечистой покрытой пятнами кожей.


   Но что-то сдвинулось. В колыхании бёдер появилась плавность, жеманное виляние. Днём, забросив постылую варку и стирку, слонялась по отмороженным улицам, с усмешкой превосходства поглядывая на проходящих женщин, - с жадным вниманием заглядывала в мужские лица.

     Вечером набрала номер капитана. Ровные гудки. Шумно дышала в трубку.
Набирала снова и снова, откладывала аппарат, бросалась к окну, выходящему в пустынный колодец двора, отшатывалась и вновь тянулась к телефону.

     Позвонила вокзальной Маше, которую с шумом выгнала неделю назад. Маша жила у разных мужчин, - она знакомилась с ними на танцах в Пушкинском парке. Лето выдалось обильным. Знакомцы угощали пивом, делились воблой и брали в койку, но к зиме всё стало подсыхать. Воспоминанием о богатом лете оставался хорошенький мобильный телефон, найденный на берегу. Мужчины попрятались, как грибы.

   Около месяца Маша жила у одной шалавы, как есть бедолаги, пока не подвернулся Петрович со  знакомой дылдой. Дылдой она прозвала Маргариту, за глаза, конечно, а в глаза - Ритусиком. У Ритусика в центре города было как в кино. Вокруг огни, празднично одетые люди, мерседесы. Можно надеяться на что-то приличное. Какие её годы. А что морда красная, так это же от холодов, а так, подмажется, отоспится и загляденье просто. Жалко вот, пальто истрепалось. Но Ритусик обещала порыться в старухином гардеробе. Размер, конечно, мелкий, но ничего, зато обувка подходящая. Тем более, старухе всё равно не подняться.


  ***

    Старуха лежала в боковой комнатке, обклеенной премилыми обоями игривого персикового цвета. Она лежала молча, изредка приоткрывая давно невидящие глаза, - в последние дни Рита не слишком донимала её, - разве что понемногу увеличивала дозу снотворного, особенно если дело шло к вечеру или к выходным. Всё больше соблазнов открывалось  в большом городе, и тягостно было губить молодую  жизнь на  круглосуточное бдение, кормёжку и смену старухиного белья. Изредка навещал старухин племянник по имени Валерик, уже немолодой человек с понурым лошадиным лицом. Опасливо присаживался на краешек стула и барабанил пальцами по столу. Рита робела, скручивала в гармошку платье на животе и незаметно ногой запихивала куда-то под диван разбросанные там и сям тряпки.

  Валерик ел, низко склонясь над тарелкой, - особенно тщательно первое, - жидкое нужно каждый день, - многозначительно произносил он и, утерев жирные губы, легонечко тискал Риту, прижимая её спину к своему животу. Рита багровела, ойкала, но  давала себя трогать, хотя  пользы от Валерика всё равно не было, - помяв её влажной рукой, он стремглав летел в ванную комнату, и выходил минут через пять с  мокрым красным лицом.

    Иногда бывали визитёры из "Хэсэда" и молоденькая журналистка, которая писала бесконечную книгу воспоминаний о старой актрисе. Ещё год назад, до прихода Риты, в персиковой комнате звенел смех, -  серебряная конфетница была заполнена шоколадными конфетами, - к приходу Сонечки (так звали милую барышню со смешливыми глазами и задорной стрижкой) надевался парадный  вишнёвый халат и проветривалась квартира. Это было ещё до перелома, обезболивающих, снотворного. Это было ещё до Риты. В прошлой жизни, год назад.

    Даже сквозь неровный мутный сон  чуткое старухино ухо улавливало какую-то возню, явное присутствие посторонних людей в  доме. Ближе к вечеру Рита становилась  нервной, раздражительной. Она роняла крышки от кастрюль и топала большими ногами. Приближался заветный час,  -  юбка некрасиво топорщилась на толстых бёдрах, чулки обзаводились внезапными стрелками, а от пальто с треском отлетала пуговица. Наконец, с грохотом защёлкивался замок, и воцарялась тишина.

