Вторая лекция. Мифологический сюжет. Часть первая. Мифологическое сознание как архаическая форма ментальности. Мифы творения. Космогенез.
1. Мифологическое сознание: от обыденного мифологизма к сознанию древнего человека.
Наш ментальный мир включает в себя всю сумму картин и представлений, предпочтений и ценностей, матриц правдоподобия, вероятности, шире – возможного и невозможного. Мы отличаем правду от лжи (то, что за них принимаем), плохое от хорошего, прошлое от настоящего, реальное от нереального и.т.д.
Мы можем запросто проверить свое присутствие в мире, например, ущипнув себя за руку, если больно, значит я есмь, мы можем потрогать материальные объекты, и наше осязание будет критерием их существования. Нам дан эмпирический опыт, который мы ни при каких обстоятельствах не подвергнем сомнению.
Однако всегда ли чувственный опыт является критерием истины?
Например, мы можем наблюдать закат. Наш чувственный опыт свидетельствует, солнце такое маленькое-маленькое, а земля такая большая-большая. То есть размеры солнца и земли, данные нам эмпирически, не будут отражать их реальное пространственное соотношение.
Также по всем законам обыденного «здравого смысла» земля конечно плоская. И с этим глупо спорить.
В своей обыденной практике мы руководствуемся чувственными впечатлениями, такие впечатления и задают нашу обыденную картину мира. И как бы не развивалась наука, техника, прогресс, мы никогда не сможем побороть чувственные мотивации и представления.
Наше чувственное обыденное сознание не терпит рефлексий. Нерефлексивность бытия является условием нашего психологического комфорта. Если я буду задумываться, с какой ноги встать, я наверное сойду с ума.
Однако чувственность, некритичность приводит к доверительному (инерционному) отношению ко всей сумме заложенных в нас предрассудков.
С точки зрения философа Гадамера, без предрассудков невозможно сознание. Что хорошо, что плохо – предрассудки ценностей, кто правит миром – конспиралогические предрассудки, предрассудки капитализма: потребляю сверх необходимого, следовательно, стабилен в своей социальной «нормальности». Практика потребления и задает предрассудок необходимого (некоторые люди, если не приобретут «Хаммер», могут в отчаянии умереть). Что значит быть счастливым? Что значит любить? Что значит получать удовольствие? Что значит жить?
И все эти предрассудки для нас абсолютно истинны. Однако почему же это предрассудки? Чем измерить их отклонение от некой сокрытой «самой по себе» правды?
Никакой правды самой по себе конечно нет. А предрассудки они потому так и называются (пред-рассудок), что рассудочность – это критическое восприятие мира, это недоверия глазу, эмоции и всей сумме чувственных впечатлений. Предрассудки были всегда. Они ни истинны, ни ложны. Предрассудки развенчивают другие предрассудки. Когда задается некая иная система различий. Предрассудки утверждают идентичность.
Все это говорит о том, что некритичность к ментальным схемам является условием социальной стабильности. Однако эта некритичность одновременно позволяет нам говорить о мифологичности обыденного сознания.
Там где нет сомнения, там правят домыслы (а домыслы – это и есть истины доксы)!!!
Политтехнологи очень ловко манипулируют сознанием именно потому, что никогда не будет изжит мифологизм чувственного (некритического) восприятия мира.
Голосование происходит не за конкретного человека, а за создаваемый образ. Медийные каналы внушают те или иные необходимые представления, навязывают идеологические клише.
И вот здесь мы и перекинем мостик от конститутивного мифологизма обыденного сознания к мифологическому сознанию доисторического (древнего) человека.
Некритизм обыденного сознания буквально означает сведение критериальности к чувственному опыту. Такой опыт выступает инстанцией различения: истинное, ложное; плохое, хорошее; значимое, незначимое…
Конститутивным свойством древнего мифологического сознания также является сведение всех различающих ментальных механизмов к чувственному опыту.
Вот почему у древнего мифологического сознания имеется ряд убедительных параллелей из области детской психики.
Такое сознание лишено социальных атрибуций, с которыми обычно связывают социальную игру (представление чего-то одного как чего-то другого, создание фальшивых образов, обман, как средство добывания социальных благ и.т.д.). В этом смысле принято говорить о непосредственности древнего человека (что впрочем, не исключает жестокости и хитрости). Непосредственность означает доверчивость. (Но отнюдь не доброту.) А в основе социальности лежит опыт недоверия и сомнения. Такая социальность задает матрицу взрослости (уже нашей, сообразно которой мы различаем детство, юность, зрелость)
В этом смысле древний человек находился в стадии детства.
