- Гаденыш! Дерьмо собачье! – голос моей матери хрипел, вырываясь изо рта, в котором клокотали бессвязные ругательства, задыхаясь в слюне. Старый солдатский ремень просвистел где-то сверху и ошпарил по спине. Я дернулся в сторону, пытаясь успеть заскочить под кровать, но сильная рука схватила меня за волосы и повернула мое заплывшее от слез лицо. Я плохо видел, потому что все вокруг стелил туман, все двоилось и плыло, в висках стучало, и от этого в голове стоял невыносимый шум.
- Ну что, ублюдок, будешь еще так делать?! Будешь, я тебя спрашиваю? Отвечай, сука, убью! – Материно лицо приблизилось ко мне вплотную, и пара огромных красных глаз загорелась передо мной. В этих неморгающих глазах почти не было зрачков, сквозь мутную пелену я видел только две бездонные дыры на алом фоне налитых кровью белков. Я лихорадочно пытался думать, чтобы вспомнить, что я сделал, но череда новых убийственных ударов звоном отозвалась во всем моем теле. Я завопил что есть мочи и, срыгнув слезы вместе с соплями, изо всех сил начал извиваться, пиная мать по ногам и пытаясь освободиться от ее отработанной хватки.
- Ну-ка заткнись! Заткнись, сволочь, я тебе сказала! – И еще несколько ударов сорвались мне на ноги, по рукам и спине. Мать била со всей дури наотмашь, такие удары прожигали кожу вместе с мясом и доходили до самых костей, оставляя жуткие черно-синие гематомы. Я изловчился и впился зубами в материну ногу.
- Ах, ты дерьмо какое! – крикнула мать и на несколько секунд выпустила мои волосы. Я рванул и, изнывая от боли, залез-таки под кровать. Забился в самый дальний угол, сжался в клубок и, не дыша от ужаса и выкраденной свободы, стал ждать пока материнская агония утихнет.
- Где ты?! Вот, ублюдок! Думаешь, я тебя там не достану? Ты мне всю жизнь испоганил! Я тебя на своем хребте больном ношу, а от тебя никакой благодарности! Чтоб ты сдох, гаденыш! – Мать еще несколько раз стеганула по кровати и, наконец, вышла из комнаты, с треском захлопнув дверь.
«Только вылези! Я тебя убью!» - послышалось уже из коридора…
Я лежал на холодном полу в глубине. Кожа на лице мерзко стягивалась, глаза щипала пыль. Руки, ноги, спина – все зудело от ударов. Дышать было тяжело. Я смотрел широко открытыми ничего не видящими глазами куда-то в комнату, кусок которой, торчал впереди, а мое тело дрожало и дергалось от небольших судорог. Наконец мысль о том, что все уже позади, достигла моего сознания – я закрыл глаза и слезы капнули на линолеум. Какое-то время я беззвучно плакал, до боли жмурясь и с шипением выдыхая очередную порцию жалости к самому себе. В голове истерически билась в виски только одна мысль: «За что?! За что, Господи?!» Я видел себя под кроватью в блочном доме номер 36 в затерянном где-то в лесах Ленинградской области «поселке городского типа» в стране СССР на планете Земля – никто, ничей, без имени и прав, избитый, никому не нужный. В голове теперь крутилось: «Чтоб ты сдох, гаденыш», и в груди что-то щемило больно-больно, пронзительно и бесконечно больно. Хотелось взлететь в темный холодный космос, окружающий планету, глядеть в пустоту, усеянную миллиардами звездных огней, слушать вечную тишину безвоздушного пространства и даже не дышать, пребывать в странном состоянии полного покоя и невесомости…
Слезы постепенно останавливались, тело больше не сотрясалось в конвульсиях, глаза сохли – я моргнул. Мир моргнул со мной: выключился и включился снова, но на этот раз картинка сменилась. «Чтоб ты сдох, гаденыш» металось в голове, «Чтоб ты сдох», - «Чтоб ты сдохла!» мысленно крикнул я в ответ и со всей силы сжал кулаки. «Ненавижу тебя, ненавижу! Зачем ты мне нужна?! Я убью тебя! Убью! Сам тебя убью!» Я схватил себя за рубашку и со всей ненавистью рванул. Пуговицы отлетели и покатились в разные стороны. Я вздрогнул от колющего чувства страха мигом пронесшегося по моим венам. Я представил себе лицо матери, когда она увидит выдранные с мясом пуговицы, как сведет его от ярости, и ее руку, которая со всего размаху врежется мне в голову… Кулаки разжались, я крепко прижал ладони к глазам и снова заплакал. От боли, от горечи безысходности, от неотвратимости повторения сегодняшней порки, от того, что никто никогда не заступится за меня, не заберет и не увезет с собой на совсем другую планету совсем другой несолнечной системы, где до конца моей жизни не произойдет ничего подобного. Никогда, никогда, никогда этого не будет…
