Руку пальцастую…
(А-р Лаэртский)
Черномаз Фурьев — мужик строгий и опытный. Волос на голове слюнями мочит для красоты (ндравным мелким кольцом въется волос-то), и ногти почти каждый месяц ножиком обрезает, но для бани экономит себя, не моется. Да и зачем, когда есть у него для всего Пирушка? Замарает лапу пальцастую Черномаз, а Пирушка уж тут как тут, весь нараспашку и рваненький от уха до уха почти, — вернее, бритвой аккуратно надрезанный. Щерит лукаво пасть, аж пузырится, хоть обе лапы в него сувай! А если что по серьезке Фурьеву вдруг захочется, то оба в бабий дом на цистерне Фурьевской едут. Черномаз — к крыльцу, мотней лужи черпая, а Пирушка его в кабине сдержанно дожидается. Мал он еще бабе под брюхо пыркаться.
Мал еще Пирушка-то — да удал: черепан у него мягонький. Хозяин его, будто глину, месит и разные формы по прихоти придает. Иной раз подтянет щеки и уши кольцом к темени, как бы кренделем, и в просвет дрынок свой, сзади-то, — пуч-пуч, пуч-пуч. А Пирушка уж губой, как наждак, шершавой, залупу ловит и дальше теребенит ее, урчит. Когда у Пирушки башка кренделем спаяна, выходит сквозная пизда с губами, — таким Пирушку многие предпочитают: ох, и любит пизду русский народ все еще! А иной раз хряпнет хозяин кулачищем Пирушку по темени, черепан к губищам уйдет, во рту от кости у Пирушки тесно становится, а на плоское темя хоть рюмки ставь: тоже вполне подходяще, если вдруг гости-то.
То же, если и посидеть вдруг захочется.
Верх черепана у Пирушки, кстати, сымается, тогда можно не просто посидеть, но и с пользой для телесного облегчения. А можно — как емкость (как чайник) в походе использовать. Мозг же Пирушкин давно с луком и хлебом, под водочку, скушали. Мозг в Пирушку понапрасну при рожденье засунули. (Но главный мозг наш — в Кремле! Ему сейчас вот и кланяюсь…)
Эх, неоглядна Русь ненаглядная! Столько всего вокруг!.. Взять, к примеру, участкового нашего Петро Хоккайдо. Строгий, плотный, портупею себе из Пирушки вырезал и ходит, всегда четко по брюху подтянутый. Портупея скрипит, отчего хер у Хоккайдо даже в сновиденьях не опускается. И попа отверста для депеш, челобитных и прочих от благодарного населенья даров, призов и мелконьких сувенирчиков. Потому-то и отказался давно Хоккайдо от штанов: в любую погоду доступен он для контакта душевного!
Иное дело — анархист-подрывало бывший матрос из наших же деревенских Саня Дизайнерчук. Этот всегда в штанах, ни разу еще, даже для женщины, их не снял. Штаны от назьма на ветру грохочут, точно трубы железные. Но тельник свой (если может) Дизайнерчук освежит всегда, чтобы полосы были заметны издали, чтобы видел народ: не просто это останки лифчика, а именно морская душа вьется-мохрится назло всем штормам и напастям. И если целый Дизайнерчук, то жарко золотыми зубами скалится: злоумышляет, значит, опять стервец. Нет-нет, а бутылку с жижей горючей в попу Хоккайдо раз — и метнет! Тот матроса поймает, естественно, порежет всего так, чтобы только чурбачок с головищей остался, и забросит в кусты. Что, дескать, с дурака-то взять? Пускай его воет всем в назидание.
Дизайнерчук повоет-повоет, постонет всем именно в назидание, а к утру отрастет опять. Но не сразу в силу войдет: ручки-ножки сперва, как у ребеночка, и нежные коготки, а вместо хера иной раз кактус цветущий вылезет.
