Канун последней субботы

    
  фрагменты




      ВОСХОЖДЕНИЕ


   Теперь-то у меня никаких сомнений, - женщина управляет вселенной.
Небольшого роста, в шляпке,  более полная, чем худая, она подсаживается ко мне в автобусе и хватает за локоть.

Послушай, - произносит она, и я покорно захлопываю книгу, - алеф, - говорит она, - бет, и так далее. 

Книгу я больше не раскрою, потому что эта женщина, она и есть книга, она более, чем книга, и мое преувеличенно заинтересованное выражение лица не обманет ее, - эту книгу нельзя захлопнуть и отложить на потом.

Ты совсем не слушаешь меня, - жалуется она. Автобус мягко подбрасывает на ходу, а за окном - вполне умиротворяющий пейзаж, - дорога из Петах-Тиквы в Иерусалим хороша всем, а прежде всего тем, что у меня нашлось время, наконец-то нашлась пара минут, чтобы выслушать ее до конца.

Эта пара минут переливается застывшими огнями на холмах, и сидящий на переднем сидении ортодоксальный иудей раскачивается и запевает, вначале вполголоса, а потом уже во всю ивановскую, - чувство неловкости уступает место чему-то похожему на экстаз, религиозный, краеведческий, любой, - вот видишь - улыбается женщина-Вселенная, все неслучайно, ты, я, город, в который мы въезжаем с наступлением вечера, - вечер зимний, розовый, прозрачный, - зато через какой-нибудь час неизвестно с какой цепи сорвавшийся ветер вперемежку с пылью, песком, дождем закрутит шали, юбки, шляпы, случайных прохожих, и улицы опустеют. 

 Здесь можно быть.  Предоставить событиям случаться. Не заботиться о последствиях. Хватать с лотка горячую выпечку, бродить бездумно, а уж ноги сами выведут в нужное место.

Здесь не бывает случайностей, - все закономерно, и этот дождь, и вбегающие в лавки люди в черном, и мы, летящие по воздуху, оттирающие глаза от песка, - вот видишь,  - кричит она, отбиваясь от развевеющейся шали, - я говорила, что-то будет, -  здесь каждую зиму что-то такое, потоп, снег, война, дожди, внезапная оттепель,  - толпа чернокожих паломников пересекает площадь, немецкие туристы, послушные как дети,  строем маршируют по Махане-иуда, городской сумашедший в цветастом полушалке самозабвенно приплясывает,  хлопает в ладоши,    - японка, поющая псалмы, раскачивается, и ветер хлещет ее счастливое лицо, ее круглые щеки, - улыбаясь, она протягивает голубой шар, похожий на китайский фонарик. Бевакаша, бевакаша*, -  бормочет  с детской улыбкой, - шаров много, прохожих все меньше и меньше, - издалека она напоминает девочку со спичками, - стоит озябшая, и шары вспыхивают нимбом вокруг головы.
 
Еще немного, и белая дорожка расстелется до самых Яффских ворот. В такую непогоду нет ни эллина, ни иудея, на араба,  -  этот, последний, запирает лавку, опечатывает,  вешает замок, - домой, домой, - он машет рукой и исчезает в снежном вихре.


* пожалуйста







     ГОВОРЯТ, РОШ-А-ШАНА...



    А тут вот Рош-ашана...говорят, ночью, внезапно, как всегда.

  А ночью было холодно, потом горячо, а потом - тепло и сонно, как во втором классе.

  Будто всё плохое позади, а впереди только хорошее. Сломанная рука срослась, и на дом пока не задают много, и боженька(которого как бы нет) меня любит.

   Вместо боженьки  - дедушка Ленин. Везде, на всех стенах, - в спортзале, и на уроке пения. Добрый ужасно, и не такой уж старичок, между нами, - вполне интересный мужчина. Явно снисходителен к детским шалостям. Прищур, и пальчиком так, укоризненно, но нестрашно, почти как дядя Бусик, родственник моей тёти Ляли..

   Вообще-то, их двое, - Бусик и Абраша, - Абраша и Бусик. Где стол, там и они. Бусик - точная копия Бубы Касторского(из "неуловимых"), - он смешной, круглый, краснолицый, - от голубых глаз его не укрывается ничего. Абраша - построже. Но тоже добрый. Что примечательно, они никогда не появляются по отдельности, и за столом сидят рядом, - оба грузные, шумные, но ничуть не страшные.

   - А вот и армяне! - кричит Бусик,подпирая животом угол длиннющего стола буквой Т, - и чего на них, на этих  столах, только нет, - закуски, горячее, десерт, - тут, главное, затаиться и переждать, пока огромное блюдо с горячим проплывает над головой, - сделать вид, что ты усердно ешь, сидишь прямо таки с набитым ртом, - а вот и армяне! - кричит Бусик и размахивает вилкой, и живот его подпрыгивает как бы отдельно от него.

   Армяне - это мы, наша маленькая семья, и самый главный армянин - мой папа, - мама не в счёт, - она вносит на руках другого армянина - моего новорожденного братца, которого срочно нужно перепеленать, но вначале - о, вначале все должны отметить, что братец мой - красавец, самая что ни на есть рыбка с ресничками в поллица и низким рёвом. 

   Бабушка Роза подбрасывает его на руках и напевает, и приговаривает что-то, раскрасневшись, с озорной улыбкой..

    Совсем не так давно я узнала, что же такого приговаривала моя бабушка Роза своему армянскому внуку.  Если вы не законченный ханжа и вам более шестнадцати...

  "Шейне эялах" - ворковала моя дорогая бабушка, подбрасывая моего братца на руках. В ответ на это брат заливисто хохотал и плутовато косил глазом, будто отлично понимал, о чём идёт речь.
Шейне эялах, как мне разъяснили много позже, можно перевести как "красивые яички",  сладкие, замечательные, чудесные.
 

  Пока вся шумная "мешпуха" воркует над орущим армянским младенцем, я успеваю обежать обе комнаты,  порыться в огромной тётилялиной библиотеке и забиться в уютный уголок с новой книгой и каким-нибудь сладким пирожком.

   Горячее, -  ша, ты не ела горячее, - взрослые укоризненно всплёскивают руками, покачивают головами, но недолго, - все знают, что я - не едок, только расковыряю тарелку и всё равно ускользну из-за стола, и замру где-нибудь у этажерки с вожделенным томиком, -  Гоголя? Майн-Рида? О* Генри?

       Это самый весёлый дом, и самый тёплый из домов в моей жизни.
 
      Здесь никогда не ругают, и про уроки - ни-ни,  - здесь всегда вкусно и тепло,  пахнет выпечкой и вишнёвой наливкой, - здесь ещё живы Бусик и Абраша, и дед Иосиф, и баба Беба, и баба Даша, - та, которая танцует на столе, да так, что молодые отдыхают, - здесь произносят тосты и украдкой вытирают слёзы, - потому что, там,  где сладкое, там и горькое, и солёное...

   До понедельника ещё  далеко, - я влезаю на стул и обвожу красным грифелем следующую субботу и воскресенье, и все самые главные праздники, - мой день рождения, ноябрьские, Новый год...