Я лежал еще какое-то время, потом в коридоре мягко ухнула входная дверь. Мать ушла. Я подождал еще немного и пополз вперед на светлое пятно моей комнаты. Солнечный свет саданул по глазам. Я проморгался и подошел к окну. На улице был мартовский воскресный день: яркий, снежный, наполненный светом и радостью короткой передышки в конце рабочей недели. Во дворе, с трех сторон окруженном клетками типовых пятиэтажек, а с четвертой неотъемлемой помойкой, ворочалась стая ребятни. «Наверное, играют в «Казаков»», - подумал я, - «Или в «Краски»». Сейчас они казались не просто чужими, а даже противными, отвратительными. Весь этот солнечный день, чужое веселье, чужая беззаботность и хорошее настроение не вызывали во мне ничего кроме ненависти. Я отвернулся и зашаркал на кухню.
За дверью ко мне подскочил наш пес. Восторженно размахивая хвостом, он тыкался мне в ноги и радостно поскуливал от неожиданности человеческого присутствия. После ухода матери он видимо решил, что его оставили в доме одного. Я больно пнул пса коленом – он вместе со всем этим сбродом за окном был мне омерзителен! Но тут же брякнулся на пол, схватил его, в недоумении отскочившего от меня, за шею, и опять заревел.
- Прости меня, Пират! Прости! Я не хотел, - Пес сильно замотал головой и его язык в минуту покрыл меня толстым слоем липких слюней. Он смотрел на меня огромными черными глазами, морда его казалось улыбается во всю ширь, - он был счастлив, что маленький хозяин его снова любит. В конце концов, он рассмешил меня этой своей неподдельной радостью и бесконечной преданностью. Я крепко впился губами в его мокрый прохладный нос, который тут же дернулся и вычихнул в меня порцию собачьих соплей. Я засмеялся, поднялся с колен и продолжил путь на кухню.
Попив воды и умывшись, я взобрался на спинку кухонного дивана-уголка и стал разглядывать свои руки и ноги. Широкие красные полосы уже успели подвялиться и медленно меняли свой цвет на сине-черный. Они больше не жгли, но дотрагиваться до них было невыносимо. Несмотря на это, я мерно сжимал левую руку от локтя вниз к запястью, и тупая кислая боль ударяла в мозг. Синяки под пальцами слегка краснели, превращаясь в фиолетовые, а затем также медленно чернели обратно. Кое-где на ногах кожа потрескалась. Видимо туда пришлись самые яростные удары. Раны в этих местах отекли и набухли, и создавалось впечатление, что кто-то засунул мне под кожу маленькие воздушные шарики. Я слез с дивана и пошел в ванну, чтобы оценить то, что случилось сегодня с моей спиной. По привычке резко вскинув руки, чтобы стянуть рубашку, я вскрикнул от жуткой боли, горячей струей пронесшейся по всему телу. Подняв глаза, я увидел перед собой малиновый круг одутловатого лица. «Урод», - мелькнуло в голове. Чтобы избавиться от этой картины, я поспешил расстегнуть оставшиеся пуговицы, снял рубашку, аккуратно разводя в стороны руки, и повернулся спиной к зеркалу. Какое-то красно-синее месиво покрывало меня вдоль позвоночника, в котором лишь кое-где белели кусочки нетронутой кожи. Это было кошмарное зрелище, и мне даже стало страшно. Я подумал, а вдруг моя спина никогда уже не будет такой же белой и ровной как прежде. Вдруг она покроется какими-нибудь слизкими волдырями, которые лопнут и оставят после себя огромные круглые шершавые шрамы. Или в мои раны попадет инфекция и я умру в жутких мучениях. Я умру. Эта мысль часто посещала меня. Обычно я гнал ее, она пугала до оцепенения, но в такие дни как сегодня я думал об этом охотно. Я представлял, как на моих похоронах будут плакать родные, как будет убиваться мать, которая наконец-то прозреет и будет каяться в своих поступках. И как ее будет бить отец, который тоже наконец-то прозреет и поймет, как она издевается надо мной в его отсутствие. Как пойдет дождь, и всех собравшихся у моего гроба распугает гроза. И как я буду лежать в тишине грозового ливня, и как будет мне хорошо и спокойно в тот момент…
В коридоре вскочил Пират и подбежал к входной двери. Видимо, мать возвращалась. Я быстро накинул рубашку, щелкнул выключателем, добежал до своей комнаты и закрыл дверь. Собака гавкнула. Тут же послышался шорох в замке, дверь вздохнула, выдохнула с легким стуком, и материна сумка упала на деревянную полку прихожей. Я знал, что теперь она оставит меня в покое, стал застегивать рубашку и пошел к окну.
