Каникулы я проводил у бабушки. Она жила в небольшом доме в деревне недалеко от нашего поселка. В этом доме я родился и жил до трех лет, пока отцу не дали отдельную квартиру, и мы втроем не переехали туда со всем своим скрабом. Это было уже давно, но визиты к бабушке по-прежнему оставались обязательными с условием «чем чаще, тем лучше». Не то, чтобы я не любил бывать у бабушки, но ее старый дом, старый сад, старые сараи и коты пробуждали во мне странное чувство одиночества и пустоты.
Мы жили в доме вдвоем. Родители не навещали нас во время каникул часто, а бабушкиного мужа, моего дедушки уже несколько лет как не было. Он умер от пьянства, а может быть от чего-то другого. Дедушка был загадочным для меня человеком. Я плохо помнил его, но впечатление, которое он оставил после себя, было сложным. С одной стороны, я хорошо помнил, как он, приходя по вечерам пьяным, бил бабушку, как я кидался на него в такие моменты, и как он начинал дубасить меня. Бабушка плакала, падала на меня своим грузным телом, и так мы лежали на дощатом полу под градом ударов и брани, и ждали, пока дед устанет и уйдет. Потом он валился где-нибудь под дверью в грязном ватнике и кирзовых сапогах и без памяти засыпал. Бабушка тащила его на кровать, раздевала, укладывала, накрывала одеялом и шла на кухню пить чай. С другой стороны, я помню и другого деда. Он часто сидел, согнувшись в три погибели, на низкой табуретке на кухне возле парового и смолил беломорину: одну за другой. В своей вечной кожаной засаленной кепке, светлой рубахе, каких-то темных широких штанах и кирзовых сапогах. Улыбался своей беззубой, но очень доброй и веселой улыбкой, и, видя меня, выдыхал с очередной порцией дыма: «Ну, что Сенька? Пойдем сегодня на аэродром?» Я радостно кивал головой, бабушка тихо ойкала и крестилась возле плиты, но в такие моменты я знал, что уже никто не повлияет на дедушкино решение и нас ждет удивительное и захватывающее путешествие по старому военному аэродрому с его заброшенными подсобными зданиями и блестящими на солнце горами мусора. Иногда дед брал меня с собой на стройку в колхоз, где он работал. Знакомил со своими мужиками, мы все садились на каком-нибудь деревянном настиле в цеху, они пили водку, о чем-то разговаривали, сдабривая свои рассказы изрядной порцией убийственного мата, и веселились как дети. Я видел, как мужики уважали и любили моего деда. Он был среди них негласным вожаком, с его прищуренными умными глазами, циничными замечаниями, которые он умело вворачивал в любой рассказ, прокуренным ртом на сморщенном, но совсем не стариковском лице, и сильными рабочими руками, которыми всегда успевал сотворить что-нибудь едкое своим друзьям, но всегда до колик смешное. Он приколачивал им штаны к доскам, на которых они сидели, сыпал песок в карманы, бросал окурок в широкие голенища сапог и озорно вскрикивал: «Танцуй, Васька! Танцуй!» Все катались со смеху, я просто обливался слезами, а дед продолжал сидеть на своем месте, только чуть больше щуря черные глаза, и раскуривал новую папиросу. Он был странным человеком, быть может, грубым и сумасбродным, но каждая морщина на его лице, каждая часть тела говорили о сотнях и тысячах кошмаров, которые выпали на его долю, о десятилетиях постоянного физического труда, пьянства и смоления «Беломора».
Теперь его не было, и наш колхозный дом совсем опустел и обрюзг. Он и тогда-то не был особенно чистым и уютным, а сейчас совсем стал похож больше на сарай, нежели на место обитания людей. Стены дома были обложены белым кирпичом, и это было самое приличное во всем его внешнем виде. Крыша в тон стенам была покрыта серым шифером, из под которого в разных местах торчали черно-зеленые листья рубероида. С одной стороны к дому была приделана широкая деревянная веранда, выкрашенная в жуткий темно-зеленый цвет. Теперь краска облупилась уже настолько, что цвет еле угадывался, а порывы ветра все больше срывали с досок зеленую чешую. От веранды отходило крыльцо, тоже деревянное и тоже в прошлом зеленое, с резными фигурными колоннами и двумя скамейками по бокам. Летом ужасный экстерьер дома спасало обилие зелени вокруг, зимой горы снега, весной же и осенью бабушкина обитель казалось самой ничтожной и отвратительной на всем белом свете.