     Рош-ашана будет позже, спустя много-много лет, - в другой стране, за другим столом.
 
    С непременными яблоками, гранатами,  баночкой мёда и "яин ле кидуш", сладким вином. 





    ОТЪЕЗД


- Шорты, бери шорты, и ничего, кроме шорт, - пытаясь перекричать шум прибоя, делился опытом брат. Под ногами его шуршала галька, рядом шла самая красивая девушка побережья, новая репатриантка сербско-хорватских кровей. Ему было жарко.

Должна добавить, что в Герцлии всегда прекрасная погода. Зимой или летом, - всегда плещется морская волна, туристы совершают утренний или вечерний моцион, думается только о хорошем.

Воздух Герцлии чист и прозрачен, - его можно пить! - делился восторгами влюбленный по уши брат.

Ему было двадцать с хвостиком, за пазухой у него ворчал и ежился толстолапый щенок таксы, двухмесячная девочка по имени Лайла, - а рядом, как я уже заметила, шла самая красивая девушка средиземноморского побережья.

Еще некоторое время я зачарованно вслушивалась в короткие гудки, а потом возвращалась к развороченным чемоданам и бесформенной груде вещей на полу.

Это мне, - это уже не мне, - это опять мне, - приговаривала я, сортируя, перебирая, отвергая, - в тысячный раз отшвыривала сковородку, которую смахивающая слезу мама пыталась пропихнуть вместо томика Мандельштама. В результате, как вы понимаете, Мандельштам улетел со мной.

Все происходящее напоминало небезызвестный эпизод из "Свадьбы в Малиновке".

Вокруг с ужасным ревом носился пятилетний сын,  воображая себя, по-видимому, скоростным лайнером.

Так что помимо шорт и томика Мандельштама, в багаж ушли все без исключения машинки, самолетики, пистолетики и конструкторы "Лего", а также вся детская библиотека, все Карлсоны, Винни-пухи и Остеры.


Оседлав последний набитый до отказа чемодан, я взглянула на родителей.

Все происходящее показалось страшным сном.

Захотелось  бросить все и упасть к их ногам, обнимать, целовать и обещать, что я никуда, никогда не уеду, что я все понимаю, что я больше не буду, что я...


***

Автобус подъехал ровно в девять. Большой красивый автобус остановился у моего подъезда.

Стараясь не встречаться глазами с мамой, я потащила баул к двери.


...


    ПИСЬМА


у нее есть дело,  - связка писем, - это здорово, когда отъезжающему передают письма,  как будто нет почты, - целая пачка писем, - передавали на пороге, - да что же вы стоите, - не стойте на пороге, плохая примета, - входите, - или на перроне, под часами, в метро,  - боже мой, - маленькая женщина в шляпке делает мечтательное лицо и покачивает головой,  - скажите пожалуйста, - Крещатик, - а что, там все так же? - да, - придется ей подробно все описать, - подземные переходы, в которых гуляет ветер, -  запоздалых попутчиков, загулявших студентов, - вы уж потрудитесь, милочка, расскажите поподробней, - женщина хватает ее за руку, - а пруды? трамваи? - о, трамваи, - это особая история... 

они перебирают письма, - она всматривается тревожно, - не торопится вскрывать, - а как он выглядит? - похудел? поправился? - солнце палит вовсю, и они забиваются в угол под навесом, - в следующий раз берите воду, без воды нельзя, - женщина смотрит на нее с жалостью, - на такую вот, сошедшую буквально вчера с лесенки эскалатора, с трапа самолета,  не понимающую, ступающую неумело по раскаленному, расплавленному, сжимающую в руках связку писем, - так вы не теряйтесь, - звоните непременно, - женщина раскрывает китайский бумажный зонт и машет рукой, - идите, идите! - смеется она и в ужасе озирается по сторонам, - на противоположной стороне улицы под таким же навесом на автобусной остановке сидит эфиоп. Он в белых одеждах и шляпе, сухой как мумия, сидит неподвижно и ждет, когда закатится солнце.



      
    ИСХОД


   Вы чувствуете? Нет, Вы чувствуете атмосферу? Это особая атмосфера, - шабат, понимаете? - тон собеседника из вопросительного стал угрожающе-восторженным, фанатично-восторженным, что ли, -  он обвёл пустеющую на глазах улицу торжествующим взглядом и склонил голову набок, - казалось, ещё минута, и он  зальётся соловьиной трелью, -  это было мгновение немого восторга перед опустившейся на многогрешную землю красавицей-субботой.

   Опьянённая внезапно осознанной миссией, я поспешила к дому. Еврейская женщина, очаг, свечи,  - кто, если не я?

....

А мы тут за крысой гоняемся, - в глазах шестилетнего сына сверкал охотничий азарт, - из ванной комнаты раздавался топот, сдавленные крики и глухие удары об стену, - вот, нет, - да вот же она! - каким-то непостижимым образом несчастная крыса очутилась в барабане стиральной машины, - я взвизгнула и мигом взлетела на диван, - ведь никто и никогда не объяснял мне, как поступила бы в подобном случае настоящая еврейская женщина, хранительница домашнего очага, - мы сели к столу часа через два, взмыленные и порядком уставшие, - выпущенная на свободу крыса победно вильнула голым хвостом и юркнула в небольшое отверстие, изящно закамуфлированное розовой плиткой.

  Супруги Розенфельд появились на пороге в "моцей шаббат"(на исходе субботы), - одинаково громоздкие, будто представители особой человеческой породы, - они всегда появлялись вместе, рука об руку, - моя тётя, безуспешно попытавшаяся объясниться с ними отчаянной пантомимой, едва не зарыдала от счастья, услышав такой родной идиш, - минут десять длился диалог, не имеющий аналогов в мировой литературе, разве что единственный, - брат Коля! Узнаёшь ли ты брата Васю? А помнишь ли ты нашу бабушку, у которой мы жили в Мариуполе? - обрывки слов, усвоенные в далёком детстве, звучали невпопад, но это никого не смущало, - растягивая фразы, холёная мадам Розенфельд почти с нежностью взирала на всплёскивающую ладошками крошечную Лялю, - о чём речь, мы же свои люди! - вложив расписанные на год чеки в кожаное портмоне, Михаэль Розенфельд  приобнял растроганную жиличку и подал руку своей жене, - оставив позади шлейф едких духов, супруги с трудом втиснулись в кабину лифта.

  По дороге они встретили моего брата, одетого довольно экстравагантно, - в мексиканскую шляпу сомбреро и добротный пиджак, - на спор брат дошёл до местной синагоги и возвращался к дому. Преисполненный достоинства, он шёл прямо, - шляпа грациозно покачивалась на его голове, - следует отметить, что брат мой совсем не относится к тому замечательному типу мужчин, которым идут этнические костюмы. Какие всё-таки странные эти русские, - наверняка шепнула Лея Розенфельд озадаченному мужу, - до Пурима ещё далеко, - возможно, это какая-то национальная забава?

   В первую же ночь я пробудилась от непонятного шума, - бросившись к выключателю, наткнулась на стучащую зубами тётю Лялю, - тттам...там... - от ножки её кровати наискосок двигалась цепочка весьма упитанных Blatta orientalis, - попросту говоря, тропических чёрных тараканов, - это было похоже на исход, - великое переселение народов, - процессия двигалась медленно, но не сбивалась с курса, - тараканы явно знали, куда и зачем шли.