Фурьева все говновозом зовут, мало и лишь по нуждишке народец с ним, носяру зажавши, знается. А вот Дизайнерчук — лучший друг и Пирушку разно-всяко использует. В частности, ебет его в жопу кактусом. И кактус по мере упорного кровоточащего движения с вращательными в попу поползновениями снова хером становится!
А Пирушка и рад: хлебом его не корми, дай только человека порадовать!
Таким воспитал его Черномаз, да и зона вся, — на зоне Черномаз и Пирушка ведь по-особенному закорешились.
Но это все присказка. Сказка-то впереди, — а вернее, быль очень тревожная для души, а для ума и вовсе, наверное, непостижная…
*
Короче, случилось так. Дождик лил: сентябрь ведь уже. Фурьев в бабский дом, весь мокрой раззявой голодною, скрылся. Метнулся в дверь — как и не было.
Пирушка один в кабине сидит и соплищу хозяеву языком у себя в пасти щупает. Потому Черномаз перед вылазкой сронил соплищу рабу в ротешник подставленный. Дескать, блюди добро, не засохло чтоб! А я вернусь из бабьих немытых и жарких пёзд — и проверю уж, как ты волю исполняешь мою, рваный ты холоп и надрезанный, аккуратен ли ты, искусен ли ты и пред волей моей ты ли трепетен…
А как ее, соплищу, во рту живом сохранишь? Так и дергается язык слизнуть ее в глупую нутрянку Пирушкину. Там у него, в нутрянке, ведь все урчит, все бурлит, голодная требушина так и рвется по пищеводу наверх снеди лизнуть человеческой. А заглотишь соплищу — и совсем беда: начнет хозяин искать, Пирушку, ровно куренка, распотрошит. Когда еще снова из дранья этого и срастешься весь, охая…
Вынул соплищу Пирушка из ротака да и пристроил ее на руль: пускай подсохнет, затвердеет на холодке малька. Главное, не уснуть, не пропустить хозяева возвращения.
Не пропустить хозяева возвращения — а глазенки сами собой слипаются!
И бабы тогда Пирушке мерещатся: как без них пацану ОЧКАСТОМУ (я про то самое, про главное ведь очко)?
Давеча приспичило Черномазу, откинул он верх черепушки Пирушкиной, приспособился. Пирушка пальчиком сквозь дырку в штанах чешет яичко одно хозяйское, а сам баушку вспоминает свою, Профуру Ивановну. Как голая, в резиновом фартуке, металась она целый день по той длинной необычайной комнате, белой, точно зима, где живая вода в холодных черепушках предков журчит. А баушка их чистит и моет от всякой пакости.
А солдатик какой взойдет — и то из бабки ремень себе новый вырежет да еще и об воздух от кровянки лихо так обобьет, то в жопу ей засадит размашисто, а бабка всею башкой не то, что в череп праотческий — в трубу, что под черепом имеется, глубоко, надежно уйдет. Заодно, пока суд да дело, языком прочищает все там налипшее.
Потому — солдатиков до сотни за день в жопе насобирается, а чистоту все равно в конце смены они же с нее и спросят-затребуют: казенные, каменные сердца! А подловят на чем — сразу из огнемета, так что угли от бабки три дня не срастаются, без дела кучей в углу за ведерком лежат. А жрать их — невкусные.
Пирушка из ведерка с водой украдкой глядит, картиной любой, дурак, наслаждается и мотает себе на ус. Копит опыт единственно правильный.
*
Изумительно яростно жизнь перед ним, лопаясь вся, пластается!
Как-то бойцы выловили из ведерка Пирушку и давай им в футбол пулять. А Пирушка, склизенький, к сапожищам их налипает, а они ершиком соскребают его, не всего, в комок и опять — ба-бах!
Насилу после бабка внученка нашла на плацу, до лепехи укатанного. Слепила нанове вместе с посторонней-то с грязью-то, во рту подержала, в пизде разогрела — родился Пирушка вторично, чего уж и сам не ждал.
А с Фурьевым теперь (что ни день) наново в живую плоть из катышков собирается. Так и навык для этого ведь имеется!
