Подруги по ночному бдению давно укатили домой.
Розовая наивность зарождающего утра раздражала. Вот птицы….Даже они знают, что всё имеет свой конец. Пройдёт и это утро, уступит место полуденному солнцу, заболеет сумерками, а потом умрёт в лунной темнице. Или только уснёт?
Один, короткий летний день станет лишь первым в отсчёте времени. Времени, которое отпущено на самую зашифрованную главу жизни под детским названием «Ира плюс Марат». Когда-то именно эти слова он тайком процарапал на соседском заборе.
Около Марата, заманивая, кружили и ластились, как домашние избалованные коты, сон и явь, а он никак не мог выбрать: завалиться на сырой, топчан и , наконец, выспаться всласть или ещё посидеть около костра и подумать.
Уже заварен был крепкий, живительный, словно укол адреналина, кофе, и первый глоток согрел слегка тоскующий без завтрака желудок, когда появились «предвестники». Марат ощущал слабую, чем-то даже приятную, осторожную, как дикий зверёк, дрожь в теле. Звенящая пустота в голове взорвалась голубым туманом. Замелькали диковинные пейзажи, искажённые личины, заплясали цифры и буквы. Калейдоскоп. Сложная мозаика, родившаяся из примитивной "окрошки" - беспорядочной россыпи осколков, разбросанных на его внутреннем экране.
Рука нащупала в кармане хомус. Согревая в кулаке холодную, но живую пластинку, он уже знал, что сейчас произойдёт.
Сначала он будет тихо, закрыв глаза, играть на нём, а потом…
...Огонь в костре, стряхивая с себя следы усталости от многочасового ночного дежурства, вспыхивает возмущённым пламенем и пристыжено гаснет. Марат видит себя в какой-то унылой землянке или крытом окопе с метровыми каменными идолами по углам. Их замшевые шинелишки из налёта то ли паутины, то ли вековой пыли. выглядят уныло.
Это его личные охранники и провожатые. Перед тем, как отправится ТУДА, он привычно подходит к каждому и легко касается верхушки , похожей на темечко ребёнка, ощущая как сила, которой они щедро делятся, тяжелит руку и упруго наполняет тело.
Задерживаться здесь даже не приходит в голову. Два шага и он - у противоположной стены, изъеденной серыми пятнами плесени. Ловко, как опытный физкультурник, подтянувшись на руках, запрыгивает на осыпающийся грязным крошевом каменный уступ и быстрым ужом пролезает через узкое отверстие наружу.
Яркое акварельное пятно незнакомого поля обрывается в небо.
Тихо и светло.
Первый, на ком задерживается взгляд, - его отец. Высокий, с нарисованными жирным углём казачьими усами и кирпичного цвета размашистым овалом «пережёванного» оспой лица.
Отец… Он любил выпить, сытно поесть, попеть и руководить всеми, кто попадался под руку, и от этого не только его чуть оплывшие вниз щёки, но и крупный прямой нос победителя часто покрывались фиолетово- багряными пятнами, а живот грозился вырвать пуговицы на рубашке. «Верный признак неминуемого инсульта», - думает Марат, но сделать ничего уже не может, потому что Константин Маркович давно умер. От этого самого инсульта. Геморрагического.
-Да знаю я всё. Конечно, умер, - как-то слишком покладисто и от того – жутко усмехается отец и зажимает в тонких синюшных губах папиросу, - но это ещё ни о чём не говорит. Правда, сын?
От него удушливо пахнет черемшой. От него всегда пахло черемшой и, возможно, поэтому Марат до сих пор так ненавидит этот вонючий медвежий лук.
После первой, развесёлой, рюмки отец становился мягким и ласковым, мокро целовал и сюсюкал, после второй - глупым – не мог вспомнить, как зовут соседа, после третьей – агрессивным, и от неё, коварной, разрывающей мозг, как самый настоящий яд, прежде всего страдали жена и дети.
Воспитательные, грозившие выволочкой порывы вылуплялись из опьяневшего, грузного тела где-то между глупостью и агрессивностью, а умирали только вместе с последней каплей алкоголя в крови, то есть когда уже над Константином Марковичем, заливая холодным потом подмышки и смертельно щекоча сердце аритмией, вовсю глумилась сама госпожа абстиненция , а затуманенная голова напрочь отказывалась выискивать нужные слова и рождать доводы.
