Фёдор Курицын, еретик

Эпизоды из романа «Рыцари Завета» (2008-2009)
1. Воспоминания об Ак-Кермане.
… Демидушка пристально вглядывался в перстень, пытаясь найти в его вязи знакомую букву. Интересно, что написано на  перстне?!
На этом?! Что-то по-арабски, сам не разберу! Научишься читать и сам узнаешь – сказал Курицын. А откуда он у тебя?!
Давно это было, Демидушка. Мне один турок совестливый подарил, когда узнал, что мой перстень украли его воины. На, говорит, тебе взамен, пусть он хранит от всех бед и козней….
Усевшись в кабинете, Фёдор Курицын стал вспоминать, когда у него появился перстень с арабской вязью, единственная вещь, которая была по-настоящему бесценной. Курицын никогда не расставался с этим перстнем.
Если он забывал его дома, идя в Посольский приказ, то непременно возвращался и не уходил, пока не найдет. Многие думали, будто в восточном перстне скрыта магическая сила, спасающая от яда и указывающая на клады, а арабская надпись – некое заклинание, делающее владельца неуязвимым.
Так ли это – не знал и сам Фёдор. Перстень этот передал ему в Ак-Кермане ученый турок Низаметдин много лет назад.
Вот как это было. На обратном пути из Угорского королевства через Валахию посольство Фёдора Курицына оказалось задержанным турками в небольшой деревушке у города Читатеа-Алба или Фегер-Вар, он же Белгород. Именно в тот же жаркий августовский день 1484 года, когда усталые послы прилегли отдохнуть под старым дубом, южная столица Молдавского господарства Читатеа-Алба перешла в руки турецких войск, превратившись в Ак-Керман. Трехсоттысячное турецкое войско, соединившись с пятьюдесятью тысячами крымских татар и пригласив один отряд валашских переметчиков, после жестокой битвы водрузило зеленое знамя над высокой башней.
Уснувши под тенью раскидистого дуба и считая себя защищенными охранными грамотами, Фёдор Курицын со своим другом Мартыном Былицей проснулись уже под турками. Они ничего об этом не знали, все еще думая, что приближаются к Читатеа-Албе, подчиненной господарю Штефану и находящейся под покровительством Угорского королевства, а не к турецкому форпосту. Турки, навалившись на сонных послов, усердно связывали их толстыми веревками, не обращая внимания ни на дипломатическую неприкосновенность Курицына, ни на отчаянное его сопротивление.
Думный дьяк кусался изловленной рысью, норовя цапнуть турка своими крепкими белыми зубами, царапался диким пардусом, шипел, но все усилия его оказались тщётными. Оружие его было изъято, и вот Фёдор вместе с Мартыном волочится связанный по рукам и ногам куда-то в каменную крепость, видневшуюся вдали.  Крепость эту из белого ракушечника начали строить еще генуэзцы, потом, при Штефане, достраивал мастер Федорко вместе со своим братством вольных каменщиков.
Подмешивая в раствор «для крепости» просо, яичные белки, толченый в ступе мрамор и даже живых лягушек. На одной из стен красовался гигантский знак – тетрактис, выложенный из 10 пушечных ядер в виде правильного треугольника с точкой маленького ядрышка внутри.
Турки! Худо, очень худо, подумал Фёдор, кабы татары, то отпустили бы, Менгли-Гирей меня знает, с государем ссориться не решился б. А с турками Москва не разговаривает и даже не торгует. Вы, мол, захватили наш Царьград, разбойники, никаких вам посольств, пока храм Софии не вернете! Значит, мне здесь мыкаться из-за того, что греки не отстояли свою столицу?!  Мартын Былица ничего не думал, потому что в драке его стукнули головой о мощный ствол дуба, и лях потерял сознание. Но, придя в себя, он сказал бы другу Теодору то же самое – с турками у Московского княжества не имелось ни одной договоренности, а это значило, что русского посла они могли хоть сварить на обед, не понеся за это ни малейшей ответственности. Оставалось надеяться, что турки не будут жестокосердны к малосъедобным русским пленникам, не продадут их в евнухи, а, выяснив, кто они такие, отпустят домой. Тем более что в Буде Фёдор немного выучился турецкому языку, общаясь с  ученым турком Низаметдином, приглашенным королем Матьяшем для преподавания.
Низаметдин, так и не крестившийся благодаря тайной договоренности угорского короля с султаном, в Буде звался, по словам профессора Марцио Галеотто, веселым магометанином. Это был большой весельчак, мастер искрометных шуток, автор язвительных памфлетов, развлекавший двор короля Матьяша, но отнюдь не шут. За маской смелого балагура скрывался серьезный человек, всецело преданный интересам Стамбула. В Буде турок высматривал то, чего не хватало его молодой державе, посылая каждую неделю султану длинные письма с подробным описанием новейших открытий Европы. Низаметдин быстро перенимал идеи из латинских книг, если полагал их нужными для Высокой Порты.  Так же он дарил друзьям желтые пергаменты с собственноручно выполненными им переводами на угорский язык Аль-Корана, приговаривая: вы должны так же учиться у нас, как я учусь у вас. Один такой листок Низаметдин подал русскому послу Теодору, когда они вместе прогуливались по улицам Буды, беседуя о поэзии.
Вспоминая застрявшие в памяти турецкие выражения, которыми Фёдор Курицын намеревался изъясняться, он вдруг почувствовал, что руки и ноги больше не сдавлены веревками, и над ним не голубое небо Валахии, а темные своды мрачной крепости. Развязали! – обрадовался посол, значит, сегодня уже не зажарят. Оглядевшись, Фёдор увидел, что комната, в которую его принесли, не совсем похожа на место заточения. Каменные стены кокетливо украшали тканые гобелены зеленоватого цвета, изображавшие знаки величия Османов. В Буде, наверное,  угорским мастерицам ткать заказывали, а рисунок турецкий, с султанскими символами, подумал он. На полу постелен простенький ковер. Высокое и узкое окно, правда, закрывала толстая решетка. Приварена намертво, решил посол, подойдя к окну, не вырвешь ни прута.
Ух, турки, турки, если вы все были наподобие добряка Низаметдина! – вздохнул Фёдор. Ужасно не хочу быть изжаренным!
В комнату вошел турок и вежливо поклонился. Странно, сначала связывают, потом кланяются, подумал он про себя, но тоже поклонился в ответ.
Фёдор узнал, что останется в Ак-Кермане до тех пор, пока русский государь не пожелает установить дипломатические отношения с Высокой Портой.
Что он не совсем пленник, а почти гость, и турецкая сторона приносит извинения за столь неожиданный захват. Султан давно пытается найти подход к Московии, но все усилия уходят в песок недружелюбия.
Поэтому туркам  пришлось пленить посла, чтобы у них появился весомый повод для дипломатической переписки.
Хитры! – решил Фёдор, это ж надо придумать – начать дружбу, связав посла!
Впрочем, лучше такая дружба, чем большая война за Царьград!
Курицын на то и посол, чтобы уметь выпутываться из сложных ситуаций.
Он быстро придумал, что если Иван III не захочет переписываться с султаном напрямую, то посредником между ними может стать крымский хан Менгли-Гирей, зависимый и от Стамбула, и от Москвы.
Уж с кем, а с крымским ханом  договорюсь, я даже его любимую жену мельком из-за решетчатой ограды видел, а такой чести ни один иноземец раньше не удостаивался. Эта мысль грела Курицына, помнившего справедливость хана, оставившего без последствий неудачный его посольский дебют и скандал с пощечиной вероотступнику Юсуфу-эфенди. Кроме того, Фёдор с детства, с фантастических рассказов тетушек о взятии Царьграда, о стране Салтанов, где все ходят в шелках, а едят с золота, увлекся Востоком, да и готовили его к азиатским посольствам. Мечта увидеть Стамбул – или хотя бы побывать среди турок – манила Курицына. Откуда ему было догадаться, что желание это вскоре сбудется, только попадет посол не в Стамбул, а в только что взятый турками Ак-Керман, и не по своей воле, а пленником?!
Тридцать четыре башни и двое ворот замыкали крепость, бывшую, по мнению турецкого султана, ключом к Европе. Теперь Читатеа-алба взята, и Курицын с ехидством представлял победоносное вхождение турецких войск на белых конях, с зелеными полотнищами, украшенными вязью цитат, в Варшаву и Вильно. Ничего удивительного, пробормотал русский посол, вошли в Константинополь, войдут и в Варшаву!
Греки основали полис Офиуса – Змеиный Город, поразившись обилию змей, гревшихся на теплых скалах, римляне сослали в Альба-Юлию  Овидия Назона, сочинившего, как сказал император, не те стихи. Готы, половцы, назвавшее это место Ак-Либа, генуэзцы, менявшие название крепости с белого на зеленый и на черный, с Аспрокастро на Мальвокастро и Негрокастро….
Фёдор обернулся и увидел ляха Мартына, стоящего у высоких стен с перевязанной головой. Очухался, пан друг?!
