Я ехал уже три дня. Дорога от Йоханнесбурга до моего нового места на ближайшие полгода была невероятно долгой. Сначала я добирался на автобусе, который ходил в нужном мне направлении раз в неделю, потом ехал на внедорожнике, а теперь вот плелся вслед за проводником на худой рыжей африканской кобыле. Пейзаж за время моего путешествия изменился значительно: от покрытого зеленью и цветами Йоханнесбурга, где запах чакаранды стоял даже в аэропорту, до этой мертвенно серебристой саванны с жалкими зелеными плевками на терновых кустах и красной кирпичной землей. Я очень устал, и лишь одна мысль будоражила мое воображение, я думал, что никто из моих знакомых, да и вообще русских, не бывал в этих местах, что вот я первый увижу этот неотмеченный на карте городок, в котором, по мнению моей конторы, могут быть залежи кимберлитовой руды, и из мирового захолустья он превратится в центр алмазной добычи, а мое имя напишут на многих памятных досках, и портрет повесят в музее. Я с трудом представлял себе, что буду делать эти полгода, как буду жить без общения с женой и друзьями, которых оставил в Москве. Связи в этом районе не было, раз в месяц мне надлежало добираться как сейчас на лошади до ближайшей железнодорожной станции, заказывать международный разговор и докладывать о своих изысканиях начальству. Недели через две ко мне должны были присоединиться коллеги из партнерской компании, но на них рассчитывать в плане полноценного общения не приходилось: один был немцем, а второй французом, и оба из руководства, будут либо постоянно ныть, что их послали в такую дыру, либо делать вид, что им тут далеко не впервой, и то и другое будут делать с неизменным европейским снобизмом, так что даже не знаю, обрадует ли меня их появление.
Мой проводник повернулся и что-то сказал, я, конечно, ничего не понял, но по его улыбке определил, что речь о хорошем. Дорога сделала поворот, и в конце между акациями заблестело белое здание первого дома. Я с облегчением выдохнул и сам заулыбался. Солнце уже быстро катилось к горизонту, но еще было совсем светло. Я с любопытством разглядывал засаженные цветами улицы, в мягком вечернем свете все казалось абсолютно нереальным и настораживающим, особенно такому уставшему русскому путнику как я. Черные жители во все глаза смотрели на мое белое лицо и руки, которые уже успели изрядно подвялиться, проводник что-то кричал то одному, то другому, и я чувствовал себя трофеем военного похода, который доставляли в родной город для жертоприношения. Мой мозг после многодневной дороги никак не мог сосредоточиться, и я по привычке просто глазел по сторонам, не в силах припомнить даже имя хозяина жилья, где меня должны были разместить. Городок оказался совсем не маленьким, мы около десяти минут вертелись по кривым улочкам, и я подумал, что вряд ли самостоятельно найду дорогу назад. Наконец мой проводник остановился возле двухэтажного дома, на пороге которого стоял красивый высокий черный мужчина и широко мне улыбался. Я не без помощи свалился с лошади и под смех черных, не чувствуя ног, заковырял внутрь. Увидев диван, я плюхнулся на него, закрыл глаза и издал звук исполненный непередаваемой радости от чувства совершенного долга. Хозяин прекрасно говорил по-английски, по крайней мере, лучше меня, он начал было рассказывать мне о планах на завтра, о завтраках и обедах, но я прервал его, сказав, что мне очень нужен отдых, и что вряд ли до завтрашнего ужина я смогу строить какие-либо планы. Меня проводили в отведенный мне одноэтажный дом, принесли вещи и что-то поесть, я выпил виски и просто отключился на большой деревянной кровати.
Когда проснулся, солнце уже жарило вовсю. Я сходил в большой дом, еще раз познакомился с хозяином, обсудил с ним как мог мое пребывание, выяснил, что в их городке нет ни почты, ни школы, ни магазина, и что ужин в семь. Потом я долго разбирал вещи, сходил окунуться несколько раз в бассейн, почитал график работы, который мне выдали в Москве, и все же еще немного до семи пошел во двор под навес ужинать. С первым глотком виски, отчаяние наполнило меня без остатка. Полгода! Что я буду делать здесь полгода?! И даже с этими европейскими буржуями, которых надо еще как-то дождаться. Мне хотелось вскочить на лошадь и нестись из этого африканского городка куда угодно, в саванну, в пустыню, ко львам и носорогам или кому там еще, только бы хоть что-то делать! Я думал, как вообще меня угораздило стать инженером, попасть в эту контору, получить это назначение, поехать в эту безумную страну. В Москве все это казалось невероятной удачей, здесь же обернулось килограммом красной пыли, который я сегодня долго вытряхивал из новой дорожной сумки. Отчаяние удвоилось, когда я положил в рот говядину, приготовленную в апельсиновом мармеладе! Ну почему в этой Африке самый хороший продукт надо испоганить вареньем?! Я попробовал избавиться от противного вкуса, заливая мясо спиртным, но что-либо исправить уже было невозможно. Принесли свечи, на улице изрядно потемнело, и легкий ветерок после захода солнца наконец нагнал хоть немного свежего прохладного воздуха. Допивать бутылку я пошел в гостиную.
Усаживаясь в кресло поближе к камину, я неожиданно наткнулся взглядом на белого человека. Он сидел в темном углу, и пламя от свечей лишь слегка касалось его фигуры, он смотрел на меня чуть из-под лобья, и насколько я мог разглядеть в мерцающем и хмельном свете, улыбался мне. Я улыбнулся в ответ, но от неожиданности его появления в этой комнате не знал, что делать дальше. В голове мелькали отрывки фраз на английском и немецком, внутри заколыхались чувства от радости до неуверенности. Сделав очередной большой глоток и глубокий вздох, я встал, захватив бутылку, пересел в кресло напротив человека и сказал:
- Гуд ивнинг.