Что ж… Марат только недавно простил и принял своего родного отца. Воспитывал, как умел. Жил, как мог. По тем инструкциям, что коряво и наспех накалякало его собственное беспризорное и голоштанное детство, в котором, естественно, не было предусмотрено место всяким «сюси-пуси». С лучшим куском, пролетевшим мимо рта, кровавыми мозолями, драным ранцем на костлявой спинке и сплошными тройками в классном журнале.
«Папа. Па-па. Папочка. Бред! Неужели я когда-то называл его так? Нет, не ври, Якубов, самому себе. Вовсе это не бред. Называл, называл…»
Конечно, Марат кривил душой. Он всё, всё помнил.
А как? Как это возможно забыть?
"Па-па". Два слога, как будто одинокие ночные капли по крыше.
Ты дремлешь у тёплой отцовской груди. Или наивно ждёшь. Ждёшь внимания и одобрения.
Словно весёлый припев: "па-па, па-па-ра-па, па-па"…Это там – почти у потолка, кажется, на небе, на седьмом небе. И тебе ни капельки не страшно, ведь ты в сильных и надёжных руках. И это, как гарантия: упасть не дадут, поддержат, подхватят, сберегут. И опять вверх, в полёт, в невесомость.
"Па-па". Как легко это произносить, когда ты только начал ходить, лопаешь кашу из его рук и заглядываешь в суровые глаза, вымаливая похвалу. И как сложно выговаривать смешное и тёплое слово своего детства, если взрослеешь, а отец преображается в вечно недовольного, пожилого и непонятливого мужика. К тому же пьющего.
Да. Он воспитывал.
****
- Марат, ты должен, просто обязан, вырасти настоящим мужиком, не соплей и не конченным «маменькиным сынком».
- Я не хочу – мужиком. Мужики это те, кто пьют водку у магазина? Бабушка им кричала: »Мужики! Совсем стыд потеряли?» И почему я не должен быть сыном мамы?
Мама нервно теребила угол накрахмаленной скатерти.
- Мама! Я же твой сын? Твой? Скажи, ну, скажи! Твой, твой, твой?
****
На мальчишеской голове жесткая отцовская рука:
- Сынок! Мужчина не должен плакать. Это стыдно, недостойно, некрасиво.
- А почему? Чем мужчины хуже женщин, которым разрешается плакать?
- Ты задаешь глупые вопросы. Я тобой очень недоволен.
Сейчас отец раздражён и еле сдерживает себя, Это видно по характерному встряхиванию головой. Теперь–то Марат знает: это тик, заработанный на крутых партийных баталиях, или раньше – во время военной службы, а в детстве сын иногда сам подхватывал «заразу» и тряс головой всякий раз, когда испытывал страх или волнение.
- Ты чего это заявился? В который уж раз…
- Папа, я… Мне бабушка нужна, - с ощущением незабытой детской зависимости от отца, неожиданно и стыдясь своей слабости, почти лепечет Марат.
- Сколько тебе объяснять? Она тоже умерла. И мать твоя. И сестра. Так что ты мне тут воду не мути. Брось эти свои шаманские штучки на мне испытывать. И с бабкой лясы точить – только время терять. Я тебе всегда об этом говорил, потому что глупостями она тебя нашпиговывала, старая ведьма.
Марат знает: нужно всего лишь подождать, и бабушка прорвёт отцовскую заставу. Она всегда умела это делать. Даже, пока была жива и здравствовала, а уж в этом призрачном мире, где запросто можно проходить через стены, годы и тысячи километров… В этом перевёрнутом мире она не заблудится.
Круглое лицо бабушки с блестящими чёрными прядями на ушах… Вот оно – прямо перед глазами. Гладкое и смугло-розовое. Она и в болезни его «носила», и в горе, и когда радовалась, и когда плакала.
- Вот что, Маратик. Вчера ты увидел Иришу, поэтому скажу то, что раньше не могла. Думала, зачем мальчика тревожить, если он на другую дорожку выйдет и не повстречает её. Зачем воду в ступе толочь, однако? Вижу, вижу… Повторяется всё, по кругу крутится. У тебя – отец. У неё – муж бывший. Два сапога - пара.
- Как они связаны, бабуля? Давай, родная, колись.
- Так… Обнакновенно. Как все люди. Это не главное. Главное – теперь ты найдёшь своего помощника – хранителя. Ты ведь знаешь, что это волк? Но не тот, который в лесу бегает. А тот, который у её деда покойного был спрятан. Может, зарыт ... А вот где – вопрос, на который я тебе не могу ответить. И не потому, что не знаю. Ты должен сам его найти, а не можешь, значит, тебе это и не нужно. Ох-хо-хо…Так в верхнем мире распорядились.
