Эта история случилась в Вашингтоне, столице Соединенных штатов. Я училась там в университете и снимала квартиру на втором этаже старого дома. На первом жили хозяева, на третьем две американки студентки, а на четвертом какой-то мужчина, которого я видела один раз в жизни. Был конец лета, и погода стояла просто ужасная. Уже утром солнце начинало разогревать город до бела, а в воздухе постоянно стоял влажный туман, ползущий с широкой реки под названием Потомак, на другом берегу которой уже начинался штат Вирджиния. Единственным спасением был небольшой парк с фонтанами, но даже там днем было невыносимо душно и жарко. В прочем днем я всегда сидела либо в университете, либо в библиотеке, где на полную работали кондиционеры и приходилось одевать свитер. К вечеру, когда солнце уже садилось, я выходила после занятий из классов и по быстро темнеющим улицам шла к себе в Джорджтаун, пытаясь хоть немного надышаться свежим воздухом, а Вашингтон только начинал просыпаться в это время. Открывались ночные бары и клубы, откуда-то из дворов доносилась музыка: от джаза до попсового хип-хопа, загорались вывески и уличные фонари, катили роскошные намытые машины, из которых торчали красивые черные руки и головы, разодетые по последней гангстерской моде. В парке на каждом углу и под каждым деревом стояли музыканты, которые играли на всем, на чем можно и нельзя играть, а вокруг них толпились зрители, которые щедро сыпали монеты в открытые футляры и протянутые шляпы. В большом ресторане с террасой на берегу сидели дамы в вечерних платьях и их кавалеры в костюмах, а стройные официанты разливали золотистое шампанское. В заливе повсюду мелькали огоньки яхт и катеров, фонтаны по очереди взрывались белыми струями воды, и на террасе им вторили все новые и новые бутылки с шампанским. Я смотрела вокруг во все глаза, и чувствовала себя Алисой в стране чудес.
Дальше по берегу шел университет Джорджтауна. Его высокие стрельчатые здания из красно-коричневого кирпича и высокие узкие окна с мелкой сеткой стекол в вечернем свете превращались в самые настоящие сказочные замки с таинственными тяжелыми деревянными дверями и одинокими башнями, на самом верху которых горели желтые пятна маленьких окон. Во внутренних бесконечных дворах росли старые толстые деревья, стриженные кусты, сотни цветов и трава, на которую вечером с характерным ритмичным шелестом падали капли воды из оросителей. Библиотека в этом университете работала круглые сутки и без выходных, и ее огромные светлые окна освещали почти весь главный двор с искусственным прудом посередине, в котором плавали большие красные прожорливые карпы. Внутри всегда было несколько человек, даже в самый поздний час уткнувшихся в стопку разноцветных книг или экран компьютера. В подвале библиотеки была огромная прачечная с десятками стиральных машин. Около ее дверей в ожидании одежды постоянно сидело несколько молодых людей и девушек с банками пива или содовой. Дальше начинались корпуса общежития, широкими ступенями этажей спускавшегося на берег реки. Здесь, казалось, никогда не прекращалось веселье, и сумасшедшая университетская жизнь не омрачалась дневными занятиями. Из всех окон неслась музыка, на крышах шипели и дымились барбекю, на перилах стояли свечи, и десятки студентов готовили ужин или просто болтались по многочисленным лестницам и балконам здания. В моей питерской университетской жизни общежития не было, и я всегда считала, что это только к лучшему, учитывая то, что питерские общежития из себя представляли, и теперь, каждый вечер, проходя мимо Джорджтауна, я видела совершенный новый мир, просто другая студенческая планета представала передо мной, и мне безумно хотелось, если не пожить на ней, то хотя бы побывать в качестве туриста.
Вообще почти все в Америке казалось мне необычным и интересным. Вашингтон был совсем не похож ни на один город в Европе, где мне приходилось бывать достаточно много. Здесь я погрузилась в бесконечный поток каких-то удивительных ассоциаций, рождающихся где-то на уровне подсознания, и лишь изредка дающих о себе знать аналогиями с голливудскими фильмами или попсовыми песнями. Проследить этот процесс абсолютно не получалось, мне просто казалось, что в этой стране нет ничего невозможного, что в любую минуту со мной может произойти, все что угодно, а небольшие белые домики Джорджтауна и строгие коридоры моего университета имени Джорджа Вашингтона каждый день являлись мне прекрасными декорации для самого невероятного сценария. И я чувствовала себя словно на экране в новом американском кино, в котором в России мне отводилась только роль простого зрителя. Это было странное, новое и совершенно потрясающее чувство главного героя! Чувство неограниченной свободы и невероятной силы, когда казалось все, что бы я не сделала, просто обречено на успех, и любые трудности на пути, лишь временные неудобства и необходимые композиционные приемы перед неизбежным хэппи эндом.
Но началась эта история еще раньше, чем я успела распаковать чемоданы. В самолете из Копенгагена в Вашингтон я сидела с белым молодым человеком, которого звали Джереми. За восемь часов перелета мы успели о многом поговорить и даже несколько раз поругаться. Он возвращался из Италии, где жила его бабушка, а в Вашингтоне заканчивал магистратуру по юриспруденции и после собирался в Нью-Йорк сдавать квалификационный экзамен. Мать его жила в Бостоне, а отец в Чикаго, они уже много лет были в разводе, а Джереми еще после колледжа уехал из дома и теперь навещал родителей только по праздникам. Я же, конечно, жила в России с родителями, несмотря на то, что тоже заканчивала магистратуру, и ехала в Вашингтон за счет гранта, а никак не за свои деньги. В общем, мы были очень разные, и наши взгляды на жизнь крайним образом отличались. Конечно, он оставил мне свой номер телефона «на всякий случай», но я, конечно, решила в любом случае обойтись без его помощи.