Человек улыбнулся шире и произнес:
- Здравствуйте, здравствуйте, господин инженер.
Я выпялил глаза, открыл рот, потом постарался собраться с мыслями, жадно глотнул виски и в итоге поперхнулся. Прокашлялся, поставил стакан на столик, снова выпялил глаза и опять открыл рот. Все это время незнакомец лукаво улыбался и молчал.
- Меня зовут Георгий. Будем знакомы. Наш хозяин Замби рассказал мне о вашем приезде еще несколько дней назад, так что признаюсь, я был заинтригован и ждал встречи сегодня.
«Замби, Замби» носилось у меня в голове. Ну конечно! Хозяина зовут Замби. Я уже второй день не мог запомнить этого имени.
- Привет. Прости, я никак не ожидал встретить в этой дыре русского. Да ты собственно на русского-то не очень и похож.
- Ну что вы? Не за что извиняться. Я сам попросил Замби не рассказывать вам о своем существовании до ужина. А русских в такой, как вы говорите «дыре», действительно редко встретишь, так что все в порядке, - и он потянулся к столику и взял с него то, что я вначале принял за неудачную вазу, - и раз уж вы так решительно перешли на ты, давайте за знакомство, - добавил он и легко ударил своей калабахой по моему стакану.
- Ага, давай. Рад встрече, - сказал я и постарался улыбнуться.
«Вот, блин, козел!» - подумал я про себя. «Ну что же мне так не везет?! Встретил русского, а он тут меня на полонез приглашает вместо того, чтобы посидеть, поговорить по-человечески!»
Настроение совсем испортилось. Мы с этим Георгием еще о чем-то поговорили, большей частью я отвечал на его бесконечные вопросы о России, в которой он, видимо, не был уже очень давно; я прикончил бутылку и пошел к себе. Ночь выдалась преотвратительнейшая! От того, что я поздно встал накануне и ничего не делал весь день, выпил целую бутылку виски, да еще и наелся варенья на ужин, я никак не мог заснуть. Я вертелся с боку на бок и постоянно думал об этом Георгии. Что он о себе думает?! Как вообще можно быть таким наглым типом?! Встречаешь родного тебе человека посреди Африки, а ведешь себя как белый генерал в плену у красных оборванцев! Что я ему, необразованная скотина?! Я между прочим инженер одной из крупнейших в мире компаний по добыче алмазов! А он-то кто такой? И тут я понял, что даже не спросил, чем он занимается и что делает в этом городе. Как он мог здесь оказаться? Мне было это совершенно не понятно. И Георгий вдруг показался мне подозрительным, а потом и опасным человеком. Я долго придумывал возможные варианты его появления здесь, но ни один не выдерживал критики, и мало по малу фигура этого человека из загадочной стала зловещей. Уснул я уже только под утро, и когда в семь меня пришли будить, я вскочил как ошпаренный, и долго не мог сообразить, где нахожусь.
Похмелье было ужасным, а африканская жара убивала последнюю волю к работе. В тот день мне предстояла первая вылазка на место возможного бурения. До самого захода я протаскался на лошади с проводником по саванне, отмечая возможные точки, и к вечеру смог только упасть в бассейн и доползти из него до кровати, дав себе обещание никогда больше столько не пить. Утром мы выехали еще раньше, чем накануне, и опять вернулись после захода. За эти два дня скитаний я вымотался как никогда раньше и, черт возьми, даже соскучился по этому ненормальному Георгию, и поэтому быстро умылся, переоделся и пошел на ужин.
Во дворе был накрыт только один стол для меня. Я съел сладкое мясо, взял стакан с водой и заглянул в гостиную. Там никого не было. Тогда я пошел в большой дом и наткнулся на Замби, который что-то читал в большом старом кресле. Обсудив с ним мои планы на следующий день и пересказав в третий раз историю своего приезда, я спросил о «втором русском». Оказалось, что он уехал на несколько дней по делам, и обещал вернуться ко вторнику. Под давлением моего сильного любопытства Замби рассказал, что «Георгий» живет у него уже четыре месяца, что приехал неожиданно без предупреждения, его никто не встречал, добрался до города сам, а уж когда приехал, местные привели его к Замби, потому что он единственный сдает жилье. Когда я спросил, чем он занимается, и что собственно делает в городе, хозяин пожал плечами и заявил, что не спрашивал, в чем я сразу же усомнился, вспомнив, сколько раз он заставил меня рассказать о работе, о Москве, о жене и о планах на будущее.
Ко вторнику я уже ждал Георгия как родного брата. Мало того, что я изнывал от одиночества и смертной скуки, я непременно хотел узнать, хоть что-нибудь об этом человеке. Встреча с ним в этом городе теперь будоражила меня сильнейшим образом. В моей голове не рождалось ни единственного ключа к загадке его существования, а мне очень хотелось, хоть что-нибудь узнать и понять для себя про него. К тому же, мне не терпелось хоть кому-нибудь рассказать, какая же это гадость говядина в мармеладе. Во вторник вечером, уже легко соскочив с лошади, я как можно скорее собрался и пошел ужинать. Георгий уже был во дворе! Более того, нам накрыли вместе, хотя я не просил об этом. Я бросился к нему, чуть ли не со слезами на глазах:
- Привет! Слава богу, ты вернулся! Слушай, я, наверное, был не очень вежлив в прошлый раз. Ты прости. Я тогда устал очень и ничего не соображал совсем.
Он улыбнулся, встал, крепко пожал мне руку и пригласил садиться.
