Порой, с тем, чтобы осмыслить свое пребывание на этом свете, чтобы оправдать свои добродетельные поступки, или же, напротив, предостеречь наказанием за согрешения, люди придумывают жизнь в мире ином. Так проще объяснить бедным и лишенным, что после всех мучений и несправедливостей, выпавших на их нелегкую долю, где-то там, – наверху, – их ждут с распростертыми объятиями. Бальзам на душу это и для смерти страшащихся, не желающих соглашаться с аксиомой, что у всего существует свой конец. Потому благими деяниями нужно запастись впрок, ведь никому не суждено знать заранее, когда произойдет его переход в новую ипостась.
Признаюсь, сейчас я слабо понимаю и принимаю тот свод, если можно так выразиться, законов, что предлагают нам религии, но смею уверить, утешить людей, в то верующих – нам всем уготовано свыше. Вот не могу только сказать точно, какую форму вы примете. Вероятно, это и в самом деле зависит от нашей мирской жизни?
Выводы даются непросто, и в помощь я предоставлю вашему разуму пищу: попытаюсь описать свою историю, обтёсывая скалы и вырисовывая на них узоры-буквы. Тот, кто захочет их прочесть – сможет это сделать. Прочим же они ничего не скажут, оставаясь чем-то неведомым и странным – причудой, что явила нам природа.
Для меня самого история удивительна вот чем: всю свою жизнь я был человеком самым обыкновенным и заурядным. Не совершал я подвигов, не обличал злодеев, не изобретал механизмов, облегчающих жизнь, но по наивности и простоте своей всегда старался относиться с любовью к людям, животным, к самому естеству и ко всему, что окружает нас. Словом, не стремясь к исключительности, я был лишь одним из множества граждан, которых, заглянув в любой из небольших городков, вы всегда отыщете в избытке.
В те неблагополучные времена, когда мне пришлось зарабатывать самому, чтобы наша семья не знала больше голода, род моей деятельности менялся неоднократно.
Вначале я работал подмастерьем у горшечника и не брал в плату ничего, кроме четвертины от буханки хлеба в день. Но, верьте, в пору неурожая лучшего подарка и желать нельзя! И я по обычаю довольный результатом, всегда прибегал с полученным куском домой, накормить мать и крохотных сестер, кстати, для такого нежного возраста абсолютно некапризных. Как я узнал много позднее, горшечник втайне ведал, в каких скверных условиях мы жили, и отдавал мне все до грана, что находил в доме, часто сам пренебрегая столованием. Оттого вскоре он сильно прохудился, ослабел и однажды, на мою глубочайшую горесть, не проснулся.
Вязал я снасти и рыболовные сети, кормился иной раз у местного пасечника, помогал в мясной лавке, благо там работы было совсем негусто. Самым моим любимым, пожалуй, занятием, – и с приятной тоской я вспоминаю об этом, – была уборка конюшен в баронских владеньях. Служил я добросовестно, получал более чем достаточно. Но, тревожно проводив взором целый ряд сменяющих себя междоусобиц, обнаружил, что поместье разорилось, опустело, а лошади и кони, все без исключения, даже тягловые и укрючные, остались где-то за границей баронства.
Последней вехой на моей стезе оказалась работа могильщиком. К тому моменту я был уже старикан, мучимый ломотой в суставах и небывалой забывчивостью. Работал раз в студеную ночь. Озяб, кости промерзли, руки уже и не повинуются, а в каморку все не уходил: стремился довести дело до конца. Земля твердая, непослушная, копается трудно. Продолжал я корпеть и позже, когда уже чувствовал, как мороз не только обжигает лицо, но бьет откуда-то изнутри.
Осознал тогда, что время мое близится, и облегченно выдохнул от этой вести: ни тебе голода, ни кровоточащих мозолей больше, ни адской вступившей в поясницу боли...
Осознал, попрощался с миром, да упал в могилу, по иронии судьбы мною и выкопанную.
Казалось бы, не может в истории получиться наоборот, – начало не возникает там, где полагается торжественно опускать занавес. Но чтобы понять лучше порядок вещей, раздвиньте зыбкие границы, да сбросьте кандалы, что мешают вам. Так же, как это сделал я – увы! при столь трагичных обстоятельствах, – покидая свое тленное тело.
Какое же блаженное ощущение свободы пришло в меня тогда!
Устремившись ввысь, я столкнулся с клином птиц. Я сопровождал их в полете, наверно, целую вечность, запечатлев, как одно поколение птенцов вырастает, обзаводясь собственным оперением и парой, и сменяет другое. Некоторым, самым юным, но не по дням смышленым из них я даже помогал держаться в воздухе, подпирая крылья. С тех самых пор, птицы навсегда стали моими верными союзниками, провожатыми, а я – их хранителем. Иногда мы двигались вместе, а иногда проносились мимо друг друга и они пускали мне вослед восклицательный гомон.