На улице все было по-прежнему. Мартовский воскресный день, ребятня и помойка. Взрытая человеческими следами и колесами машин снежная поляна двора блестела под расстрелом солнечных лучей. Стекло окна уже успело сильно нагреться, и от него шел тонкий странный запах. Я уткнулся в него носом и легонько лизнул. Просто так, без особой причины. Все лицо теперь заливал золотистый свет, теплый и казалось такой добрый и вечный. Я чуть вертел головой, представляя, что этот свет имеет плотность, что он как мед или только что сваренный янтарный столярный клей, и что он обволакивает меня нежной густой массой сначала лицо, потом шею, потом плечи, а потом и все тело, медленно стекает до самых пяток, погружая меня в самый прекрасный сон, наполненный чудесными звуками и запахами. Запахи… Во мне родилось ощущение запаха свежего жаренного кофе. С него почти всегда начиналось воскресенье. Отец просыпался раньше всех, шел на кухню, натирал старую чугунную сковороду чесноком и пережаривал зерна, а потом молол и варил. Запах разлетался по всей квартире, заглядывал во все шкафы на кухне, проносился по коридору, и, наконец, нырял ко мне под одеяло. Я просыпался… Но не так как это бывает в любой другой день. Медленно-медленно мое сознание включалось, я приходил в себя, но на самой последней границе между явью и сном я как будто замирал – и это было ни с чем несравнимое чувство счастья. Оно складывалось из аромата кофе, солнечного света, заливающего комнату, теплоты мягкого одеяла, приглушенных стуков посуды на кухне и мысли о воскресенье, - единственном дне в неделе, когда не надо рано вставать и полтора часа тащиться в школу. Я лежал, окутанный этой сказкой, боясь открыть глаза и спугнуть ее, и ни одна другая мысль, кроме: «Воскресенье!» не трогала моей головы. Там было тихо и светло.
На улице что-то громко ухнуло. Я сфокусировал зрение и увидел огромную зеленую машину, которая увозила мусор и привозила пустые баки. Она подъехала к помойке, из нее вышел водитель, но вместо того, чтобы начать разгрузку, пошел куда-то в перелесок к соседним домам. Ребятня тоже куда-то разбежалась. В доме напротив женщина снимала оледенелые куски постельного белья. Вдали кто-то шел, обвешанный сумками и с бидоном молока. Рядом с домом слева на скамейке сидела старуха, раскачивалась взад-вперед и что-то говорила, то ли кошке, которой я не видел, то ли просто бредила – таких в нашем дворе было хоть отбавляй. Где-то протяжно провыла машина, ей вслед залаяли собаки. Стало скучно, и я решился открыть уроки.
О том, чтобы начать их делать, не могло быть и речи, но сесть за стол, открыть учебник и тетрадь, благоразумно написав: «Шестнадцатое марта. Домашняя работа», - это было строгой необходимостью. Я знал, что еще минут тридцать-сорок, и мать, гремевшая сейчас кастрюлями на кухне, заглянет ко мне, найдя какой-нибудь дурацкий повод, как то закрыть окно или порыться в шкафу, и не дай мне бог в это время лежать на кровати или еще хуже рисовать или клеить модель самолета. Единственно правильным решением было сесть за стол и уставиться в стену. Уроки же я не делал ни из какого-нибудь странного принципа, просто это было жутко неинтересно, а главное не было никакой надежды, что когда-нибудь в сколько-нибудь зримом будущем этот кошмар, вечно дышавший мне в ухо из-за спины, прекратится. Если бы мне сказали, что надо потерпеть неделю или две, или даже месяц, я бы с радостью делал эти проклятые уроки, но их надо было делать всегда. С такими условиями я абсолютно не был согласен, а потому и не делал.