- Ты опять извиняешься? Не надо извинений. В этой стране нет виноватых, - сказал он и весело улыбнулся.
Передо мной стукнула тарелка с едой, и я с нетерпением сказал:
- Слушай, ты не находишь, что мясо с вареньем это просто отвратительно?!
- Я уже не нахожу там ни мяса ни варенья. Для меня это уже давно просто еда. И тебе тоже советую относиться ко всему спокойнее. Не надо требовать много, тогда всегда будешь получать больше, чем ожидал.
- Да, это верно. Но, понимаешь, эта страна, этот город… для меня это все слишком.. необычно, что ли. Я привык, что я прихожу с работы, меня жена встречает, ужин делает, русский такой настоящий, ну там щи или борщ, и если мясо, то с подливой густой, с луком, с перцем… ну понимаешь, в общем не с вареньем. В пятницу в ресторан с друзьями, пиво, гренки с чесноком, футбол! Как же мне этого не хватает! Но, наверное, то ли еще будет, да?
- Не знаю. Ты спокойнее будь и все будет нормально. В город сходи погуляй…
- В город? Да ты что? Там же одни черные?
- Ну и что черные? Они что не люди по твоему? Они все, между прочим, на английском получше тебе говорят…
- Да это я заметил. Но все-равно как-то неудобно. Я белый, они смотреть все на меня будут…
- А ты на них смотреть не будешь? – он громко засмеялся, - Расслабься! Выкинь ты из головы все свои московские предрассудки. Тебе сколько здесь сидеть?
- Полгода…
- Ну так и что? Ты полгода будешь в этом дворе гнить? Ты же взрослый мужчина, чего ты боишься? Да и нечего здесь бояться. Здесь люди гораздо добрее, чем в Йоханнесбурге или у вас в Москве. Многие скорее сами на риск пойдут, чтобы тебе помочь, чем руку на тебя поднимут. Поверь мне.
- Ну а куда идти-то?
- Да куда хочешь! Здесь особо-то далеко не уйдешь, город маленький. Выходи и иди по улице. Устанешь, сядь на обочину, к тебе кто-нибудь подсядет, поговорите, может, и пиво пить пригласят. Здесь пиво отличное, не хуже, чем в Москве.
- Ты шутишь? Вот так прямо пойду, сяду, ко мне толпа черных подойдет и пиво пить поведет? Еще и бесплатно?
- Я совсем не шучу, - и он действительно сказал это очень серьезно, даже с какой-то грустью, и я абсолютно не понял такой смены его настроения, - ты попробуй. Ладно, мне завтра рано вставать. Был очень рад тебя увидеть. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, - сказал я и пожал, протянутую мне руку.
«Обидел я его что ли чем-то? Да я и не сказал ничего такого. Ну удивился про пиво, ну и что?» Я никак не мог понять, почему Георгий так быстро ушел. В итоге я решил, что, может быть, он действительно устал, и сам пошел укладываться.
За завтраком я хотел извиниться на всякий случай, но его уже не было, он уехал еще до рассвета. Мне же необходимо было осмотреть участок, находившийся далеко от города, и потому я уезжал на несколько дней. Мне предстояло очередное испытание: ночлег в палатке посреди саванны и сухой паек по-африкански, лошади меня пугали уже гораздо меньше, но перспектива провести верхом много часов подряд все-равно настораживала. Мой проводник, которого звали человеческим именем Мануэль, был мне крайне симпатичен, мы уже успели привыкнуть друг к другу, и в общем легкое волнение, которое я испытывал перед дорогой, было скорее приятным, чем наоборот. Я вспомнил вчерашние слова Георгия о том, что надо быть проще, и не стал брать подушку.
Поездка действительно оказалось крайне удачной и приятной. Погода стояла нежаркая, Мануэль оказался интересным собеседником, да и мой английский крепчал не по дням… К концу второго дня я уже помогал ему расседлывать лошадей и устанавливать палатку, а после захода мы тянули у костра виски и рассказывали друг другу о своей жизни. У Мануэля было трое детей, а его жена ждала уже четвертого. У меня не было ни одного, и я никак не мог ему втолковать, что мы долгое время не хотели ребенка, потому что боялись, что не сможем достаточно зарабатывать, чтобы содержать его так, как надо. В конце концов мои объяснения мне самому стали казаться абсурдными, и я решил по приезду сделать жене по крайней мере двойню, чтобы хоть как-то догнать Мануэля. На третий день мы достигли нужного места, я провел замеры и с радостью обнаружил, что вероятность залегания кимберлитовой трубки в этом районе очень высока, и сказал об этом Мануэлю. Он предложил мне, это отметить, и несколько отклониться от нашего маршрута, заехав к его родственникам, которые жили в деревне в полудне пути от того места, где мы стояли. Я был удивлен, но согласился. В шонгальской деревне мы провели целый день и две ночи, вместо запланированного одного ночлега. Родственники Мануэля, которого, как теперь оказалось, зовут Мбая, приняли меня с невероятной добротой. В первую же ночь мы ели, пили, играли на барабанах и танцевали почти до рассвета, поэтому утром и речи быть не могло, чтобы отправляться в обратный путь. Во второй вечер мы сидели не меньше, но утром выезжать все же пришлось. Еще два дня у нас ушло на обратную дорогу, и когда мы наконец добрались до города и подъехали к дому Замби, я, неожиданно для самого себя, обнялся с ним как со старым другом, которого не видел неделю. Мбая помог мне отнести вещи, я проводил его обратно до лошади и настоятельно попросил передать привет его жене и детям.