Его помощь мне и не понадобилась. Я прекрасно устроилась в новой квартире, разобралась с расписанием занятий в университете, купила все необходимые книги, и на много недель с головой ушла в учебу, которая представляла собой много чтения и писанины, о которых со школы я и не вспоминала. И первое время я не могла позволить себе даже прогулки по магазинам в выходные, потому что мой письменный английский к моему стыду и изумлению оказался хуже не куда, и я только и делала, что читала, писала, перечитывала и переписывала. И хотя в моем случае оценки играли небольшое значение, я краснела, даже когда получала «Б с плюсом», что в общем и по американским меркам было совсем не плохо. И вот, наконец, когда первые два месяца были позади, в университете на меня уже не смотрели, как на вынужденную обузу, чтение и домашние задания стали занимать меньше времени и появилось время свободное, я начала чувствовать себя несколько одиноко. Особенно по вечерам, возвращаясь домой и проходя мимо клубов и ресторанов, студенческих кафе и общежитий, мне становилось немного грустно, что все это веселье вокруг происходит совсем рядом, но только не со мной. Мне надо было с кем-то познакомится, чтобы иметь хоть какой-то повод пойти в кино или бар, но мои соседки по дому были меня значительно младше, а люди в университете значительно старше или не вызывали во мне ну совсем никакого интереса, и в конце концов я решила позвонить Джереми.
К моему удивлению, он сразу же меня вспомнил, спросил как дела, и просто предложил встретиться в ближайшую субботу на углу М и 30-й. Я согласилась, и в субботу, впервые за все время пребывания в Вашингтоне накрасив глаза, пошла к Джереми. К семи уже значительно потемнело, я шла в белой шифоновой юбке ниже колена и кофте с длинным рукавом, крайне консервативном костюме для питерских улиц, но здесь меня встречали множественные одобрительный возгласы со всех сторон, и следующий раз я решила одеть джинсы. Джереми меня уже ждал, попивая какой-то коктейль за столиком прямо на углу 30-й. Он тоже оценил юбку по достоинству, и на мое замечание о том, что следующий раз я буду в штанах, сказал, что я слишком близко все принимаю, и что красивым человеком тоже надо уметь быть. Я сказала, что приму это за неудачный комплимент с его стороны, на что он сказал, что и не пытался сделать мне комплимент, а просто вводил в курс дела. Оставалось только его поблагодарить.
Мы пошли в кино на какой-то новый боевик с Форестором Уитакером, актер, который мне очень нравился, но фильм оказался полной ерундой. Тогда Джереми предложил выпить чего-нибудь в «одном замечательном местечке, в котором он частый гость». Мне уже было все-равно, и мы пошли по М, а потом по 34-й до симпатичного подвала с красной стальной дверью и золотыми буквами «JAZZ». Местечко оказалось, действительно, удивительно приятным. Вдоль темно-зеленых стен стояли широкие красные кожаные диваны, с трех сторон ограждая низкие деревянные столы, очень высокая барная стойка искрилась разноцветными звездами бутылок и стаканов, было много народу, как мне показалось в основном мужчины, но тогда я совсем не обратила на это внимания, а на небольшой сцене играл самый настоящий черный джазовый ансамбль. Джереми здесь, действительно, всех хорошо знал. Он предложил мне сесть в отдельной комнате, чтобы можно было спокойно разговаривать, а не кричать что-то друг другу в ухо, я согласилась, хотя с трудом представляла себе, о чем мы можем еще поговорить.
Но после двух стопок текилы, которую я пила тогда первый раз в жизни, разговор очень даже завязался. Сначала я долго расспрашивала Джереми о том, где он живет и учится, и некоторых правилах нашего, как оказалось общего, университета. Жил он в одном из многочисленных квартирных домов для студентов совсем рядом с моим факультетом. У университета Джорджа Вашингтона не было общежития, поэтому всем приходилось снимать квартиру. А потом я спросила его, почему он ходит именно в это место и есть ли в этом заслуга джаз-бэнда, он засмеялся, и сказал, что очень любит джаз, но музыка здесь совсем ни при чем. Это прозвучало несколько бессмысленно, и я сосредоточилась на джазе.
Было уже совсем поздно, когда мы наконец поднялись на улицу. Вниз по 34-й к М сплошным потоком шли люди совершенно разных возрастов и национальностей, я вспомнила, что сегодня суббота. Два симпатичных латиноамериканца в широких джинсах и цветных отглаженных рубашках опять пристали к моей юбке, но текила уже во всю работала, и я просто сказала им спасибо и улыбнулась. Они довольно «крякнули», порхнули руками и пошли дальше. Джереми одобрительно похлопал меня по плечу. Когда мы дошли до угла М и 30-й, где мне надо было сворачивать и подниматься до П, он остановился и сказал, что должен встретиться здесь со своим другом, и, если я не спешу, он меня познакомит. Ночь была очень теплой, торопиться было совершенно некуда, и я осталась. То, что произошло дальше в течение нескольких следующих минут, перевернуло все мои знания об окружающем мире и заставило по новому посмотреть на многие вещи и многих людей. Я увидела его за несколько шагов, это был очень красивый черный парень с широкими плечами, коротко стриженный, с совершенно прямым носом и пухлыми губами. Он шел в белоснежной майке, обычных джинсах и белых кроссовках, но на нем вся эта одежда казалась просто шикарной, и я подумала, что Уитакер был сегодня действительно плох. Парень остановился рядом с нами и улыбнулся, лишь слегка обнажив чудесные белые зубы, и уже тогда в самый первый раз, я заметила, что его улыбка необыкновенно добрая, он улыбался от всей души, а не как Джереми «скалился». Его звали Джей, и он тоже не оставил без внимания юбку, а потом он подошел ближе к Джереми, слегка обхватил его за талию и поцеловал, - прямо в губы. Это был долгий поцелуй, и я успела выдохнуть и закрыть рот, но выражение моего лица и округлившиеся глаза не могла скрыть даже текила. Джереми заметил мое удивление, и сказал:
- I told you, we gonna meet my boyfriend.
- Whatever, - только и смогла ответить я, опустила глаза и улыбнулась.
