И старым бредит новизна…
(Пушкин)
Когда началась война, Тосю Рукавичкина тотчас забрали на фронт. Тося (от «Антон») загремел сразу в штрафбат, потому что в картотеке НКВД он числился как «п. п.» («пассивный пидарас»). Но и активных в их эшелон набилось как-то даже демонстративно много. И Тося страшно переживал за последствия.
Заметив, что этот русый похожий на булочку паренек тушуется, к нему сразу подсел силач в тельнике, с черным чубчиком и фиксой, и обратился по-доброму:
— Не ссы, прорвемся! Войска-то у нас больно хорошие…
— Я знаю, — Тося доверчиво оживился. — Мне говорили, там и краситься можно, и пудриться… Не пропадем!
— А то!
Тося благодарно вздохнул, ведь это такая редкость, когда тебя понимают, и окинул взглядом других попутчиков.
Было, конечно, много жеманных, которые оскорбляли и Тосю, и Тосин вкус. Тося их мстительно (мысленно) игнорировал. Но случалась подле и такая чудесная, расписная, с грудами мышц по телу экзотика, что дух захватывало!..
Красавца с фиксой звали Голубчиком. Он взял Тосю под свою защиту и давал друга не абы как, а лишь не меньше, чем за сигарету.
Конечно, Тосе приходилось спать при этом и со всякою шелупонью, но что для друга не сделаешь?
Правда, сперва Тося все же часто мечтал, чтобы поскорей и для них началась война, настоящий фронт и чтобы всех поубивало и они бы с Голубчиком остались наедине.
Голубчика посадили за растление малолетних, и Тося немножко страдал от ревности к прошлому любимого человека. Он переживал, что уже большой, что Голубчику он надоест, «старая корова», и тот от него уйдет.
Хотя, с другой стороны, куда? Всюду одни сраженья…
Очень удивляло Тосю сперва и то, что Голубчик обожал его уже после того, как весь вагон Тосей насытится. Голубчик называл это «скользить по дорожке» и «скользкой тропочкой». Звучало, конечно, удивительно ласково, как сказка в детском саду, поэтому вскоре Тося сам начал просить соседей поскорей сделать ему эту самую «дорожку» даже безо всяких с их стороны подарков.
*
На фронт приехали как-то уже под утро.
Всех погнали тотчас строиться, так что Тося едва успел лишь губы подкрасить.
Полоска зари над лесом тоже едва наметилась.
Командир, который выкатился перед строем, показался Тосе немного странным, пузатеньким и не слишком-то молодым. В ватнике он выглядел совсем как арбузик.
Командир покатился вдоль хмурого строя. Но возле Тоси притормозил:
— Кто ротак пидарку порвал?! — рявкнул он гневно, так что Тосе это даже понравилось.
Строй угрюмо молчал.
— Это помада, — пояснил Тося скромно. И облизнулся исключительно для того, чтобы показать: рот цел и на месте.
Командир недоверчиво сам провел рукавом ватника по губам Тоси, посмотрел на след, плюнул и усмехнулся:
— Ниче! Всё равно скоро вас всех положат…
Но бои начались не сразу.
*
Кроме штрафников, Тосе уже знакомых, на передовой имелись и другие интересные люди. Глаза разбегались просто, и «скользкая тропка» не просыхала на Тосе весь день. Голубчик переназвал ее в «сладкую». Сам он уже ходил в трофейной немецкой каске с мелкими рожками и привесил на хер себе тоже трофейный серебряный колокольчик.
Тосю особенно восхищали наши моряки, что случились поблизости. Их черные бески были почти по-эсэсовски хороши, к тому же матросы любили трахать друг друга, ведь море сближает людей особенно тесно и навсегда.
Вообще все моряки были несравненные выдумщики. Так, например, старшина второй статьи Парамонов любил Тосю в попу, всегда надев заграничный конский гандон неслыханной толщины и запустив в него предварительно ручного голодного крабика. Крабик раздраженно кусал сочившуюся залупу, и головка члена старшины Парамонова походила резьбой на луковку Собора Василия Блаженного. Так что трах с Парамоновым был экзотичен и столичен одновременно.