Когда он уже стал садиться, меня вдруг осенило. Я подбежал к нему, схватил за руку, и спросил, сколько я ему должен за ужин у родственников и за дополнительные два дня дороги. К моему огромному удивлению, он только засмеялся и похлопал меня по плечу, сказав что-то вроде: «Будет время - сочтемся».
Я пошел мыться, искупался в бассейне, и ровно к семи пришел на ужин. Только во дворе, увидев, что накрыто опять на двоих, я вспомнил о Георгии. Я забыл о нем на всю эту неделю, но теперь мне вдвойне хотелось его видеть. Приятная девушка принесла мне сок. Я улыбнулся ей и спросил, как ее зовут. Она засмеялась и сказала, что уже несколько раз говорила, ее зовут Шола. Я удивился, мне казалось, я впервые вижу ее сегодня. Она опять засмеялась и ушла.
Через минуту появился и Георгий. Он протянул мне руку и сказал:
- Я очень рад тебя снова видеть. Я попросил опять накрыть нам вместе, надеюсь, ты не против. В прошлый раз я забыл сказать тебе об этом…
Я крепко пожал ему руку, широко улыбнулся и сказал, что не имею ничего против ужина в такой хорошей компании.
- Я вижу поездка была удачной. Есть, что отметить? – спросил Георгий.
И я принялся с упоением рассказывать ему, как мы с Мбая провели эту неделю, как ставили вместе палатку и седлали лошадей, как жили у его родственников в шонгальской деревне, про его жену, у которой скоро будет четвертый ребенок, и про то, что Мбая не взял денег, и мне надо придумать, как его отблагодарить. Заканчивал я уже около десяти. Мы успели перебраться в гостиную к камину и приговорили два или три стакана виски. Георгий внимательно слушал и улыбался, и когда я, наконец, закончил еще раз крепко пожал мне руку, поздравил с важными сведениями о кимберлитовой трубке, и сказал, что нам обоим теперь пора уже спать. Я и не заметил, что устал, но когда дошел до кровати рухнул в нее и почти сразу заснул, успев лишь подумать, что чувствую себя абсолютно счастливым.
После завтрака мне надо было отправляться на железнодорожную станцию заказывать международный разговор и докладывать о проведенной работе в Москву, и заодно узнать, когда точно прибывают мои коллеги. Мбая отдыхал после недельного похода и со мной поехал другой человек, который представился как Джон. На станции пока я сидел и ждал своего разговора, я опять думал о Георгии. За все это время, за более чем две недели своего пребывания здесь, я так и не узнал о нем ничего, и более того, даже не задал ни одного вопроса. Я вспомнил, как вчера больше трех часов рассказывал ему о своем путешествии, и даже не удосужился спросить, как он провел эту неделю, и все ли у него в порядке, и не надо ли чем помочь? Мне стало жутко стыдно за себя. И я решил быстро закончить все дела на станции и вернуться в город, чтобы наконец расспросить Георгия о нем самом и задать весь тот ворох вопросов, который у меня к нему накопился. Но доложив о результатах работы, я узнал, что немец и француз прибудут прямо сегодня на вечернем поезде из Зимбабве, и остался их ждать на станции, потому что возвращаться в город уже не было смысла.
Теренс и Йоган оказались прекрасными ребятами. Когда они спрыгнули с поезда и стащили на землю свои мешки с вещами, я сразу понял, что мы отлично сойдемся. По дороге я рассказывал о последнем походе, из которого вчера вернулся, и мы предварительно решили начинать разведывательные работы с того участка. У Замби было уже все готово, а Георгий опять уехал, и обещал быть только к восьми. Мы решили начинать без него.
Выпив за знакомство и съев сладкий ужин, мы перешли в гостиную, где было больше места, и разложили там свои карты и бумаги с расчетами. Участок по всем прикидкам выходил очень перспективным, и надо было лучше его исследовать, но находился он далеко от города, и возить туда оборудование, и ездить самим каждый день, было бы пустой тратой времени. Надо было выдвигаться и вставать там лагерем, но для этого были необходимы серьезные приготовления. Поэтому мы решили отдохнуть несколько дней, все приготовить и уж затем, обсудив поход предварительно с начальством, выезжать на место. Замби согласился нам помочь и сказал, что на все про все уйдет не меньше недели.
Когда мы уже весело болтали за очередной порцией виски, наконец-то приехал Георгий. Я представил ему своих коллег, и к моему удивлению, он приветствовал их на немецком и французском, которыми как оказалось прекрасно владел. Я снова был сильно заинтригован, но как и раньше не смог ни чем его расспросить, так как разговор складывался на четверых. Первая возможность, которую я решил ни в коем случае не упускать, появилась у меня на следующее утро за завтраком.
Я был готов просто наброситься на него с расспросами, но понимал, что сразу не получится, и поэтому начал с рассказа о наших планах, заодно и попросил его совета, как лучше все организовать. Он сказал, что Мбая с радостью нам поможет, и что у меня будет прекрасная возможность отблагодарить его, если мы останемся жить в шонгальской деревне и оплатим проживание и привезем побольше еды.
- Это будет очень кстати. Это лето было совсем сухим и многие деревни страдают от нехватки пищи. Ты мог этого и не заметить, но, поверь мне, я это точно знаю. Так что, если твои коллеги согласятся, найди Мбая и попроси все организовать для вас. Он сделает в лучшем виде, будь уверен.
- Это просто прекрасная идея! Я думаю, все согласятся. Слушай, спасибо тебе, я и подумать не мог, что можно все так замечательно сделать…
Идея, действительно, мне очень нравилась, и все наше пребывание на участке обещало быть в таком случае не просто работой, но и приятным времяпрепровождением. А, если это могло еще как-то помочь Мбая, то просто здорово!
