Миша Уховёрткин сидел на скамейке перед белой дверью и сосредоточенно что-то строчил в блокноте.
– Войдите, – донеслось из-за двери. Уховёрткин с сожалением закрыл блокнот и поднялся.
Окулист, сидя за столом, тоже что-то строчил. Он жестом пригласил пациента садиться и надел на него страшную черную конструкцию с двумя линзами.
– Читайте.
– Не могу, – сказал Уховёрткин.
– А теперь? – окулист поменял обе линзы.
– Шкоро, – прочитал Уховёрткин, – Буквам. Медленно. Настанет. Конец...
Окулист протер глаза, пытаясь понять, где это написано.
– Я так вижу, – пояснил Уховёрткин.
– Известное дело, – согласился окулист. – К психиатру талончик не хотите?
– Что это за гадость? – спрашивал Уховёрткина верный друг Андрюха, перелистывая кипу бумажек под общим заглавием «Волна/Камень».
– Это не гадость, – оскорбленно говорил Уховёрткин. – Это история любви Онегина и Ленского.
– Тьфу, – сомневался верный друг Андрюха.
Уховёрткин морщился, но писать продолжал.
– Миша, – говорила Зоя, – я так больше не могу. Я уйду к другому.
– Иди, – отвечал Уховёрткин, кропая при свете мобильника последнюю главу трехтомника о насилии в детских садах Поволжья. Зоя наклонялась и кричала:
– Ну что ты пишешь?! «Он нажал на педаль, и луна осталась позади». Миша!
Уховёрткин качал головой.
– Ты неправильно читаешь. Тут нельзя ничего менять, здесь душа всего романа.
Зоя теребила листки.
– Мрак. Почему все так грустно? Миша! Откуда в тебе столько негатива?
– Не хочешь, не читай, – говорил Уховёрткин. – Ты видишь только слова.
Ночью ему приснился китайский покровитель литературы Куй.
– Я вам, сударь, вставлю метафоры Пришвина, – строго сказал он.
– Ах, – слабым голосом возразил Уховёрткин, – неужели Пришвина?
– Несомненно, – сказал Куй. – В такие места вставлю...
Уховёрткин проснулся от собственных междометий.
Он попытался исправиться и написать повесть о наркоманке и проститутке, которую случайно снял разлученный с нею в далеком детстве брат, который тут же ее узнал, подарил ей большого плюшевого мишку и обещал, что когда они наконец покинут этот жестокий мир и станут ангелами-хранителями, но на этом месте верный друг Андрюха от умиления потерял сознание и вывалился в окно.
– Да, – сказал верный друг Андрюха, потирая ушибленное плечо. – А здорово, что ты живешь на первом этаже.
– Что, повесть совсем плохая? – спросил Уховёрткин.
– Михаил, – честно ответил верный друг Андрюха. – Позитив – не твое.
Глаза Уховёрткина злобно вспыхнули.
– Посмотрим, – сказал он.
Он смешал метол с гидрохиноном, добавил воды и стал опускать в получившийся раствор свои рассказы, бормоча «позитив... позитив...». Затем окунул рассказы в фиксаж и, прошипев «будет вам наутро позитив», цинично утопил их в теплой ванне, где багровые лучи лампы окрашивали воду в таинственно-кровавый цвет.
Он заканчивал экзекуцию, развешивая несчастные листочки на бельевой веревке и трясясь в ужасе от содеянного.
– Михаил! – сказал верный друг Андрюха. – Твой язык значительно улучшился, – он потряс девственно-белым листом, на котором когда-то располагалась первая глава «Волны/Камня».
Уховёрткин сидел и грыз ногти, отплевываясь и почесываясь. Когда верный друг Андрюха ушел, Уховёрткин собрал все листочки и сжег. При этом он адски хохотал и неистово крестился. Через неделю Уховёрткин исчез.
Зоя полагала, что Уховёрткин попал в сумасшедший дом, и там из него наконец сделают человека.
Но это вряд ли. Верный друг Андрюха говорил, что Уховёрткина забрали американцы для создания Прибора Негативного Видения.
Нанотехнологии, понимаешь.