Они проводили меня до самых дверей, и Джей даже поцеловал в щечку на прощание. Джереми просто махнул рукой и сказал звонить в любое время.
Свалившись на диван, я какое-то время просто сидела в темноте и глупо улыбалась. Весь этот вечер теперь казался мне чем-то совершенно невероятным, и снова и снова перед глазами появлялись Джей и Джереми, целующиеся на углу М и 30-й. Не то, чтобы я не знала о существовании голубых. Конечно, мне было о них давно известно, и более того, я даже была один раз в клубе, где они собирались в Питере, но там это были совсем другие люди, такие избалованные девочки в мужском теле с уровнем развития детского сада. Но Джереми?! Или Джей?! Джереми не был особенно красив, но симпатичен вполне. Он был хорошо сложен, с несколько по-английски правильными чертами лица, в котором читалась отстраненная учтивость и отточеность манер, но никакой слащавости или капризности. А Джей? По всем моим понятиям это вообще должен был быть почти идеальный мужчина, если бы он был при этом белый. Да собственно, конечно, разницы не было: белый или черный, во всем его поведении, в манере двигаться и говорить, чувствовалась самая, что ни на есть, мужская сила. Конечно, он тоже был учтив, но не более. В общем, я ни того, ни другого никогда бы не заподозрила в гомосексуальности. И теперь я даже как-то потерялась, и не знала, что дальше делать, и как себя вести с ними. Все мои типично женские уловки, вроде опущенных глаз или наивной неловкости, теперь казались абсолютно бесполезными, и я вообще не могла понять, зачем Джереми соглашался со мной встретиться, и повел в этот клуб. Клуб… Ах, вот почему там было так много мужчин! Да собственно я девушек-то там кроме себя больше и не видела. И это его «не в джазе дело»… Ну еще бы, при чем тут джаз! И я даже не знала, может обидеться на Джереми, что ли? Вообще, мог сказать мне и раньше, что он голубой. Но ведь он, видимо, не раз намекал, просто я никак не могла сообразить…
Я решительно встала и пошла спать, а утром все эти мои рассуждения казались мне уже полной ерундой. Я все время вспоминала открытую и приветливую улыбку Джея, и мне очень хотелось увидеть их обоих снова и как можно скорее. В конце концов, кроме них я больше никого не знала в этом, теперь уже не таком однозначном, городе, а Джереми мне все-равно не казался особенно привлекательным, так что это была не большая потеря.
В понедельник, заняв свое место за столом в группе, я совершенно иначе смотрела на своих коллег мужчин, и впервые заметила, что как минимум двое из них имеют все шансы оказаться гомосексуалистами. Все же меня это еще как-то смущало, и я решила, что от таких навязчивых мыслей надо избавляться. Но впечатление, видимо, было слишком сильным, и до самого конца недели, я и в группе и в библиотеке, и даже в столовой и на улице высматривала мужчин «нетрадиционной ориентации». А в пятницу, закончив с чтением, я вышла из университета и около Старбакса неожиданно столкнулась с Джереми. Он шел к себе после занятий, но предложил заглянуть в кафе и чего-нибудь выпить. Мы взяли по кофе и уселись в углу на диван. Мне хотелось задать ему сотню вопросов, собственно только на одну тему, но даже теперь он был настолько по-мужски уверен в себе, что я просто глазела на него и слушала что-то про квалификационный экзамен. В конце концов, он начал сам:
- Видимо, мой друг произвел на тебя сильное впечатление?
- Не то, чтобы друг, ну ты понимаешь…
- А ты вообще раньше общалась с голубыми?
То, как он это сказал, просто даже произнес эти два слова «gay people», слегка шевельнув кистью руки, как обычно делают университетские профессора с сединой и отдельным кабинетом, создавало впечатление, что речь сейчас идет о чем-то вроде элементарных частиц или математической лингвистике, о чем-то по-научному точном и уже давно хорошо известном всему миру. А я была в роли иностранного студента, который впервые слышит об этом, потому что в его закрытой стране преподавание этой дисциплины было строго запрещено.
- Ну вообще да. Но, ты понимаешь, это были просто другие люди... Они были больше похожи на школьниц, которые только и могут, что думать о тряпках, и где взять деньги на новую помаду. Они были совершенно… не мужчины, что ли.
- Да, это жалкое зрелище. Здесь таких тоже предостаточно, и это «faggots». Я не имею ничего общего с ними.
- А что могут быть отличия? – и я невольно прыснула.
- Отличий нет, мы вообще абсолютно разные, и нечего сравнивать. Те, о ком ты говоришь, это люди не то, что без уважения к себе или кому-либо, это идиоты, которые будут драться с тобой в магазине из-за последней пары штанов от Версачи с золотыми головами на обоих карманах.
- Не, я такие штаны не куплю.
- Поэтому мы и сидим сейчас здесь и разговариваем. Так вот вся эта гопота, наряжающаяся сначала в юбки тайком от матери, а потом вставляющая себе силиконовые груди и в итоге меняющая пол, если хватит денег и здоровья, они все ничем не лучше обычных проституток или наркоманов, готовых продаться любому за подходящую цену. Это просто отбросы человеческого общества, которые паразитируют за счет других, а заодно и являются рассадником всякой заразы. И именно из-за таких как они все остальные считают голубых чем-то низким и грязным, а, между прочим, к твоему сведению, тысячи мужчин во всех странах являются скрытыми гомосексуалистами.
- Да ладно. Не в моей стране.
- Да-да, дорогая. И в твоей тоже, и даже в Камбодже, Нигерии и Новой Зеландии. Везде. И знаешь, почему это так?
- Не имею ни малейшего понятия.