Еле-еле, ответил лях, ну и врезали мне, до сих пор голова раскалывается!
С этим полотенцем ты – вылитый турок! – усмехнулся Курицын.
Только чалма у меня вся окровавленная, грустно заметил Мартын Былица, и ятагана кривого нет.
Это еще ерунда, сказал Фёдор, голова костяная, авось не разломится, ты лучше скажи, надолго ли мы тут застряли, в этом Фегер-Варе, кишащем змеями?! Что туркам от нас надобно?!
Грамоту царскую, и чтобы дружба с Москвой была – объяснил лях, поэтому и схватили. Дружбу им захотелось! – возмутился Фёдор, тогда чего турки тянут?!
Они хотят, чтобы русский посол сам написал царю слезное послание, умоляя поскорее освободить – сказал Мартын.
Напишу, согласился Курицын, лишь бы домой вернуться….
В то лето город казался пустым. Из 20 тысяч жителей осталось около 200 семей, тех, кто не погиб при обороне крепости и кого не успели увести в плен татарские союзники султана. В брошенные дома переселялись турки. Пыльные, выгоревшие улочки бывшей Четатеа-Альбы хранили приметы недавней битвы и бегства валахов. Кругом им встречались покореженные, обожженные огнем деревья, выбитые пушечными ядрами из стен блоки ракушечника, расколотые глиняные горшки.  Мертвых успели похоронить, но бедняцкий скарб все еще лежал нетронутым. По развалинам, озираясь, чтобы не попасться на глаза туркам, шныряли искатели сокровищ, похожие на крыс. Курицын шел, словно стараясь обойти всю крепость от края до края, и ему было очень больно. Пленник! Пленник! – ныла душа, стучало в висках, горели жаром пятки. Зачем только мы поскакали через Читатеа! Неужели нельзя было выбрать другой путь?!
В мире нет ничего случайного – услышал Фёдор, иногда нам кажется, будто все происходящее  - игра, причудливое сочетание обстоятельств. Но на самом деле все, что было и будет, уже предрешено задолго до нашего рождения. Все наши слова и поступки, все, что будет печалить и радовать, предопределено Всевышним. Раз вы, уважаемый Теодор-бей, поскакали через Читатеа, значит, так было предписано Аллахом. Или вы собираетесь оспорить Его решение?!
Человек в белом тюрбане неотступно следовал за русским послом. Прицепился, со злостью подумал Курицын, сейчас рассказывать начнет, что я неправильно верю и руки не так мою….
Достопочтенный Теодор! Законоучитель Низаметдин, которого вы в расстройстве не узнали, всегда к вашим услугам! Пан Теодоро! Ну куда ж вы убегаете?! Я – Низаметдин, приехал из Буды по приказу султана! Остановитесь!
А вдруг он и вправду Низаметдин?! – насторожился посол.
Низаметдин! Не узнал! – воскликнул Курицын, простите меня!
Значит, я не настоящий пленник? – изумленно переспросил Фёдор Низаметдина. Вас взяли только потому, что султану нужен договор с Московией, и как только его заключат, Теодор вернется. Видите, вас не стесняют, предоставили комнату, кормят. Единственное  ограничение – вам нельзя покидать пределы Читатеи, теперь Ак-Кермана.
А если я хочу выйти за ее стены?
Тогда вам отрубят голову! – улыбнулся законоучитель Низаметдин.
Нет, голову я не хочу – вздохнул Курицын, она мне еще пригодится!
Он пока не знал, что проклинаемое поначалу «аккерманское пленение» подарит Фёдору немало счастливых открытий и посвятит его в мистические тайны Востока…. Ак-Керман, официально звавшийся в документах Высокого Порога Керман, а самими турками, ласково – Акджа (Белейшая) - место загадочное. Никто не мог сказать наверняка, когда на этот берег пришли люди. Предания связывали историю города с Тирой, поселением скифов, которое погрузилась под воду, чтобы не отдавать захватчикам золото.  Образованные люди говорили, что именно сюда, в варварскую глушь, римский император приказал сослать крамольного поэта Публия Овидия Назона, и подкрепляли сказанное латинскими цитатами. Камень, похожий издали на обработанное человеческими руками надгробие, они назвали «могилой Овидия», хотя по прошествии стольких веков трудно разобраться, где опальный сочинитель нашел свое последнее пристанище.
К этому импровизированному надгробию Курицына привел Низаметдин.
Море, пенное и яростное, безуспешно билось, стесненное скалами, словно стараясь назло природе расколоть твердые камни. Яркое южное солнце неумолимо пекло. Фёдор с ученым турком поднимались по узкой тропинке.
Осторожно, не наступите на ящерицу – предупредил Низаметдин, нигде больше изумрудных не встретите!  Из скал росли чахлые, поникшие кустики. Пришли! – сказал Низаметдин, вот могила Овидия. Курицын с недоумением посмотрел на кусок ракушечника, грубо обкромсанного, поваленного ниц у держидерева. Под его тенью, куда проникало меньше солнечного жара, лежали черные длинные змейки, переплетенные извивающимся клубком.
Греки правы, это какой-то Змеиный Город, Офиуса, пробормотал Низаметдин и сразу перешел на другое - император велел похоронить Овидия в окружении неприступных скал, чтобы его поклонники после смерти не устраивали паломничества. Было ли это тем местом или нет, людей, верящих, что перед ними могила Овидия, не волновало.
Теодор, спросил Фёдора турок, скажи мне, почему в Европе вдруг возлюбили римских поэтов?! Еще недавно их имена покрывал толстый слой забвения, а теперь все читают их, переводят, подражают….
Курицын замялся. Подозреваю, ответил он, тут дело не в поэзии. Европу манит свобода, желанным идеалом которой считают древний Рим, и все, что было в нем – плохое ли, хорошее ли, перекраивается на свой лад.
Мнимое надгробие  Овидия – это только начало….
Спускаясь к крепости, Низаметдин на полдороге неожиданно остановился и спросил Курицына: теперь ты понимаешь, что такое жизнь?
Понимаю, произнес Фёдор, это путь к могиле. Но пока мы к ней идем, можно много чего успеть вытворить….
А если …. если этот путь в никуда, в безверие, в чернеющую пропасть?!
Почему в никуда?! – Фёдор, успевший свыкнуться со странной манерой своего друга Низаметдина, слегка обиделся его недоверием.
Я верю во Всевышнего, верю в то, что моя душа бессмертна, что за порогом земного бытия меня ждет суд….
Путь может быть только один, сказал турок, тот, который ляхи называют droga prosta, и на этом суде ты, мой Теодор, будешь ожидать своей участи в компании язычников. В том числе и Овидия….
Курицын ничего не ответил. Он знал, что рано или поздно этот разговор состоится, боялся и все равно ждал его. Под ногами хрустели бело-желтые аккерманские камни. Фёдор поднял один из них, протянул Низаметдину.
Когда-то он был ракушкой на морском дне, но время безжалостным прессом сдавило его, сделав прахом, который мы, не замечая, попираем ногами.
Ты можешь избежать этого – сказал Низаметдин. Иди по тому пути, который тебе открыл Всевышний, и будь уверен, что тебя не постигнет судьба ракушки, расплющенной в камень и перетертой в пыль. Твоя душа вечна, а чем дальше, тем труднее идти, поверь мне. Мне всегда будет трудно, всегда, не сомневаюсь….
Тогда почему ты не следуешь Всевышнему? Почему ты не склонишься перед Ним, не признаешь Его власть и не попросишь снисхождения? – вскричал Низаметдин, смотря на растерянного Курицына.
Я не знаю, впервые за весь разговор Фёдор признался в этом, не знаю, не знаю…..
Аллах милостив, милосерден, лишь у Него есть ответы на твои «не знаю», проси их у Него, а не у меня – сказал Низаметдин. Быть может, Он сжалится над бедным Теодором и наделит истиной….
А может, и нет, заметил Курицын.
Ядовитейший! – откликнулся турок.
На берегу Черного моря, где вода, накрывающая пологое дно, была прозрачной, Фёдор Курицын омывал запыленные ноги. Холодные струи подземных ключей, стекавших в море, окружали его приятной прохладой.
Мелкие камушки - осколки ракушечника щекотали усталые пальцы.
Сколько ж ему сегодня довелось полазить по горным тропкам, да еще в такое пекло, когда  горный баран копыто не сдвинет! Внезапно дно, казавшееся до поры неподвижным, зашевелилось и поднялось небольшой плоской рыбой, тело которой раскрашивалось в цвета донных камней. На расплющенном теле торчали два выпуклых черных глаза, смотревших в ноги русского посла с немым любопытством, круглый маленький ротик словно пытался что-то сказать. Но Курицын, подняв голову, смотрел в яркое небо, шепча про себя только ему принадлежащие слова. Эти слова были главным секретом Ак-Кермана, куда более важным, нежели явления лунными ночами призраков со светящимися рогами или золотой клад утонувшего скифского города.
