Лягушка всегда съедала на ночь ложечку мёда, чтобы слаще спалось. Мёд лягушка раздобыла путем раскулачивания большого бурого медведя. Раскулачивание прошло по-тихому, когда косолапый был на промыслах в лесу. В тот солнечный день наша лягушка прогуливалась по чащобам и случайно наткнулась на оставленную без присмотра медвежью берлогу.
Близ берлоги стояли бочки с мёдом, малиновым вареньем и прочими деликатесами, которые медведь предусмотрительно заготовил себе на зиму. Сосать лапу с это время года уже давно стало неактуально, к тому же негигиенично и несытно.
Лягушка заглянула в каждую бочку, не спеша продегустировала продукт, и призадумалась. Жаба очень долго, как буриданов осел, не могла выбрать, что лучше всего ей уволочь в свою нору. В идеале лягушка хотела прибрать к лапам всё, но слишком велики и тяжелы были бочки. Тогда лягушка стала, как существо умное, рассуждать логически и пришла к выводу, что малиновое и другое варенье она может сварить себе сама, а вот мёд добыть очень хлопотно и опасно. Жаба не любила пчёл и не знала как с ними себя вести.
Лягушка толкнула бочку с медом. Бочка упала и покатилась вниз к болоту. Иногда драгоценный груз застревал в кустах, и тогда жабе приходилось трудиться и расчищать дорогу. Но всё же бочка целая и невредимая докатилась до болота. Там, путем не сложных ухищрений, лягушка дотащила бочку к норе, быстро пролезла внутрь своего уютного теплого жилища, нашла в кладовке разную тару, вылезла и проворно опорожнила бочку.
Баночки и бидончики с янтарным душистым мёдом жаба внесла в свою нору, расставила по полочкам огромной кладовой, где лежали съестные запасы. Потом лягушка вылезла наружу и поспешила уничтожить улики. Жаба разломала бочку на деревяшки, которые уволокла подальше от своей норы и выкинула в топкое болото. Трясина неспешно проглотила то, что некогда было бочкой для мёда. Угрызений совести по поводу раскулачивания косолапого и экспроприации мёда, лягушка не испытывала, потому что от обилия сладкого у бурого медведя могли преждевременно выпасть зубы и слипнуться кое-что важное, столь необходимое для нормальной жизнедеятельности организма.
Лягушке же мёд был нужен позарез для чаепитий перед сном. Мёд успокаивал жабу и вызывал небывалые ночные грёзы. Каждый вечер, после приема сладкого и безобидного галлюциногена, который по капельке всё лето собирали трудолюбивые пчёлы с лесного разнотравья, лягушка с радостью укладывалась в свою пуховую постель для просмотра сновидений, по мотивам которых дедушка Фрейд мог бы написать не один том научных диссертаций, и даже господину Юнгу досталась бы пища для тщательного анализа и тяжких размышлений.
Снились лягушке глубокие лодки, стоящие на пляже носами кверху; снились длинноногие и длинношеие жирафы; снились и слоны, бродящие между эйфелевыми, останкинскими и пизанскими башнями. Слоны в жабьих снах были всё больше какими-то неестественными: либо без хобота и хвоста; либо хобот рос вместо хвоста, который вежливо, как и подобает этой части тела, трепыхался на голове между печальных глаз бедного гиганта суши; а в завершении слоновьего хребта хобот тщетно пытался покушать.
Снились лягушке и мохнатые пчелы. Они пытались устроить в плоду граната улей. Пчелы, следуя логике известно художника, не пытались оттуда вылететь, они стремились туда влететь, но их не пускали шмели.
Часто порхали в снах лягушки бабочки: цветочные и фруктовые, с леопардо-зебриной расцветокй. Иногда лягушка сама летала и никак не могла приземлиться.
Один раз лягушке приснился лысый ежик, который хотел её съесть, но жаба отказала ему в таком удовольствии и для начала предложила привести свой внешний вид в порядок. Проснувшись, лягушка долго гадала, был ли действительно ёж лыс, или просто побрился для пущей важности.
По утру лягушка просыпалась, потягивалась, зевала, вставала и шла в свой зал. Там, на главной стене висели два черно-белых портрета Зигмунда Фрейда и Карла Юнга. Жаба ловила на себе их проницательные взгляды и понимала, что им известны все её секреты и чаяния. Тогда лягушка со всей силы хлопала дверью в зале, портреты падали на пол, где отцы психоанализа лежали до глубокого вечера.