(И вы, вы тоже потренируйтесь, дорогие мои читатели! Не сможет не получиться у вас: вы у меня ж стойкие и такие — не ровен час — в резьбе по телу талантливые…)
Очень ярко представил себе Пирушка, как груди бабке отрезал (приказал ему Черномаз, тогда он в этой части сержантом служил) да вместо рукавичек носил, пока вонять не стали совсем уже непотребным образом, даже офицерА на Пирушку оглядывались. У бабки за это время, ясно, новые сисяточки взбухли, да такие, что ни вместе ни поврозь Пирушке в жопец не лезут (а раньше лезли — те, что отрезал-то). Бабка, можно сказать, даже похорошела, преобразилась вся.
Сядет, бывалоча, Черномаз на подоконник, курит, а бабка развлекает его: натянет на буфера резинку, кирпич между них поместит заботливо, и, как из рогатки, Пирушке кирпичом-то — в лобешник — херак!... Мозг (тогда еще был у Пирушки) — по всей стенке напротив веселыми брызгами и по всей, естественно, бабушке.
— Кла-асс, — одобряет сержант Черномаз важно, задумчиво. — А теперь убери, раз напакостил…
И Пирушка послушно слизывает свои мозги и со стены и, конечно, с любимой баушки.
Вкуснющие были ведь! (Пирушка даже вздохнул во сне, вспоминаючи).
Тотчас проснулся зашуганно. Вытянул гляделки свои из глазниц, на ниточках пусть по щекам поболтаются. Зато не заснешь таким!
*
Цедит дождь черноту блескучую по стеклу. Скучно Пирушке. Может, в цистерне поплавать, пока хозяин к платным девушкам пристает? Но если вы полагаете: в цистерне — говно, то сами вы это слово, наверное!
Там соляная кислота или известь негашеная (смотря по Черномазову настроению). И останки кого-нибудь, когда-то живого, интересно так, распадаясь, дымясь, полощутся.
Пирушка в цистерну хлоп и ебет их — уж это-то позволяет ему хозяин. И тепло там, в цистерне-то. Пусть детское, а все ж таки удовольствие!..
Давеча тоже, с час уже, даже не голого, одного дурилу закинули. Упирался, кричал, жить просил, падла щелястая!.. И на что, глупый дурак, надеялся? Не фиг (извиняюсь я) чашку хозяйскую было разбивать, неповоротливым быть уебищем! Побудь теперь с месяц-другой кислотой безгласною! Да мы тебя еще и выльем в овраг, там плещись вперемешку со снегом и говнищем с полей, жизнь прежнюю свою пересматривай! Когда еще снова в хвостатое существо слепишься. (После цистерны все с хвостами зачем-то становятся. Наверно, не очень все же человеку в ней растворяться положено…)
А хорошо быть с хвостом, подумал Пирушка, когда хочешь — тогда им себя и ебешь. Вот у баушки три хвоста было (во время войны еще отросли), их она все три сразу для всех главных своих щелей использовала (самый длинный до ротака доставал, и там его бабка еще на бантик завязывала! Это после гестапо у нее такое чудо выросло). В голодные годы после войны на ярмарках показывала себя, дрючилась хвостами-то и желающих дрючила, — тем и кормилась.
Но Пирушке не быть с хвостом: не берет кислота его, и даже негашеная известь — мелом с него ссыпается. Слишком часто бабка его рожала, Профура Ивановна, из-за фурьевских разных придумок и дел, из-за солдатского его скучливого юморка. Короче, не получится, чтобы опыт на тело твое не откладывался…
Вот если Фурьева в цистерну метнуть — точняк через месяц с поросячьим пускай, но с хвостиком по новой слепится!
Однако Фурьев — свободный чел, его только Хоккайдо так может тронуть, чтоб в кислотищу макнуть. Но если у Фурьева будет хвост, то у Петро Хоккайдо начнутся проблемы в личной его милицейской жизни, ибо с ходу не вскочишь в друга. Запотеешь товарищу хвост отгибать и при ебле придерживать.
