Я перелистываю страницы книги. Медленно, один за другим ползут железнодорожные вагоны черных слов, их мерное постукивание отражается в голове и спускается по венам ниже в сердце. Сердце бьется мягко и степенно, с легким шуршащим звуком сокращается мышца и выталкивает густую кровь. Кровь полноводной рекою наполняет тело, доставляет смысл в самые удаленные районы: до кончиков пальцев и до легкого пощипывания у основания черепа в меня проникают чувства и мысли, ровная стена текста преображается в картины, сны больше не кажутся выдумкой, а реальность больше не является абсолютной истиной. Меня наполняет свет, идущий прямо из сути. Я забываю дышать, но воздух присутствует в легких безо всяких усилий. Мягкое дуновение от страниц гладит лицо. По позвоночнику разливается приятное тепло.
Он как-то сразу начал разговор, я даже не помню, успел ли он поздороваться и спросить мое имя. Часы как раз били полдень, солнце стояло очень высоко, тени копошились у самых корней толстопузых деревьев, и он в белой робе и покрывалом на голове возник в моих ногах, вырос на пустом месте, и сразу торопливо заговорил. Пока я отмечал про себя, его излишнюю белизну, придирчивую педантичность и аккуратность в выборе ударений в словах, он окончил вступление и, видимо, уже подходил к концу первой главы. Мне пришлось прервать его. Это прозвучало несколько грубо, но я не видел в том ничего предосудительного. В конце улицы искристыми звездами взрывался фонтан с холодной водой.
Речь шла о его сыне. Несколько лет назад, помогая другу наводить крышу, он получил страшную травму: тяжелое бревно выскочило из веревок и ударило его вдоль позвоночника до самой поясницы. Его тут же парализовало, и хотя никто не верил, что он выживет, через несколько дней сын пришел в себя. Его мозг почти не пострадал, зрение, слух, речевая функция, - все восстановилось, но вот ни руки, ни ноги так и не начали шевелиться. Сначала у родителей оставалась надежда, хотя врачи не давали ни единого шанса, длительное отмирание нервных окончаний и продолжавшиеся в следствие этого слабые конвульсии в руках и ногах они принимали за добрые знаки. Но через год последние капли надежды высохли вместе со слезами безутешной матери, которая не смогла оправиться от тягот болезни любимого ребенка и скоропостижно скончалась от изнеможения и тоски. С тех пор уже ничего не изменилось: одинокий отец, пытаясь чем мог добыть копейку, был прикован к больному, который требовал постоянного ухода. Жизнь его стала похожа на бесконечную череду мучительных дней, и короткий сон не мог дать ни отдыха, ни даже легкого забытья. Когда я слушал его рассказ, шел уже шестой год с момента трагедии. Все, чего он просил, это просто навестить его дом.
Прохладная темнота в проеме двери сгустилась до невозможного, когда мы, наконец, добрались до входа в жилище старика. На улице пылал день, а внутри никогда не кончалась ночь. Старая лестница издавала смрадный запах при каждом движении, где-то на самом верху прорезалось небольшое окошко и стены покрылись рыбьей чешуей старой краски. Пышный ковер черного непроглядного тумана стелился по ступенькам, нависал с потолков и кучами возлежал в углах, скрывая вещи и животных, присутствие которых постоянно ощущалось. Дверь была не заперта. Старик просто толкнул ее рукой и мы вошли в еще более прохладную воронку коридора, увенчанную светлым пятном комнаты. Нам на встречу вышла женщина. Старик сунул ей в руку обещанные деньги и она нервно зашаркала в пустоту за нашими спинами. Комната приближалась, свет нарастал, и вот он со всей силы ударил по глазам, превратив прямоугольное пространство в бесконечный облачный луг. По мере того, как признаки комнаты проявлялись, начинал появляться и жуткий запах, без ошибки указывавший на наличие по близости тяжелого больного. Даже старик слегка поморщился. В комнате из серьезной мебели была только старая костлявая кровать, рядом с которой и напротив вдоль стены стояли непонятные деревянные коробки тумбочек и шкафов, заваленные тряпками, марлей, банками с мазями и другими лекарствами, а над всем этим качалось несколько веревок с сырыми простынями и одеждой. В комнате был только один стул. Старик предложил мне присесть, а сам удалился за водой.