  Что интересно, при появлении квартирных хозяев хитрые твари не высовывались из своих нор, - изображая разведёнными в стороны руками их величину, тётя выуживала из глубин памяти давно забытые слова, - голос её дрожал, а из глаз текли слёзы, но супруги Розенфельд снисходительно посмеивались над чудачествами этих "русских", - да, да, невзирая на идиш, мы всё равно оставались для них чужими, не знающими основного закона ближневосточных джунглей, - выживает тот, кто пришёл первым.

  Израиль - страна чудес - не уставала повторять моя тётя, - она приходила в детский восторг при виде сочной январской зелени, - пальм, кокосов, сверкающих автобусов, - огромному мрачному арабу, швыряющему на весы груду цитрусов, на чистейшем русском языке она объяснила, как нехорошо обвешивать покупателей, тем более своих, - ну, вы понимаете, еврей еврея, - на что араб, просияв, ответил сложноподчинённой конструкцией, состоящей из весьма оригинально отобранных русских выражений, - и что вы думаете, - осталась ли в накладе моя дорогая тётя, сорок лет проработавшая инженером на советском предприятии?

  Гефилте фиш и салат оливье, Новый год и Рош-а-шана, международный женский день и  марокканская Миммуна*, маца и сдоба, перченые шарики фалафеля и морковный цимес, фрейлахс, сальса и тяжёлый рок, синеватые деруны и пряная кусбара, кофе по-турецки, узбекский плов и кисло-сладкое жаркое, - всё это чудесным образом уживалось в съёмных апартаментах на Цалах шалом 66, - удивительно, но никто так и не запомнил тот знаменательный день и час, когда тропические тараканы, будто сговорившись, навсегда покинули наш дом, - видимо, это был второй закон ближневосточных джунглей, - к слову сказать, совсем не так давно меня разбудили вопли из квартиры напротив, - туда вселились новые, совсем свежие репатрианты, - то ли из Аргентины, то ли из Бразилии, кстати, прекрасно понимающие идиш моей тёти Ляли.



 
    СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ


В общем, я ринулась на поиски работы.

Ринулась в пределах съемной квартиры, огромного бесхозного хлева, спроектированного неизвестным мне обезумевшим архитектором. Обложившись четырьмя как минимум русскоязычными газетами с весьма броскими названиями. Ну, например, "24 часа". Или "Вести". А также "Эхо", "Луч", "Новости недели" и, на всякий случай, "Аргументы и факты".

Аргументы и сопутствующие им факты шли просто за компанию, как и литературное приложение к газете "Вести". Секундочку, - пробормотала я, временно отклоняясь от основной цели. Газетные листы приятно шуршали, были упругими и обещали непознанное. Прочесав ВСЕ новости и литературные изыски не менее пяти раз, я приступила к основному блюду. Бросилась грудью на абордаж.

Доска объявлений услужливо развернулась на последней странице.

Пропустив заманчивые предложения о продаже щенков амстафа, чау-чау и котят неведомой породы, я задержала дыхание.

Вот они, возможности. Настоящие возможности, которые я уж никак не упущу.

Вооружившись красным фломастером, я ставила галочки, вопросительные  знаки, многозначительные точки и многоточия.


Помощник кондитера в местную пекарню,  - мужчинам до сорока пяти, - швея-мотористка, неквалифицированные работники по уборке помещений, рабочие на склад, метаплим и метаплот(для тех, кто не в ладах с ивритом, поясняю - работники по уходу в дома престарелых), охранники в складские помещения, владеющие оружием, - и...да! Наконец-то, - приличные девушки в приличное место, девушки, умеющие танцевать, владеющие навыками,  интеллигентные дамы до.... девушки по сопрово...

Фотосъемка. О,  где ты, раскрепощенная и либеральная, - новая дочь Сиона. А что, - отставив чашку кофе, я подошла к криво висящему зеркалу. Зеркало отражало только часть моих несомненных достоинств, но этого хватало.
 
       Развернувшись вполоборота, я улыбнулась особенной, либеральной улыбкой и выпятила грудь. В общем, сомнений почти не оставалось. Не зря на меня выразительно посмотрел старичок в супермаркете, - это вчера. А позавчера от самого ульпана сопровождал желтый автомобиль с арабским номером, - это я поняла чуть позже, - это отдельная история.

  В конце концов, чем черти не шутят, - разве не ради этого упоительного ощущения свободы я порвала с прошлым, сделала "ариведерчи" постылой родине. Унеслась на бело-синем лайнере в новую жизнь...

***

У говорившего по ту сторону провода был французский прононс. Мужчина  не говорил, а будто  вальсировал по натертому паркету. Голос его обволакивал, как сладкая вата, обволакивал, приятно возбуждал и щекотал.

Бат кама ат?* - вкрадчиво прошептал он, - о, рассыпчато рассмеялась я и ответила что-то туманное, на всякий случай решив до поры до времени не раскрывать карт. Беседа оказалась короткой, но волнующей. Как раз в эти дни я дочитывала  обожаемого мною Василия Аксенова, "Новый сладостный стиль", и была настроена довольно романтически.

Возможно, в новой моей жизни не хватало именно этого вкрадчивого собеседника, неизвестного доброжелателя с французским прононсом.


Реальность, как всегда, была груба и немилостива по отношению к моей утонченной натуре.

   Ворох счетов, разбросанных там и сям, время от времени напоминал о себе.

Грубые водители автобусов, требующие платы, невыносимое солнце, нудный ульпан с нудной супружеской четой, бубнящей за моей спиной. Тетка с повадками школьной училки, моей классной руководительницы, -  с поджатыми тонкими губами и явным осуждением в прозорливых глазах. Нудные глаголы, алчные маклеры, порванные турецкие босоножки, крикливые соседи,  свалка за домом, жара, вонь, мухи,  кошачьи лужицы в подъезде,- все это никак не совпадало с моим представлением о триумфальном шествии по новой родине.


До нашей встречи оставалось пережить каких-нибудь пару деньков. Шиши, шабат, - делов-то.

Достаточно, чтобы восстановить мои сомнительные весьма познания во французском. Ну да ничего, пробелы я смогу  компенсировать изящными манерами и прононсом. Совершенно очаровательным, надо сказать.


* сколько тебе лет?


   ИСКУССТВО С ПРОНОНСОМ


Искусство, - понимаешь? - произнес крошечный  человечек в кашне, - да, конечно, понимаю, - поспешно кивнула я и как можно более небрежно закинула ногу за ногу. Беседа длилась не менее часа, и все это время я очень старалась. Смеялась хрипло, откидывала голову, изображала одновременно независимость и крайнюю либеральность, а также порядочность и даже некий, не побоюсь этого слова, аристократизм.

Мы говорили об искусстве, о зажатости и косности местных женщин, об удивительной красоте репатрианток, - красоте и этой самой, - вы поняли, - либеральности.

Я кивала головой и пыталась понять, что произойдет дальше.