Но в рот к себе крабика Тося без гандона всё же не допустил. С какой это стати, если дурак кусается?..
*
Тут начались бои. Все стали страшно, с надрывом, ругаться матом и стрелять.
Тосе сделалось тоже не по себе, и он попросил Голубчика:
— Давай, убежим отсюда?
— Это куда ж?
— Куда-нибудь! Не только здесь люди живут.
Тут перед ними взрывом разорвало сразу двоих, и собеседников забросало кусками.
И Голубчик тогда согласился.
Он схватил Тосю под мышки и, прикрываясь им, как щитом, побежал вдоль окопа.
Тося волокся по трупам, жмурясь от разрывов. С одной стороны, ему было приятно, что сильный Мужчина так тесно с ним и при всех. А с другой, задевало, что Голубчик готов остаться жить даже и без него…
Наконец, они выскочили из зоны боя прямо под деревья густого леса.
*
Из огня, как говорится, да в полымя: вокруг не было никого.
Тося первым заметил это.
— Ну вот, — сказал Тося. — Поздравляю тебя!
— Мудак! — возразил Голубчик. — В лесу водятся партизаны.
— Айда к ним! — сразу засобирался Тося.
Они проходили по лесу полдня, но никаких партизан нигде так и не высмотрели, а видели только раздраженных, сердитых белок и осторожных, пугливых ужей.
Под вечер Голубчик попытался овладеть Тосей безо всякой «сладкой тропы», но сразу как-то вяло пошло. К тому же оба проголодались.
Они стали искать ягоды и грибы, и вышли зачем-то к немцам.
*
Конечно, Тося с Голубчиком тотчас сдались, и Тося на радостях сразу попросил захватчиков сделать ему «сладкую тропочку». (Голубчика он реально любил и хотел, чтобы тот не страдал в неволе).
Но немцы оказались именно что фашисты. Они стали «шайссе» кричать и пытались прострелить Тосе попу в разных местах.
Однако тут подоспел их вражеский офицер и остановил безобразие. Правда, в итоге изнасиловали зачем-то Голубчика, а на Тосю все дружно потом лишь пописали.
Мокрого Тосю и порванного Голубчика заперли на ночь в сарай.
— Европа, бля! — кривил разломанный рот Голубчик.
— Да уж, не наши, — соглашался и Тося. — Незачем было так нам спешить…
Стало совсем что-то голодно. Тося принялся слизывать с друга корки засохшей спермы всюду, где находил.
Голубчику тоже понравилось Тосю облизывать.
— МАРИНОВАННЫЙ! — заметил он. И это стало новым заветным словом между любимыми.
Ночью снова пришли фашисты, и снова слова «сладкая тропка» и «маринованный» повторялись друзьями не раз, тем более, что иной пищи пленным не полагалось, наверное.
*
Немцы угомонились к утру. Только Голубчик с Тосей заснули, началась пальба и громкий наш русский мат. Это пришлепали партизаны.
Они захватили фашистов, издевавшихся над Голубчиком, в плен и хотели их расстрелять, но Голубчик упросил, чтобы не только это — а вернее, вовсе даже не то!
Из пленных немцев партизаны сформировали послушное стадо, на котором наши женщины пахали и боронили укромные поля, чтобы снабжать продовольствием партизан и всех проезжающих.
А Тося с Голубчиком командовали этим стадом, пасли его и вообще всю войну жили в свое удовольствие.
И очень расстроились, когда она все же закончилась.
Расстроился и командир партизан кудлатый колхозник Гнидко, который так привязался и к отряду, и к стаду, и к Тосе с Голубчиком всем своим немудрящим, но чистым сердцем.
Поэтому боевые друзья решили никогда не расставаться, переделались в бандюков, тотчас сдались властям и снова стали все вместе жить, в одном лагере.
А когда Сталин умер, лагерь расформировали, а желающих отправили в космос.
И теперь они все там, навечно.
Так что не смотрите на звезды зря — на них живут только счастливые!..
26.11.2009
© — Copyright Валерий Бондаренко