Помню, как вился я над пляжной косой, единственным обитателем которой в этот момент была девчонка, владелица голубых очей. Я несколько раз обвивал ее, стараясь обратить на себя внимание, но та безмятежно строила замки из песка. Я даже будто возмутился ее безразличием, накинулся раз, другой, а потом, вовсе осерчавши, обратился бурей. Вокруг все заволокло теменью, поднявшимся пыльным сором и мой гнев, расточаясь, стал уже почти неподвластен мне. Изумляясь собственной мощи, я вовремя попытался остановиться, поняв, что не на шутку испугал девочку. Она рванулась к единственной пальме, прижалась к ее стволу и задрожала. Я силился прекратить затеявшийся приступ, но ничего не выходило. Тогда я схватился за верхушку дерева и наклонил ее к земле, выгнув гибкий ствол в ровную дугу. Девочка оказалась под защитой обширных листьев, и теперь ей все было нипочем, словно она находилась не под пальмой, а в надежном шалаше. Я же ускользнул рябью по водной глади, чтобы потихоньку умерить свой беспричинный пыл, овладеть собой и проснувшимися во мне силами.
Но что вызывает страх и смятение в одном месте, может принести радость и надежду в другом. Как же заголосили мореходы, когда после длительного штиля, настигнувшего их шхуну, я врезался в паруса и заставил их выгнуться под своей тяжестью! Отчаявшись этим днем хоть как-нибудь сдвинуться с места, они гостеприимно и, как показалось, с благодарностью приняли меня к себе. Припоминаю, как клича меня по имени, они запевали лихие удалые песни, а я в унисон подсвистывал.
Доведя корабль до портовой бухты, я снова и с неутомимостью пустился в дальнейший путь. Когда, паря в небе, я наскочил на густой черный дым, мне представилась забавной игра с ним, – мастерил из него различные фигурки, изваяния, которые, конечно, были совсем недолговечны. Но причина дыма, как это часто случается, сперва укрывалась от моего взора. Подо мной горела маленькая деревушка, дворов в пятнадцать. Опустился ниже и увидел страшные обожженные остовы, которые покидали разорители и мародеры – бывшие солдаты. А в домах покоились люди, принимая смерть сожженными во сне. Бессмысленная война не захотела пройти мимо, и ее отголоски обернулись для земли свежими рубцами.
Я взметнул пепелище, попытался затушить огарки, но от моих тщаний они разгорались еще ярче. Мне захотелось плакать от бессилия, но, обретя себя в новом обличии, я выпустил из памяти, как же это делается. Что ж, на все свои жертвы. Затрепетал я, закружился и, наконец, облегченно выдохнул, ведь тучи выпустили слёзы вместо меня. Тысячи мелких капелек пробежались по огню и выдворили его.
Прохаживаясь по тем местам, где еще час назад стояла деревня, я встретил мальчишку. Наверное, он был единственным из жителей, кто сумел спрятаться и потому остался цел. Выудив из ножен короткий меч, он пустился бежать, так быстро, как только мог, в сторону, куда ушла разбойничья шайка. Он не думал ни о чем, кроме возмездия, а я старался только воспрепятствовать ему, толкал в плечи, заставлял падать и больно ушибаться. А он все вставал и, не отряхиваясь от грязи, бежал, бежал… “Дурацкий ветер! – озлобленно кричал он на меня. – Дай мне сделать то, что я должен! Уйди прочь!” Желая спасти его от безрассудства и погибели, я чинил препятствия, на какие только был способен; но нет, маленький мальчик оказался не столько силен, сколько упрям.
Взвихриваясь, я обратился к небу, желая вновь заручиться его поддержкой. Свысока, я высмотрел, как, ведя под узду вьюченного ослика, спешно двигался в город немолодой путник. Я метнулся к нему, сорвал с головы колпак и, помахивая им, раззадоривал мужчину, заставлял следовать в нужном направлении. Опешив от такой наглости, но, не растерявшись, он кинулся за мной и несся до той минуты, пока взгляду его не предстал ребенок, измазанный, рьяный, с вскинутым мечом…
Человек этот, оказался ни много ни мало, городским лавочником, а жена его, как и я когда-то, работала на гончарном круге и лепила горшки. Мальчик с того злосчастного дня и поныне живет с ними, помогает в хозяйстве, да обучается ремеслам. Я иногда навещаю их, чему хозяин дома не всегда рад: жалуется, кряхтит и затворяет окна, когда я хлопаю ставнями. Он ведь не знает, что так я всего лишь отдаю им приветствие.
Единожды я залетал внутрь дома, чтобы тоже слепить что-нибудь из глины, но я только без толку небрежно разбросал ее ошметки по сторонам. Бесшумно извинился и стыдливо убрался восвояси, пообещав себе больше не прикасаться к глине, но все же прилетать и приглядывать за мальцом. По крайней мере, сейчас, пока он еще таковым является и за ним нужен глаз, да глаз.
После всей этой истории вы, должно быть, спросите, а в чем мораль? Не ищите ее, если не разыскали до сих пор. Я лишь рассказал о нескольких эпизодах моего существования. О том ли, что если оно еще не завершено, значит, этому свету можно служить с пользой?
Безусловно, так. А еще…
Знайте, любые силы природы явятся вам на выручку, если вы того сильно захотите и не постесняетесь просить. А то, что вы можете принять за ненужную на дороге преграду, в истинной своей сущности может обернуться выходкой вашего невидимого благодетеля.
Не исключаю возможности, что если вы человек, обладающий пытливым умом, то полученных ответов вам недостаточно. Может статься, что я вам понадоблюсь, и вы захотите меня найти. Тогда спросите в небосводе облака, что я несу, спросите волны, что подгоняю к рифам, спросите эти скалы с их великолепными росписями, не только моими, но и моих предшественников – вам подскажут, где меня искать. Только кличьте громче, верьте, имейте толику терпения, и я обязательно прибуду!
До встречи!
13 июня 2009