Внутри все было еще хуже. Дом отапливался паровым, не знаю, было ли у этого агрегата какое-либо другое, более научное название, но в нашей семье все называли его именно так. Паровое располагалось ровно на половине всей площади кухни и состояло из печи, с небольшой топкой и поддувалом внизу, через которую шли толстые ржавые трубы. Трубы дальше разбегались в разные стороны: к батареям в комнатах и через кухню куда-то в кладовую, где с ними что-то иногда делали, то ли чистили, то ли сливали воду, но это всегда было «не моего ума дело», а потому не осталось и в памяти. Рядом с печью стояла еще огромная железная плита, в которой была даже духовка. Паровое топилось углем, который таскали из сарая в грязных черных ведрах; плита топилась дровами; в духовке когда-то пекли пироги, теперь она использовалась уже только как ящик для хранения кастрюль и сковород. Пол вдоль всех огнедышащих устройств был оббит поверх выцветшего желтого линолеума листами железа, которое за своей давностью уже постиралось и покрылось язвами дыр с острыми лохмотьями по краям. Пол всегда был покрыт толстым слоем грязи из смеси угля и земли, которая за много лет стала его неотъемлемой составляющей. Он оставался грязным, даже в те редкие моменты, когда его мыли. В какой-то момент жизни этого дома на кухне появился газ и соответственно газовая плита. Это, конечно, очень облегчило жизнь бабушке, но пироги после этого исчезли из моего каникульного рациона уже навечно.
На кухне было окно, которое выходило прямо на калитку и шоссе, стелившееся вдоль нашего забора. К калитке почти прямо от крыльца вела небольшая аллея, начинавшаяся двумя тонкими высокими сосенками и продолжавшаяся колючими зарослями шиповниками, который вызывал во мне восхищение только во время цветения. Вдоль редкого частокола забора росли клены и два огромных красивых дуба. Справа от окна рядом с домом громоздилась невероятной высоты и, наверное, возраста береза. Этот вид: аллея, калитка, скоростное шоссе, - способствовал только грусти, меланхолии и воспоминаниям, поэтому, видимо, меня всегда так тянуло обедать где угодно, только не на кухонном столе. Еще на кухне была громоздкая настенная посудная полка с желтыми дверцами и старый рычащий холодильник, на котором стояла хлебница, в которой бабушка хранила газеты и квитанции для оплаты за свет, газ и чего там еще было нужно. Сидели на кухне на табуретках, комнатные стулья выносить запрещалось, потому что кухня считалось самым грязным местом в доме, и все, что туда попадало, обязательно безвозвратно пачкалось и пропадало.
Всего же в доме было три комнаты, не считая уже упомянутой кухни и еще туалета. Комнаты делились просто: бабушкина, моя и зал. Зал иногда еще называли «большая комната», но, в любом случае, он не отвечал в реальности ни тому, ни другому имени. Мебель в зале все время переставляли, уносили старую, приносили новую, громоздили на свободное место нужную, и заставляли ту, которую «уже давно пора сжечь». Из долгожителей были телевизор «Рубин», сервант, где хранилась посуда «для гостей» и старый зеленый шершавый диван в тряпичной обертке. На стене одно время висел какой-то красный ковер с удивительно непонятным рисунком, а на окне порхала занавеска такого странного цвета, что ее вполне уместно назвать бесцветной. В зале почти всегда было холодно, поэтому им пользовались в основном в двух случаях: чтобы посмотреть телевизор и уложить на ночь гостей, к которым относились и мои родители.
Моя комната была, наверное, самой скучной из всех. Там много лет подряд не происходило совершенно ничего: не красили пол, не клеили обои, не меняли шторы и, тем более, не покупали туда новой мебели. Я довольствовался старым светло-желтым письменным столом с ящиками слева, самой обыкновенной кроватью, синим угловатым креслом и непонятно как оказавшимся в нашем доме искусственным камином со встроенным справа от очага баром, который естественно уже давно не работал и использовался мной для хранения одежды. Мрачность и скучность моей комнаты часто подвигали меня на различные подвиги по ее реформированию. Чаще всего это заканчивалось самостоятельной перестановкой мебели, что хоть как-то омолаживало комнату и делало на несколько недель чуть более притягательной. Гораздо реже я мыл полы, вытирал стол, разбирал его заполненные до самого верха всякой всячиной ящики или перебирал и аккуратно складывал свою одежду. Основным спасением от угнетающей мрачности комнаты было простое решение, – поменьше в ней находиться.