В Ак-Кермане Фёдор не нашел скифского золота, зато приобрел нечто иное.
Переписка между Блистательной Портой и Москвой при посредничестве крымского хана Менгли-Гирея оказалась ужасно медлительной, поэтому турецкую крепость Ак-Керман Курицын покинул лишь год спустя, ранней осенью 1485 года.
Перед отъездом законоучитель Низаметдин подарил Фёдору Курицыну на память старинный перстень, сделанный из серебряного самородка высокой пробы, расписанный красивой арабской вязью.
Если тебе будет плохо, читай написанное здесь, и вспоминай Ак-Керман, пусть он бережет тебя….
Ак-Керман и вас, Низаметдин-бей, я никогда не смогу забыть….- отвечал Курицын. Именно здесь, в Змеином Городе, мне удалось понять, кто я и зачем живу, а значит, Ак-Керман не сотрется.
Как давно это было! – вздохнул Курицын, иногда мне кажется, Ак-Керман мне приснился, что все это – наваждение. Но я достаю перстень, убеждаюсь, что тогда на самом деле беседовал с Низаметдином, умнейшим турком, и успокаиваюсь. Демидушка уснул, и Фёдор, осторожно ступая, чтобы не скрипнуть половицей, вышел в сени. В маленькое окошко, не переставая, хлестал серый осенний дождь. Курицын тревожился за сына – успеет ли он выучиться языкам, ведь Татарский двор уже приказано снести, а татар и «кара муслим» выселить в новую слободку, Китай-Город, где ворота с полумесяцем арки.
Ничего, успеет, он весь в меня, еретик  – сказал дьяк самому себе….

От автора. В основу этого эпизода положен исторический факт – в 1484 году московский посол Фёдор Курицын был захвачен турками в Ак-Кермане (ныне Белгород-Днестровский, Украина) и провел там около года, впервые установив дипломатические отношения между Москвой и Истанбулом. Все остальное – фантазия, турок Низаметдин, сыгравший важную роль в судьбе Курицына, лицо вымышленное.

2. Татарский двор в Московском Кремле.
Фёдор Курицын вел своего сына Демидушку за руку, словно наказанного, к учителю на Татарский двор. Мальчик не плакал, не вырывался – все слезы по беззаботному детству он выплакал заранее, и шел, покорно сжимая тёплую ладонь отца, опустив глаза.
Тятя, а оно страшное, это учение?
Не говори глупостей, Демидушка! Учиться очень интересно! Что тебе дома сидеть? Станешь учиться – с мальчиками познакомишься, читать и писать научишься, а там, глядишь, царь тебя послом в далекую страну отправит.
Не хочу быть послом – захныкал мальчик, я домой хочу, к мамке….
Вот, опять капризничаешь! Нельзя же так, Демид! Ты большой уже, давно пора учиться. Тебе понравится здесь.
Подними голову! – сказал Фёдор. Демидушка оторвал взор от созерцания собственных сапожек и прелых листьев, закинул голову ввысь – и наконец-то на его лице появилась улыбка. Он увидел высоченную белую башню со спрятанной внутри лестницей. На самом ее верху стоял человек, казавшийся отсюда крошечным. Татарский, или, как его еще называли в народе – Ханский двор, располагался в одном из углов Московского Кремля, надежно защищенный высокими стенами.
Он появился в незапамятные времена, когда раздробленная на мелкие княжества Русь объединилась под эгидой Золотой Орды и жестокие кочевники начали селиться в прежде исконно русских землях.
За эти века, прожитые в Орде, русские породнились с потомками своих завоевателей, и к Московии прилипло название «Татария».
А то, что татары, мусульмане по вере, жили вперемешку, бок о бок с православными русскими, давно уже изумляло только заезжих иностранцев.
В пределах Татарского двора стояли две мечети, Старая и Новая.
Первой, вопреки всему, построили Новую мечеть, а лишь затем решили возвести вторую, почему-то названную Старой. В Старой мечети молились и учились «кара муслим» - русские, перенявшие у татар их веру и язык. При Новой мечети была школа для мальчиков, куда отдавали своих сыновей живущие в Москве татары и где появлялись русские ученики - дети послов. Отцы специально отдавали их туда, чтобы выучить восточным языкам и затем продвинуть вместо себя на службу в Посольский приказ. Не миновала эта участь и маленького Демида Курицына.
Все, мы пришли – сказал думный дьяк, подводя сына к узорчатым кованым воротам. Развернутые завитушки тонкой ковки создавали немыслимо сложную картину, похожую на пестрый летний луг. Такие завитушки научишься выводить – пообещал Демидушке отец.
Демидушка испугался, но тут ворота распахнулись, и из них вышел татарин в яркой одежде и чалме. Он подошел к Фёдору Курицыну, они поздоровались, троекратно расцеловавшись.
Это Демид, мой сын – представил его Фёдор, а это будет твой учитель, достопочтенный Ходжи Камаль аль Хазари.
Демидушка со страхом посмотрел на человека в чалме и спрятался за широкую отцову спину.
Он у меня дикий, из мамкиного подола – объяснил Курицын.
Ничего, обвыкнется – сказал учитель и, взяв смущенного мальчика за руку, повел за собой в раскрытые ворота.
Фёдор Курицын вздохнул, помахал сыну рукой. Ворота закрылись, он постоял немного, помолчал и ушел в другую сторону. Государева служба требовала присутствия дьяка в Посольском приказе, а до него от Татарского двора еще топать и топать.
Демидушка, которого крепко держал за руку учитель Ходжи Камаль аль-Хазари, прошел под несколькими арками и оказался в большой комнате.
Там на коврах, поджав ноги, сидели татарчата, его ровесники, и чертили грифелем по лежащим у них на коленях аспидным доскам немыслимые завитушки. В углу Демидушка заметил большой топчан и старую рассохшуюся бочку, из которой торчали длинные березовые прутья. Дома его никогда не наказывали, и один вид этих прутьев вызвал у бедняжки ужас.
Садись – сказал Демидушке учитель и подал аспидную доску.
Демидушка, испуганно озираясь по сторонам, сел на корточки.
Татарчата смотрели на него с любопытством – новичок, да еще русский!
Пиши – учитель поднес ему грифель и желтую толстую книгу, где были нарисованы непонятные значки. Демидушка видел их только вырезанными на печати, которую ему показывал отец в Посольском приказе, ну и еще на парадном перстне. Значки шли нескончаемым потоком, не имея ни заглавных букв, ни сколь бы то ни было широких пробелов, они расползались как медовая тянучка на ярмарке, длинные и загадочные.
Первый значок – алиф – изображался простой палочкой, и Демидушка облегченно вздохнул, выводя его на доске. Второй – бэh- скобкой. Дальше шло уж совсем невообразимое: тэh, аин, лям, мим, нун, заин, син... 
Все они смешались в одну причудливую вязь, непонятную и невозможную. Демидушка старался запомнить эти значки, но…
Он с завистью смотрел на аспидные доски татарчат, выводивших эти значки тоже неумело, но, очевидно, успевших выучить их наизусть, немного набить руку. Учитель подошел к Демидушке и с укоризной посмотрел в его доску. Значки, начатые ровно, на середине сползли к краям доски, точно проваливаясь в пропасть.
А ты раньше где-нибудь видел эти буквы? – спросил его учитель.
На печати – ответил Демидушка, в Посольском приказе.
Ребятишки оторвались от досок и повернулись к нему. Видно, новенький важная птица, раз бывал в Посольском приказе.
Там печать такая, с цветным шнурком, и на ней вырезано «би-инайти рабби –л-аламин» - уверенно произнес Демидушка, мне отец прочел.
Татарчата заволновались. Непростой им новичок достался, сын посла, наверное.
Как это переводится?
Не знаю – пожал плечами Демидушка.
Выучите буквы, сказал учитель, тогда и узнаете. А тебя, Демид, не могу не похвалить – память хорошая, быстро все учить станешь.
Вечером думный дьяк Фёдор Курицын пришел забирать сына.
Он волновался, представляя, как строгий Ходжи Камаль аль-Хазари приведет ему Демидушку, раскрасневшегося от слез, поротого березовыми прутьями, и отчитает за плохое воспитание. Но, к удивлению, сын не кинулся к нему зареванный, а спокойно подошел вместе с учителем. Как он вел себя? – поинтересовался Фёдор.
У вас очень хороший, способный мальчик – сказал Ходжи Камаль аль-Хазари.
Дома его ждала буря. Скромная, тихая Глафира Курицына, всегда покорная мужу, в этот раз разозлилась не на шутку, узнав, что Фёдор отдал их балованного первенца учиться в Татарский двор. Глафира могла простить ему многое – и что Курицын без конца путешествовал из страны в страну, не рассказывая ей о делах посольства, и что муж общался с иноземцами, читал запрещенные книги, и даже что держал дома череп.