В философии жизни, а также в психоаналитической традиции, принято сводить развитие человеческого сознания от доисторических форм к социальным, к развитию индивидуального сознания от ребенка к взрослому.
Такой подход мне представляется наиболее точным.
В повести Софьи Прокофьевой «Приключения желтого чемоданчика» маленький герой боялся замкнутого пространства. Такое пространство его пугало своими темными углублениями. Затемненное пространство под кроватью или неосвященная кладовка и.т.д. Многие дети боятся замкнутого пространства, потому что в детском сознании сверхестественный, фантастический момент является живой реальностью. Из темноты, как из чего-то неведомого в любую секунду может выскочить чудовище.
Так и древний человек трепетал перед мраком. «Мир мрака – это неупорядоченный хаотичный, непредсказуемый, враждебный мир. Это так называемый «мир «чужого» (хаос). К этому миру относится все, что находится за пределами территории данного племени или народа: миры богов, страна мертвых, леса и моря, где обитают духи, или же соседнее племя (например, у австралийцев каждый иноплеменник воспринимается как потенциальный враг и колдун). Мир “чужого”, иной мир, выглядит либо ослепительно великолепным, либо донельзя отвратительным; эти крайности легко переходят одна в другую, воспринимаясь равно негативно. Тождество противоположностей — основополагающая черта мифологического мышления.
…Напротив, мир “своего” — мир упорядоченный, структурированный этически, социально, религиозно и т.д. Мир, бытие которого основано на законах (греч. “Космос”). Все “свое” воспринимается благим, все “чужое” — загадочным и опасным (без различия, лучше оно или хуже, чем “свое”).» (Баркова. Мифология)
Для ребенка таким своим миром является мир родителей.
Также для детского сознания характерно одушевление предметов. Кукла она «не понарошку» живая, она жива по-настоящему. В детском сознании грань между игрой и жизнью весьма зыбкая.
А «в мифе изображение человека - это не просто изображение, это часть того человека, которого оно изображает, одна из его форм. Поэтому достаточно проделать какие-то манипуляции с изображением, и нечто произойдет с изображаемым человеком, например, если проколоть изображение булавкой, человек умрет. Потому что часть - это то же, что целое, одно из проявлений целого». (Руднев. Словарь культуры 20-го века. Статья «Миф»)
«Диффузность первобытного мышления проявилась в неотчетливом разделении субъекта и объекта, материального и идеального (т. е. предмета и знака, вещи и слова, существа и его имени), вещи и ее атрибутов, единичного и множественного, статичного и динамичного, пространственных и временных отношений». (Мелетинский. «Поэтика мифа».)
Однако отвлечемся от аналогий детского и доисторического сознаний.
Нам важно уяснить миф как единственную матрицу реального, сообразно которой существовал доисторический человек.
Одним из основных свойств мифологического сознания является пространственно-временной синкретизм.
«Время мифа лишено протяженности — это либо вечное настоящее, либо эпоха первотворения, т.е. период, когда времени не было; возраст мифических героев не меняется (вечная юность, вечная старость). При мифологическом восприятии реального времени возникает представление о счастливых и несчастливых периодах. Так, священные дни — это время контакта с иным миром; то же происходит при мифологическом восприятии физического пространства». (Баркова. «Мифология»)
Достоверность картины прошлого утверждалась через свидетельство традиции. Такое свидетельство и было способом эмпиризации мифологической реальности (реальности прошлого). Традиция выступала единственным экспертом в установлении картин и представлений. У традиции не было версификации. Традиция задавала фактологию реального.
«Мифическое прошлое… представляет собой некую мистическую реальность, как-то сосуществующую с эмпирической реальностью обыденной жизни на том же синхроническом уровне». (Мелетинский. «Поэтика мифа»)
Весьма распространена точка зрения, согласно которой миф – это повествование, рассказ о деяниях богов и героев.
Однако О.М.Фрейденберг подчеркивала, что "миф был всем - мыслью, вещью, действием, существом, словом; он служил единственной формой мировосприятия и во всем его объеме, и в каждой отдельной части.
Поэтому «миф нельзя сводить только к слову, к наррации, он выявляется во всем своем многообразии нерасторжимого единства сознания и практики в человеке.