Хочешь вина? - непринужденно спросил "француз" и буквально в два прыжка очутился у шкафа, заваленного чертежами.

От вина я не отказалась. Во-первых, я страшно продрогла в этот зимний день, во-вторых, я волновалась всю дорогу, все полтора часа и еще полчаса, пока, стуча зубами, кружила в темноте вокруг невзрачного вида заведения на окраине южного Тель-Авива.

Я сделала кругов двадцать и даже пробовала подняться по лестнице, но неумолимая сила выталкивала меня обратно.

И вот, все оказалось совсем нестрашно, а вполне даже очень мило. В углу мирно вспыхивает экран компьютера. Напротив сидит приятной наружности мужчина с аккуратной серебряной бородкой. Мы пьем красное вино и мило беседуем.

Помню, как я хохотала и вовсю размахивала руками, позабыв, видимо, об осанке и аристократизме.


Мсье тоже увлекся беседой и, кажется,  совсем позабыл о цели моего визита, - смеялся и вспоминал разные забавные случаи из жизни.
 
Внезапно он загрустил и поставил бокал на стол.

Русские женщины, - задумчиво произнес он, - русские женщины прекрасны. Понимаешь? - он со значением посмотрел на меня. В офисе стало неожиданно тихо. Только в углу гудел огромный macintosh, и странная фраза вертелась в голове, - что-то по-французски, голосом Сальваторе Адамо.


      ОСТАНОВКА - ШУК


Араб, швыряющий на чашу весов пару лимонов или пучок спаржи, не просто продает товар.

Еврей, сефард по происхождению, кстати, тоже.

Восточный базар - это театр, а не просто какое-то там купи-продай. Иногда - театр военных действий.

Шук - это живопись, анимация, графика. Это шарж, гротеск, - от тонкого росчерка до жирного мазка.

Чего стоит плывущая вдоль рядов русская красавица, тургеневская девушка не первой и, увы, не второй, свежести.

Там, на своей далекой холодной родине, зачисленная практически в "утиль", - здесь  цветет, полыхает, - плывет вдоль рядов с русой косой наперевес, - тут, впрочем, возможны варианты - русую косу заменим на пергидрольную прядь, небрежно струящуюся вдоль щеки, на волну цвета армянского коньяка, бордо, шампань, - на тщательно взбитую платиновую, а то и золотую корону, сражающую наповал темпераментно жестикулирующих  идальго по ту сторону прилавка.
 
Плывет, уклоняясь от предложений, сколь лестных, столь непристойных, - плывет, покачивая чуть продавленной, чуть увядшей, но невыразимо обольстительной для восточного человека кормой.
 
Или возьмем, допустим, бывшего советского клерка с сановными бульдожьми складками вдоль щек, - без галстука и авторучки, торчащей небрежно из нагрудного кормашка, потому как кармашка не наблюдается, -  в пропотевшей насквозь синтетической майке и пластмассовых шлепанцах.

Или юркую старушку с  весело подпрыгивающей тележкой.

Проводив русскую красавицу - оставим же за ней это определение - долгим взглядом, восточный человек с недоумением пялится на старушку "из бывших", осколок метрополии, - старушка упоенно роется в апельсинной россыпи, ретиво откладывает в сторону порченый, по ее разумению, товар -

МА? МА АТ ОСА, ГИВЕРЕТ???? - что ты делаешь, госпожа? - брызжет возмущением восточный человек, - но госпожа уже знает себе цену, -  освоив несколько расхожих выражений на языке праотцов, она  и ухом не ведет, а знай себе неспешно сортирует цитрусы, время от времени вскидывая локотки в целях самозащиты, - тяжкое наследие прошлого, опыт не всегда успешных баталий,  - за "КОЛБАСНЫЙ" отдел, - за "СЫРЫ" - отдельно, - и еще  - за курой, синей советской курой, главным трофеем и триумфом, - а вам пора бы уже выучить русский, - мы уже не первый год знакомы, молодой человек, - отчетливо произносит она хорошо поставленным "идеологически-выдержанным" голоском, - чувствуется, что в далеком  прошлом наша героиня поднаторела  в речах на разного рода собраниях, - вообразим, что пришлось пережить и какие медные трубы пройти старшему экономисту планового отдела Циле Марковне Голубчик, - допустим, что звали ее совсем по-иному, и работала она учетчицей на заводе "Транссигнал" либо учительницей младших классов.

Прения между старушкой и арабом заканчиваются мирно, - выигравшая еще один поединок, толкает она тележку, бесцеремонно наезжая на базарных зевак, - таранит, выписывает почти виртуозные вензеля, -  опупевший от старушкиной безнаказанности торговец заходится в долгом крике, - от которого мурашки по коже и учащенное сердцебиение.

Шекель! - кричит он исступленно, - шекель! - вопит он, вращая белками глаз, успевая отслеживать следующую партию сошедших с автобусной подножки красавиц, русских, украинских, молдавских, азиатских,  - ШЕКЕЛЬ! - вторит ему стройное грузинское многоголосье, - в зычный мужской рев вплетается почти козлиное блеянье, - а по обочинам шоссе сидят молчаливые йеменские старцы, - их рты забиты гатом, - волшебной травкой, отвечающей за белизну зубов и душевное равновесие.

На обочине вдоль шоссе сидят йеменские старцы, а еще - огромные пчеломатки,  узбекские женщины с  дешевыми грубыми пиалушками для чайной церемонии, а еще "правильными" казанами для настоящего плова, и прочей кухонной утварью, на которой взгляд невольно задерживается, - что хочишь? - лениво вскидывается узбекская женщина и достает откуда-то из необъятных недр  ажурное, фарфорово-фаянсовое, уже не среднеазиатско-советского обжига, а почти японское, - в бледных соцветиях и  лепестках лотоса, - пиала уютно ложится в ковшик ладони, -  такая лаконичная, такая непорочная, такая девственная.

Раскладки никому не нужных книг, изданных в каком-нибудь семьдесят девятом или даже девяносто четвертом,  - учебники по праву, русской грамматике и китайскому, - набор отверток, позеленевшие лампы, зингеровские швейные машинки, велосипедные насосы, - здесь жизнь кипит ло позднего вечера, - у "барахольщиков" свой неписаный кодекс, тонкая система уставных и внеуставных отношений, -  своя ячейка, свои активисты и партийные боссы, свои ревнители и нарушители конвенции, - свои Паниковские и Балагановы, - свои пикейные жилеты и обитатели Вороньей слободки.   


  Пекарня "Ицик и сыновья" расположена на углу, в самом бойком  месте.

Завидев меня, Ицик (иногда один из его сыновей или бесчисленных братьев) расцветает, сияет и демонстрирует всяческую приязнь.

Огромной лапищей он загребает порцию горячих бурекасов и сует мне в лицо, - попробуй, - попробуй, настоятельно рекомендует он, не в силах удержаться в  рамках казенного хозяйского радушия, - попробуй, кричит он душераздирающе, вываливаясь за прилавок, - Кхи! Кхи!( держи) - с картошка! с яблоко! - плюет он исступленно, почти оскорбляясь, полыхая особенными, "ициковскими" чернильно-жаркими глазами, - смятенная, обезоруженная натиском, я покорно угощаюсь из ициковой руки, огромной волосатой руки, - отставив усвоенные в детстве правила гигиены - из чужих рук - никогда - из чужих мужских рук, промасленных, горячих, нетерпеливых,  пропахших сахарной пудрой, ванилью, цедрой и корицей,  - истинным олицетворением восточного базара, крикливого, щедрого и бесцеремонного.