- Ну так вот я тебе расскажу. Посмотри на меня, я красивый умный белый мужчина, живущий в одной из самых развитых стран на этой планете. Да я нравлюсь сам себе. Это проблема? Мои родители не смогли бы оплатить ни колледж, ни тем более университет, потому что отец уже давно спился, а мать простой детский врач. Поэтому я изо всех сил старался хорошо закончить школу, и смог получить стипендию, и поступил в юридический колледж. Там я пахал еще сильнее, потому что желающих учиться за чужие деньги в Вашингтоне было еще больше. В итоге я все-таки сдал экзамены и поступил в ДжиДаблЮ. Я всего с самого детства привык добиваться сам, и никому при этом ни чем не быть обязанным. До Джея у меня было два друга: один в колледже и один в университете, и со всеми я просто и безболезненно расстался, когда тому пришло свое время. Никаких тебе тут слез, сопливых писем и надоедливых телефонных звонков, когда даже нечего сказать. Мы просто разбежались и побежали дальше, каждый своей дорогой, как в муравейнике. А, если бы я влюбился в какую-нибудь девушку? Или еще хуже женился? Я бы сейчас не сидел тут с тобой, а бежал домой или на работу, чтобы она в итоге могла купить себе те же дурацкие штаны с вышивкой! Понимаешь? Ну и дело не только в этом. Женщина это вообще самое большое зло, которое может быть в жизни мужчины, потому что она всегда будет заставлять его работать только на себя или на детей, но никак ни на него самого. Это в ее сути, и не надо так на меня смотреть, ты сама прекрасно это знаешь. Поэтому, в любом случае, если ты хочешь чего-то добиться в жизни, первое, что надо сделать, это избавиться от женщин вокруг себя. Но, как, я надеюсь, ты понимаешь, мужчина в плане сексуального влечения устроен несколько иначе, и просто так жить без секса он не может. Ну или, по крайней мере, постоянные мысли о сексе будут отвлекать его не меньше, чем заботы о том, где достать денег на очередное кольцо или серьги ей на день рождение. И гомосексуализм в таком случае становится просто идеальным решением всех возможных проблем. Когда два красивых мужчины спят вместе, а утром идут на работу, не спрашивая друг друга, во сколько ужин, на мой взгляд, это высшая из всех форм отношений, которые в принципе возможны между людьми.
- А как же любовь?
- Ой, ну перестань. А то я решу, что ты такая же как все.
- Что бы это значило?
- А то, что я крайне привередлив в выборе знакомых. И уж если я решил встретиться с тобой в прошлую субботу, так это только потому, что ты еще в самолете показалась мне достойным собеседником, а не напыщенной отличницей, которая книжками прикрывает глубокое декольте.
- Джереми, я не знаю, что тебе сказать. У меня просто голова идет кругом от всего.
- Да ладно. Отдыхай, завтра позвоню, - сказал он, улыбаясь мне с некоторой издевкой, как всегда похлопал по плечу и пошел.
Голова у меня действительно шла кругом, а от кофе еще и трясло как в лихорадке. Я даже не помню, как дошла до квартиры, и чтобы хоть чуть-чуть собраться с мыслями, взяла полотенце и пошла в бассейн. Проколошматив туда и обратно не один десяток раз, я вылезла, откинулась на спинку лежака и закрыла глаза. Мир вокруг менялся с поразительной скоростью, и я просто не успевала переработать столько новой информации в таком темпе. Эти новые для меня чувства и мысли обрушивались внутрь, а собственные принципы от неожиданности просто где-то потерялись, и я абсолютно не могла решить, как я должна все это принять. С одной стороны, я прекрасно понимала Джереми, потому что также как он старалась изо всех сил пробить себе дорогу наверх, часто просто тараня головой стену до тех пор, пока она не рухнет. И я также как он отказывалась практически от всего ради учебы и карьеры, и никогда не думала, что поступаю неправильно. Но все же в его позиции было что-то, с чем я не могла согласиться, что-то, что крайним образом окончательно портило мое мнение о нем, вот только что это было, я никак не могла для себя определить, потому что тогда еще не видела и не знала особенных отличий в наших взглядах на отношения с людьми, а все противоречия просто списывала на разницу менталитетов.
Мы стали часто видеться и много общаться. Джереми нельзя было отказать в образованности и начитанности. После того, как он признался мне, что считает достойным собеседником, мы стали подолгу обсуждать различные проблемы от самого мирового масштаба до мельчайших деталей жизни в России и в Штатах. Это очень помогало мне и в учебе, потому что многого я просто не знала или не понимала, а о многом остальном, как оказалось, у меня было крайне предвзятое мнение. Джереми же решил писать работу по судебной системе в России да еще и середины 19 в. времен Александра второго. Когда я спросила его, зачем ему, - на мой взгляд, это было и сложно и бесполезно, он сказал, «хотя бы потому, что больше никто из моего курса в 210 с лишним человек об этом не напишет». Да, это было в стиле Джереми, но мне пришлось потратить несколько вечеров в Старбаксе, чтобы сначала самой разобраться, что к чему реформировалось, а уж потом еще и втолковать это ему. К моему удивлению, он разобрался во всем куда быстрее, и многое даже объяснил мне самой. В итоге, я стала просто специалистом по судебным реформам, что мне было совершенным образом ни к чему. Помимо всего этого, Джереми неплохо разбирался в классической музыке и искусстве, и хотя путал Чуковского и Чайковского, с радостью составлял мне компанию в походах в Национальную галерею и Коркоран. А однажды, даже пригласил на концерт Национального симфонического оркестра. Оркестр играл без преувеличения паршиво, но Джереми я сказала, что мне понравилось.
А между тем в Вашингтоне уже наступала зима. Деревья краснели, желтели и облетали, также как в Питере. Было также сыро, и иногда небо на весь день затягивало серой жижей облаков, и шел противный мелкий дождь. К концу ноября стало совсем холодно, и мои свитера больше уже не спасали. Надо было идти по магазинам. Я в общем и не надеялась, обойтись весь год юбками и туфлями, но тратить время на поиски сапог никак не хотелось, и поэтому я все откладывала и откладывала, и в итоге передо мной встала необходимость купить все за одни выходные, потому что к понедельнику уже обещали первый снег. Я была просто в ужасе, и позвонила Джереми. Он, конечно, отказался мне помогать, сказав, что надо было думать раньше, но через полчаса мне перезвонил Джей и любезно предложил купить мне все, что только будет нужно.