…Следует различать мифологическое сознание как специфическое иррациональное отражение мира и миф как объективацию мифологического сознания в вербальных (словесных) или иных знаковых формах (танец, жест, изображение, музыка), в обрядах" Первой такой объективацией мифа становится его форма как общественного сознания раннего человечества». (Баркова. «Мифология»)
«Миф объясняет и санкционирует существующий социальный и космический порядок в том его понимании, которое свойственно Данной культуре, миф так объясняет человеку его самого и окружающий мир, чтобы поддерживать этот порядок; одним из практических средств такого поддержания порядка является воспроизведение мифов в регулярно повторяющихся ритуалах». (Мелетинский. «Поэтика мифа»)
Мифологические сюжеты (как сюжеты доисторической реальности) можно разделить на два типа сюжетики: мифы творения и космогенез.
2. Мифы творения (По Мелетинскому)
Мифы творения - это мифы о порождении всех тех объектов, из которых состоит мир. Весьма распространены мифы о порождение предметов богами путем их словесного называния (номинации). Однако это не есть чистое творение из ничего, а скорее некая духовная эманация божества, основанная на мифологическом отождествлении предмета и имени.
Архаическому типу мышления соответствуют представления о происхождении как спонтанных превращениях, пространственных перемещениях, похищении у первоначальных хранителей. Австралийские тотемные предки, совершив свой маршрут и "утомившись", спонтанно превращаются в скалы, холмы, деревья и животных; группы камней остаются простым следом их стоянки и т. п. Жертвы преследования, а иногда и преследователи в различных мифологиях превращаются в холмы, ручьи, убегают на небо, где превращаются в небесные светила. Некоторые превращения сопряжены с внешним сходством, например, происхождение кокосовых орехов из человеческих голов, или обратно - людей из кокосовых деревьев; солнца из огня или огня из солнца и т. п.
Солнце и луна, которые, как сказано, часто сближаются с огнем, иногда представляются добытыми из брюха рыбы (например, в одном индийском мифе). Ворон в мифологии северо-восточных палеоазиатов и северо-западных индейцев добывает свет и небесные светила, расклевав небесную твердь или оболочки мячей - солнца и луны. Мотив похищения огня или солнца у первоначальных хранителей распространен очень широко. У первоначальных хранителей похищаются также орудия труда, культурные растения, ценные породы рыбы и т. д., т. е. этиологические мифы строятся по образцу собирательства, охоты и т. п. Аналогичным образом изготовление орудий труда или посуды из дерева, глины, металла становится образцом для таких сюжетов, как вырезание людей из дерева или лепка их из глины, выковывание солнца и луны кузнецом и т. п.
Порождение божеством различных объектов оказывается большей частью своеобразным извлечением их из себя. Иногда боги или герои извлекают объекты не из себя самих, а из земли, рыб, зверей или из других богов и демонических существ; например, огонь находят в брюхе рыбы, а пресную воду извлекают из гигантской лягушки, небесные светила - из ящика и т. п. Демоническое существо может хранить исходный объект не тайно в себе, а в ящике, скале или ином месте. В этом случае акт творения-извлечения", во-первых, дополняется рассказом о том, что, например, лягушка ранее сама проглотила всю воду или кто-то спрятал солнце и луну в ящики, а, во-вторых, сам этот акт приобретает характер добывания мифологическим культурным героем природных или культурных объектов в некоем далеком месте, ином мире.
Демоническое существо может хранить исходный объект не тайно в себе, а в ящике, скале или ином месте. В этом случае акт творения-извлечения", во-первых, дополняется рассказом о том, что, например, лягушка ранее сама проглотила всю воду или кто-то спрятал солнце и луну в ящики, а, во-вторых, сам этот акт приобретает характер добывания мифологическим культурным героем природных или культурных объектов в некоем далеком месте, ином мире.
Далее, как мы знаем, первоначальное возникновение элементов мира может быть результатом труда демиурга, который лепит людей из глины, кует небесные светила в кузнице и. т. п, а также плодом спонтанного или магического превращения одних предметов и существ в другие, или перемещения объектов из одного места (мира) в другой. Вообще, в известном смысле всякое порождение в конечном счете сводится к перемещению и превращению (собственно "извлечение" есть перемещение изнутри наружу плюс превращение, например превращение слюны бога в пресную воду, священный мед и т. д., а добывание есть "извлечение" плюс "перемещение"). Да и перемещение, если учесть "качественное" восприятие пространства в мифе, может, быть в известном смысле сведено к превращению.
3. Космогенез. (По Мелетинскому)
Происхождение космоса в целом часто представляется как развитие из яйца, как преобразование убитого богами антропоморфного существа, как цепь рождений богов, моделирующих различные природные объекты, как серия творческих актов бога-творца.