Бабушкина комната была совсем другой – самой светлой и теплой из всех. В ней по-прежнему стояло две кровати, хотя хозяин второй уже много лет как ей не пользовался. Между кроватями стоял «мордогляд», – такое название дед дал высокому трюмо с трехстворчатым раскладным зеркалом. На второй кровати у окна и батареи спала бабушка, сверху в углу висели иконы: большая – «Казанская», и маленькая – «Никола». Был еще там огромный старый платяной шкаф, полностью забитый внутри и заваленный каким-то барахлом сверху. Возле шкафа тоже ютились какие-то бесконечные тюки, мешки, пакеты и сумки, но в бабушкиной комнате они смотрелись вполне органично и уместно.
Совершенно особым местом был домовой туалет. Он начинался с крошечной комнатки, длина которой ни на сантиметр не превышала ширины открывавшейся внутрь двери. В ней вмещалось зеркало, полка под ним, раковина и алюминиевый желтый умывальник над ней. За спиной на толстых коричневых гвоздях во всю стену вились косы сухого лука и чеснока – запасы, которые, казалось, никогда не кончались. Где-то высоко над головой в темноте под потолком на таких же гвоздях хранилось что-то еще: какие-то молотки, пилы или это вообще было что-то другое – в том свете, который давала одинокая загаженная мухами лампочка, различить что-либо было просто невозможно.
Дальше начинался сам туалет. Он представлял из себя узкую коморку с заклеенным обоями довольно большим окном, из которого круглый год предательски дуло. На одной стороне коморки были набиты полки, заставленные хозяйственным скрабом и мусором: там были банки с намертво засохшей краской, из которых, как и полагается, торчали голые ручки кистей, жестяные банки с ржавыми гвоздями, картонные коробки со стиральным порошком и деревянные с хозяйственным мылом, пластиковые мешки с черти знает чем, худые рулоны старых обоев, куски стекла и дерева, части каких-то механизмов и запчасти к ним и еще сотни наименований невообразимого барахла. Сам «универсальный таз» был сколочен из фанеры и выкрашен в бело-желто-зеленый цвет. Сидеть на нем было невозможно по многим причинам, среди основных можно перечислить то, что снизу и в спину из окна жутко дуло, и то, что острые края необработанной фанеры также не позволяли получить удовольствие от долговременного пребывания в этом месте. Правда освещение данного помещения было подобрано с изрядной долей творческой энергии – где-то под потолком на длинном проводе раскачивалась красная остроносая лампочка, превращавшая по вечерам туалет в обеззараживающую камеру космического корабля или помещение атомной станции, на которой вот-вот взорвется от перегрева реактор, – тогда красный свет вызывал у меня только такие ассоциации.
Дом был действительно старый, когда бабушка и дедушка переехали сюда из соседней деревни, отцу было четырнадцать. До них здесь, наверняка, тоже кто-то жил. Конечно, с тех пор за многие годы и внутри и снаружи все сильно изменилось, но долгая история дома пропитывала его насквозь. В его стенах умерло несколько человек, только из тех, которых я знал, возможно, были и другие; страстей человеческих он насмотрелся тоже вдоволь, - и это нельзя было переклеить, закрасить, застелить или даже перестроить. Из каждого угла на меня бросались черные душные тени, туман паутины под потолком превращал его в бесконечную дыру, сырость и затхлость постельного белья, холод и вечные сквозняки делали пребывание в одиночестве просто невыносимым. Я бежал из пустых комнат, от их полусонного днем и агрессивного ночью внимания, бежал на солнце, на улицу, в сад, под яблоневые деревья или на крышу дровяного сарая, куда угодно, только чтобы избавиться от груза душераздирающих воспоминаний этих стен.