   ***

Смотри, Ритусик, мужики западают на тебя. Видала того, татарина? Как посмотрел, - вокзальная Маша вовсю вертела головой и сплёвывала лушпайки семечек, - быстро-быстро, - губы её двигались, складывались в игривую гримаску, лицо было густо замазано оранжевым тональным кремом, но шея оставалась красной, а  усеянный простудными болячками рот казался неприлично раздутым. Рита брезгливо отодвигалась, но Машка цепко держала её за локоть, - на Машкиных ногах красовались замшевые старухины ботики с пуговками, а на руке болталась чёрная сумочка, усыпанная стеклянными камушками. В таком наряде она ощущала себя наследной принцессой, - даже ноги свои ставила мелко, а сумочку прижимала к груди, - вот блять, - дёрнула она башкой, - боты тесные, - ещё бы, у актрисы нога была узкая, с высоким подъёмом, а у наследной принцессы - широкая лапища, да ещё и повёрнутая носками вовнутрь.

   Тот, которого Машка назвала татарином, на самом деле был то ли цыган, то ли чеченец, тут точно нельзя знать, - но от пронизывающего взгляда его кровь приливала к щекам, а сердце ухало, приподымая крепдешиновую блузу на груди.

     В свои сорок два Рита ощущала себя девушкой, юной девушкой на первом балу, - арифметика - штука простая, - парализованный старик, называвший себя её мужем десять лет, не в счёт, - парни,  тупо лапающие  при каждом удобном случае  в родном Эн-ске - не в счёт, - за всю свою бестолковую жизнь она и женщиной не побывала, - то ли дело теперь, - в  искристых чулках, в розовой помаде, она поигрывала оттопыренным задом, - царица, прошептал важный старичок, - перспективный жених, - Машка уже всё разведала, - семьдесят с лишком, ещё в деле, обладатель двушки почти в центре, завсегдатай танцевального "майданчика" в Пушкинском парке, - ещё вчера объявил воодушевлённой Маргарите, что у неё "европейская задница", - самой себе она не могла бы объяснить значение этого эпитета, но при ходьбе старалась не забывать о нём.

    Предвкушение переходило в отчаянье, - наконец, наконец наступил её звёздный час, - всегда недооцененная, обиженная мужчинами, Рита цвела, - возможно, последним безумным цветением, - в парке она была, что называется, нарасхват, - кавалеры сменяли один другого, - правда, немало горьких минут доставил важный старичок со сложным отчеством, - то ли Арнольдович, то ли Артурович, - при первом же визите он бодро и как-то по-петушиному овладел смущённой Маргаритой, - только и успела ойкнуть, удивлённо приподнимаясь на локтях, - жёсткими жилистыми руками старик необыкновенно споро выгнул её ноги и развёл их в стороны, - вонзаясь  острым как жало стержнем, он страшно вскрикнул и забился бесом. Потом долго пил чай вприкуску с печеньем и выспрашивал о родных, о прошлом, а, самое главное, о квартире. Последнее интересовало старичка более всего. Свою перспективную двушку он сдавал, а сам ютился у каких-то полуродственников.

  Сообразив, что к чему, старичок быстро ретировался, и теперь подавал Маргарите многозначительные знаки издалека, - к слову сказать, танцевал он вполне прилично, - вальсировал с прямой спиной, с раздувающимися ноздрями, деликатно отставив мизинец у поясницы партнёрши, - даже пятидесятилетние девушки не поспевали за ним, - твой-то, твой, - прыскала в кулак вокзальная Маша и толкала Риту в бок.

   ***

      На капитана Рита, что называется, запала. Что-то вызывало в ней почти детскую робость, - то ли голос его, негромкий, глуховатый, то ли голубовато-седые виски, то ли умение пить не пьянея, разве что наливаясь тёмной кровью в уголках глаз. От нижней губы наискось сползал тонкий шрам, будто аккуратно нанесенный лезвием, - холодея, Маргарита трогала этот шрам пальцем и обморочно закрывала глаза. В фильмах это называлось - любовь.

  Появлялся внезапно, как и исчезал, - сражал натиском, каскадом решительных действий, - это был тот самый единственный мужчина, которому позволялось всё, - даже боль от острых пальцев и колен Маргарита сносила безропотно. Капитан туманно намекал об особенных удовольствиях, неизведанных ещё, - о тщательной подготовке к этим самым удовольствиям, - поблёскивая металлом, капитан улыбался странной, очень странной улыбкой, от которой первобытные страхи закрадывались в душу несчастной, - поглядывая на жёсткие пальцы, украшенные фиолетовой татуировкой, Рита исходила вязким соком.. Составными неукротимого желания были страх и сладко-стыдная боль.