В ряде архаических мифов из яйца выходят первые люди, первопредки, а в более развитых - сам бог-демиург, например египетский бог солнца Ра, вавилонская Иштар в образе голубки. Из яйца боги создают различные части вселенной, обычно из нижней части - землю, а из верхней - небо.
В космогонических мифах развитых мифологических систем упорядочивающая деятельность богов более ясно и полно осознается как преобразование хаоса, т. е. состояния неупорядоченности, в организованный космос, что составляет в принципе главнейший внутренний смысл всякой мифологии, в том числе и архаической. В мифах о хаосе этот смысл и пафос проявляются наглядно, эксплицитно, посредством адекватной мифологической темы.
Хаос большей частью конкретизируется как мрак или ночь, как пустота или зияющая бездна, как вода или неорганизованное взаимодействие воды и огня, как аморфное состояние вещества в яйце, а также в виде отдельных демонических (хтонических) существ, таких, как змеи-драконы, древние великаны и боги старшего поколения. Превращение хаоса в космос оказывается переходом от тьмы к свету, от воды к суше, от пустоты к веществу, от бесформенного к оформленному, от разрушения к созиданию.
В древнеегипетской мифологии понятие хаоса этимологически связано с мраком (хех), но имеется в виду прежде всего хаос водяной в виде первичного океана (Нун)
Переход от мрака к свету иногда представляется следствием поражения космического чудовища, проглотившего солнце, или победы над хранителем небесных светил. Но гораздо популярнее космогоническая борьба со змеем (драконом) в плане подавления водяного хаоса. Змей (дракон) в большинстве мифологий связан с водой, часто как ее похититель, так что он угрожает либо наводнением, либо засухой, т. е. нарушением меры, водяного "баланса". Поскольку космос отождествляется с порядком и мерой, то хаос естественным образом ассоциируется с нарушением меры.
Как бы заключительную фазу борьбы младшего поколения богов с титанами составляет победа Зевса над стоголовым чудовищем Тифоном, рожденным Геей от Тартара. Тифон - отец таких типичных хтонических чудовищ, порожденных им с полузмеей Ехидной, как двухголовый пес Орфо, адский пес Кербер, лернейская гидра и Химера. В эллинистических источниках (Клавдиан и Аполлодор) повествуется о борьбе олимпийцев с порожденными Геей змееногими гигантами. Окончательная победа достается им с помощью Геракла.
Мифические существа, персонифицирующие хаос, побежденные, скованные, низверженные, часто продолжают существовать на окраинах космоса, по берегам мирового океана, в подземном "нижнем" мире, в некоторых особых частях неба, т. е. в соответствующих частях мифологической пространственной модели мира. Так, например, инеистые великаны в скандинавской мифологии предшествуют во времени асам (отчасти в роли старшего поколения богов), а в пространстве они размещаются на окраине земного круга, в холодных местах, вблизи мирового океана, особенно на востоке, куда Тор совершает против них свои походы.
Трансформация психофизиологического "хаоса" в социальный "космос", социальное, обуздание и регулирование личных эмоций совершаются на протяжении всей жизни человека прежде всего посредством обрядов.
Важнейший и наиболее образцовый переходный обряд - инициация, отрывающая юношу, достигшего половой зрелости, от матери и сестер, от группы непосвященных женщин и детей, и переводящая его в группу взрослых мужчин-охотников с последующим правом женитьбы и т. д. Этот переход включает физические испытания на выносливость, мучительную посвятительную операцию и овладение основами племенной мудрости в форме мифов, инсценируемых перед посвящаемыми. Инициация включает также символическую временную смерть и контакт с духами, открывающий путь для оживления или, вернее, нового рождения в новом качестве. Символика временной смерти часто выражается в мотиве проглатывания новичка и последующего выплевывания его чудовищем, посещения царства мертвых или страны духов, борьбы с духами, добывания там ритуальных предметов и религиозных тайн и т. д. Инициация и переход из одного состояния в другое подаются, таким образом, как ликвидация старого состояния и новое начало, смерть и новое рождение.
В этом случае важнейшая часть сюжета - испытания, которым герой подвергается в царстве мертвых или на небе (где живет солнечный бог, у индейцев - часто отец героя), или в другой стране, населенной злыми духами, чудовищами и т. д. Непосредственным отражением обрядов посвящения являются мотив проглатывания героя чудовищем с последующим его освобождением из брюха чудовища, а также мотив пребывания группы мальчиков во власти демонической лесной старухи.