Глашу – в девичестве Глафиру Боровицкую – в жены Фёдор Курицын выбрал не сам. В 16 лет воспитавшие Фёдора три тётушки, известные всей Москве чопорные старые девы, привезли на Святки к нему румяную толстую девицу с русой косой, спускающейся на пол. Это, Феденька, тебе жена будет – сказали тётушки почти хором. Хороша? «Феденька» засмущался и убежал.
Свадьбу сыграли на Масленой неделе, и с тех пор застенчивый книгочей Фёдор Курицын стал женатым человеком. Тётушки, впрочем, поступили не совсем по обычаю – жениху полагалось не только не видеть невесты, но и не знать даже ее имени. Зная строптивый характер своего племянника, они решили не играть с огнем и показали  ему Глашу заранее.
Как жили они вместе – неученая  Глаша и еретик Фёдор? А очень даже хорошо. Будь у него другая жена, умная, читающая, она бы вмиг изобличила мужа – вероотступника и алхимика, связала бы по рукам и ногам пеньковыми веревками и отправила б на церковный суд. Порушилась бы блистательная карьера думного дьяка, и сгнил бы он в темнице, растерзанный дыбой, клещами и не знаю чем еще «угощали» бы Фёдора в темных подвалах. Позже Фёдор Курицын благодарил Б-га за то, что ему досталась тихая, скромная жена, которая не вмешивалась в дела мужа, так и не узнав об его еретичестве, чернокнижии и тайном обществе. То, чем занимался Фёдор, Глашу не интересовало. Мой муж, хвасталась она перед подружками, государев человек, с иноземными царствами отношения выстраивает, все это большая тайна, и никому, даже жене, Федя сказать их не может. Иначе его казнят как изменника. Подружки Глаши, тоже хорошо понимавшие, что такое государева служба, таинственно молчали. Про Фёдора Курицына в Москве болтали разное, но не о вольнодумстве его.  А о секретных миссиях в Европе, о подарках, которые он вез королям, о чудесном спасении «от турок». Глаша верила мужу. Поэтому у себя дома Фёдор был свободен как птица.
Все отреченные книги Фёдор Курицын держал в своем кабинете, нисколько не боясь и не стесняясь ни жены, ни слуг. Хотя среди этих книг имелись и очень опасные, отмётные, или с непристойными картинками, запрещенные для всех. Иноземные диковинки, а так же всевозможные алхимические реторты, склянки, тигли и препараты нисколько не смущали Глашу. Опыты мужа, будь то научные или литературные, доставляли ей еще один повод гордиться им. Тем более что Фёдор делал Глаше дорогие подарки и даже однажды сотворил «волшебством» блестящий камень, итог многолетних алхимических экспериментов. Камень этот, выделенный разными солями и щелочным раствором из горной породы, был серовато-зеленого цвета с серебристыми прожилками. Глаша отдала камень ювелиру Исайке, и тот вправил камень в серебряное кольцо, которое она носила всегда. То, что Фёдор Курицын сумел выделить красивый камень из бесформенного куска горы, отломленного со скуки где-то в Европе, радовало Глашу и заставляло ее умерить женское любопытство. Единственное, в чем Глаша упрекала своего мужа, так это в том, что он держал в кабинете череп. Череп – человеческий, отбеленный и чистенький, с подвижной челюстью и большими глазницами, Федор Курицын привез из Буды «на память». В те времена редкий ученый или монах-отшельник не имели черепа, который хранили для напоминания о бренности жизни.
Ничего плохого этот угорский сувенир, купленный в «Лавке ученых» сделать не мог, служа предметом интерьера и показывая, что думный дьяк не чужд философских раздумий. Фёдор Курицын иногда беседовал с черепом, если не находилось достойного собеседника, представляя его живым, спрашивал, советовался, высказывал разные еретические идеи. Череп не занимал много места, никому не мешал, не распространял могильного запаха, как это бывает со старыми черепами, принесенными с кладбищ. Череп как череп. Пусть лежит.
Его жена череп возненавидела. И служанка, и кухарка, жившие в доме Курицыных, тоже ругались из-за черепа, но, будучи людьми нанятыми, хозяину лично не жаловались. Они осмеливались только судачить в кухне, что голова мертвеца притягивает к себе все несчастья. Когда у супругов родился долгожданный первенец  Демидушка, Глаша пыталась убедить мужа выбросить череп, объясняя, что ребенок может испугаться, а то и стать заикой. И даже вовсе онеметь. Но однажды, вернувшись домой, Фёдор забежал в кабинет, желая спрятать еретический трактат, и увидел идиллическую картину. На полу ползал Демидушка, катая маленькими пухлыми ручонками тот самый страшный череп, и заливался веселым детским смехом. С тех пор Глаша о черепе даже не упоминала. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало….
За это невмешательство Фёдор Курицын любил жену. За границей ему, конечно, доводилось встречать более утонченных красавиц, блестящих умом, давно отринувших домашнее затворничество. Но Глаша была своя, родная, привычная, и рядом с ней Фёдор мог мыслить, сочинять, изобретать. Она не мешала ему, не отвлекала, и, как  узнает позже, не выдала….
Но тут уже Глафира не сдержалась. Ты зачем нашего сына басурманить вздумал?! – закричала она с порога, нехристь, еретик поганый!
К татарам его отдал на растерзание, Аль-Корану учить собрался?! Что, разве Демидушка татарин?? Что, разве мы ордынские холопы?! Орда уже 10 лет как нами не правит, а ты чего вытворяешь, проказник?!
Фёдор Курицын растерялся. Он не ожидал от Глафиры такого разговора.
За все годы супружества она никогда еще не кричала на него, и дьяк даже несколько оторопел. Он не сразу догадался, чем вызван гнев Глафиры.
Нет, произнес Фёдор, когда жена остановилась, ты не права.
Ты видишь, я уже не молод, Демидушка – наш поздний первенец.
Я в любой момент могу попасть в опалу, обнищать и погибнуть на плахе.
Без грамоты Демидушка пойдет, не дай Б-г, в разносчики или в услужение богачам, а грамотного паренька всегда в писцы можно будет пристроить.
Если же не попам в опалу, то Демидушка по моим стопам пойдет, в Орду поедет послом. Или в Персию, или в Турцию. Думаешь, мне легко далось это?! Думаешь, я с радостью единственного сына в Татарский двор привел?!
Хорошо – остыв, сказала Глафира. Ты отец, тебе и решать. Только материнское сердце не обманешь, боюсь я!
У меня тоже плохие предчувствия бывают, согласился Фёдор, так и сжимается сердце, думая, как Демидушка в Татарском дворе уживется.
Не должно русским людям ордынцам подражать, мы не татары – тихо промолвила расстроенная Глафира, страшно мне за сына, страшно!
Ордынцам подражать?! – рассердился думный дьяк, а разве мы не ордынцы?! Мы всю жизнь в Орде прожили, царь московский платил дань ханским баскакам, соболей вез, золото…
Ты беспокоишься, будто обасурманится Демидушка – а скажи, чем мы от татар отличаемся? У меня глаза темные, волосы черные, и у тебя коса как вороново крыло. Кафтан мой – татарский, сапожки татарские, у тебя платье тоже татарское, а шаль на плечах – персидская. Косу ты свою прячешь, стыдно опростоволоситься – татарки тоже волосы свои закрывают.
Что ни слово, то татарское! Фёдор Курицын раскрыл сундук, вытащил оттуда ворох одежды, и, показывая их жене, кричал – татарский покрой, татарская вещь, разве это русское?! Кошма – русская?! Сапоги – русские?! Шапка с соболиной опушкой – русская?! Летели по комнате длинные женские одеяния, свертки полотна, рубахи, исподнее….
Демидушка, усталый после уроков, сидел в кабинете отца и рассматривал его перстень. До него доносились голоса ссорящихся родителей.
Мальчик, никогда не слышавший, чтобы мама и папа так громко разговаривали, стыдливо спрятался, словно считая себя виновником их размолвки. Мама не хочет, чтобы я учился с татарчатами – догадался он, забрать меня оттуда просит.
… Фёдор Курицын, рискуя своим положением, сумел отстрочить снос Татарского двора лишь на два года. Он кинулся в ноги к царю, чего больше никогда не делал, и упросил отложить разрушение «маленькой Татарии», объясняя это необходимостью довершить подготовку переводчиков. То, что после этого срока на месте двух прекрасных мечетей появится Чудов монастырь, было уже неизбежно. А значит, Демиду будет негде учиться дальше. Снос Старой и Новой мечети не прошел бесследно. Не все жители Татарского двора перебрались в Китай-город, поэтому последних татар, самых упрямых, выталкивали с насиженных мест силой. Разрушить мечети с прилегающими к ним постройками оказалось сложно, и их предпочли разбирать по кирпичику. Эти самые кирпичики класть в основание Чудова монастыря строители отказались, заявив, что негоже возводить православный монастырь из иноверческих капищ, потому на месте мечетей еще долго сияла дыра. Ее, кстати, три раза освящали по-православному, с литургией и окроплением, воскуряли кадильный дым, но дыра, бывшая когда-то Старой и Новой мечетями, более христианской от этого не стала.