Вообще, все отношения мои с людьми, казалось, строились на условных договоренностях, или кто-то их строил такими… Ну, например, взять даже мою мать. Конечно, с ней хотелось договариваться о чем-либо меньше всего, но поскольку она всегда была рядом, договоренность возникла сама собой. Договор можно было бы выразить примерно так: мы оба друг друга ненавидим, но поскольку ты мой сын и намного младше и слабее, будешь терпеть мои издевательства, а когда вырастешь, если захочешь, будешь издеваться надо мной. С отцом договор был другой, что-то типа: я тебя очень люблю сынок, но у меня много работы, потому что мы ведь не хотим всегда жить в этой дыре, поэтому ты уж потерпи и учись хорошо. Был договор с классной руководительницей: она любила нас всех, но ставила двойки, за что ругали нас уже родители, а мы любили ее в ответ, но бегали по коридору на перемене, били окна и не делали уроки, за что ей попадало одновременно и от наших родителей и от директора школы. Свои договоры были и с одноклассниками. С Пашкой – получается, моим лучшим другом, потому что других друзей у меня не было, договор был простой: ты мне – я тебе, то есть пока я делал все, как хотел он, а он, как хотел я, мы были друзьями, в обратном случае – врагами. С Колей – правильным рыжим отличником, тоже, наверное, другом, мы как-то странным образом договорились и любить и ненавидеть друг друга одновременно: были моменты, когда нас тянуло друг к другу, но как только мы сближались слишком близко, нас расталкивало в разные стороны от взаимного отвращения. Со всеми остальными каких-то особых договоров не было. С ними были какие-то общие, такие как существуют между всеми людьми.
Я впервые заметил их наличие, когда после очередного материного припадка стоял и тупо пялился в окно. Ничего интересного во дворе не происходило, но чувство омерзения и ненависти ко всем на свете сковало тело, и двигаться не хотелось, да и идти особо было некуда. Солнце в тот день скрывала густая жижа облаков, и черные фигурки людей, все сплошь одетые в темную одежду, контрастно выделялись на тонкой пелене молодого снега, кое-где возле теплотрасс поддернутого плесенью дымящейся земли. Я отрешенно наблюдал, как они передвигаются по белому квадрату двора кто-то быстрее кто-то медленнее в разных направлениях. Вот одна фигурка с тяжелой сумкой в руке остановилась возле другой, вокруг которой носилась собака. Они постояли, фигурка с сумкой махала свободной рукой, а другая качала головой, засунув руки в карманы и периодически покрикивая на собаку. Потом первая часто закивала, вторая часто закивала в ответ, при этом первая медленно попятилась назад и, наконец, повернулась и пошла дальше. Вторая посмотрела ей вслед, крикнула что-то собаке и медленно пошла в противоположную сторону. На другом конце двора вдоль домов шли две другие фигурки. Одна из них несла по несколько сумок в обеих руках, а вторая тащила какую-то огромную светло-коричневую коробку. Первая смешно переваливалась с ноги на ногу, и все время смотрела себе под ноги. Вторая не менее смешно задирала голову и иногда наклоняла ее то вправо, то влево, пытаясь увидеть хоть часть дороги перед собой. Я понимал, что им, наверное, тяжело нести все эти пакеты и коробку, но они так были похожи на двух обезумевших муравьев, что не вызывали ничего, кроме ухмылки. Из дома напротив вышли еще две фигурки. Одна толстая, вторая высокая и худая. Толстая фигурка одной рукой крепко прижимала к себе маленькую сумочку, а второй грозно размахивала. На дорожке перед подъездом они остановились. Толстая фигурка встала перед худой и начала мерно махать рукой и переступать с ноги на ногу. Худая стояла напротив, смотрела куда-то поверх головы толстой, а затем тоже махнула рукой, развернулась и пошла вдоль дома к магазинам. Худая топнула ногой и быстро пошла к остановке.