         

      ЕВРЕЙСКИЙ КУРОРТ


Что ви знаете! Еврейская больница - это курорт!
Если бы не врачи...

Весь день он сидит нахохлившись, похожий на орла - гордую и свирепую птицу, -  на вопрос о самочувствии  пожимает плечами и бормочет, -  а *уй вам! 

Глаза  из-под кустистых бровей не отрываются от распахнутой двери,  - будто сторож, несет он  полуденную вахту, зорко отслеживая всякого  входящего и проходящего  мимо.

Он в курсе всех больничных событий, - кто вчера выписался, чье место пустует у окна, кого увезли в операционную, кто ассистирует, какие сволочи  и уроды, - божевимой, какие же они...

Он высовывает голову из-под одеяла и тычет дулю, -  прямо в лицо миловидной "русской" врачихе, идущей  под руку с красавцем-арабом, буквально каким-то Гойко Митичем в белом халате.
Араб ослепительно улыбается  и разворачивается к старику спиной.

Когда обход подходит к концу, он  подпрыгивает как ужаленный и кричит, то требовательно, то жалобно, - ви слышите? у меня ТЕМПЕРАТУРА!!! Тридцать восемь и пьять!!!! ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ И ПЬЯТЬ! Слышите ви?

Раз в неделю его навещают сын с невесткой, - сын, здоровенный "биток", шумно вваливается в дверь и начинается торг, - шо такое? тебе хуево? это мне хуево, я тут бегаю, кручусь, весь день за баранкой - а ты сидишь, весь на готовом! Отдыхай! лечись! хуево ему....это тебе хуево? ты не знаешь, шо такое хуево!.

Невестка, деваха с неприлично распахнутой лошадиной челюстью, в белых "впритык" штанишках на резинке, обнажающих огромные коленные чашечки и расползающиеся по бедрам синие и красные паутинки,  выкладывает на тумбочку  коробку конфет, - даже не конфет, а каких-то дешевых вафелек, - она нагибается, роется в сумке, при этом груди ее волнуются и колышутся, не груди, а белые лебеди, - кушайте, поправляйтесь! -   она смахивает со щеки травленую прядь и толчется вокруг, грудью, животом, огромным своим задом.

   Ви знаете, кто мой сын? - старик на минуту удостаивает своим расположением и поднимает острый желтый палец, - он у меня врач! да! настоящий! - не то, что эти(пренебрежительный кивок в сторону коридора), - где учился? как это где? в педучилище, на массажиста!

   Еще некоторое время он возбужденно ерзает, задумчиво перебирает вафли в коробке, вздыхает и вновь занимает наблюдательный пост у двери, - садится на краешек кровати, накрыв голову одеялом, гордый и свирепый, как беркут.



       ЛАВКА ПРЯНОСТЕЙ


    - Максимум, - ты умрешь, -  глаза за стеклами очков улыбались мудро и печально, - максимум - ты умрешь, - повторил Иоси и обнял меня.

Он обнял меня на глазах у притихшего шука. 

Тишина воцарилась на какую-то долю секунды, а вслед нею возобновился привычный галдеж, - шук жил своей жизнью, достаточно бурной в любой будний день, а уж тем более в канун субботы.

Потом мы сидели в "пристройке", пахло кофейными зернами, кардамоном, зирой и паприкой.  Душистым перцем и куркумой.   

Мне всегда нравилось заглядывать к нему за ширму, - это был настоящий восток,  не показушно-крикливый, а степенный, умеющий молчать, держать паузу, хранить тайны, создавать легенды. 
 
Это был истинный восток, жестокий и прагматичный, щедрый и радушный,  но уж никак не добренький.

Чужие глаза за стеклами очков. Что я здесь делаю?

- Поплачь, - строго произнес он и протянул стакан со свежезаваренным сладким чаем.

- Миллионы людей умирали до тебя, и еще миллионы умрут после, - но, возможно, тебе повезет, - Йоси обернулся, звякнул ложечкой, - кама сукар?* - два, - ошеломленно ответила я, не понимая, как можно произносить такие слова, - мне, отчаявшейся, вошедшей сюда за утешением.

Его ладонь, накрывшая мою, казалась такой живой и теплой.  Он не был мне мужем, братом, возлюбленным. Меня не станет, а он будет  все так же взвешивать, сортировать, молоть, фасовать, - улыбаться клиентам, шутить, вытирать маленькие смуглые руки о подол пятнистого фартука, слушать музыку мизрахи, колдовать над потемневшим заварником,  кивать головой, угощать "бедуинским" чаем с марвой и мелиссой.   Спрашивать - ма нишма?** - смаковать последние новости. Маленький турецкий еврей, говорящий на ладино. 

  Йом шиши*** клонился к закату,  последние автобусы отъезжали от таханы мерказит,  а мы все сидели над остывшим чаем.

Впереди была зима, еще одна израильская зима, одна из самых длинных в моей жизни.   

* сколько сахара?
**как дела?
***пятница



      ВСТРЕЧА


Это был невысокого роста господин  весьма средних лет.

     Мы с сыном заприметили его давно. Смотри, -  ехидно подметил наблюдательный отрок, -  старички западают на тебя, - кажется, точно такого я видел на  остановке 98-го автобуса в Бней-Браке.

   Мне тоже так показалось.

   Эти внимательные  глаза с витыми ресницами я видела не раз. В Бней-Браке, Петах-Тикве, Цфате и даже Иерусалиме.

   Поравнявшись со мной, господин заинтересованно выдохнул, - простите, мы с вами где-то встречались? (Во Владимирском централе) -  хрипло расхохоталась я, - о, где же, где,  - дом кино? Филармония? - с придыханием вопрошал общительный незнакомец, лаская меня увлажнившимся взором.

   Уже покачиваясь на подушках из кожзаменителя в вагоне метро, мы бойко обменивались паролями и явками.

   Конечно же, я помнила его, - впервые мы повстречались в Толедо в 1389...году.

   Звали его Элиягу бен Моше. И был он, как, впрочем,как и сегодня, переплётчиком при синагоге Ибн Шошана, ещё до того, как стала она католическим храмом.

   Следы его затерялись после кровавых погромов 1391 года.

  Вторая наша встреча произошла, если мне не изменяет память, в 1801 году, в юго-восточной Польше, в местечке Миньковцы, где Йосеф и его сын Моше трудились в в первой еврейской типографии типографа Иехезкеля.


   Всё последующее перемешалось в моих воспоминаниях, - чем ближе, тем спутанней, - маленький настройщик  музыкальных инструментов, - немолодой уже, с астматическим блеском в глазах, - бойкий меняла на углу Дизенгоф, пожилой скрипичный мастер, страдающий одышкой...