На кровати лежало тело, по крайней мере, было очень на это похоже. Легкое покрывало просвечивало четыре восходящие борозды, являвшиеся, по-видимому, ногами и руками. Все кости ссохлись от постоянного лежания, мышцы атрофировались, и желто-серая кожа тонкими складками спадала с неподвижных жердей. На боку виднелся огромный, еще немного гноившийся, след от старого пролежня, страшной когда-то раны с твердыми запекшимися рваными краями. Из-под покрывала бежали вниз многочисленные трубки, однако это не слишком помогало, потому что запах испражнений все-равно исходил от застиранной старой постели. Кости грудины и ключицы торчали как топляки над гладью мутной болотной воды, плечи протыкали сиротский матрас, череп напоминал скорее ржавую железную банку, из которой торчали уши, и которая сверху обросла жидкими нитиевидными черными морскими водорослями, нос слегка провалился, губы почернели и покрылись шершавой кровоточащей коркой, щеки обвисли, скулы оголились, - и над всем этим парили глаза. Огромные белоснежные глазные яблоки с ровными дырочками зрачков налились и блестели. Они уставились на меня, как будто я был неземным пришельцем, и постоянно моргали. Это был широко распахнутый вход в это застывшее, покрытое тканью, как могильной землей, тело, и вся жизнь человека, лежавшего передо мной, собралась в них. На меня стремительно вырывались сотни тысяч чувств, причудливым и непостижимым образом переплетавшихся где-то глубоко внутри: удивление, безумный интерес, страх, благодарность, нежность, дерзкая злость, надежда, презрение и в тоже время поклонение, отчуждение и приветливость, вызов и покорность судьбе. Глаза заполнили всю комнату, и больше уже ничего не существовало вокруг, увидев их однажды, нельзя было не замечать взгляд, несущий в себе всю человеческую боль и жестокую справедливость мира. В них были сырые пещеры загробного царства и лазурные дали Рая, их озаряла какая-то странная по своей природе звезда, не доступная пониманию других, от них веяло покоем и космической тишиной. Старик вернулся с бадьей воды, и мы спустились в тенистый каменный двор, засаженный низкими кустами.
Ледяная жидкость копьем пронзила мою гортань и скатилась по пищеводу. Грязный двор резали острые тени горячего дня, а крыши и небо пепелились на слепом безжалостном солнце. Все окна во двор были закрыты, все двери затворены. И в тот момент, когда глухая тишина до боли сдавила барабанные перепонки, старик, наконец, заговорил.