- Да что это за волк, если он зарыт? Труп что ли?
Женщина сердится:
- Не буду я тебе ничего разжёвывать, Марат. Ты слепой котёнок? Шибко обидно. Учишься, учишься, а такие вопросы задаёшь… Эх! Ты, хоть не забыл, что должен сделать? Помочь ей , и она тебе добром ответит.
Марат только собирается открыть рот, но не успевает.
Бабушка делает шаг назад, берёт отца за руку, и они сначала теряют цвет, потом чёткий контур оплывает воском и, наконец, фигуры исчезают совсем.
Марат с трудом поднимает тяжёлые, словно сырые лепёшки, веки.
Костёр горит, как и прежде – ровно и ярко, облизывая знакомую картинку прямо над углями
На ней неугомонная, хитрющая бабушка – шаманка…Эх! Думала, что у неё всё получится, сложится. А на самом деле серьёзно «забуксовала» в поединке с родителями , в котором каждый упрямо хотел стать его поводырём по жизни, а она видела себя ещё и учителем, оставляющим все дела внуку - преемнику.
Семья гостила у неё в деревне, куда немолодая женщина перебралась не так давно, потому что сочла себя негодной к своей шаманской деятельности, которую она называла камланием. Причину внук не знал, да его это мало интересовало. Он был даже рад такому « выходу на пенсию» потому, что его пионерская и красногалстучная совесть, вставая "во фрунт" под звуки горна, немного стеснялась шаманских корней, и, как говорила их «классная», дремучего невежества своей бабушки.
Тот вечер… Он запомнился в деталях. Уснуть не удавалось и отчего-то очень хотелось есть. Марату надоело выслушивать голодное урчание желудка, и он решил «покусочничать», как говорила мама, без разрешения. Соскользнув с высокой перинной кровати, на цыпочках, стараясь, чтобы не скрипел пол, подошёл к двери и уже хотел приоткрыть её, но услышал чьи-то голоса, а через щель увидел маму с бабушкой, которые сидели за столом.
- Ну, вот…- подумал Марат, - полный облом. Ни за что не разрешат на ночь…
Пришлось отступить, но осталось недоумение. « Они же все давно легли спать. Чего вскочили-то?»
На коричневом, с завитушками в виде маленьких розочек и украшенном медными ручками выдвижных ящиков комоде нагло тикал круглый будильник. Огромные, похожие на секиры стрелки показывали половину двенадцатого, а с беленой стены, освещенные лунным светом, смотрели старые фотографии, дружными рядами приклеенные на картон в чёрной с белесыми трещинами раме. В её уголках сияли деревенским великолепием букетики искусственных цветов, выцветших и намертво впитавших многолетнюю пыль.
Марату цветы не нравились, потому что такие же, только омытые дождём, он как-то увидел на кладбище.
Стало зябко и страшно, заболела голова, а во рту пересохло.
Пришлось вернуться к двери. «Неужели не поймут, что ему сейчас не до сна? Хотя бы воды выпить»
Прислонившись вспотевшим лбом к дверному наличнику, он замер.
В узкую щель было видно маму и бабушку, которые, приткнувшись к самовару, тихо беседовали. По-русски, стараясь не разбудить отца, который похрапывал в летнем пристрое.
Он не одобрял иные языки у себя в доме, а мать, обречённо охая, подчинялась и этому требованию.
Ворчливые и едкие бабушкины комментарии по поводу языка были перманентными.
- Ишь, ты… Русский нашелся, однако. По фамилии Якубов.
Крючковатый коричневый палец упирался в бочкообразную грудь зятя, словно пистолет. Она молодо смеялась прямо ему в глаза, а Константин Маркович неохотно замолкал. "Шаманка все-таки" Хорошо, хоть бывшая, а то несдобровать бы его доброму имени на партийной ниве. И так–то не понимал, как пронесло со скандальной в глазах многих женитьбой.
Хилый, какой-то не домашний свет от настольной лампы с почти непрозрачным абажуром и массивной зеленой ножкой. Серые, как будто вмиг состарившиеся женские лица с тёмными кругами под глазами и некрасивыми складками вокруг рта.
- Не трогай мальчика. Неужели ты не понимаешь, что затянешь его в болото. Ну, кто сейчас может принять это,- нервно передвигая посуду на столе, просила мама.