Мы с ним почти и не виделись с того самого вечера в первую субботу, когда он пришел на угол М и 30-й. Он иногда заходил к нам в Старбакс или встречал Джереми, когда мы возвращались в Джорджтаун из центра, но все наше общение с ним в эти месяцы ограничивалось только рамками необходимой вежливости, хотя мне иногда очень хотелось познакомиться с ним ближе. Одна его теплая улыбка, с которой он всегда встречал нас, делала этого человека не похожим ни на кого больше, и уж тем более на Джереми с его гадким характером. Поэтому я обрадовалась вдвойне, когда узнала, что он сможет помочь мне с магазинами.
Джей был, без всяких, потрясающим мужчиной! Еще без десяти минут двенадцать я выглянула в окно, а он уже стоял внизу, опиревшись спиной на свой блестящий намытый Додж, сложив руки на груди, и просто улыбаясь прохожим. На нем были самые обыкновенные синие джинсы, все та же белоснежная майка, но теперь он добавил сверху теплую рубашку, куртку и кепку. Его черный цвет кожи уже давно перестал меня пугать, а теперь стал казаться наоборот еще более притягательным, чем мой собственный белый. Это было самое настоящее кино, потому что в реальности, в моей реальности в России, я не могла встретить никого подобного. Я просто не могла оторвать от него глаз, стояла и смотрела вниз, хотя надо было уже спускаться, и мне все казалось, что вот-вот, и что-то произойдет, и Джей окажется главным героем фильма, который начнется прямо под моим окном. И я снова и снова не могла поверить, что он голубой, это просто никак не укладывалось у меня в голове.
Его улыбка меня не обманула. Джей во всем был не человек, а какой-то удивительный распустившийся передо мной цветок. Все, что он делал и говорил, было потрясающе красиво, он весь был как будто бы пропитан бесконечной добротой, и в тоже время благородством, гордостью и достоинством. Я смотрела на него и думала, что же такое должен он знать, чтобы иметь возможность так легко относиться ко всему, что дает ему такую уверенность в себе, такую свободу, откуда в нем вся эта радость и вся эта искренность?! Казалось, он живет на совершенно другой планете, где нет никаких проблем, где не происходит и никогда не происходило ничего плохого, где все сыты и счастливы, и все мечты исполнены еще до рождения. И я уже окончательно перестала что-то понимать в этой стране и в ее людях, когда вечером услышала историю Джея.
Мы наконец-то купили все, во что я могла спрятать свои руки и ноги от надвигающихся холодов, и Джей пригласил меня поужинать в какой-то итальянский ресторан в его доме достаточно далеко от Джорджтауна. Я впервые выезжала из знакомых мне М, П и 30-х, и только сейчас вспомнила, что Вашингтон по карте огромный город, и Джорджтаун лишь один из самых небольших его районов. Пейзаж за окном сильно менялся, сначала пошли какие-то складские помещения и автомастерские, потом мы долго ехали вдоль бетонного высокого забора военной базы и ее бесчисленных корпусов с колючей проволокой и полосатыми флагами, где-то вдали садились самолеты в аэропорт Рональда Рейгана. Наконец начались жилые дома, но это был совсем не беленький и аккуратный Джорджтаун. Трех, четырехэтажные одинаковые коробки со странными магазинами и барами внизу и мокрым бельем сверху, и полное отсутствие белых лиц, дало мне все поводы думать, что мы в черном районе, точнее просто в Вашингтоне, - настоящем Вашингтоне, потому что больше 90 процентов его населения жило именно в таких районах.
Начало темнеть и вдоль дороги зажигались тусклые фонари. Рядом с какой-то лавкой стояло двое подростков в огромных, как мне казалось, совершенно не по размеру пуховых куртках с мехом и в тонких майках, в ярких кроссовках и кепках, и о чем-то говорили, засунув руки в карманы совсем низко опущенных штанов. Дальше прямо на обочине сидел какой-то худой черный старик в безумном розовом грязном растянутом свитере и ковырялся в бумажном пакете из супермаркета. На балконе стояла симпатичная девушка с грудой длинных по пояс черных тонких косичек и выбивала подушку. Молодой человек с блестящими на всю улицу часами садился в очень недешевый, по моему мнению, джип, припаркованный рядом с полусгнившим микроавтобусом со спущенными колесами и разбитым ветровым стеклом. «Теперь должна быть баскетбольная площадка», - подумала я, и она не заставила себя ждать, приткнувшись между расписанной граффити стеной дома и обширным пустырем с какими-то сараями. Я даже улыбнулась, радуясь про себя правильности своего предположения, и все вокруг как-то сразу перестало меня напрягать. «Кино, так кино», - решила я.
Джей наконец-то остановился. В одном из домов на первом этаже, действительно, был ресторан и, действительно, по виду итальянский. Я спросила, не боится ли он оставлять машину на улице, но он только широко улыбнулся. Ресторан был отличный! В пицце на М, где цены были раза в два выше, еда была в десять раз хуже. Веселый, совсем не итальянского происхождения, шеф вышел к нам прямо в зал и вынес огромные порции макарон. Здесь все было очень просто, самые обыкновенные приборы и дешевые белые тарелки, винные бокалы из толстого стекла и мятые скатерти, и ни одного белого к слову, но это был, пожалуй, самый потрясающий вечер за все мое пребывание в городе. Все, кто был в ресторане, казалось, знают друг друга, хотя совсем не обязательно, что это было так. Все улыбались и переговаривались, играла какая-то странная, но очень приятная, музыка. Единственный официант, большущий черный дядька, с огромным животом в белом длинном фартуке, с потрясающей грациозностью протискивался между столами с тремя и четырьмя тарелками в руках, успевая при этом поговорить с гостями и отпустить пару шуток. Мы пили вино, ели свои макароны и мне казалось, я знаю Джея всю жизнь, так легко и хорошо мне было в его компании.