Потому Черномаз и дерзкий такой — знает силу свою над Хоккайдо, злодей незаштопанный!..
А ведь тоже, по сути, опущенный. Но туда же — в бабий дом ползет. Что ему там, салом намазано?..
Тут дверца кабины отпала, и в Пирушкинский голый бок впились тысячи веселых, задорных, как солнечные лучи, иголок!
Саня Дизайнерчук пожаловали-с!
*
Саня был мокрый весь от дождя и грязный, потому что ходить еще не мог, вместо ног-рук пока — розовые нежные колбаски-культяпочки. Но хуяра опять цветет пышно кактусом: хер первым всегда у него отрастает. Однажды Хоккайдо ему и башку отрезал (из интереса, естественно), так хуй у Сани на вторые сутки пробился, и в бутонах весь, а башка — лишь на пятые немного наметилась. Ну так он, Санек, и без башки к Пирушке прилез!
Любит Саня Пирушку (по-своему)…
Пирушка тоже любит анархиста под настроение. Вот и нынче: настроенье наметилось. Сразу учуял Пирушка: новый, новый кактус у анархиста! На прошлой неделе был хер у матросика плоский, длинный, как щука (а и настоящей щучкой Пирушка ебаться тоже, конечно, любит, пока жива и челюстями в жопе сама стрижет). Так вот, еще третьего дни хуярка был у Санечки плоский и длинный, и в длинных же мягких иголках — но до сердца и не доскрестись такими. Одной радости, что цветы: крупные, красные — и при этом влажно-прохладно-нежные, будто губы утопленницы. Можно ли устоять?..
Нынче ж иной расклад: хер подрывалы отрос двумя толстенькими бошонками, крупно гранеными и в массе мелких занозистых иглочек. И цветки тоже мелкие, сиренево-желтенькие. Их и не заметишь: все вниманье в себя иголки занозистые вкорябают.
Саня Пирушку в бок иглами торкает, хрипит: на этот раз Хоккайдо ему и язык отрезал да еще и наваксил там рану кипучую. Может, заместо языка хвостик или зверушка какая прорежется? Всякая новая разница участковому интересна ведь: любит он свой народ!
Ну, Пирушка-то опытный: без слов знает, как матросу в деле понравиться. Хлоп к пирату кормой — тот с разбегу и засадил двойное свое растение. Что, однако же, хорошо: успел Пирушка насадить побольше иглищ себе на лапку и ее, эту лапку, в пищевод к себе погрузил для пущей прекрасной радости.
Счастье должно быть полным, вы не находите?
*
Полным-то — полно. Да выть стал Дизайнерчук, жопку Пирушкину нетерпеливо всем своим пахом обхлестывая.
Понял Пирушка: опять друг его просит про Черномаза подробности позабористее толкануть сейчас!
Убрал Пирушка лапку в колючках со своих со гланд изодранно-рубчатых и давай возбуждающее рассказывать:
— Не думал я, дяинька анархист, что Черномаз глаз на меня еще тогда, в армии, положил. Один только раз заподозрил про его ко мне особое отношение. Это когда он ножичком перочинным мне дракончиков в пасти и в горле навырезал. Перед этим клею нанюхался, они, глюкастые, и напади на него, и всю ночь на посту в попе у него стометровку бегали, друг через дружку прыгали! И не высрать их, раз на посту торчишь… Ну, он им наутро и отомстил: всех в глотку ко мне упрятал, чтоб в спермаке шустреньких утопить. А почему не в баушку, почему в меня их угнал, если я еще маленький?
— Гыгугы… — гудит-лепечет Санек.
— Вот и я говорю: без любви такое не делают! А как дембельнуться ему, повелел Черномаз баушке, чтоб она меня под каток пять раз подложила: как раз асфальт у нас в части целый день обновляли после зимы. Сказано — сделано: стал совсем я лепешечкой незаметною, как листок из блокнотика.
— Гыгугы!..