Бабушка грызла бублик, причмокивая и шумно запивая холодным чаем из блюдца:
- Это мое наследство. Он должен учиться. Он сможет. Я же вижу… Кому еще передам все, что знаю? А? Твоя дочь? - Бабуля аккуратно опустила на клетчатую клеенку блюдце и всплеснула сухими смуглыми ручками, будто отгоняя кого-то. - Это не то… Не сумеет…
- Если узнает Константин… Страшно представить…
- Ему не скажем… И всё. Делов-то! Не ожидала от тебя, что будешь такой трусихой, однако. Дай, хоть, спробовать. Прошу тебя! А то, помру и унесу с собой всё. Ты пойми, дочка… Если он не пойдет, куда ему на роду написано, очень страдать будет. Много болеть и тосковать. Не простится ему это. Аукнется.
- Нет, нет и нет. Разговор окончен. По крайней мере, в ближайшие годы. Он еще маленький.
Марат не особенно проникся темой ночной дискуссии, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь.
Ему было десять лет, ни в какое камлание он не верил ни капли, а, кроме того, детскую голову, не загруженную думами над своим предназначением, занимали куда более интересные вещи.
Выпросить на колхозной конюшне престарелого жеребца со странным имечком Хворь и медленно, холодея от страха и в то же время, лопаясь от гордости, с остановками, но прошагать на нём несколько кругов по поляне. А потом лихо рвануть с плохо одетыми, чумазыми, но неунывающими в своей бездумности соседскими пацанами на опасные заплывы в обжигающе ледяной горной речке.
Всё это так не походило на предписанные дневным распорядком городские гулянья в каменном и пропылённом дворе, что казалось другим миром, где люди жили просто и честно и, как ему казалось, очень весело.
И еще… Он влюбился…. Первый раз в жизни. В девчонку, намного старше его, уже почти девушку четырнадцати лет. Она тоже приехала в гости к своему деду из какого-то далекого города. Круглолицая, с двумя толстыми темными косами и огромными карими глазами, она была для него сказочной принцессой - красавицей, но надежда обратить на себя внимание таяла с каждым днем - слишком велика была разница в возрасте. Он страдал, и это совсем неудивительно.
Мальчишеская влюбленность…Кто сказал, что она – выдумка? Не верьте! Не верьте и окунитесь в далёкие годы, когда боялись лишь бабу ягу под кроватью, а предстоящий путь казался бесконечным, устланным взрослыми удовольствиями. Когда все женщины были красавицами, а родители мудрецами. Переживания почти ребёнка, но уже и немного мужчины.. Они – не хилые, а, может, даже ярче, как и всё, что мы чувствуем в детстве.
Что тут можно сделать? Всё идёт по накатанной. Мы взрослеем, выплёвываем соску родительской заботы, оступаясь, обжигаясь, падая в предательские лужи, и своими руками творим из набитых шишек и подзатыльников папье-маше для взрослой маски «глубокопонимания», а на самом деле тупея с каждым днём всё больше и больше в своём рациональном, регламентированном и непроницаемом мирке. Мы закатываем чистые чувства в аккуратные банки и добавляем в них лошадиную дозу консервантов, стыдясь своих природных , только что с грядки запасов и страшась, что кто-то может покуситься на свеженькие и необработанные.
Эти любопытные взгляды… Марату хотелось отгородиться и молчать. Тянуло к речке, за огород, где он долго сидел на пологом берегу, всматриваясь в журчащий поток, и тогда ему становилось легче – непонятная, но приятная глиняная вялость заполняла руки и ноги, слегка кружилась голова, а глаза сами собой слипались…
Там и нашла его бабушка, подошла, присела рядом, подобрав подол длинной юбки из разнокалиберных кусочков кожи. Лицо, круглое, совершенно не тронутое морщинами, подставила под неяркие лучи уходящего солнца и вздохнула нарочито громко:
- Ну, и что? Зачем слезы льешь? Это разве плохо, когда один человек любит другого? Очень даже хорошо.
Марат не удивился, что она оказалась в курсе переживаний, никому, кроме него не ведомых. Такое случалось и раньше – на то она и шаманка, а как все это происходит конкретно, он знал приблизительно.