- Вы знаете, мне ведь всего сорок с небольшим, но все за глаза зовут стариком. Право, так оно и есть, чего уж там. Говорят, люди стареют не с годами, а с рухнувшими надеждами… Я инженер по образованию, в портовом городе, как этот, был нарасхват. Все было: и деньги, и молодость, и жена, - красавица, ее портрет даже наш художник писал, он, наверное, еще висит в галерее на площади. Потом сын родился. Друзья, семья – все радовались. Говорили «Смена твоя», «Богатырь», «Вырастет отца с матерью на руках носить будет»… Теперь даже и не знаю, может этого всего и не было вовсе. Где они? Друзья, семья… Пораскидала нас жизнь, кого в корзину, а кого и в низину… Ну да, на Бога-то я не ропщу, вы не подумайте. Теперь, знаете, уже все как в тумане, и веры нет ни во что совсем. Просто Бог, он как-то сам по себе, а я как могу сам. Но сил нет, понимаете? Теперь вот уже и руки трясутся как в лихорадке, воды порой не могу с колонки принести… Приду, сяду за работу, а он смотрит! В другую комнату уйду, и все-равно чувствую, прямо ведь вот сквозь стену чувствую, смотрит..! Все время смотрит… Как же так все обернулось? Какой-то миг, - и целая пропасть в жизни. И ничего больше нет… Помните, каштан на площади у фонтана в центре? Сколько раз я хотел на нем повеситься! Чтоб у всех на глазах, чтоб все увидели, чтоб хоть смертью своей привлечь внимание людей! Людей… друзей старых, родственников… Смешно. Чтобы это изменило… Когда-то я ходил с прямой спиной и высоко поднятой головой, а теперь я даже не нищий, даже не бродяга. Я самый жалкий человек в этом городе, который не может уже совсем ничего, только ноет! Во мне не осталось ни капли былой гордости, ни капли уважения к себе. И люди, особенно, те которые знают мою историю, бегут от меня, как от заразной болезни. Видно, боятся, что такое несчастье по воздуху передается..! Ну да самое-то ужасное не это, самое-то ведь страшное, что он все это понимает! Вот и смотрит на меня своими глазищами и молчит!.. А что тут скажешь… Я умру, к нему ведь даже соседи не зайдут воды дать. Дверь-то я и не запираю, к нам никого и за деньги не загонишь. Хорошо вот баба одна алчная попалась, так я ее уговорил с ним посидеть, пока за вами ходил… Я хочу убить его. Он почти никогда не спит, но кричать не будет. Мне вообще кажется порой, что он просит меня об этом. А это собственно и единственное, что я еще могу для него сделать. Еще год я не протяну, силы покидают меня теперь уже совсем быстро. А он все-равно не выживет, если меня не станет. Кому он нужен? Лучше умереть быстро и быть похороненным, чем долго мучиться, лежа в пустой квартире в ожидании, что кто-нибудь все же придет, не зная, что случилось с отцом, и страдать от своей бесконечной бесполезности в этом мире! Я убью его! Я спасу и себя и его! Понимаете? Ведь я еще могу все вернуть! Руки восстановятся и вспомнят работу, и я когда-нибудь смогу снова дышать свободно, и гулять по центральной улице, и любоваться цветами каштана! Ведь мне еще нет и пятидесяти…
Дома, слегка покачиваясь, шли по обе стороны от меня, и плавно скатывались куда-то вниз, когда я по узким длинным переулкам выбирался обратно в центр. Солнце стремительно уходило за горизонт, и воздух тяжелел от сырости и серости опадающих сумерек. Появлялись первые одинокие огни. Над большой свалкой рядом с портом стая чаек с воплями и криками делила рыбью требуху. Огромное товарное судно уходило из города. Бледный рог молодой луны слегка вздрогнул, когда оно издало свой пронзительный прощальный гудок.
Я вымыл руки и убрал волосы. Наконец, явился мальчишка, и с его помощью я начал облачаться в церемониальную одежду. Заказов на этот день было много, но тогда впервые я должен был служить по собственной просьбе. Когда все необходимые детали костюма были возложены на свои места, я медленно отправился по долгим коридорам обители в небольшую комнату, располагавшуюся рядом с монастырским моргом. В ней не было окон, свет исходил от десятка свечей, расставленных здесь и там вдоль каменных сводчатых стен. Все уже было готово. На низких деревянных лавках стояло два гроба из неотесанной доски. В первом лежал старик, исповедь которого я слушал два года назад, а во втором его сын. Оба тела были настолько худы и бледны, что, казалось, лишь слегка касаются белых простыней, готовые вот-вот раствориться и исчезнуть, и лишь моя последняя молитва держала их в этом мире. На отпевание никто не пришел, и я стоял наедине с гробами, в тишине в дрожащем воздухе от пламени свечей. Золотой свет струился от пола и уходил в глубокую темноту над головой. Неотесанные доски слегка покачивались в легком тумане из белых покрывал. Стоял нежный запах воска и ладана. Я впустил в себя воздух и открыл книгу…
(2007)