- Слушай, ты молодец! Я давно хочу поблагодарить тебя за все…
- Да за что?
- Да даже не знаю… за отношение твое хорошее ко мне. Я ведь за все это время даже не нашел времени спросить тебя о твоей работе. Не помню даже, хоть раз спросил, как у тебя дела или нет?
Георгий широко улыбнулся, наклонился через стол и положил мне руку на плечо:
- Все нормально. Понимаешь? И мое поведение нормально, и твое тоже. Не чувствуй себя чем-то мне обязанным. Поверь мне, ты бы сделал также, проживи здесь хоть год, - и он сжал мое плечо и убрал руку.
- Я тронут, но не уверен, что все было бы именно так. Ну да ладно, скажи, я просто не могу больше гадать, чем ты занимаешься и что ты тут делаешь?
- Моя работа не так интересна, как тебе могло показаться. Я развожу продовольствие по деревням в этом районе. Я же уже сказал тебе, что лето было очень сухим, поэтому многим нужна помощь. Я встречаю вагоны на станции и распределяю, куда сколько везти. Ну не только продукты, еще одеяла, одежду, лекарства… Ну и потом не все люди здесь живут одинаково, а главное привыкли жить за счет своего труда, поэтому наши повозки часто грабят. Из-за этого я вынужден иногда сопровождать особо ценные грузы с конвоем до места назначения.
- Слушай, я и подумать не мог, что здесь могут кого-то ограбить!
- Да?! Послушал бы ты себя две недели назад, - и Георгий весело засмеялся.
Мне и самому стало смешно. Две недели казались теперь целой жизнью.
- Здесь все также, как и везде. Все в наличие: и хорошие люди, и плохие, и законы выживания те же: кто сильнее, тот и прав.
- Ну нет, не везде все одинаково. Это ты хватил. Просто ты давно, наверное, не был в больших городах. Да даже в Москве той же. Россия цивилизованная страна, а Москва хороший город. Если работаешь, все у тебя нормально.
- В одном ты точно прав, я действительно в больших городах не был уже очень давно. Только вот и не тянет совсем туда. Здесь, если я вижу человека с оружием, я точно знаю, что он мне не друг, а в большом городе, за скольких друзей ты готов поручиться, что они не прячут за спиной дуло, которое при удобной возможности направят на тебя?
- Не-не. Не надо так. Люди очень разные. Всех мешать в одно не нужно.
- Да я и не мешаю. Просто здесь я как-то больше уверен в людях, белые они или черные или цветные… Ну и в себе больше уверен.
- Не знаю, Георгий. Я тебя не очень понимаю.
- Да это и не к чему. Не надо было затевать этот разговор. Давай лучше обсудим, что вам нужно будет взять с собой.
И мы начали составлять список вещей и продуктов, которые должен был достать Мбая. Георгий и тут оказался на высоте, добавив то, о чем я бы подумал в самую последнюю очередь, но что оказалось очень и очень полезным в итоге.
Меньше чем через неделю мы уже были готовы. Теренс, Йоган, Мбая и я, отправив часть груза вперед, простились утром с Замби, и началась совершенно другая жизнь. Четыре месяца мы жили и работали рядом с шонгальской деревней. Мы просыпались до восхода и выезжали с первыми лучами солнца, весь день проводили в саванне, и только к вечеру возвращались в лагерь, где у огня нас встречали сестры Мбая, готовившие ужин. Мы расседлывали лошадей, умывались и садились к костру, вставали из-за которого уже совсем ночью. Раз в неделю мы ездили в деревню, где играли на барабанах и танцевали до утра. В город, если это было необходимо, ездил только Мбая, я и Теренс два раза ездили на станцию докладывать начальству. К концу четвертого месяца я уже мог немного понимать африкаан и шонгальский, кожа моя по цвету стала не многим светлее Мбая и его родственников, я научился определять время суток по солнцу и дорогу по звездам, различал крики птиц и звуки животных, знал, что делать, если встретишься в саванне со львом или буйволом, чистил и заряжал ружья, несколько раз чинил сбрую, играл на барабане и в танце почти дотягивался коленом до лба, ставил палатку за пять минут и разводил огонь даже по сырой погоде. За эти четыре месяца у костра было переговорено тысячи разговоров на сотни различных тем и спето много десятков песен на дюжине языков. За четыре месяца мы вчетвером обследовали кусок саванны общей площадью почти в полтора гектара, произвели замеры в 210 различных точках и составили сотни таблиц и схем. Иногда, засыпая в палатке, я вспоминал Москву: жену и друзей, и мне нестерпимо хотелось, чтобы они могли хоть на миг побывать здесь со мной, почувствовать свободу и легкость, с которыми мы все жили и работали, радость каждого следующего дня, простоту общения с самыми разными людьми и возможность бесконечного восхищения и наслаждения окружающей природой. Я думал о том, как же просто быть счастливым, надо просто «быть проще», - и в такие моменты я вспоминал Георгия. Он так и остался для меня совершенной загадкой, и до конца я не очень верил в то, что он рассказал мне о своей работе, но теперь все это уже было совершенно не важно. Мне казалось, я нашел в Африке себя, впервые открыл и полюбил человека, который появлялся в темной палатке, когда я закрывал глаза. Мне вдруг стало с ним интересно, и стало хорошо и интересно со всеми остальными. Я абсолютно перестал замечать разницу между черными и белыми, люди стали отличаться лишь именами и судьбами, а не придуманными про них стереотипами. Чтобы мы не делали, мне казалось это нужным и важным делом, которое принесет счастье и радость другим людям.