  Грузный мужчина, замыкающий скорбную очередь, - последний, кого увидела я перед входом в  уродливое серое здание, пожирающее медленно ползущую ленту, - сквозь животный ужас пробивалось это извечное, из-под полуопущенных век, понимание, - нет, не смирение ведомого на убой, а, если хотите, осознание миссии, - жертвенность, - беги, - глаза его оставались все так же скорбно недвижны на бледном  лице, а губы прятались в зарослях жестких волос, но я скорее увидела, чем услыхала, - этот едва заметный кивок в сторону...

  Потом были еще очереди, уже нестрашные, - например, к начальнице ОВИРА, жидковолосой молодой женщине с брюзгливо поджатыми губами и погонами на широких плечах. В Багдаде все только начиналось,  бомбы летели в сторону Тель-Авива и окрестностей, но очередь была настроена довольно оптимистически.

   Лучше бомбы, чем братки на Лесном и снежная каша под ногами. Лучше бомбы, чем очереди за сахаром и гречкой, чем пайки со сгущеным молоком для страдающих диабетом ветеранов.

  Тщедушный человечек с обмотанным горлом пробивался сквозь толпу. Проходя мимо, он довольно грубо пихнул меня острым локтем. Какого черта, - взвилась я и тут же осеклась, напоровшись на искаженное страданием лицо, на подернутые пеленой глаза, -  на ржавую радужку, испещренную разноцветными точками. Смешным голоском, донельзя жалким, он выкрикивал нечто нечленораздельное, - то ли "дайте пройти", то ли "спасите!"



   Я видела его в банке "Апоалим", - постаревшего, склонившегося над русской газетой, - на шуке перед наступлением субботы, - с доверху набитыми пакетами, потного, утирающего испарину с красного лба, -  накануне судного дня я видела его в русском маколете, скупающего охотничьи колбаски и карбонат, на переднем сидении  четвертого автобуса, идущего из Амишава в Петах-Тикву,  в маклерской конторе, - уверенного, улыбающегося снисходительно, с золотым магендовидом на волосатой груди.

      
  Прощаясь, мы обменялись телефонными номерами, - я тут же скомкала бумажный листок, на котором корявым почерком было нацарапано имя, - вряд ли она понадобится мне  в следующий раз, - никто не знает обстоятельств, при которых произойдет следующая встреча, - скорей всего, у нас будут другие имена   и номера телефонов, - но я уверена, мы узнаем друг друга.



           ФИРА С ЕВБАЗА
       

       А в этих старых домах всё как всегда.


   Душа умершей бабушки ещё витает за комодом, но до Земли Обетованной рукой подать. Самолёты летают по часам, туда и обратно. Два раза в день. На выходные можно смотаться на Синай, обзавестись новенькими скрижалями, отогреться в горячих песках, на перекладных добраться до Иерусалима и поесть свежей клубники на Махане-Иуда..


   Когда Фира хватается за сердце, это серьёзно. Покойник во сне - к долгой жизни. У неё маленькие ручки, смешные пальчики с округло выстриженными ногтями, розовыми, с чистой детской лункой. Вы были в Израиле? Вам понравилось? А что там может нравиться, я вас спрашиваю? Она выразительно молчит, укоризненно молчит и смотрит на меня как на идиотку. Она держит паузу, как хорошая актриса.


   Действительно, что ТАМ может нравится? Одни уже съездили и вернулись. Они видели Мёртвое море и Иудейскую пустыню, и даже могилу праматери Рахели. Они поставили ей раскладной стульчик у самого Мёртвого моря и сказали - смотри. Тяжёлая волна подбиралась к ногам, лизала подошвы. Фира зачерпнула воды и поморщилась. Зачем столько соли? Разве мало соли в её глазах?


   В супермаркете Фира нюхает хлеб и медленно толкает тележку. Нет радости в её сердце. Покой есть, а радости нет. Каждый год она вычёркивает номера из коричневой записной книжки, похожей на амбарную. Алё, ну, что у вас? Фира хорошо сидит, на сквознячке, - она вздыхает и листает книжку. Раньше надо было крутить диск, а теперь кнопочки, - она шевелит губами и набирает номер. Как жизнь? Хороший вопрос. Ей столько надо рассказать. Во-первых, катаракта. Тут одной, восемьдесят четыре, не сглазить бы, так она после операции села в машину и рванула в Хайфу. К морю.. Да, это таки медицина, - Фира пожимает плечами и громко ругает врачей, - разве это врачи? Чуть что, сразу - резать! Можно подумать, она за этим ехала.


   А в старых домах всё как было. Трамвайную линию снесли, но горячее ещё подают после закусок. Столы раздвигаются, всем хватает места. У неё маленькие пальчики, сладкие, будто посыпанные сахарной пудрой. Они проворно сметают крошки, ворочают пудовые сковородки и раскатывают тесто. Влажный ноздреватый лист, он липнет к рукам, будто ляжка молодой женщины. Ночью тесто вздыхает на подоконнике и беседует с Фириным фикусом, который разросся до неприличия, но выбросить рука не подымается. Так же как громоздкий секретер, розовый абажур и пятнадцать вазочек из чешского стекла.


   Придёт день, когда Фира поставит свой раскладной стульчик у несуществующей трамвайной линии. Напротив будет аптека, ремточмеханика и гастроном с толстой Валентиной, у которой дочка вышла замуж за мальчика из приличной семьи, но он оказался подлец, подумать только, - и теперь она с тремя детьми мыкается по чужим углам в какой-то Канаде, страшно сказать. Но Валентина зла на евреев не держит, и, конечно, отпустит Фире по старой памяти полкило свежайшего сливочного масла и с десяток таких яиц, за которыми очередь аж до самого Евбаза.


ХАМСИН

       ..........

       Тель-Авив
       канун Судного дня
      
       ..........


       Когда полезешь на стену от духоты,  а кожа покроется волдырями, - тогда, только тогда, - отмокая в ванне, подставляя лицо тепловатой струе с привкусом хлора, - только тогда, задыхаясь, пробегая, - нет, проползая мимо летящего весело синебокого автобуса, - это если «Дан» и краснобокого, если «Эгед», только тогда, вдыхая песок вперемежку с выхлопами бензина, -

ожидая очереди и отсчитывая дни, дни и часы, часы и секунды, кубометры и милилитры дней, заполняющих двуногое пространство, - с фалафельной на углу улицы Хаим Озер, - неважно какого города, - с пьяным негром-баскетболистом на заплёванной тахане мерказит*, - утопая в чудовищном гуле голосов, распухающих в твоей башке кашей из "ма шломех, кама оле, иди сюда, шекель, шекель тишим", - ты будешь плакать и метаться по залам и этажам, сбивая по пути флажки и заграждения,

сжимая в руке билет, - счастливый билет, вымученно улыбаясь свежевыбритому щеголеватому водителю с ласковыми как южная ночь глазами гуманоида, - только тогда, вздрагивая от толчка и треска, - и даже тогда, взлетая в воздух, - мешаясь с красными и белыми кровяными тельцами вашего соседа, - изрыгая последнее ох, - нет, матьвашу, нет, - выблёвывая свой мозг, селезёнку, утренний кофе, музыку мизрахи** , надменную мину ваадбайта***, неотправленное письмо, невыгулянную собаку, просроченный чек, добродушный
и неподкупный лик банковского клерка, неприготовленный обед, неизношенные еще туфли,