Строительство Чудова монастыря затянулось, а монахи не спешили обживать свою обитель, ведь рядом все еще жили мусульмане.
Подросший Демид Курицын переживал из-за этого так, как не все татары оплакивали уничтожение своей слободки. Демиду только сначала было страшно учиться на Татарском дворе у Ходжи Камаля аль-Хазари.
Вскоре он стал первым учеником, обогнавшим татарчат, научился каллиграфическим надписям.
Участь посла в далеких странах Востока мальчика пугать перестала, потому что отец рассказал ему немало забавных историй о своих поездках, диковинных животных и странных обычаях. Он с ужасом ждал последнего дня, и вот тот день настал. Учитель Ходжи Камаль аль-Хазари собрал их всех, обнял каждого на прощание и сказал: летите, мои журавли, не дали мне вас доучить, ищите теперь знаний сами….
Наутро Демидушка вскочил, ошпаренный мыслью, что Татарского двора больше нет, и, торопясь, отправился туда. Увы!
Мальчик застал лишь унылое безмолвие. Все было пусто, ни единой души вокруг. Хлопают ставни наспех оставленной лавки, где он покупал медовые коврижки, заперты ворота школы. Одинокие галки сидели на крыше, пронзительно крича. Ветер разносил обрывки разорванного персидского ковра – вчера за него дралась городская бось, но не поделила и разбросала клочки. Мяукали кошки, привыкшие бродить здесь в поисках еды.
Никого нет. Никого. Торговые ряды, где еще недавно царил шум и гам, были тоже безлюдны. Отчаявшись, Демид прислонился к воротам школы.
Кованые завитушки больно врезались в спину, но он этого не замечал.
Кончилось твое ученье, кончилось! – ядовитый, скрипучий голос звенел в ушах, хватит уж русскому сарацинским письмом заниматься!
Ветер крутил кусочки разорванного ковра. Сколько девушек ткали его, сколько месяцев они не отходили от него, изобретали узор, резали пальцы нитью, старались!
И вдруг – так, на куски, порвать, лишь бы другим не досталось! Прав тятенька, что не любит подолгу в Москве сидеть, ездит туда-сюда, то в Европу, то в Кырым, говорит, будто проклята Москва, проклята, и никогда в ней не будет мира!
Демидушка плакал, не чувствуя, как стекают слезы. Ужинали в тот день молча, не проронив ни слова. Фёдор Курицын пытался было утешить сына – он договорился, что с Демидом станет заниматься посольский переводчик, из «кара муслим», старичок Абдул-Летиф, но слова точно застревали. Думный дьяк тоже горевал, но не только по Татарскому двору и уехавшему Ходжи Камалю аль-Хазари, его давнему приятелю и собеседнику. Курицын понимал – наступила новая эпоха, новая Русь, и все это ему не нравилось. Фёдор недоумевал, зачем понадобилось разрушать Татарский двор, преследовать «кара муслим», разрывать на мелкие кусочки роскошный ковер из Старой мечети, запрещать кумыс….
Когда Татарский двор был уже полностью разрушен и Чудов монастырь стал на месте двух мечетей, переселившихся туда монахов начал изводить призрак человека в белом тюрбане. Поговаривали, будто вечерами и ночами, особенно в последнюю пятницу месяца, в несчастливый день закрытия дверей Старой мечети, на развалинах бывшего Татарского двора появляется необычное привидение.
Оно бродит в белом тюрбане по Чудову монастырю и окрестностям, всплескивает руками, стенает, воет по-татарски и перебирает чётки. Призрак вполне безобидный, человек в тюрбане никого не трогал, но монахи приходили в ужас. Представляете, сидит братия Чудова монастыря вечером в трапезной, помолились, ужинают какой-нибудь кашей с постным маслом. Низкие своды, гробовая тишина (устав запрещает праздные разговоры), только стук челюстей и ложек о миски. Атмосфера самая что ни на есть спокойная, никто ничего не ожидает – и вдруг….
Стена трапезной как бы растворяется и из нее выходит призрак татарина в белом тюрбане, с костяными чётками в руках. Грозит им, пытается что-то сказать, весь белый, сияющий. Настоятель на него с распятием кидается, монахи молятся, оцепенев от ужаса, ложки попадали на пол, челюсти застыли, кашу не разжевали. Снимает он голову вместе с тюрбаном – или тюрбан вместе с головой, вежливо кланяется, улыбается, и пропадает.
А там, где он появлялся, остается белая, точно известковая, надпись сарацинскими буквами, справа налево. Первое время монахи о призраке молчали, пытались своими силами с ним справиться. Покропили святой водой, молитвы почитали, свечки зажгли. Бесы искушают, нечего им потакать, изгоним сами – решил настоятель, не надо об этом говорить, а то народ у нас суеверный, превратно истолкует, пойдут нехорошие слухи.
Но бесполезно. Ни святая вода, ни распятия, ни молебны призраку-магометанину ни по чем. Как ходил по Чудову монастырю, так и ходит безнаказанно, появляется поздно ночью, будит братьев, страх напускает.
И чётки стукают в тишине, и страницы шелестят. Позвали изгоняльщика бесов. Изгоняльщик провел черту мелом, пошептал заклинания, покропил снова, зажег свечу, поставил иконку, посыпал каким-то порошком.
Все, не придет он больше – я ему свиных хвостиков сушеных насыпал, платите деньги, отец настоятель. Заплатили ему. Но татарин в тюрбане все равно шатается, чётками гремит, листами Корана шелестит, и надписи белые на стенах рисует, Аллаха славящие.
Измучил монахов призрак, житья от него не стало. Пригласили других священников, стали они в круг и давай быстро-быстро «Отче наш» читать, но тоже не помогло. Бродит привидение в тюрбане, спать мешает, ужас нагоняет.
Приехал однажды в Чудов монастырь странник-грек, пожаловался ему настоятель. Безобразие, сказал странник, но я призраков не изгоняю. Вы на него внимания не обращайте, живите, будто ничего странного не происходит, не гоняйтесь за ним, надписи не стирайте.
И радуйтесь, что достался вам призрак мирный, домашний….
Подумали монахи, плюнули на призрак, и стали жить-поживать с арабской каллиграфией на стене да с призраком магометанским в своей обители.
Если привыкнуть, чай, не столь страшно. Да и паломникам приманка.
Услышав о призраке, хлынули они в монастырь большим потоком, лишь бы на татарина, сквозь стенки проходящего, посмотреть, несут пожертвования. Только не выдержал татарин в тюрбане, что монахи на нем деньги зарабатывают, обиделся и ушел навсегда.

3. Волколаки литовского посольства. Золотые динары для виленской караимки.
... Когда великий князь вызвал Курицына и вручил ему ворох грамот с длинными шелковыми шнурами, никто не знал, чем закончится эта история с Литвой. Кто-то считал, что нужна война, другие, напротив, были сторонниками мира, поэтому Курицыну и его спутникам предоставлялась большая свобода действий. Как назло, снегу в ту зиму выпало много (хотя Курицыну и говорили, будто в Литве всегда теплые короткие зимы), таял он медленно, создавая вместо дорог непроходимую кашу. Часто Курицын останавливался, замечая, что конь уже завяз по брюхо, и тогда его вытаскивали из мокрого плена, как в литовскую старину языческий идол Алькис переносил на руках через бурную реку свою юную возлюбленную Янтерине. Легенда эта даже попала на герб Вильно, правда, потом ее немного переделали: через разлившуюся в половодье реку не Алькис нес Янтерине, а святой Христофор младенца Христа. Сколько раз Курицыну пришлось изображать вечно юного Алькиса, и сколько раз его спасала свита, вытаскивая из полыньи вместо Янтерине, теперь даже не припомнишь. Много, наверное, если промокали они до нитки и сушились у костров, точно не послы московские, надменные и важные, а какие-нибудь лазутчики.
Остановившись передохнуть в одном городке, Фёдор Курицын стал грустно обозревать окрестности. Литовский городок только пробуждался после холодной зимы. В лесах за горизонтом еще лежал снег, но на улицах и склонах уже пробивалась молодая колючая трава и первые белые, иногда желтые, цветы. Весело пели птицы, светило яркое весеннее солнце, какое кажется после зимней хмари невероятным чудом, синело чистое, без единого облака, небо. Курицын прошелся по улочкам.
В центре городка высился красивый белый костёл, окруженный невысокой изящной оградой, исполненной переплетением стилизованных распятий, колючих веток тёрна и цветков розы. Сам костёл – высокий, белый, простой, не отличался ни сложностью готики (в Литве любили обходиться без излишеств), ни яркостью решений: вытянутый вверх четырехугольник, стрельчатые окна, четыре каменные ступени. Даже кажущаяся тяжелой деревянная дверь с львиными головами, держащими в зубах кольца-ручки, вполне соответствовала той легкости, которой пронизывалось здесь все. В глаза львов были вставлены желтые кусочки янтаря, обточенные в виде маленьких кружков с черной точкой зрачков посредине, отчего львиные морды получали умильно-кошачье, а не хищное выражение. Клыки львов, совсем короткие и притупленные, чуть-чуть высовывались из пасти.