Когда подошло время прощаться, я никак не мог поверить, что все заканчивается. Четыре месяца казались целой жизнью, а Москва чем-то абсолютно нереальным, и я сильно волновался, думая о возвращении. На обратном пути, мы провели несколько дней у Замби, приводя себя в порядок и собирая вещи перед дальней дорогой. Мы долго сидели в последний вечер в гостиной у камина в четвером: я, Теренс, Йоган и Мбая, четыре очень разных человека, которых время и обстоятельства связали почти родственными узами, и никто до конца не верил, что уже завтра мы разъедимся в разные стороны, и поспешим как будто бы в прошлое с его городскими проблемами. Но утром мы собрались, горячо простились с Замби и поехали на железнодорожную станцию. Там меня ждал джип, Теренс и Йоган уезжали обратно в Зимбабве на поезде, а Мбая с лошадьми возвращался в город. Нам всем было тяжело расставаться, поэтому мы просто молчали и крепко жали друг другу руки, и так хотелось в тот момент что-то пообещать, что-то сказать, что бы дало нам всем новую надежду на встречу, но ничего сказать было нельзя, и в глубине души мы знали, что никогда больше не увидимся. Я сел в машину и старательно смотрел только вперед, дав себе слово не оглядываться, но даже без этого одинокая фигурка Мбая с четырьмя лошадьми на красном кирпичном фоне африканской земли стояла у меня перед глазами и безвозвратно удалялась. Я заплакал, и впервые в жизни я плакал, не стыдясь слез, потому что впервые был абсолютно уверен в искренности и честности собственных чувств.
В Йоханнесбурге мне пришлось задержаться, все рейсы до Германии, где я должен был делать пересадку, были отменены в связи с плохой погодой. Ближайшие гостиницы были уже полностью забиты, ничего не оставалось, как провести всю ночь в аэропорту. Я сдал багаж в камеру хранения и пошел на второй этаж терминала. В самом конце стеклянного коридора располагалось кафе, все окна которого выходили на аэродром. Нескончаемый караван самолетов, каждые полминуты садящихся или взлетающих в воздух в сотне метров от стекол, был как нельзя кстати моему настроению. Я взял виски, сел в кресло в углу и уставился на взлетную полосу.
Я сидел уже около двух часов, когда чья-то рука мягко опустилась мне на плечо. Это был Георгий. Я должен был удивиться, но виски и долгое ожидание привели меня в такое расслабленное состояние, что я просто широко улыбнулся, встал и обнял его за плечи. Он похлопал меня по спине и также молча опустился в кресло рядом, и я подумал, что как-то даже рассчитывал на эту встречу, хотя и не думал, что это возможно. Я не мог улететь из этой страны, не увидевшись с ним еще раз, мне хотелось что-то сказать или что-то, может быть, даже сделать для него, поблагодарить за все те изменения, которые со мной произошли. Мне казалось, он должен хорошо меня понимать и во многом содействовал всему. Но та встреча в аэропорту изменила меня еще раз. Все, что я услышал стало совершенным откровением, и наконец предъявило мне несколько ключей к разгадке этого человека, который так неожиданно и ненадолго появился в моей жизни, но заставил все мое существо думать и действовать по-новому.
Георгий летел в Лхасу и тоже через Франкфурт, и его рейс также был отменен, поэтому мы заказали ужин, взяли бутылку виски и приготовились к долгой ночи. За окном уже стемнело и все поле покрылось сотнями огней, в гущу которых не переставали опускаться другие. Время замерло, и казалось, что за окном не аэродром Йоханнесбурга, а весь окружающий Землю космос.
Я достаточно долго рассказывал Георгию о последних четырех месяцах нашего пребывания в Африке. Он с интересом слушал и задавал вопросы. Потом рассказал о шонгалах, о том как они появились в том районе, где мы работали, и как теперь живут, и чем занимаются. Спросил о Теренсе и Йогане, сказал, что будет снова в доме Замби и обязательно передаст привет ему и семье Мбая. Я хотел было еще спросить Георгия о работе, но понял, что он все-равно опять уйдет от ответа, и поэтому решил сменить тему.
- Слушай, а когда ты уехал из России?
- О! Уже давно. Я и в Европе-то бываю теперь только проездом, даже из аэропорта не выхожу обычно.
- Знаешь, может, это не мое дело, конечно, но у меня сложилось такое впечатление, что у тебя некоторые проблемы с большими городами…
- Ха-ха! Это ты хорошо сказал, «проблемы с большими городами». Да. Наверное, так и есть. У нас у всех свои тараканы. Но это слишком долгая история…
- Ну времени у нас предостаточно…
И я поставил стакан, решив, что на этом разговор исчерпан и Георгий, как обычно, не захочет отвечать. Но он помолчал, посмотрел на темноту за окном, в которой двигались огни, покрутил свой стакан и спросил:
- Тебе хорошо в Москве?