— Вот и я про то: новые ощущения! Ты бы, дяинька анархист, тоже попробовал! Может, вместо кактуса у тебя и хер бы вырос, в конце концов…
— Гууу?.. Гы!..
— Во-во: завтра и спробуй! Хотя по мне и кактус для жопы в самый бы раз… Ой, бля! Поглубже затыкивай! Короче, поплакала баушка да и отдала лепешку (меня, то есть) дембелю Фурьеву. Тот за голенище меня и на вокзал с вещичками. Блин, хуйню, дяинька анархист, спорол тогда мой хозяин: увел пистоль у одного начальника, с которым ебся, да слишком, видать, обнаглел на интимной-то почве… Не, дяинька, ты жестче давай проворачивай! А то иголки как следует в меня не засядут, чего же и ковырять тогда?.. Ой! Во-о, так, та-ак…
— Гуг!!..
— Гууууг… ё! Шаришь: любишь подробности… Короче, повязали его на вокзале прям и на зону отправили в тех же во солдатских во сапогах во яловых да во дембельских, да с подковками, да со стропами парашютными, что бантами завязаны по бокам и по земле, как толстые змеи, волочатся. А я за голенищем сплю себе да пованиваю. Ну, зеки видят: совсем он еще фраерок. Проиграли его, сапоги хорошие стали с него тянуть — тут я и выпал лепешечкой. Затоптали б вдрызг! Да Фурьев понял, где будет его спасение, сам же их внимание на меня обратил, сам же и в попу к себе полОжил. И как стали его двойной тягой попеременно всем бараком трепать, тут я спермянки так нахлестался, что аж с пузцом, круглый, как мячик, из жопы у него им под ноги и хлопнулся!
— Гыгугыгыгы!..
— Да не гыгыгы, а серьезнее проворачивай!.. Вовово! В кишки ай засаживай-ай! Пускай там у меня колючечки прорастут, как в запрошлый раз. Так приятно все время кололись: как ежики!.. И зачем ты потом лапу туда сувал, зажигалкой их все пожег, всю грядку, бля? Ой, бля!.. Посеял уже, кажись… Зацвело б еще! Зацветет, как ты думаешь?..
— Гагаглуу!..
— Дальше? Ну че дальше? Я сто раз уж рассказывал… Знаешь, дяинька, давай паровозик устроим, а то совсем мне скучняк… Короткий он у тебя нынче вырос, этот твой мексиканский, ебать, тушкан!.. Дальше селезенки не пропихнешь…
(Знает Пирушка: с Саньком сейчас можно и покапризничать… А про тушкана он в кино видал, да фильм пустяковенький: только в конце одному хуйлу горло взрезали. А надо бы брюхо было сперва, да ноги попарить там, да кипяточком бы после парева завершить! Эх, не умеют фильмы у нас снимать: не для людей будто их делают…)
*
Сеет настырный дождь, бескрайний, как эта осенняя ранняя темень безлистная. Пыхтит беспомощно, коротеньким кактусенком своим в пацанской утробе пихаясь, Саня Дизайнерчук. А Пирушка наружу из кабины уже ползет. Хочет давечива растворенного (что чашку разбил) под себя подсунуть. У Пирушки хуек от кактусячьей ласки, точно гвоздок, восстал. Главное, блин, успеть, хоть что-то человечье из кислоты еще ухватить и в деле попользовать.
Так и вылезли наружу, не расставаясь. Не захотел Саня кактус из Пирушки хотя б на время выпростать (новая, позавчерашняя голова у Сани смутно работает).
А Пирушка — добрая душа, ему не жаль своей задницы. Итак все кишки иголочками обсеяны.
Так хвостом за ним и влез Саня на цистерну.
Отомкнул тяжкий люк Пирушка, внутрь по пояс просунулся. Шарил впотьмах в кислотище-то, плескал, будто белье полощет. Нашел-таки! Нащупал и осторожно наружу вытянул. А что вытянул — и не разберешь уже: сопля какая-то очень длинная, с утолщением на конце. Хребтина, наверное, вместе с черепом: они дольше всего в кислоте держатся прежнего своего, человечьего образа.