К Фрейду и Юнгу лягушка испытывала двоякие чувства. Иногда ей казалось, что их стоит низвергнуть с пьедестала почёта, как когда-то она это сделала с Чарльзом Дарвином. Здесь стоит напомнить, что Дарвина лягушка беспощадно критиковала за то, что он прославил обезьяну, породнив её с человеком. Возмущению жабы по этому поводу не было конца и краю. Как можно было отдать обезьяне такие лавры? Как было можно родниться с той самой обезьяной, которая в свое время занималась незаконной продажей кирпичей, если не сказать спекуляцией, и при этом вела себя не вполне адекватно и прилично!
Фрейда лягушка хотела низвергнуть за то, что уж слишком фривольно и пикантно данный господин трактовал сны. “Голодной куме – одно на уме”,- усмехаясь, думала жаба. Из анонимных источников ей было известно, что Зигмунд Фрейд очень долго не мог расстаться с девственностью и весьма ей дорожил. Видимо это и был фундамент для дальнейших изысков психоанализа. Образы женского и мужского начала Фрейд видел абсолютно везде и именно на этом строил свои научные догмы.
С творчеством Юнга жаба была знакома поверхностно, и была уверена, что от Зигмунда Карл ушел не далеко, в сны.
Однако в рассуждениях Фрейда и Юнга жаба иногда видела зерно логики и рационализма. Лягушка изредка пыталась применить на практике их научные изыскания, и иногда ей это удавалось. Примером тому могло служить недавнее посещение фотовыставки молодых амбициозных фотошопников. Галерея ломилась от обилия вывешенных фотографий. Лягушка очень долго бродила среди них в надежде увидеть что-либо интересное и вдруг совершенно случайно жаба наткнулась на несколько прелюбопытнейших снимков, которые принадлежали одной очень юной и изумрудной лягушечке.
Работы молоденькой фотохудожницы были сочны красками, наполнены образами и несли в себе некий смысл, совсем не абстрактный, а вполне конкретный. Одна фотография поразила лягушку своими символами и знаками. На фоне синего моря, сидел рыбак с трехметровой поднятой вверх удочкой – видимо рыбачил; чуть поодаль торчал, именно торчал огромный камень, словно стелла; и на переднем плане носами кверху лежали три глубокие лодки.
Лягушка вспомнила Фрейда и задохнулась от смущения. В то же время жабу поразила смелость юной фотохудожницы, её размах и тяга к монументальному, вечному, почти культовому. Лягушка внимательно изучила остальные снимки, принадлежавшие всё той же творческой личности, и снова испытала приступ экстаза от её видения мира. Прекрасное всегда где-то рядом! Неправда, что мир стар и сер! Может быть тесен, но нов и ярок! На фото красовалась новенькая дорожная разметка, которую дорожные службы нанесли как раз перед въездом в дорожный круг. Лягушка увидела что-то знакомое, включила свои ассоциации и пришла к выводу, что очень похоже на стринги со спины. Лягушка опять смутилась, так как была интеллигенткой в третьем поколении, и решила прочесть, дабы разубедиться в своих ассоциациях, как же данный снимок называется. Юная фотохудожница и не думала разубеждать нашу жабу, так как посвятила она свой шедевр прекрасной …., да- да, именно ей, той, которой “прячется” под стрингами, и ничуть не смущаясь, написала это русскими буквами! Поверх снимка! На сей раз лягушка задохнулась уже от возмущения, попыталась навести порядок, но одумалась, так как вспомнила проницательные глаза дедушки Фрейда.
“Черт! А ведь Зигмунд не так далёк от истины, да и Карл, с его пространственными рассуждениями о либидо. Так вот что таит в себе искусство! Настоящее искусство!”- посещали лягушку озарения. Мир после визита на ту выставку она увидела совсем с другой позиции, что очень расширило её кругозор.
Портреты Фрейда и Юнга, что были в лягушачье норе, остались висеть на прежнем почетном месте в зале, вместо ковра. Теперь лягушка уже не хлопала сильно дверью. Теперь лягушка не смущалась их всезнающих и понимающих взглядов.
У мира есть культ. Пусть скрыт он под знаками, разметками, символами, но он никуда не денется, даже в снах. Против Фрейда не попрёшь.