Наверное, тогда я впервые увидел наш двор в виде чашки Петри, маленькой посудины, в которой наша учительница по биологии разводила микробов. Микробов там никаких, конечно, не было видно, потому что они очень маленькие, но чашка была занимательная, и накрывалась сверху такой же только большего размера. Учительница же утверждала, что там живут колонии микробов, что их там сотни тысяч, и даже заставляла смотреть в микроскоп, чтобы «вооружить глаз», как говорила она. В маленьком объективе микроскопа плохо различимые кишели какие-то отвратительные гады. Хотя, если учесть, что гадом моя мать называла и меня, то то, что плавало в склянке Петри, было еще отвратительнее. Какие-то вытянутые полупрозрачные похожие на собачьи какашки животные суетливо извивались и толкали друг друга. Каждый наровил куда-то пролезть, побольнее пихнув при этом соседа. Вдруг одна из какашек на моих глазах развалилась на две части. Я вскрикнул и оторвал глаз от микроскопа. Подскочившая учительница спросила, что случилось. Я рассказал ей, как только что один из ее микробов умер, развалившись на части.
- Он не умер, Ракитин, - сказала она. - Ты стал свидетелем их размножения. - При этом она положила руку мне на плечо и улыбнулась своей желтой прокуренной улыбкой прямо в лицо. Мне показалось, что вот-вот и меня стошнит, и не спрашивая разрешения, прямо из под ее руки бросился вон из класса.
Так вот тогда, стоя у окна, я впервые подумал, что наш двор чертовски напоминает эту самую чашку Петри с высокими стенками домов и внутренним пространством, заполненным осенней, зимней, весенней или летней водой. А вечно черные фигурки чертовски напоминают микробов. И с тех пор я уже не мог воспринимать их как прежде. Я не видел в них больше людей – только каких-то странных микроорганизмов, снующих по склянке двора согласно каким-то общим для них правилам. Все направления их движений были мне абсолютно понятны. Не зная почти никого из тех, кто суетился внизу, я мог с легкостью определить идут ли они на работу, с работы, в магазин, в парк, в гости, на остановку, в гараж, в поликлинику, в детский сад, в лес, в клуб, в баню или вышли на улицу, еще не зная, что конкретно они будут делать. Я мог почти всегда сказать, как именно они пойдут: быстро или не спеша, будут ли они махать при этом руками, кто из них закурит, а кто сунет руки в карманы, кто будет смотреть себе под ноги, а кто будет вертеть головой в разные стороны, кто будет шаркать, а кто высоко поднимать ноги. Я думал, но никак не мог придумать, откуда я все это знаю, и почему все это повторяется изо дня в день, из месяца в месяц и из года в год, и ничего, абсолютно ничего не может этого изменить. Единственное, что я осознал, это то, что существуют какие-то странные механизмы, которые делают из людей микробов, заставляя их каждый день, месяц и год бежать по одной и той же борозде одной и той же схемы, и что я никогда, никогда, никогда не хочу спускаться в этот отвратительный двор Петри и становиться одной из черных собачьих какашек, снующих из угла в угол и оседающих на клеточных стенках домов!
Но спускаться, конечно, приходилось, и более того каждый день. Находясь внизу, я видел наш двор совсем по-другому, и мне и в голову не приходило представить себя или наших соседей собачьими какашками. Но то чувство глубочайшего отвращения навсегда с тех пор поселилось во мне и время от времени напоминало о своем существовании. И прежде всего, я вспоминал о нем, когда сталкивался с «человеческими договоренностями». Эти привитые кем-то или созданные мной самим договора, проявляясь время от времени, заставляли меня чувствовать свое бессилие. Я что-то делал или что-то говорил, заранее зная, какой реакции ожидать от родителей, друзей, знакомых, чужих, и эта определенность больше всего на свете угнетала меня, но еще больше угнетало то, что и я сам каждый раз делал только так, как указывала моя борозда в схеме отношений с окружающими – не больше не меньше. В конце концов, я принял эту закономерность и терпел, не имея возможности что-либо изменить.
Так, например, и сегодня в это самое воскресенье шестнадцатого марта. Оно началось, как ему и было положено, с запаха кофе и продолжилось, как опять же ему и было положено, материнской истерикой. И все, что уже произошло и еще произойдет сегодня, было мне заранее хорошо известно и совершенно понятно, но что я мог сделать против этого.
Дверь за моей спиной неожиданно порхнула к стене – я вздрогнул и пришел в себя. Не говоря ни слова, мать быстро подошла к окну и хлопнула форточкой. Затем она открыла дверцу шкафа, нервными движениями переложила с места на место несколько вещей, захлопнула ее обратно и так же стремительно как вошла удалилась. «Значит, обед уже готов», мелькнуло в моей голове, - в животе радостно ойкнуло.
(2008)