- Ха. Теперь уже и не знаю. Да нет, ну конечно хорошо. У меня там жена, друзья, работа…
- Вот и у меня тоже была и девушка, и друзей много, и работа интересная, только жил я в Питере. Ну да это ведь не имеет значения, правда? Ходил в школу, как и все, потом поступил в университет. Друзья тогда вообще для меня самым главным в жизни были. Знаешь, как в романах, сам был готов умереть, но друзей бы выручил. Вообще весело было тогда. Ну пили, конечно. Но не только… Много всего хорошего было. И вот, знаешь, бывало соберемся у меня на всю ночь, сидим все за большим столом, человек пятнадцать, выпьем, съедим там что-нибудь, девочки приготовят, и разглагольствуем о жизни, о смерти, о правде, справедливости… Ну да, оно у всех, наверное, все одинаково. У тебя, наверное, также было. И вот, знаешь, думаю сейчас о том времени, какие счастливые мы были. Нам все казалось, что мы для подвигов рождены. Что настанет день, когда каждый из нас совершит какое-то свое важное дело, и даже казалось, что мы знаем какое. Мы думали, что дружба и любовь, единственные силы в мире, и что нам, если мы вместе, ничего не грозит. Думали, что правда всегда сильнее лжи. Верили, что, если чего-то очень хотеть и очень к чему-то стремиться, то все обязательно сбудется. Мы вообще верили, что все, что мы делаем, правильно, если мы делаем это от чистого сердца и с добрыми намерениями. Наше будущее нам было абсолютно понятно. Нам было ясно, что мы никогда не расстанемся, потому что дружба и любовь вечны, и что, что бы ни случилось, мы всем докажем, что правы и сильны. За этим столом был весь мир тогда, вся жизнь… А потом как-то все так незаметно стало меняться. Это еще после школы в университете началось. Ну кто-то сразу потерялся, поступил в другой вуз, замуж выскочил или там женился… Но дело не в них. В общем, дело вообще не в других, дело, наверное, только во мне. Я все старался поскорее подвиг свой совершить. Смешно, конечно… Я поначалу еще собирал всю компанию за столом, но потом мне начало казаться, что все, что мы говорим пустая трата времени, что надо больше работать, а не болтать и пить. Мои старые друзья стали казаться мне… недостойными что ли. Часть из них, я стал считать неудачниками, особенно тех, кто рано предпочел семейную жизнь, к остальным постоянно придирался, что они все делают не правильно. В итоге мне все они надоели, и я стал искать себе новых. Это не было большой проблемой, в университете сходиться с людьми просто, и я выбирал тех, у кого, как я считал, мне есть чему учиться, с кем мне было интересно, с кем хотелось в чем-то посоревноваться. Я считал, что таким образом я стану лучше, разовьюсь как личность, и если так, то смогу наконец-то сделать то, чего от меня все ждут. Я очень много уделял внимание учебе, при этом работал и подрабатывал, в общем, пахал как лошадь. И, конечно, результаты такой активной жизни быстро появлялись. А я еще больше усердствовал, и все большего требовал от окружающих. Друзей скоро уже почти не осталось, все стали просто знакомыми, с которыми я старался поддерживать отношения, потому что считал, что любой может пригодиться и еще неизвестно в какую минуту. Я действительно много добился тогда, мои успехи всех удивляли, меня много хвалили, ставили в пример, там... и т.д. Еще и из-за этого многие хотели со мной общаться, и весь этот круговорот людей вокруг меня разросся просто невероятно. Мне тогда казалось, я знаю полгорода. И я в этом во всем крутился, крутился… Я много ездил, много общался с людьми из других стран, и скоро мне стало казаться, что в моей стране все как-то недоразвито. Это был как раз конец 90-х, Россия тогда только-только с колен поднималась, поэтому не удивительно, что все: от достатка до манеры поведения заграницей меня так привлекало. Тогда мне было стыдно, что я русский… А в Европе меня легко принимали, и я там чувствовал себя просто королем, а когда возвращался меня воротило от всего. Но и это быстро прошло, поработав заграницей, я очень скоро понял, что порядки везде одинаковые, что гадов везде хватает, и что все решают только деньги, точнее очень большие деньги… Но от страны я никогда не отказывался. Наоборот, даже когда я испытывал трепет перед иностранными культурами и отвращение от отсутствия культуры дома, даже тогда я хотел жить и работать только в России. Я считал себя «человеком мира», но понимал, что никогда не стану по-настоящему своим нигде, кроме того места, где родился. Меня всегда тянуло домой, тем более там всегда было столько восхищенных взглядов… Но уже с 2003-го в Питере, по крайней мере, все начало очень быстро меняться. Город развивался, народ уже не плевал на улицах и не кидал пустые бутылки на проезжею часть… Появились новые «деловые люди», которые занимались только тем, что делали деньги. А я как-то все еще жил мечтами о подвигах, понимаешь..? Просто смешно! И как-то пытаясь, хоть что-то для себя понять, я начал перебирать в голове старых друзей, и понял страшную для себя вещь, что из них почти никого не осталось в стране. Совсем никого! Все уехали. По всему миру разбежались. Университет уже закончился со всеми возможными продолжениями, и я вдруг оказался в абсолютном одиночестве. Когда я впервые это понял, меня просто затрясло от страха. Я сидел в квартире, и мне надо было хоть с кем-нибудь поговорить, но не было ни одного человека, которому можно бы было позвонить. Ни одного! Тогда я понял, что делал что-то не то… Все эти годы постоянного труда, стремления к чему-то… все это никому не нужно… Да и вообще, стремление к чему? Я никак не мог понять, а что собственно говоря такого я пытался сделать?! К чему я шел все эти годы? Какой именно мир я пытался спасти и от чего? И вообще нужно ли было это миру? Тогда все рухнуло… вся голова разъехалась, а внутри и снаружи оказалась только холодная пустота и больше ничего. Я был никому не нужен, потому что все эти годы только и делал, что делал ненужными окружающих, доказывая им, что они никто, а сам, как оказалось, ничего не добился и никем не стал. Я воротил нос от «делания денег», потому что