Обмотал Пирушка соплею склизкой себе хуек, хватило и на голову намотать (тот, что чашку разбил, высокий был). Заодно и глазенки вправил в себя, а то, когда по щекам болтаются, картинка жизни лягушкой прыгает, бессмысленно мельтешит.
Получилось совсем хорошо: соплюхой, туго намотанной, Пирушка дрочится, сок кислотный во все стороны брызгает, сзади Саня наддает, помыкивая, а в мозг Пирушкин воспоминания лезут этого, растворенного (остались еще в соплище-то!) А чужие воспоминания — самое интересное. Как в щелку подглядываешь: а они ебутся и не знают, что ты с ними участвуешь.
Саня шлеп-пошлеп Пирушке по спине руками-отросточками: дескать, рассказывай! Тоже интересно ему. Пирушка вслух и транслирует.
(Транслировать-то он, впрочем, транслирует, да мешаются мысли его с невнятными мыслями растворенного).
— Сделали нас с Фурьевым опущенкой, пидорами отрядными. Тоже, конечно, должность, кто ж спорит-то? Все телаги шьют, а мы с ним с утра в сортире дежурим у батареи, чисто подмытые. Я-то голый, привычно мне, а он в робе, но штаны сзади разрезаны, сам понимаешь. Ежится, бля: сквозняк! Ой, какой класс ебаться соплей растворенного!.. Три яйца, четыре столовые ложки натертого сыра пармезан, 0,5 л сметаны… Сань, дяинька анархист, сыр — это который за залупой всегда? Но он не сыр, он творожок ведь зовется… Ой, бля! И в сотейник… И хорошо бы туда нассать втроем, и Ленка четвертая. Подавать в серебряной чаше с крышкой…
Сперва почему-то кулинарные рецепты из соплищи фигачили, Пирушка и язык поломал себе с этими «пармезанами». И все время еще «Ленкаленкаленка» какая-то… А воображалка у этого, у растворенного, хуевенькая: насрать, нассать в пармезан в этот — и всех делов! Ленкаленкаленка… Да и какой умный в повара пойдет?..
Туго-натуго тянет соплищей Пирушка хуек свой: все ж таки кончить охота. Этот-то, Санька-то, уже пять бутонов в пищеводе у Пирушки оставил: зацвел от тепла кактусик! Бутончики по ощущению нежные, будто шелк: словно киску девкину, нетронутую, в себя через трубочку засосал. Хотя колючки всегда для утробы полезнее!
А сопля-останок всё свое, тупое, тарахтит (и Пирушка за нею вслух):
— Вышел я в тамбур покурить в тот вечер. Думал о Ленке конкретно. Она в курсе давно, что я с шефом трахаюсь. А как же иначе? Работа ведь. Хату иначе на что снимать? Она умная у меня, но последние полгода что-то у нас с ней разладилось. Ревнует, наверно. Не пускает никуда в себе, кроме самого главного. Всё остальное у шефа получишь, трандит. Дурочка — там же я по обязанности! И зачем пидарасы на свете живут? Что за счастье — всегда в говнище спускать? Не понимаю их: отказываюсь понимать! И главное, самое обидное для нас: шишку, сучары, везде схватили! Куда ни сунься — блям-с, шеф голубенький. Поэтому и всё у нас в жопе и через жопу.
— Гы-гуу!.. — ревет подрывало и шлепает, осердясь, Пирушку по спине растущими ластами.