Видел бубен , завёрнутый в чистое покрывало, и хомус на дне шкатулки, аккуратно уложенные в объемном резном сундуке , ярко-малиновое просторное платье с перьями , ленточками и накидкой из шкуры хорька. С помощью бубна можно было вызвать духов земли и неба, разговаривать с враждебными духами, защищаться от них, лечить и наводить порчу. А вот хомус – такая интересная деревянная пластинка, с гибким язычком, которую засовывали в рот для извлечения звуков, являлся как бы другом шамана, его личным защитником. Тот, кто играл на нем , запросто мог нырнуть в прошлое или полететь в будущее и выяснить для себя много интересного. Узнать о чьей-то предопределенной судьбе, об исходе любого запутанного дела, о месте нахождения пропавшего человека.
Мама называла это ясновидением.
Бабушка пожевала губы и дотронулась до руки внука:
- Хочешь, я скажу тебе правду, сынок? Только пообещай мне, что хотя бы попробуешь принять от меня знания. Я уверена, что они тебе пригодятся, но не скоро, не скоро…
Она вдруг стала засыпать. Руки и даже голова были почти у травы, а, если бы внук не подхватил ее, она бы точно тюкнулась носом в корявый корень, торчащий из земли.
- Бабуль, ты, что? Тебе плохо?
А бабуля, уже в полном порядке блестела глазами-щелками и улыбалась:
- Ты как будто меня не знаешь…Вот хотела поговорить с духами неба, да, видно, стара стала… Плохо получилось без камлания попасть на нужного духа. Хотя, немного, совсем малость я и разузнала про твою девочку. Мальчик мой, вы еще встретитесь и будете близки, но не сейчас, а через много лет. Больше ничего не скажу потому, что не знаю…
Старая шаманка заохала, потирая поясницу, поднялась с травы и ловко запустила руку куда-то на уровне груди в многочисленные складки и заломы синей бархатной блузы. Покопавшись в потайном кармане, она протянула Марату коричневую шершавую ладонь с чудной пластинкой из шкатулки и взволнованно, с сильным акцентом зашептала:
- Решила, сынок, отдать хомус моего отца. Я пятьдесят лет прячу его от посторонних на своем теле. Не расставалась с ним никогда – так было наказано…Теперь ты – хозяин… Носи его несколько дней в кармане, а потом играй, как я тебе уже показывала. Может, и узнаешь что или даже увидишь
Он взял эту загадочную, хрупкую на первый взгляд штуковину двумя пальцами, а бабушка прытко зашагала к дому, не оборачиваясь и не обращая внимания на растерянность внука.
Тогда он долго еще сидел у водяного потока, сжимая пластинку в кулаке. Было тепло и надёжно, как будто в руках не железяка, а поводья от конька-горбунка. Ему даже послышалось, что хомус говорил с ним:
- Я - есть ты. Я – частица тебя, а ты принадлежишь мне.
- Да, я знаю, - подумал мальчик и, наконец, решился – прижал хомус к зубам и начал ритмично дергать язычок пластины, так, как научила его бабушка. Во рту стало щекотно. Его тело рождало звуки – какие-то неземные, вибрирующие, словно сигналы инопланетян.Они начинались во рту и потом проникали в грудь, руки, ноги, даже в живот. Показалось, что он уже не мальчишка вовсе, а сказочной силы великан.
Голова закружилась, как на карусели, и в глазах потемнело. Воздух сгустился и плотным киселём облепил тело. Марат думал, что упадет сию же минуту от неведомой болезни, но вдруг речка, а затем и лес. и поляна перед ним исчезли, уступив место странному, похожему на сон, видению.
Женское тело – такое... Немного похожее на картинки, которые тайком, сглатывая вязкую слюну и чувствуя стыдный пожар в теле, он разглядывал у соседа по парте. Это были игральные карты, а на них - женские тела с рыбьими хвостами вместо ног.
Но красавица, которой, играя на варгане, любовался Марат,выглядела живой. Она двигалась и переливалась перламутром, как ёлочная игрушка. Он увидел свои руки – он знал это точно, но в то же время они принадлежали мужчине. Большие и сильные, они гладили белую грудь… Марат вдруг всё понял и испугался: она же.... Она – та девочка из большого города, о которой говорила бабушка. Стало горячо и тянуще-сладко во всем теле и от этого почему-то стыдно. А женщина тихо, уверено и даже жёстко, как будто приказала;
- Ты ещё будешь рядом!
- Да, да… Конечно, Да, да…
Марат повторял и повторял эти немудреные слова в полной уверенности, что произносит страшную клятву, которую ни за какие коврижки не осмелится нарушить. пока не очнулся от легкой пощечины. Мать и отец склонились над сыном, старательно пытаясь привести его в чувства.