считал это не достойным занятием, и в итоге к своему огромному стыду в середине жизни повис на шее у родителей. Потом я долго валялся в депрессии… но в итоге что-то ведь надо было делать, и я устроился на самую простую работу, которую смог найти, грузчиком. И вот я целыми днями грузил ящики с хлебом и думал, думал, думал… Как все могло так обернуться? Я ведь хотел только одного, быть полезным миру, я честно пахал как проклятый, а в итоге гружу хлеб и получаю за это копейки и пинки. Тогда я мало-помалу снова начал сходиться с некоторыми старыми друзьями, которые еще остались в России или приезжали к родственникам. И весь ужас наконец-то стал мне очевиден, - целое поколение людей оказалось просто выброшено судьбой на обочину. Я встречался со старыми знакомыми, которых искренне любил раньше, и которыми восхищался, и видел, что за все эти годы преуспели только те, которые просто «делали деньги», те же, кто как я жили мечтами о подвигах, превратились как я в пьяниц, неудачников и наркоманов, всеми силами пытающимися просто не видеть того, что происходило вокруг. Я никак не мог понять, да и до сих пор не до конца понимаю, что могло сломать стольких сильных когда-то духом людей? Что такого произошло со страной, что поставило честь и достоинство на грань вымирания? Как мой друг, который с детского сада мечтал стать хирургом и просто лечить людей, мог спиться на пятом курсе и вылететь из института? Как моя подруга, которая в школе во время летних каникул работала волонтером в детском доме для душевнобольных детей, могла покончить с собой во Франции, куда уехала после того как вышла замуж? Как это все вообще было возможно?! Я копал внутри себя, копал… думал, дурак я что ли, что я ничего не понимаю? С людьми старшими пытался говорить, в общем тогда я уже отбросил весь возможный снобизм, потому что чувствовал, что, если не пойму, что происходит, то просто наложу на себя руки. И как-то так получилось, что я с бабкой одной сумасшедшей в автобусе сел рядом. Она в секте какой-то состояла и начала мне про рай, про вечную жизнь рассказывать… Ну я ее, конечно, послал подальше, а когда из автобуса вышел, подумал, счастливая она, дура, что бы она не сделала, придет она к своим, и они всегда найдут, что ей сказать, чтобы она просто шла и работала дальше и верила в свою вечную жизнь, в рай, ад и все подобное, и в то, что она все делает правильно. А мне верить было абсолютно не во что! И в этом была моя самая большая проблема. Я больше не мог верить в благородство, потому что вокруг было только ханжество и низость. Не мог верить в любовь, потому что девушки выбирали теперь только по толщине кошелька. Не мог верить в дружбу, потому что сам предал ее когда-то. Но самое главное, что я не мог верить в себя, потому что мне было не к чему стремиться. Потому что все, что я видел вокруг было наполнено грязью и гадостью, все делалось ради денег или в самых корыстных интересах. За каждым шагом окружающих я видел скрытый подтекст и желание только собственной выгоды. Но что еще хуже, я понимал, что вижу все это, потому что сам многие годы поступал или пытался поступать также. И что все мои стремления к благочестию и всемирной благодетели были ни чем иным, как простым самообманом. Я презирал всех за недостаточное благородство души, а сам думал только о том, чтобы, пройдясь по головам других, поскорее выбиться в лидеры, не особенно замарав при этом руки. И вся пустота, которая скопилась внутри, тогда взорвалась. Я был на грани помешательства. Во всем вокруг я видел алчность и глупость, я просто не мог дышать этим воздухом, который был наполнен ложью и нервической жадностью… Тогда мне помог мой старый товарищ по университету и отправил меня в Сомали. Ну вот с тех пор прошло уже девять лет, а я только тем и занимаюсь, что шатаюсь по свету, избегая, как ты сказал, «проблем с большими городами». Новые места, новые впечатления… все это меня успокаивает, но жить мне все-равно по-прежнему не за чем. Не во что верить. У меня нет цели. Ни одной. Поэтому я живу просто так. Хотя, может нам вообще только кажется, что мы для чего-то предназначены, а на самом деле мы все просто так? И мир вокруг, будет таким, в какой ты поверишь? Тогда мне просто не повезло, и я попал, как сейчас модно говорить, на «смену парадигм». Слышал такое? Это вот примерно, как если тебя жить учат в воде, а потом изгоняют на сушу… Да… вот так.
Георгий скривил губы в улыбке, встал и пошел к окну. В Йоханнесбурге было раннее утро. Самолеты, уже хорошо различимые в сумерках, все также продолжали взлетать и садиться. Франкфурт начал принимать рейсы, и девушка без устали объявляла о начале регистраций и воротах отправления. Подошла официантка и убрала со стола посуду. Мир просыпался, шевелился и был готов к новому жаркому африканскому рабочему дню. И только он словно замер у окна, и его фигура казалась вырезанной из картона и наклеенной на стекло на фоне быстро бледнеющего пейзажа.
Я не помню, как мы простились. И потом всю дорогу до Москвы я спал. В Шереметьево меня встречала жена и двое друзей, завалили вопросами, повели в машину, отвезли домой: все это было как в тумане, я совершенно не понимал, что происходит. Утром я был в конторе и после часового доклада вышел на офисный балкон. Вся Москва была как на ладони. По улицам ехали сотни машин, в многоэтажных домах горел свет, и даже на крышах работали какие-то люди. Я провел всего лишь полтора дня в городе, а вся моя полугодовая поездка уже казалась далеким прошлым. Я подумал о Мбая и Замби, и мне вдруг показалось, что я никогда и не знал этих людей. Легкий озноб пробежал по спине, я испугался, что пройдет время, и все те удивительные месяцы, которые я провел в Африке, забудутся, а вместе с ними из памяти уйдет и то, что я поклялся себе никогда не забывать, - ту темную фигуру Георгия на фоне светлеющего города. Нет, теперь мне хотелось жить в тысячу раз сильнее прежнего, каждый день чувствовать себя человеком, уважать и любить родных и друзей и помнить только о хорошем. И я твердо решил вечером сделать жене двойню!
(2008)