Фёдор Курицын, недолго подумав, дернул кольцо. На мгновение ему показалось, будто львы ощерились, и открыл дверь. Костёл преступно пустовал, новые деревянные скамейки еще пахли стружкой, блестел золотом алтарь, грустно улыбались нарисованные по новой моде румяные толстощекие святые. Свечи, выгорев, закапали расплавленным воском пол, новые ставить никто не собирался. От костёльной тишины Курицыну даже стало страшно.
Докон пан идзе? – услышал он голос ксёндза. Отвыкши от польской речи – когда еще Курицыну доводилось разговаривать на польской муви, разве что с другом Мартыном Былицей, он наобум ответил.
Пан идзе до Бога, пан шукае Бога….
Ксёндз, скучающий от пренебрежения паствы, обрадовался неожиданному собеседнику. Весть о том, что перед ним – посол Московии, не огорчила Болеслава Лепицкого. Измучился с ними, пан Теодор, жаловался Болеслав Курицыну, не верят здесь ни в Бога, ни даже в дьявола, народ, как назло, либо язычники, либо схизматики, либо еще хуже – басурмане…
Татары, что ли? – удивился Фёдор, те 383 семьи, вывезенные Витовтом?
Да, брезгливо поморщился ксёндз, и по этому жесту было очевидно, что татары успели извести Болеслава хуже русских «схизматиков», потомки их, "тутэйшыя". Трогать не смей, молельню свою недавно построили, школу для мальчиков открыли, наглые, надо мной смеются…
Татары не так уж и плохи, пан Болеслав, просто они следуют законам своей веры. На сердце у Курицына металась, извиваясь кольцами и царапая душу, большая кобра. Он безумно хотел увидеть литовских татар, их молельню и школу. Пойти или не пойти?
Фёдор Курицын еще долго болтал с ксёндзом, а после, обещав поужинать у него дома и рассказать о нравах Московии, отправился к татарам.
Татары - "тутэйшыя", селились отдельно, на отшибе городка, дома их, с лавками и молельней, занимали несколько улиц, именуемых Татарскими.
Блуждая по сохнущим от остатков последнего снега улицам, вглядываясь в черные, вытягивающие теплые талые воды деревья, еще пустых нераскрытыми почками, Фёдор Курицын чувствовал себя почему-то счастливым. Он впервые в Литве, той самой, о которой мечтал и думал, надеясь выбраться, увидеть все своими глазами, а не ловить сказки с чужих уст, самому побывать, распробовать свободы.
Впрочем, думный дьяк Фёдор Курицын и без Литвы мог быть свободным человеком. Но в Москве, дома, ему что-то мешало, давило, при всех царских милостях он чувствовал себя холопом, тем, за кого решают и кого перебрасывают, словно куклу, из ада в рай, ничего не объясняя.
Татарская молельня, маленькая деревянная мечеть, которая так раздражала местного ксёндза Болеслава Лепицкого, выделялась только сколоченным из обтесанных бревен минаретом – плохой копией башни. Вверху блестел на солнце развернутый не в ту сторону полумесяц.
В узкие и высокие окна, окантованные знакомой резьбой (узорные листья, восьмиконечные звезды), билось яркое солнце. Во всем облике этой татарской мечети неуловимо проглядывало нечто свое, родное, русское, будто и не в Литве она находится, не на Татарских улицах….
Обернувшись, Фёдор увидел, что к нему скачет татарский всадник.
Добры дзень, салам алейкум – крикнул он Курицыну.
Фёдор поклонился и ответил так же. Оказывается, татары уже слышали, что в городке остановилось московское посольство, и заволновались.
Войны-то не будет? – спросил его татарин.
Это во власти Аллаха, как у вас говорят – вдруг сказал Фёдор Курицын.
Татарин посмотрел на него с недоумением.
Помолитесь с нами – неожиданно предложил татарин.
За мир? – спросил Курицын.
Ну не за ксёндза Лепицкого же! – воскликнул татарин.
Фёдор Курицын рассмеялся. А Лепицкий мне на вас жаловался!
Мы его не обижаем, у нас своя вера, у него своя, ответил татарин, просто смешной этот пан, только и всего…
Татарин открыл дверь молельни и повлек за собой московского гостя.
Кобра, все это время судорожно извивавшаяся у него на душе, свернулась клубочком и уснула. Фёдор Курицын с удовольствием снял тяжелые, облепленные вязкой литовской грязью сапоги. Татарин достал длинные желтые пергаменты: большинство татар - "тутэйшыя" читали «китабы».
… Московскому посольству повезло. Вечером, в доме ксёндза Болеслава Лепицкого, Фёдор Курицын и сопровождающие не только хорошо поужинали, но и взяли с собой припасы, которых хватило на оставшийся путь до Вильно. Пан Болеслав внимательно слушал их рассказы о Москве, стараясь понять, так уж сильно ли привержены московиты «схизматической ереси» - так называл ксёндз православие – и нельзя ли вернуть заблудших овечек в единое стадо римского пастыря.… Воодушевившись ответами Фёдора Курицына, нетерпеливый пан спросил, может ли он приехать в Москву, чтобы  поведать еретикам об истинной церкви и ее догматах, привезти неизвестные доселе книги, а при удобном случае - устроить прения с православными священниками?
Конечно, можете, ядовито улыбнулся Курицын, отщипывая веточки от ёлочки - вкусного литовского печенья «шакотне», поезжайте хоть сейчас!
И что, мне ничего за склонение православных к латинству не будет? – удивился Болеслав, я слышал, московиты очень насторожено относятся к католикам…
Так, чуть-чуть, ответил Фёдор Курицын, голову отрубят, больше ничего.
Тогда я не поеду – испугался ксёндз.
Не хотите стать мучеником? – съехидничал посол.
Нет, как-нибудь в другой раз – уклонился Болеслав, потом, когда-нибудь. Для этого же надо получить благословления Папы…
Рад видеть разумного человека! Курицын, держа в одной руке куриную ногу, а в другой горячий пирожок с капустой, играючи обнял ксёндза Болеслава Лепицкого. Заклинаю всеми крокодилами, не езжайте в Московию, берегите свою голову, она у вас одна, другую не купите ни за какие деньги!
Темнело. Завтра на рассвете им предстояло продолжить утомительное путешествие. Служанка принесла разлапистый подсвечник из бронзы с зеленинкой, зажгла свечи. Их желто-оранжевое пламя навевало грустные воспоминания об оставленном доме. Пан Болеслав, расскажите нам страшную историю! – попросил ксёндза Фёдор Курицын, позавчера на постоялом дворе хозяин умолял нас беречься неких волколаков. Кто они?
При слове «волколак» пан Лепицкий заметно побледнел, а неровное пламя свечей заколебалось, словно кто-то невидимый на мгновение накрыл их мощной лапой. Служанка, уносившая маленькие фарфоровые чашечки, едва не опрокинула поднос. Пан Болеслав замялся, вздрогнул и сказал: есть такое поверье у крестьян, будто в этих местах раньше, до крещения, водилось племя людей-оборотней, называемое «волколаки». Каждый раз в полнолуние они превращались в матерых волков, шастали по лесам, выли, точили когти о камни, уносили и съедали маленьких детей. А когда полнолуние заканчивалось, они вмиг возвращали свой человеческий облик, ничем себя не проявляя. До следующего полнолуния.
И так повторялось из года в год? – испугались послы.
Да, кто родился волколаком, обречен им оставаться до самой смерти – ответил ксёндз.
Постойте, в лесу мы наткнулись, едва не опрокинувшись, об огромный замшелый валун, произнес Фёдор Курицын, но меня поразило не это.
Часть валуна, торчавшая из земли, была вся испещрена странными полосами, будто кто-то точил об него когти, не оставив пустого места. И борозды,  очень, очень глубокие….
Это волколаки, без сомнения, согласился пан Болеслав. Только их острые когти оставляют такие следы.
Но вы же сказали, что это было давно, в языческую старину! – возразил Курицын, неужели они и сейчас живут рядом?
Выходит, живут – прошептал ксёндз, не забывайте, что на месте Вильно когда-то была волчья нора, где обитал железный волк, приснившийся Гедимину.
Бабьи сказки, вздохнул посол, я знаю, откуда пошли эти оборотни.
В стародавние времена волк считался покровителем местных племен, ему поклонялись как прародителю, а жрецы в своих диких ритуалах перевоплощались в волков, напяливали на себя волчьи шкуры, выли при полной луне.
А откуда тогда следы когтей? – заметил Болеслав.
Ерунда, ответил Курицын, медведи расцарапали. Или лисы.