- не успев порадоваться неоплаченным кредитам и вдумчиво взглянуть в ставшее красным небо и не вспомнить лиц, обещаний, клятв, родильной горячки, всех рождённых тобою или зачатых, - возносясь в сферы, называемые небесными и взирая на массу сплющенных, воняющих горелой резиной, вздувшихся, - только тогда, не ощущая ни голода, ни жажды, ни страсти, ни вины, - оставив своё либидо и своё эго, - там, на заплёванной тахане, - с маленьким эфиопом, похожим одновременно на кофейное дерево и китайского болванчика, - и бесполезными мешками и сумками, с прекрасной бесполезной дешёвой едой с шука Кармель, - пастрамой, апельсинами, связками пахучей зелени, орешками, коробками маслин, плавающих в затхлой солёной водице, - раздавленными куриными потрошками, - слизью и кровью, вонью, мухами, - истекающей мёдом баклавой на липком лотке белозубого араба,

- враз лишаясь каркаса, цепей, застёжек, оболочек, ощущая ватный холод в ногах, улыбаясь застенчивой улыбкой невесты, самоотверженно сдирающей с себя капрон и креп-жоржет, натягивая развороченное чрево блудницы на остов последнего желания, отдаваясь с жаром и спешкой деловито сопящим архангелам, - вот Гавриил, а вот - чёрт знает кто еще, - мешая ультраортодоксов и хилоним, кошерное и трефное, прикладывая ладонь к выпуклости над лобком, заходясь от невыразимого - ты станешь судом и следствием, поводом и причиной, желанием и пресыщением, - возносясь уже чем-то эфемерным, освобождённым от веса, пола, правды, вранья, счетов за коммунальные услуги, диагнозов и приговоров, споров и измен,


- ты станешь азм и есмь, алеф и бет, виной и отмщением, искуплением и надеждой, семенем и зачатьем, победой и поражением, ямбом и хореем, резником и жертвой, - чаша весов качнётся вправо, - раздирая рот и хватая пальцами воздух, ты будешь корчиться в потугах, выталкивая смятым языком Его имя, - под визгливое пение ангелов - далеко, очень далеко от вздыбленного хребта улицы Арлозоров и русского маколета**** на углу Усышкин, от лавки пряностей с запахом гамбы и корицы до куриных крылышек и четвертей, от маклеров и страховых агентов, - от пабов и дискотек , от сверкающего центра Азриэли до бесконечной улицы Алленби, прямо к морю, к вожделенной прохладе, - остановка шестьдесят шестого, - и пятьдесят первого по дерех Петах-Тиква, - ты станешь глиной и дыханием, творением и Творцом,

распахивая несуществующие крылья на несуществующих лопатках, - продираясь сквозь страшную резь от невообразимого света, - под истошный вой "Шма Исраэль"
       ты вздрогнешь от чистого звука шофара, - в иссохшем сиротском небе загорится первая звезда

и прольётся дождь.





........



Хамсин - горячий воздух пустыни, "ломается" обычно к вечеру
тахана мерказит* - центральная автобусная станция
музыка мизрахи** - восточная музыка
ваадбайт*** - управдом
маколет**** - гастроном







        КАНУН ПОСЛЕДНЕЙ СУББОТЫ

   
    В то лето огромное зеркало трюмо треснуло и скоропостижно разъехалось по швам, грудой осколков усыпав  двуспальное ложе, - неповоротливый баркас, обречённо курсирующий между островками вспоминаний об утерянном рае. В то лето я запоем читала Миллера, а после забывалась болезненным сном, - напичканная таблетками, вплывала в мир, одержимый демонами, -  феллиниевский карнавал, разнузданную встряску  тазобедренных суставов, - ближневосточная ламбада закрутила меня, оставив пыльный след, мутный осадок, - наплывающие один на другой фрагменты, сценки из жизни уездного городка с вырезанными из картона комическими персонажами, - упитанными мачо и костлявыми идальго, их жёнами, любовницами, с их бездарным провинциальным блудом, с жуликоватым предупредительным гинекологом по фамилии Векслер, принимающим по средам и пятницам после обеда, оказывающим некоторые услуги местным Джульеттам и их матерям, - в то лето я прочла всего Миллера, прекрасного горького старика Миллера, - я прочла его взахлёб, от корки до корки, - в промежутках между поисками работы, монотонным перелистыванием русскоязычных газет с переходящими из номера в номер сомнительными предложениями о лёгком и обильном заработке, о купле и продаже недвижимости, щенков амстафа и чау-чау, о сдаче в аренду пентхаусов и сиротских углов, - я листала газеты и вновь открывала Миллера, - истерзанная сновидениями, я опускала трисы и  пускалась в бесконечное плавание. Старик Миллер насмешливо грозил пальцем из осколков зазеркального королевства  с растрескавшейся  мозаикой грязно-белых стен, колченогих тумбочек и смятой постели, а из окна напротив доносился удушливый запах йеменской стряпни.

   Многообещающе вспрыснув изнурённую  землю первым дождём, впрочем, весьма условным, приближался Суккот, - в европейских широтах царствовала поздняя осень, но здесь лето казалось безразмерным, вечным почти что, внушающим карнавальную какую-то беспечность, незаметность перетекания сезонов, лет, десятилетий, - зима врывалась внезапно, обнажая неуют и временность нашего пребывания здесь, суетность, почти бездомность, - неуместные белые одежды развевались на мослах худого старика в стёганой тюбетейке, - сверкая лиловыми пятками, он проносился по улицам города, изрыгая проклятия на непонятном языке, - ветер рвал крыши и засыпал пылью глаза, - мощные потоки воды уносили в канализационные отверстия смятые листки с номерами телефонов, адресами, паролями, явками, именами...

  Соседская старуха спускалась по лестнице, причитая  на идиш, расчётливо ощупывая ступней каждую следующую ступеньку, - землетрясение силой в пять баллов вышибло её из десятилетиями просиженного кресла,  - за монументальной спиной в пуховом платке метались обезумевшие жильцы, но старуха всё так же медленно опускала ноги, отталкивая напирающих неожиданно острыми локтями.

  Земля плавно разъезжалась под ногами, властно сжимала и разжимала могучие кольца мышц, ещё раз напоминая об условности происходящего, о зыбкости всего, что окружает нас, о  смехотворной серьёзности  школьных учителей, военных, политических деятелей, законодателей мод, банковских клерков и эскулапов, выписывающих порошки от депрессии и бессонницы.

  Жизнь вытекала по капле, а я завороженно наблюдала за сакральным жертвоприношением,  изумлённо проводя указательным пальцем по внутренней стороне бедра, - кровь была тёмно-вишнёвой, вязкой, - возбуждение сменялось вялостью, - опрокинувшись навзничь, я смотрела в потолок, продолжая путешествие в страну старика Генри, - до моего конца оставалась какая-то тысяча дней, - сметая осколки в мусорное ведро, я старалась не смотреть на обесцвеченный квадрат стены и осиротевшие ящички трюмо.