— Да это не я, дяинька, это сопля пиздит… Короче, вышел я в тамбур, бля, покурить, бля. Курю, бля, мечтаю выебать шефа в жопу кипящим чайником, и чтоб Ленка рядом на сотовый бы снимала, — и в интернет! А тут, бля, шух-шух за ящиками. Ясно: крысюк! Подумал: взять, отловить и в бульон бы кинуть еще живую, как давеча! Ну, потом, когда подавать, выловить нужно: вещдок. А так особый привкус китайский деликатес ёбана! Суп «Слеза с Сычуани». Сказано — сделано. Стал я ящики тормошить. А она — прыг на меня и в шею, сука, впилась. Ну, тут все, в общем, и началось! Почему-то тьмища налетела, будто кино, и меня по грязи волокут, оконца пятнышками мелькают, типа, село. Бля, думаю, что за хня? А грабки, что меня по грязюке тянут, склизкие, как в желе, и холодные, будто из холодильника. Бля, думаю, ну бля-глючара! Конкретно приехали…
Пирушка увлеченно терзает соплюхой хуй.
Дизайнерчук спускает десятый раз, десятый бутон влажной прохладностью в кишках у Пирушки медленно, царственно раскрывается!
— Конкретно приехали, говорю! А меня уже, бля, на крыльцо — и в дом пиханули. А там свет над круглым столом яркий-яркий, хоть одна лампочка без абажура, по виду обыкновенная, и никого. И это, Ленка, самое стремное, потому что голос из лампочки дребезжит: «Ты Шалве Чебурекочу в томатный сок нассал в прошлую пятницу?» — «Да, говорю, это наш фирменный коктейль «Шанхайский тюльпан» называется». «А Петру Иванычу Шереметеву из Кремлевской Администрации кто в салат оливье высморкался и харчков накидал?» — «Да он же не оливье заказал, а «Пиздюли по-шаолински»!» «А лапшу по-гонконгски зачем не на акульем жире, а на простом рыбьем из аптеки позавчера сотворил?» — «Дык мы всегда так делаем, акульего жира на это дело не напасешься!» — «Но ведь Вячеслав же Тушканчиков САМИ заказывали! А оне в Гонконге были, сразу подвох прочуяли!» — «Да кто ж знал, что он такой опытный?» — «А половую тряпку зачем туда же отжал? Ведь Вячеслав Тушканчиков — оне, собаке, вкус тряпки от вкуса акульего жира с полупинка отличат, не поморщатся! Еще в Артеке тренились, когда в вожатых прыгали… И в зеленый чай его знаменитый зачем набздел?..» Ну, тут мне и крыть нечем! Сняли с меня одежду всю, потом шкуру до пят спустили (но не до конца, по полу волочится), выдали поднос, посуду и велели стол накрывать. А у меня не стремак — колотун уже, и шкуры жалко, Ленке вряд ли понравится: даже не голяком… Короче, одна чашка, бля, вдребезги… Короче, растворили совсем. Ленке точняк не покатит ведь!.. Это даже не порнография…
И тут Пирушка тоненько, словно в воздух без остатка весь ввинчивался — заверещал.
Саня Дизайнерчук одобрительно загыгыкал.
Дверь бабьего дома тяжко хлопнула. Пирушка скинул с себя Саню наземь, рваную соплищу запхал в люк, звонко задвинул крышку и юркнул через открытое окошко в кабину.
Фурьев был доволен: наебся: аж пар из ушей и пуп требухой воняет. Но Пирушке спуску не дал, конечно. Привык рабенка воспитывать:
— Где сопля?!
Пирушка молчал, только плечики выше макушки вздернул.
— Та-ак… — Фурьев замер, задумался. Пирушку уж всяко наказывал. Может, веревкой его распилить разок?.. Так ведь, шкура дубленая, НЕ ПРОЧУВСТВУЕТ!
— Живо под капот, пиздюк! Пускай мотор тебя обработает…
Пирушка вздохнул как бы от ужаса: но было интересно на себе и такое попробовать. Полез из кабины, да неудачно: мазнул по руке Черномаза своей мокрой, липкою лапкою.
— Че ж ты! Вот ведь она! Еще теплая… Но за то, что не во рту сберег соплищу мою — лезь в мотор!..
Пирушка вздохнул облегченно, украдкою.
Через минуту машина с ревом рванула с места. Из жирной борозды вослед ей приветно махнули израненные цветки забытого кактуса.
2.11.2009
© — Copyright Валерий Бондаренко