Когда макароны закончились, я спросила:
- А где ты живешь?
- Да прямо здесь.
- Что прямо в ресторане?
- Ну почти. Это ресторан моего дяди. Я работаю здесь, а сплю в комнате наверху.
- Так ты не учишься вместе с Джереми?!
Я была уверена, что Джей и Джереми учатся вместе, и более того, мне даже казалось, что они едут в Нью-Йорк вместе.
- Да ты что?! Нет, конечно. Я вообще никогда не учился ни в университете, ни даже в колледже. Я и школу-то не закончил, завалился на выпускном тесте, - и он улыбнулся своей обычной веселой улыбкой, как ни в чем не бывало.
- Этого просто не может быть.
- Не может быть? Почему? Все так и есть.
- Но ты родился в Вашингтоне?
- Нет. Совсем не в Вашингтоне. Моя мама, как раз ждала меня, когда отца убили в какой-то уличной драке. Это было в Хьюстоне. Ей было тогда всего восемнадцать, и кроме папы ей было не на кого рассчитывать. И вот когда его убили, она продала вещи и поехала к сестре, которая жила в Нью-Йорке. Но поскольку денег у нее было совсем мало, она ехала на автобусах, и я в итоге родился по пути, в маленьком городке Марион, ну а вырос уже в Бронксе. Но мама умерла, когда мне было три, у нее был туберкулез. Она подхватила его еще в Луизиане. Я остался с ее сестрой, у которой у самой было уже шесть детей. Двое старших были на подхвате у друзей отца, который сидел за торговлю оружием. В общем, деньги в их семье водились, но я был, конечно, нахлебником. Не совсем своим парнем, понимаешь? Меня, конечно, тоже в оборот взяли, когда я подрос, но я плохо справлялся. В итоге меня оставили в покое и отправили работать в ресторан к дядьке. А потом, когда я уже заканчивал школу, вышел наконец муж маминой сестры, ну и они с дядей что-то не поделили, и дядя решил уехать в Вашингтон. Ну и взял меня с собой. С тех пор мы здесь и живем.
Это было полным бредом. И я подумала, что, может быть, Джей просто шутит…
- Ну а как же вы тогда познакомились с Джереми?
- С Джереми? Да, как обычно знакомятся голубые мужчины. Четыре года назад в клубе. Ты же была там. «Джаз» на 34-й.
- Ага.
- Джереми необычный человек. Он когда только там появился в самый первый раз, я сразу его заметил. Но, ты же знаешь, Джереми. Он такой разборчивый. Мы целый месяц встречались в кафе всяких и в клубе, прежде чем он наконец-то пригласил меня к себе…
- Вот только давай без подробностей. Я тебя прошу. Для меня и так сегодня слишком много откровений. Понимаешь, Джей, когда я впервые увидела Джереми, я и подумать не могла, что он голубой. А когда я первый раз увидела тебя, я подумала, что ты просто идеальный мужчина. Самый… мужчинистый мужчина из всех, которых я видела. И до сих пор, когда я вижу тебя, я просто не могу поверить, что ты голубой. Это, наверное, тоже самое, что поверить в инопланетян.
- Ты хочешь сказать, что тебе нужны доказательства?
- Ты, что с ума сошел?! Оставь их себе, пожалуйста! Вот чего мне не нужно, так это доказательств. Я хочу сказать, что мне сложно понять, как все, что ты говоришь, в принципе возможно. Я… Я просто не знаю…
- Ты не веришь, что мужчина может полюбить мужчину?
- Наверное, верю. Но это все-равно все как-то слишком для меня.
- Любви не бывает слишком. Я так думаю.
И он посмотрел на меня таким долгим и проникновенным взглядом, таким уверенным и честным, что слезы вдруг сами закапали из глаз. Все переживания последних месяцев хлынули из меня одним сплошным потоком. Я ревела как маленький ребенок, а Джей только крепко обнимал меня за плечи, молчал и улыбался.
Когда я, уже совсем ночью, с сумками и пакетами поднималась к себе, на самом верху скрипнула дверь, и человек с четвертого этажа начал спускаться. С ним был кто-то еще. Когда они дошли до моего пролета, я увидела двух мужчин около пятидесяти, один держал другого за руку. Они улыбнулись мне, пожелали спокойной ночи и прошли мимо. Кто, из них был мой сосед, я так и не поняла, но то, что и они голубые, мне было абсолютно ясно.
После этого похода по магазинам, Джей сначала начал иногда заезжать ко мне, а потом мы начали встречаться уже втроем. К рождеству «Джаз» на 34-й неожиданно закрылся, и мы перебрались в «DC Eagle» на Нью-Йорк авеню. Это был совсем другой клуб. Он был гораздо больше и публика сильно отличалась от причесанных при галстуках и пиджаках плейбоев, любителей джаза и текилы. Здесь царил самый настоящий рок-н-рольный бардак, и не было никаких отдельных комнат. Здесь пили самую настоящую водку, и иногда виски, а к девяти все уже ходили без рубашек и маек. Здесь был бильярд, и огромный сумасшедший дядька в кожаных штанах приглашал всех желающий «погонять с ним шары» и махал ярко-зеленым кием. Здесь было много людей за сорок, и даже за пятьдесят и шестьдесят, и, если в «Джазе» женщинам вход был практически закрыт, или, по крайне мере, посещение ограничивалось отдельной комнатой, то здесь собиралась совершенно разная публика, и женщины в том числе. По всем моим понятиям, такое место могло находиться где-нибудь в Лос-Анджелесе, но никак не в центре Вашингтона в двух минутах езды от Белого дома. Однако оно было, и было именно на Нью-Йорк авеню, и почти каждую субботу мы проводили там, танцуя до потери сознания и умирая со смеху от бесконечных ненормальных шоу. При этом, все это было совсем не каким-то грязным логовом разврата и рассадником ужасных болезней. Сюда приходили люди, многие из которых имели не одно высшее образование и преподавали в Джоржтауне и ДжиДаблЮ, здесь были и лица с капитолийского холма, и богатые черные и бедные белые, и профессора и студенты, и молодые и старые, и женщины и мужчины, и голубые и гетеросексуалы с женами. Это было странное место, и когда я впервые туда вошла, мне стало немного не по себе, но уже очень скоро я ко всему привыкла и, наконец, меня перестали смущать и удивлять мужские пары, целующиеся в объятиях друг друга, как в прочем и такие же пары женские. И Джей и Джереми теперь казались мне совершенно обыкновенными людьми, и их отношения перестали быть чем-то невозможным и неправильным. В «DC Eagle» просто было очень много красивых и приятных людей, столько, сколько я не видела за всю свою жизнь, и в итоге походы туда стали не меньшим удовольствием, чем Коркоран. Это было отличное место для самых взрослых развлечений, и для тех, кто мог их оценить.