Кстати, выдержал трагическую паузу пан Лепицкий, сегодня полнолуние…
Настала ночь, и послы разбрелись спать по комнатам гостеприимного ксёндза, готовясь к тяжкой дороге на Вильно. Фёдор Курицын не верил в волколаков, но, несмотря на это, спалось ему плохо. Он то и дело просыпался, ворочался, чесался, а под утро послу приснился кошмар.
Из-за открытого полога, занавесившего кровать, выскочил косматый литовский жрец с бубном оленьей кожи и начал превращаться в волка.
Сначала изменились глаза, стали волчьими, ярко-желтыми, они горели, намазанные фосфорной смесью. Затем удлинился подбородок, выросла волчья морда, зубы искривились и заострились, став желтыми длинными клыками, язык вытянулся в трубочку. Выросла шерсть, серая, грубая, теплая. Спящий Курицын в ужасе смотрел на жреца, понимая, что он спит, но проснуться и сбросить с себя это наваждение не получалось.
Раздалось протяжное, но не лишенное мелодичности завывание, тягучая печальная песнь одинокого оборотня – волколака, обреченного разрываться между человечьим и волчьим мирами. Волколак пел красиво, в его голосе сонный Курицын различал приятные нотки, жалобы на коварную судьбу, неимоверные страдания, неразделенные чувства к далекой белой волчице….
Фёдор Курицын очнулся. В окне мартовский ветер мотал из стороны в сторону кривую литовскую сосну, с обломанными сучьями, кривостволую и чахлую. На верхушке сосны, поближе к белой круглой луне, сидел волколак и уныло выводил свою волчью песнь: уууууууууууууууууууууууууууу.
В волколаке он узнал доброго ксёндза Болеслава Лепицкого, но теперь, на грани между явью и сном, Курицын этому нисколько не удивился.
Как спали? – поинтересовался он у пана Болеслава утром.
Отлично! Как младенец! – ответил ксёндз, ни разу даже не проснулся!
Курицын загадочно улыбнулся, вспомнив волколака с острыми серыми ушками и пушистым хвостом, воющем на верхушке сосны.
Уезжая, Курицын посмотрел на сосну, ощупал ее шершавый ствол, и, приглядевшись, увидел тонкие длинные борозды, оставленные, наверное, ксёндзом Лепицким, когда он, превратившись в волколака, взбирался вверх. Это ж надо – такие когти! У Влада Цепеша, помнится, было еще хуже – колья, а на них чиновники насажены, кричат, корчатся, подумал московский посол….
Никто из спутников Фёдора Курицына в волколаков не верил, поэтому он поостерегся делиться с кем-нибудь увиденным ночью. Наверное, это мне приснилось – решил Курицын, объелся на ночь с голодухи пирогов да курей, вот и снились кошмарные сны. Укладывая вещи, Фёдор неожиданно наткнулся на сваленный клок вырванной кем-то серой волчьей шерсти, точно волколак истово терся линяющим боком о тюки с парадным платьем, чесался паршивым псом. Вот тебе и сон!
В Вильно они прискакали, когда стаял снег и из пропитанной влагой земли вылезли яркие ростки, на деревьях раскрывались листья. Ранняя, всегда предшествующая православной, католическая Пасха, звенела и била во всех улицах. К своему разочарованию, напуганный Фёдор Курицын не нашел там ни ожившего железного волка, которого нельзя убить, ни даже самого хиленького волколака. Потом начались скучные посольские заботы, утомительные церемонии и переговоры. Иван III требовал Смоленск, Казимир IV Ягеллончик, напротив, настаивал, что Смоленск давно потерян Московией и никак не может быть ей возвращен. За спиной Казимира, несомненно, стояли иезуиты, дергающие европейских правителей за ведомые им тайные ниточки, но московские послы старались этого не замечать. У иезуитов, в закрытой школе, воспитывался один из сыновей Казимира, Александр. Его прочили в наследники, и это обещало в будущем большие неприятности. Фёдор Курицын иезуитов остерегался: черные и юркие, похожие на отощавших котов, монахи Ордена Иисуса умели пробираться во все щели, умело стравливая или примиряя.
Задачи их были темны, девиз «к наивысшей славе Господней» смотрелся на фоне интриг циничным издевательством. Вечером, отдыхая после утомительных переговоров, Фёдор Курицын вспомнил, почему ему не понравились иезуиты. Рыцарь Элизар, последний соломонов темплич, однажды рассказал ему: иезуиты – самый плохой из всех дервишских орденов. Организация и дисциплина, соглашался рыцарь, у них есть, но идеи, настоящей, великой, всеобъемлющей, ради которой можно отречься от земных радостей, даже пожертвовать жизнью, нет. Распространить католицизм на славян и греков? Сомнительно. Борьба с ересями внутри церкви? Да они сами еретики, молятся, как мусульмане, по пять раз в день, да еще колотят друг друга шиитскими плётками, я такого в Персии на всю жизнь насмотрелся, никому не пожелаю….
Берегись иезуитов, брат, беги от них – напутствовал Курицына рыцарь Элизар, сторонись их, это тебе не Орден Ходжи Бекташи!
Конечно, соломонов темплич слишком пристрастно оценивал чуждый ему Орден Иисуса, возникший, как и многие другие католические сообщества, на развалинах Ордена тамплиеров, здесь явно примешивалась ревнивая зависть, но Фёдор Курицын на всякий случай становился подальше от иезуитов. Мало ли что этой армии Христа взбредет в голову….
Он успел заметить, что плётки иезуитов сплетены из жестких полосок задубевшей свиной кожи, внутри каждого туго скрученного жгута спрятан железный шип. Иезуиты словно чувствовали страх, который испытывал перед ними Курицын, и всячески пытались его расположить к себе.
Грустные монахи, повинуясь настоятелю, завлекали московского посла – «схизматика» в полумрак коридоров, заводили философские разговоры, и несчастному Курицыну еле удавалось отмахнуться от надоедливой казуистики. Как ему тогда не хватало ученого турка Низаметдина! Уж он разбил бы все шаткие логические построения схоластов в пух и прах да еще обратил бы пару-тройку самых рьяных иезуитов в магометанскую веру.
Фёдору Курицыну, увы, нельзя было вступать в прения с опасными монахами, и он лишь слабо отбивался, пища, словно мышонок, попавший в пасть матерой кошке. Впрочем, послу жаловаться грех: иезуиты немного скрашивали затянувшиеся промежутки между переговорами, когда обе стороны мучительно придумывали новые ходы и рылись в архивах, ища новых поводов для старых претензий. Несмотря на рутинную мороку и бессмысленные перебранки, Вильно очень понравился Курицыну. Если выдавался свободный денек, рано утром он переодевался в литовское платье, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, выходил незамеченным и шел один пешком по извилистым холмам. Больше всего в Вильно его поразила свобода веры. Православные церкви, построенные в незапамятные времена, мирно соседствовали с католическими костёлами, иногда даже располагались на одной улице, друг напротив друга. Любой мог зайти в костёл, послушать латинскую мессу, а потом завернуть в греческую приходскую церквушку на обедню. И никому в голову не пришло бы немедленно колесовать или четвертовать такого наглеца, о чем в Москве нельзя даже мечтать. Фёдор Курицын поморщился, вспомнив, как терзали после первого посольства, допытываясь, не изменил ли он в турецком плену православию, унижали недоверием, наушники зловеще нашептывали, что карьера его на этом завершится и больше никуда он не поедет….
А в Вильно кто куда хочет, туда и ходит, невзирая на власть! Вот я захочу и пойду в караимскую кенасу, под щит с двурогим копьем! – сказал Фёдор Курицын самому себе, увидев пробегавшую девушку-караимку. Караимский квартал располагался неподалеку, о чем свидетельствовал мелодичный звон стукающихся монет, раздававшийся то там, то здесь.
По обычаю караимки на выданье носили маленькую, вроде ермолки, шапочку, по краям которой навешивались золотые или серебряные монеты, старинные, передаваемые из поколения в поколение. Чем больше звенело монет, тем богаче приданое девушки, и тем громче была ее поступь. Тяжело приходилось бедным караимкам, чьи шапочки не украшал ни один блестящий кружок. Их сопровождают презрительные, редко сочувствующие взгляды парней, насмешки удачливых ровесниц, чьи шапочки расшиты множеством монет давно сгинувших царств. Фёдор Курицын вздохнул, представляя, если б он был караимом, и у него б родилась дочь, а он, попав в опалу, не смог подарить ей монеты, как бы она ходила в пустой шапочке, одинокая, обиженная? Эти фантазии навели его на невеселые мысли о собственном будущем. Неизвестно еще, чем завершится это посольство, ждать ли немилости или награды. Терзаясь, Фёдору ужасно захотелось сделать доброе дело, помочь кому-нибудь, чтобы, когда будет решаться его судьба, то это добро перевесило все наветы. Курицын не был суеверным, сам осуждал русский обычай выбрать одного нищего из всей паперти и щедро одаривать его, чтобы таким образом молитвы за благодетеля побыстрее дошли до небес. Он увидел караимскую девчушку, лет десяти, печально сидевшую на ступеньках дома. Ее шапочка украшались лишь тонким блестящим кантом, а не монетами, и бедняжка остервенело кусала свои ногти, будто это принесет ей богатое приданое. Весь облик ее, гордый взгляд, простое скуластое лицо, темные заплаканные глаза, показывали, что девчушке вряд ли суждено узнать счастье. Виновата ли была в этом ее мать, в черный день отнесшая единственный золотой в лавку менялы, или монеты, может, перешли ее старшей сестре, или все женщины в ее бедном роду оставались без приданого, Курицын не знал. Но ему стало жаль караимку.