 
   ...

   Мы спасёмся поодиночке, твердила я, распихивая книги по картонным ящикам.

Ящиков набралось приличное количество, - я подбирала их неподалёку от овощной лавки, - переезжаете? – приветливо подмигнул Давид, - маленький, суетливо- хозяйственный, в вязаной кипе, - в ответ я очертила   неопределённый жест в воздухе и потащила добычу к подъезду, - коробок собралось немало, но книг было ещё больше, - хороших, замечательных книг, купленных с любовью, как правило, на последние деньги, - каждой новой книгой я заболевала, пока она не становилась окончательно и бесповоротно моей, - с вожделением собственницы я оглаживала новенький корешок, обещая себе никогда не остыть к новой пассии, но время неумолимо перелистывало страницы, охлаждая мой пыл, - к концу дня книга становилась на полку, в один ряд с такими как она, бывшими «самыми-самыми»...



   Нам нужно спасаться поодиночке, твердила я, заказывая визы, билеты, - возможно, именно в эти дни мы были по-настоящему счастливы, - глупо улыбаясь, заговорщицки переглядывались, уверяя друг друга в правильности принятого решения, - казалось, осталось только подсчитать, распределить, нажимая на заветные рычажки и педали, - и тогда судьба, поскрипывая суставами и натужно кряхтя, развернётся нехудшей из своих сторон.

   Ближневосточный экспресс мчался на полной скорости, сталкивая зазевавшихся  под трагические аккорды провинциального танго, - выставленные на подоконнике соседского окна динамики дребезжали от бодрых хасидских песнопений, - близился шаббат, и в лавке Давида не было отбоя от наплыва покупателей, - помахивая пыльными юбками, добродетельные матроны толкали вперёд перегруженные тележки со снедью, а голубоглазый хирург-ортодокс  лихо опрокидывал стопку финской прямо у прилавка, - глаз его задорно блистал чем-то совсем неортодоксальным, - у хирурга-ортодокса были балтийские корни, и он, смешно коверкая слова, напевал песенки моей бабушки, мешая идиш с польско-литовско-белорусским.

  Шаббат шалом, - улыбнулся Давид, оторвав напряжённый взгляд от дневной выручки в кармашке кассы, - лехаим! - ответил голубоглазый хирург и подмигнул мне как единомышленнице, - возможно, дома его ожидал накрытый стол и бокал сладкого вина в кругу семьи, но что может быть слаще маленькой стопки, выпитой под занавес, в канун красавицы-субботы...

   ***

    Это была такая хитрость. Маленькая хитрость, маниакальное упрямство последних романтиков, - попытка "соскочить" с подножки летящего состава, либо отцепить  вагон и очутиться в чарующей неизвестности, с глумливым хохотом наблюдая за исчезающей точкой - за всей этой каруселью, унылым чередованием праздников и будней, за мельканием постылого пейзажа в мутных окошках.


   Несмотря на тяжёлый ноябрьский хамсин, в опустевшей квартире было зябко и неуютно. Нервно посмеиваясь, я спускала пакеты в контейнер с мусором, - спали мы под тонким одеялом, - обнявшись крепко, проваливались в тяжёлый сон, - двое измученных, уже не вполне молодых людей, так и не остепенившихся, подзадержавшихся в  обманчиво затянувшейся молодости, - выдернутый из гнезда телефонный шнур на несколько часов отсоединил нас от внешнего мира, - от  участия общих  знакомых, друзей,  от неутомимых кредиторов, от страховых агентов и продавцов самого ходового товара -  человеческих иллюзий,  уверенности в завтрашнем дне, - на первых порах идиотский приступ вежливости   вынуждал выслушивать пять минут оглушительной трескотни, и даже растерянно отвечать на  поставленные вопросы...

Книжные полки укоризненно зияли пустыми глазницами, а этажом ниже начинался обычный шабатний скандал между  пьяненькой репатрианткой из Бердичева и её  половозрелой дочерью, этакой спелой крупичатой дамой с  "брюликами" в пунцовых ушках, - в автобусе дама доверчиво вжималась в меня огнеупорным бюстом и шепелявым языком неразвитой девочки, неожиданно трогательным,  делилась бесконечными откровениями об "этих сволочах", мужчинах, местных альфонсах и дон хуанах.

   К ближайшей от нас "сефардской" синагоге уже подтягивались прихожане, - в парадных одеждах, с просветлёнными лицами, - два полноводных ручейка, почти не соприкасаясь, стекали параллельно друг другу,  - оливковокожие, щеголяя беглым галльским акцентом, - выходцы из Алжира, Марокко и Туниса, и рыжебородые "йеки" и англосаксы,  погруженные в бесконечные богословские прения,  позабывшие в этот благословенный день и час о бренном и сиюминутном.

  Я тоже любила этот день, и этот час, - слоняясь по пустырю, вела бесконечные диалоги, вопрошая в густую синеву не без должного пиетета, - скажите, рабби, - либо просто молчала,  вслушиваясь в монотонный гул голосов, - что-то, несомненно, происходило в это мистическое время суток, - во всяком случае,  дорога " к Нему" от нашего пустыря была наикратчайшей, - - стоило протянуть руку и коснуться первой звезды, взошедшей так пунктуально по иерусалимскому времени, - ни секундой позже, и ни секундой раньше..


  ***

Он улетал первым, под утро, и мне предстояло  сутки провести в осиротевшем помещении, перекликаясь с  эхом, по кирпичику разбирая бумажный очаг,  будто в безумном калейдоскопе прокручивая фрагменты последнего путешествия, - пожирательницу туалетной бумаги, методично отматывающую рулон за рулоном, поглядывающую на столбенеющих пассажиров с кокетливым превосходством, -  парочку столичных геев, выгуливающих  игуану по имени Маша, -  пожилую проститутку, говорящую по-испански, - Мадрид, Мадрид, - я из Мадрида, - женщина прикладывала щепотку из сложенных пальцев к груди и жалко улыбалась, обнажая клавиши длинных зубов,  - но всё было враньё, - не было никакого Мадрида, а только южный Тель-Авив,  солёный, пёстро-базарный, иссечённый велосипедами,  острыми каблучками, отполированный фланирующими по набережной пикейными жилетами, - впадающий в пыльную кому на время сиесты,  - удушливо-липкий по утрам, сверкающий огнями глубокой ночью, грохочущий дискотеками, пульсирующий сиренами скорой помощи, завывающими денно и нощно,  - город-призрак, город-искуситель, город-соблазн.


Он улетал первым, – ничего, – бормотала я, пытаясь усмирить дрожь в коленях, –  проводив  отъезжающее такси,  я поднялась в  дом и рухнула без сил. Была ночь, было утро, день последний.   Cутки, чтоб улететь.  Cутки, чтобы остаться.


Нам нужно спасаться поодиночке, – неуверенно прошептала я, спускаясь по трапу  в промозглую темноту ноября. Рыжая такса, коренная израильтянка, рождённая ба-арец*, яростно рвала когтями дверцу клетки, не подозревая, что «молоко и мёд»  остались позади, за тысячи километров отсюда.


ба-арец* - (ивр.) в стране