Джереми, конечно, не был в восторге от этого клуба, его больше устраивала вычурная обстановка «Джаза», где можно было спокойно сидеть за столиком и лишь бросать взгляды из своего темного угла на других посетителей, но он как-то тоже привык, хотя в целом, казалось, что ему просто без разницы. Он и в «DC Eagle» умудрялся весь вечер просидеть на кресле, только и делая, что набираясь виски. Они с Джеем все-равно казались мне совершенно разными, абсолютно разными, и как они умудрились провести вместе больше трех лет, оставалось по-прежнему загадкой.
Зима прошла незаметно, и когда начало снова теплеть, и однажды утром я не одела перчатки, выйдя на улицу, я подумала, что еще немного и пройдет и весна, и закончится моя стажировка, и этот невероятный год уйдет в прошлое со всеми его потрясениями и впечатлениями. Все же эта страна, этот город, его люди, - все было похоже на сказку, и я по-прежнему чувствовала себя Алисой. Чувство реальности покинуло меня уже давно, и никак не возвращалось, я как будто плавала в сплошном потоке удивительных событий и человеческих судеб, возможность существования которых в моей прежней жизни была совершенно исключена. Тогда апрельским утром я и подумать не могла, что весь этот новый мир, который вырос в моей голове восемь месяцев назад и заполнил меня без остатка, рухнет в тот же вечер, а реальность, которая в один миг вернется на свое место, будет так неожиданна и ужасна.
Джереми уезжал уже через день. Он получил все зачеты и собрал рекомендации, и ждал только последних официальных бумаг от университета. Я обещала зайти к нему вечером, чтобы обсудить несколько последних вопросов и попрощаться. Он уже продал почти все вещи, его квартира сдавалась без мебели, и спал прямо на полу. Я принесла бутылку вина, Джереми сходил к соседу за бокалами и мы уселись на чудом уцелевшие подушки. Бутылка уже значительным образом опустела, как и запас вопросов, и я решилась спросить Джереми о том, что, считала в общем не моим делом, но что меня все-равно беспокоило:
- Джереми, а как же ты расстанешься с Джеем?
- Ну как очень просто. Соберу вещи и уеду.
- Ну да-да. Я помню твою теорию муравейника. Но ведь вы встречались почти четыре года, ты же, наверняка, жалеешь, что приходится с ним расставаться. Признайся? Тем более, Джей удивительный человек. Красивый и добрый.
- Я?! Жалею?! Ты шутишь, наверное. Красивый и добрый… Если бы он был страшным, я бы не подцепил его четыре года назад. Красивая и добрая черная задница Джея создана только для того, чтобы ее трахать.
- Джереми! Ты в своем уме?! Что ты говоришь?!
- А у тебя были какие-то сомнения? Ты еще скажи, что решила, что я возьму его с собой в Нью-Йорк, совью там семейное гнездышко и буду ворковать и облизывать его со всех сторон! С какой такой стати?! Ты же была у него в доме. Он тебе, конечно, рассказал, про свою трудную жизнь. Про то, как мать умерла, когда он еще только ходить начал. Про то, как его барыги на стреме стоять заставляли … Ну что ты так опять на меня смотришь? Позволь мне тебе кое-что объяснить. Тебе это очень пригодится. Философия черных в этой стране проста и удивительно живуча. Они считают, что, если им удалось выжить в первые пятнадцать лет, то они уже получили от жизни все, что можно. Они получают от правительства огромное количество мест каждый год в колледжах и университетах, за которые белые платят огромные деньги, но ни хрена никто из них не пользуется этим, или же проводят все время в спортивном зале, чтобы их черную задницу перетащили в НБА или НФЛ. Но большинству и этого не надо, они просто сидят на пожизненном пособии по безработице, воруют, торгуют наркотиками и размножаются как крысы. И если бы не СПИД и героин, они бы уже давно заселили все Соединенные штаты. Посмотри, как они живут?! Они тратят сотни долларов на одежду и продолжают селиться в домах, где нет даже горячей воды. Они могут только брать! Они не умеют и не хотят работать! И, чтобы у тебя окончательно не осталось никаких иллюзий, я тебе скажу, что первый год честно платил Джею за каждый его приход ко мне, только для того, чтобы он не трахался ни с кем больше, и не принес мне какой-нибудь сифилис! А то, что он красивый, и, как ты говоришь, добрый, так это еще не большая заслуга. По крайней мере, в этой стране. Не знаю, как в России, но в Соединенных штатах, надо пахать с утра до ночи, чтобы стать человеком, вне зависимости от цвета кожи. И, если жизнь тебе здесь вдруг показалась прекрасной сказкой, то я тебе еще в самолете сказал, чтобы понять эту страну, надо в ней родится, и поменьше ходить в кино.