Глупая традиция, в сердцах сказал Фёдор Курицын, у кого больше монет звенит на голове, та и невеста, а что голова эта пустая, никого не волнует.
У него были припрятаны в сапогах 9 золотых динаров – монет Халифата, все еще не потерявших своей ценности и охотно принимаемых по всему миру. Если казнят или сошлют в монастырь, всколыхнуло его, какая разница, отдам я эти деньги незнакомой караимке или их вырежут из подошв сапог вместе с кусками моего мяса. Лучше уж ей отдать, пусть порадуется….
Московский посол завернул в дворик, снял сапоги, тщательно их потряс, отвернул стельку и стал вытаскивать динары, монету за монетой. Убедившись, что все деньги целы и выбитые надписи на них не стерлись (он все-таки немало мест обошел в этих сапогах), Курицын протер монеты тряпочкой. Отдавать их просто так, незнакомым людям, пусть и близким ему по вере, думный дьяк не спешил. Он полюбовался на блеск золота, прикинул, что деньги эти все равно его не спасут, ибо их мало для подкупа, но как раз хватит на приданое бедной караимской девчушке.
Решившись расстаться с ними, Фёдор Курицын вернулся на улочку и удивленно присвистнул: той караимки на порожках уже не было.
Но поворачивать назад - не в его правилах, поэтому Курицын постучал в дверь этого дома. Ему открыла женщина, похожая на ту девчушку, и он догадался, что это ее мать. Курицын вежливо поздоровался, представился купцом и сказал наобум первое попавшееся ему на язык объяснение. Будто он – старый знакомый мужа этой женщины, давным-давно взял у него 5 золотых динаров в долг. Прошли годы, он жил заграницей, не мог долго приплыть в Литву, и вот теперь, спустя столько лет, наконец, попал в Вильно. Он узнал, что семейство знакомого живет в бедности, разыскал их и отдает долг. Пять динаров. И добавляет еще четыре – набежавшие проценты.
Он пересчитал монеты и отдал их изумленной женщине, прибавив, что знакомый его просил отдать эти деньги в приданое дочке…
Это был бред, Курицын никогда раньше не видел этих людей, все могло быть по-другому, выдуманный старый долг – дешевый трюк, и, боясь, что его сочтут либо безумцем, либо преступником, поспешил уйти, несмотря на причитания хозяйки. Однако Курицын не сомневался, что уже завтра грустная девчушка навесит на свою шапочку золотые динары и вместо унылого кусания ногтей пройдет по всему караимскому кварталу как невеста с приданым, и маленькая черноволосая голова ее будет звенеть весенней песней. К тому же приближался месяц нисан, праздник еврейского исхода из Египта, и хотя караимы отмечали Пейсах немного не так, читали отдельную, караимскую «Агаду шель Пейсах», в это время везде было принято одаривать бедных. Кто скажет, вдруг этот поступок потом спасет вредного еретика Фёдора Курицына от опал и казней?
Может, для того, чтобы чаша весов с его хорошими делами перевесила чашу грехов, не хватало этой маленькой милости?

4. Последнее прибежище.
… В скорби Фёдор отрастил длинные волосы – по обычаям тех лет вельможа, попавший в опалу, переставал стричься и закрывал лицо волосами, чтобы его не узнавали. Жена его, Глафира, узнав о грозящей всем им опасности, постриглась в монахини, чтобы не дать повода новым слухам, будто бы она долгое время покровительствовала мужу-еретику. Курицын ее не удерживал: все лучше, чем костер. Бывший правой рукой государя, иудейский печальник Фёдор Курицын оказался одинок перед свалившейся бедой. Давно не приходило вестей от сына, надежды уехать таяли.
Бежать в Литву – тем более что перемирие 1503 года оказалось коротким – Курицын боялся. Он знал, что его перехватят на заставе и уехать из Московии можно только лишь через степи, пробираясь к сыну Демиду в Кырым. Но именно тогда, когда отчаявшийся Курицын уже начинал подумывать о яде, в дверь его дома кто-то постучал. Он увидел мальчишку, татарчонка, жившего неподалеку. В руках татарчонок держал белый конверт, запечатанный сургучом. Курицын открыл дверь (прислуга тоже покинула этот обреченный дом). Думному дьяку боярину Фёдору Васильевичу Курицыну от османского бея Ходжи Низаметдина уль-Машари ас-Таблик… - прочел Фёдор.
Низаметдин! Ученый турок! Неужели он жив?! – изумился Курицын, и, дрожа от радости, разорвал конверт.
«… среди прочего сообщаю, что сын твой, Демид, оказался добрым малым и хорошим знатоком мусульманского закона, благодаря чему начал службу в библиотеке крымского хана. Он здоров – видел его несколько дней назад, весел, собирается жениться….
Если ты, достопочтимый боярин Теодор, не возьмешь сейчас же коня и не поскачешь в Кырым через ногайские степи, минуя глухие леса и заставы, то нанесешь этим глубокую обиду своему другу, старому Низаметдину….
Жизнь твоя здесь висит на волоске, тебя ждет неминуемая казнь, поэтому прошу – садись на коня, надень на палец мой перстень и скачи… »
Фёдор Курицын, как и много лет назад, юношей, в Ак-Кермане, посмотрел на перстень, пощупал знакомую до боли арабскую надпись.
Еду, сказал он самому себе, еду, немедленно!
Ничего с собой не взяв, кроме зашитых в подкладку кафтана золотых пластин, переплавленных из украшений и кубков, опальный дьяк Фёдор Курицын вскочил на коня и поскакал из Москвы с бешеной скоростью.
Ничто в мире уже не могло заставить его остановиться.
Вороной конь несся по просторам Московии быстро, избегая застав, выискивая удобные просеки, прорубленные в непроходимых чащах, и вот, наконец, вынес Курицына за пределы страны. Теперь вокруг простиралась бескрайняя степь, цветущая дикими маками и сочной зеленью. Маленькие крапчатые суслики, глазастые и осторожные, родившиеся зимой, выползали из норок и суетливо принюхивались – кто это там скачет, поднимая столбы степной пыли? Пёстрые дрофы, жирные и пугливые, растерянно взмахивали своими бесполезными крыльями, тщетно силясь взлететь. Раздавался оглушительный треск множества кузнечиков, пиликающих на невидимых скрипках.
Фёдор Курицын мчался навстречу свободе, и казалось, будто у его коня выросли птичьи крылья, а копыта с серебряными подковами оторвались от земли и взмыли в небо… 
Когда Фёдор Курицын все-таки прискакал в Сулхат-Кырым, то узнал от сына, что Низаметдин умер несколько лет тому назад.
Но кто же написал мне это письмо? – спрашивал изумленный дьяк, если мой наставник Низаметдин-бей давно пребывает в лучшем мире?
Как оно могло дойти? Неужели кто-то, знавший о посольстве в Буду, об аккерманском пленении и моей дружбе с этим турком, решил жестоко подшутить над опальным вельможей, отправив письмо от его имени?!
А может, сказал Демид отцу, это письмо написано Низаметдином еще при жизни, а дошло только сейчас? Бывает же такое!
Скорее всего, так и было, согласился Курицын.
На Руси долго ходили разговоры, будто бы думного дьяка Фёдора Курицына новый царь Василий вызвал к себе в покои, заточил в подземелье, где Курицыну подсыпали яд, или удушили. Никто не рискнул поверить, что обреченному на смерть дипломату удалось проскакать мимо застав далеко на юг, не меняя коня, и спокойно прожить последние годы в окрестностях Сулхат-Кырыма под чужим именем. Любопытным иностранцам крымские татары еще долго показывали белую надгробную плиту, поставленную вертикально, и уверяли, что на ней арабскими буквами написано «здесь покоится русский посол Фёдор Курицын, да будет его память благословенна».


Рецензии
С уважением склоняю голову перед вашим талантом! Немного людей так красиво и интересно пишут на исторические темы. Успехов! Всего доброго! Сергей

Сергей Горбатых   05.06.2011 02:39     Заявить о нарушении
Спасибо на добром слове. Если б еще мои родственники голову склонили, а так же издатели, редакторы, критики... Но очереди что-то не видать )):
Скоро выложу на Прозе еще один отрывок из этого романа, о любви бедного крымчанина к ханской дочке, рассказчик- тоже Фёдор Курицын.

Юлия Мельникова   05.06.2011 11:19   Заявить о нарушении
На это произведение написано 13 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.