Едва услышав голос, увлажнялась, - неслась к зеркалу, торопливо пудрила блестящий нос, - жирно подводила губы, таращила пуговицы глаз, - за стенкой сипела старуха, что-то её беспокоило, - Риточка, детка, - голос внятный, дикция сохранилась, - что, Манюся, опять болит? - легко переворачивала сухое как лист тело, - один дух, собственно, - спите, Манюся, я скоро, - втискивала ноги в  тесные сапоги.

     В полночь в дверь поскреблась Маша. Сегодня ей непременно нужно было выспаться. Наутро намечался поход к монашкам.
В предпраздничные дни сердобольные монашки давали гречку, сахар. Всё это складывалось в кладовой. В одну кучу со старухиными пайками из организации с нерусским названием «Хэсэд»

   Маша была безалаберная. Чужое брала, но и своего не жалела. В обмен на сахарный песок и крупу гоняла чаи в просторной зале, озиралась, распаренная домашним теплом, -  неловко помешивала изящной серебряной ложечкой в высоком стакане, - сахару она клала ложек пять, и сонно жмурилась от удовольствия, вытянув под столом натруженные ноги в чёрных мужских носках. Близился Новый год, но снега не было, - только в витринах нарядных бутиков вспыхивали радужными огоньками миниатюрные Санта-Клаусы, все как один похожие на румяного старичка из собеса, который как-то обещал пособить, но так и не собрался, а подло вышел на пенсию.

  В старухиной комнате пахло лекарствами, чего Маша терпеть не могла, - запах этот, с примесью корвалола и ещё чего-то, душил, напоминая холодный абортарий со страшным металлическим инвентарём и толстую женщину в надвинутой на сердитое лицо белой шапочке, - обнажённая по пояс Маша пыталась натянуть на стыдное место застиранную жёсткую ткань, но только поначалу, - стреноженная тягучей, разрывающей болью, забилась в кресле, не удерживая некрасивого низкого воя, - терпите, женщина, - женоподобное существо ещё возилось меж её раздвинутых ног, звякая щипцами, но Маша уже ничего не слышала и не видела, - этот аборт был первым и оттого запомнился ей. 

В сторону старухиной кровати она старалась не смотреть, - напрягая икры ног, бесшумно юркнула к платяному шкафу и лицом зарылась в ворох прохладного белья, - бельё лежало аккуратными стопочками, - шёлковые комбинации, кружевные бюстгальтеры, пояса, чулки, - всё это было из какой-то иной жизни, в которой галантные кавалеры пропускали вперёд дам, а по зеркально натёртому паркету стучали каблучки, - услужливые швейцары  провожали по красной бархатной дорожке к лестнице, за окнами звучала музыка,  а смеющаяся черноволосая женщина с обнажённой спиной запрокидывала голову, будто от щекотки.

Затаив дыхание, Маша стянула поношенные шерстяные рейтузы и  осторожно скользнула шершавой ступнёй в чулок. К чулку полагался пояс, к поясу – невесомая комбинация на бретельках.  Узкое платье  треснуло подмышками, а молния оставалась распахнутой, но всё это не имело никакого значения. Из зеркального полумрака на Машу взирала женщина с тяжёлым пепельным узлом на затылке,  с высокой обтянутой шёлком грудью...

- Вам очень к лицу этот наряд, голубушка, - от неожиданности Маша вздрогнула и отпрянула от шкафа. Бежать было поздно. Голос раздавался из глубины комнаты, - сомнений не оставалось, - дылда всё наврала, - старуха оказалась зрячей.


***

     Актриса умерла в канун Нового года, - соседи сообщили, что ночью происходило странное, - скрип патефонной иглы, звуки музыки и счастливый смех, - будто две молодые женщины, взявшись за руки, вальсировали по натёртому паркету,   - они плакали и смеялись, наперебой рассказывая о том, что было и о том, чего не было…


    Что же наша главная героиня, - спросите вы, - прекрасная Маргарита живёт на противоположной стороне улицы и ухаживает за славным старичком.
    Если вы распахнёте  окно, то  непременно увидите их, прогуливающихся степенно по бульвару, - её, покачивающую величественным фасадом, и его, укутанного байковым одеяльцем, с детским любопытством взирающего на этот лучший из миров.