И он уехал. Действительно, просто собрал вещи и исчез. Он даже мне не оставил ни нового номера телефона в Нью-Йорке, ни адреса. Да собственно, я и не собиралась ему ни писать, ни звонить, но та легкость, с которой он отбросил Вашингтон и весь этот год, и все свои четыре года в этом городе, была похожа на то, как выкидывают пакеты с мусором, на привычное и несколько даже противное ежедневное занятие. Я постоянно, предложение за предложением, перебирала в уме все то, что он сказал в последний день. Это было отвратительно. Но я не могла найти ни одного аргумента, достаточно весомого, чтобы возразить. Тогда я впервые в жизни как будто бы увидела окружающую действительность не в одном моем свете, а разной. Вокруг меня выросли чужие мнения, позиции, жизненные теории и устремления, с которыми я не могла согласиться, но которые и никак не могла опровергнуть. Какие-то мои очень главные принципы, которые теперь казались простой детской наивностью, не выдержали и растворились в этом шуме чужих голосов. Мир вокруг заполнили люди, - разные и больше совсем не такие безусловно определенные, как герои голливудского кино.
Через несколько дней мне позвонил Джей и попросил встретиться. Было воскресенье, очень теплое для апреля. Мы пошли вдоль канала от Вотерфранта и уткнулись в развалины старого моста через Потомак. Теперь здесь стоял новый железобетонный арочный мост Френсиса Скотта, а каменные опоры старого обросли зеленым мхом, и словно взлетные полосы выстреливали над водой. Мы сели рядом на самом краю. Солнце приятно припекало, камень нагрелся, и даже ветра здесь совсем не было. Я чувствовала, что Джей очень сильно расстроен, но даже грусть его была не такая, как у других людей, и даже сейчас его не хотелось жалеть, а по-прежнему хотелось им только восхищаться. Я не знала, что сказать, и просто положила руку ему на колено. Он улыбнулся.
- Я очень люблю Джереми. Очень.
- Он странный человек, и я не думаю, что он это ценил, или когда-нибудь оценит.
- Ты просто не понимаешь. Я тебе говорю, что я люблю его.
- Я понимаю. Но знаешь, он был не высокого мнения о тебе. Перед своим отъездом…
- Я все это знаю. Я прекрасно знаю, как Джереми ко мне относился. И он много раз говорил мне столько дерьма, что ты даже себе представить не можешь.
- Так как же ты все эти годы мог это терпеть?! Ты красивый парень. Неужели ты не мог найти кого-нибудь, кто бы действительно любил тебя?!
- Конечно, мог. Но я их не любил.
- А Джереми с его извращенным сознанием любил? Объясни мне, я что-то не очень понимаю.
- Потому что ты такая же как и он. Вам обоим нужно, чтоб каждый день борьба. Чтоб каждый день работать, учиться, стремиться все время к чему-то…
- Ну и что? Это что плохо, по-твоему, что ли?
- Нет. Просто вы другие. Вы думаете, что, если будете каждый день работать, то когда-нибудь наступит день, когда у вас все будет, и вы будете счастливы. Но это не так. Потому что вы никогда не перестанете работать. Вам нужны даже не деньги и даже не места. Вам нужна эта самая борьба. Каждый день. Борьба с собой. Чтобы доказать что-то себе, чтобы доказать что-то другим. А зачем? Ты думаешь, ты будешь счастливее, если будешь сидеть на диване за двадцать пять тысяч, чем за сто долларов? Поверь мне, если ты его и купишь когда-нибудь, то сидеть будешь на нем очень редко. И повышения будут приносить тебе только новую головную боль, чем выше, тем больше ответственности, тем меньше времени. И если ты и выйдешь замуж, то вокруг этого дивана вы будете только ругаться, а не заниматься на нем любовью. Вам очень не повезло. Вы не дети богатых родителей, у которых все уже есть. Поэтому вы всю жизнь будете стараться кого-то догнать, и перед кем-то выделиться. В вас нет покоя. И вы даже не те, кто хочет просто зарабатывать деньги. Нет. Вам всегда нужно будет больше. Первое место. Во всем. Всегда и везде. И Джереми хватит сил идти до самого конца. До последних своих дней он будет, как лошадь на скачках, рваться изо всех сил вперед, сшибая все на своем пути, преодолевая все возможные и невозможные барьеры. И вот однажды вечером он наконец-то сядет на свой дорогущий диван в гостиной на Манхетанне и поймет, что абсолютно одинок. И, может быть, тогда он вспомнит меня. И то, как я любил его, честно и предано, и восхищался им, даже когда он поливал меня грязью. И, может быть, он даже поймет почему. Но мне уже сейчас его жаль. Ему предстоит пройти еще через столько боли и лишений, прежде чем он поймет, что они не принесут ему ни капли счастья. И все его жертвы окажутся никому не нужны. И все эти годы я любил его, потому что он был и остается для меня прекрасным человеком. Красивым, умным, целеустремленным… Человеком, у которого есть все, чего нет и не может быть у меня. И все, что мне нужно было, это просто любить его. И я абсолютно счастлив, что у меня были и эти четыре года. Хотя, конечно, мне очень жаль потерять его теперь. Но даже одних моих воспоминаний мне хватит на всю оставшуюся жизнь.
В последний день утром перед самолетом, я пошла на новый мост Френсиса Скотта. Отсюда было видно и высокие башни университета и общежитие, ступенями спускавшееся к самой воде, и ресторан и фонтаны в парке, и белые домики Джорджтауна, и яхты и катера в заливе, и то место на старых опорах, где мы сидели с Джеем. Теперь все это казалось совсем каким-то родным, уже до деталей изученным, почти с каждым домой и улицей меня что-то связывало, и Вашингтон уже не казался таким загадочным и чужим как в первые месяцы. Да, этот город преподнес мне много сюрпризов, здесь мир стал сложнее, и в тоже время прекраснее. Я стояла и думала, могло ли что-то подобное случиться со мной в Европе или в России, и мне вдруг показалось, что это вообще просто должно было случиться, и место совсем и не имело значения. Но я была очень рада, что все произошло именно здесь, что в моей жизни были Джереми и Джей, - такие разные, но такие по своему сильные и удивительные люди. «Нет, жизнь это тоже в своем роде кино», - подумала я, - «Надо просто уметь быть в ней главным героем».
(2008)