На следующий день он услышал от друзей, что четырнадцатилетняя красавица уехала, но расстраиваться по этому поводу даже не пришло в голову. Уже зарождающийся в нём мужчина охотно делился с подростком уверенным оптимизмом: они встретятся непременно– надо только подождать. Сколько – он понятия не имел, да это казалось и не важным.
С годами воспоминание о его первой игре на хомусе почти стерлось, превратившись в зыбкие обрывки мыслей и образов, которые появлялись внезапно, без всякого на то повеления и тут же стремительно таяли, Он забыл, потому что очень хотел забыть.
Бабушка покинула этот мир через два года. Они опять гостили у нее в июле и, она, радуясь, что дом будет под присмотром, отправилась в путешествие. Мероприятие это было привычным – каждое лето семья провожала бабулю в Кашкулакскую пещеру, что на отрогах Кузнецкого Алатау, в Хакасии.
Ещё одно название пещеры звучало устрашающе - Пещера Черного дьявола, и Марат поначалу фантазировал ночами на эту тему: бабуля в своем шаманском одеянии встречается там с полчищем врагов рода человеческого и, конечно, побеждает их, геройски орудуя бубном и обращает их в позорное бегство. Но мама объяснила детям, что в пещере старая женщина находит свой источник силы, но каков он на вид, что собой представляет, никто не знает потому, что делиться по этому поводу она ни с кем не хотела – просто говорила:
- Все мои предки ходили туда и мне положено.
Но в тот год она вернулась из похода какая-то подавленная и растерянная. Долго сидела у окна , как будто чего-то там высматривая, и вздыхала в маленькую пятнистую ладошку. На второй день, отказавшись от еды, легла и вроде бы уснула, но уже через два часа тихо забормотала:
- Их было семеро… Родители и дети… Три мальчика и две девочки… Сугробы… Холодно… Кругом умирают…Нужно спасти..
- Баба, ты о чем? - пытался выяснить маленький Марат, но тщетно. Его слова не были услышаны. Круглое и всегда румяное лицо шаманки в один момент превратилось в серую морщинистую маску, а глаза затянулись перламутровой пеленой.
- Они не погибли от голода потому, что должны жить. Девочка – тоже. Она нужна верхнему миру. Береги ее, когда придет время.
И все. Больше она до самого смертного часа не произнесла ни слова и вообще, как будто умерла, хотя сердце еще нестройно билось и дыхание ритмично поднимало грудную клетку. Так продолжалось десять часов. Умерла она ранним утром. Сделала последний выдох и после уже не дышала.
Серо - коричневая горлица вспорхнула на подоконник, наклонив головку, внимательно осмотрела черными глазами - бусинками всех собравшихся около постели умирающей, почистила перышки на крыле, и через мгновение гостьи уже не было – она улетела в утреннее синее небо. Чистое и безоблачное, Как будущее … В представлении ребёнка.
Варган он засунул куда-то после похорон, да так и не нашел более, а вскоре и вообще перестал думать о нем, считая далекие события детской, простодушной попыткой познать то, чего на самом деле не существовало – иные миры и реальности.
Инструмент сам напомнил о себе. Когда Марат собирался к поездке в Сибирь, в старом , ещё отцовском ящике для всяких хозяйственных мелочей, в который залез без всякой нужды – просто так и который хранил отчего-то лет пятнадцать, увидел деревянную пластину с язычком. Варган лежал на самом виду.
Вместе с варганом вернулись воспоминания о первой любви.
С тех пор он всегда с ним : и в пещере, и во время обряда, и на свидании, и вот сейчас – у костра.
Половина жизни прошла, словно и не его была, и сейчас он вернулся к тому, с чего начал. Профукал он её – первую половинку.
Жил, словно примерял чужую рубашку, вполне приличную и дорогую, но совершенно ему не подходящую ни по фасону, ни по размеру. А потом, разозлившись на эту самую рубашку, на себя, глупого, на того, кто её подарил, пытался выбросить случайную вещь в корзину для грязного белья.
Слепой, самоуверенный, не познавший настоящей любви, а лишь страсть, не нюхавший пороха, но воображающий себя отважным бойцом на передовой, натворивший столько ошибок, что хватит расхлёбывать на десятки лет вперёд. Жил, как будто имеет в запасе не один век, чтобы всё исправить, переиграть или родиться вновь.
Продолжение следует