Таким образом, почти все время я проводил на улице, делая по наставлению бабушки короткие перерывы на обед и ужин. С едой у меня почему-то всегда были проблемы. Дома я ел как боров, все до последней крошки, не считая, конечно, дел о манной каше и жареной рыбе, но это два особенных момента и в данном случае они не имеют значения. Я хорошо ел в школе, в гостях, в школьных походах, но вот как только я приезжал к бабушке аппетит куда-то сразу исчезал. Еда всегда была банальной причиной ссор с бабушкой, такой глупой, и потому абсолютно не простительной, но это был еще один пример странной «договоренности», когда мы вдвоем прекрасно знали, чем все закончится, и всегда позволяли всему закончится именно этим. Все – начиналось с бабушкиного вопроса, что приготовить мне на обед. Это бесило меня. Бесило потому, что я знал, чтобы я ни сказал, чтобы самое невероятное ни придумал: «котлеты» или «жареные лисички», бабушка все сделает. Если у нее нет продуктов приготовить это прямо сегодня, она обязательно сделает это завтра или к выходным, но никогда не забудет, что я просил, что я «так хотел попробовать». Она любила меня без памяти, и потому исполняла все мои гадкие капризы. И я любил ее так, как ни одного другого человека когда-либо в жизни, и потому не мог простить ей такого расточительства, такого крепостного подобострастия, такой вывернутой передо мной наизнанку души, сияющих глаз и тепла раскрытых объятий. Она никогда не сердилась, никогда не обижалась, чтобы самое ужасное я ни сделал, как бы бесчеловечно над ней ни издевался. Она просто тихонько уходила к себе в комнату, ложилась под образами на кровать и плакала. Молилась и плакала. Молилась, конечно, обо мне, чтобы Господь простил меня, маленького и неразумного, чтобы дал мне ума-разума, чтоб оградил от бед и избавил от тех несчастий, которые выпали на долю ей. Я все это слышал, сидя под дверью или в соседней комнате, и тоже навыворот рыдал. Я ненавидел все эти «договоренности»! Ненавидел себя! Не мог понять, почему каждый день я унижал и обижал человека, которого безумно любил?! Почему?! Господи, ну почему?!
Я вспоминал, как вчера заставил бабушку варить мне картошку и к ней сосиски. Когда все было готово, я сказал, что не буду есть картошку вареной и ее надо пожарить, а сосиски можно тоже заодно. Бабушка отказалась, тогда я бухнул на сковороду чуть ли не полбутылки подсолнечного масла, зажег огонь и бросил толченую картошку и раскромсанные сосиски в масленую лужу. Масло кипело на сильном огне и заплевало всю стену вокруг плиты, картошка запеклась, но есть ее было невозможно. Я попробовал сосиски, но и они были с отвратительным запахом и вкусом масла – больше ничего. В ярости я хватанул сковородку и выплеснул все ее содержимое в почти полное помойное ведро. В ответ из ведра меня выше колен и до пят окатило зловонной кашей. Как раз в этот момент вернулась бабушка, и я с ненавистью тыкнул ей в живот горячей чугунной сковородкой. Я вспоминал… и со всей силы кусал правую руку, так что на ней оставались сине-красные пунктирные отпечатки моих зубов.
Я вспоминал, как до этого бабушка приготовила мне салат, суп, картошку, что-то пить, и хлеб лежал на отдельной тарелке, а я сказал, что не буду есть на кухне, а буду есть на веранде, встал и ушел. Бабушка подхватила тарелки и бросилась за мной на веранду. Там я сказал, что буду есть в беседке, и бабушка бросилась с тарелками на улицу. В беседке я ошалел от ее покорства окончательно и, не сказав ничего вообще, убежал и залез под колючий куст крыжовника в саду в надежде, что там она меня не найдет. И когда я увидел, что бабушка опустилась на колени и протягивает тарелку с салатом, я взревел от ядерной смеси чувств, бушевавших во мне, и впился ей в руку зубами, что было силы. Я вспоминал… и до крови царапал ноги, срывая запекшиеся болячки и оставляя на себе длинные полосы долго заживающих и нередко потом гноящихся ран.
Я вспоминал, как еще раньше в прошлые выходные мы опять поссорились из-за какого-то пустяка, и я стоял в коридоре, дергал, пытаясь порвать, полотенце, и орал во все горло на бабушку, которая упала на маленькую скамеечку у стены и прижала руки к груди. И как неожиданно явились родители и застали всю эту сцену. Мать сзади схватила меня за шею и поволокла на крыльцо, по пути схватив старую теннисную ракетку. Отец прошел в зал и закрыл за собой дверь. Мать сбросила меня с крыльца и начала лупить, а бабушка с ужасным криком выбежала на улицу, и стала пытаться схватить мать за руки. В своей обычной агонии мать, не разбирая, швыряла удары и вниз и в сторону. Она опомнилась, только когда бабушка поскользнулась и повалилась на землю, сильно ударившись головой о ступеньки. Я вспоминал… и уже больше не плакал. Слезы остановились где-то внутри меня, и я почти не дышал, изредка всасывая очередную порцию воздуха. Все тело трясло мелкой лихорадочной дрожью. Кожа горела, но одновременно меня бил жуткий озноб. От внутреннего давления глаза выпучились, и я чувствовал, что еще немного, и они вылезут из глазниц. Изо рта капали слюни, из носа текли жидкие сопли. Это был апогей моей ненависти к самому себе, Армагедон того, что я думал и чувствовал, с тем, что я в реальности делал…
(2008)
