И вот так, буднично и до скрипа на зубах пыльно, оранжевая от солярия и одеревеневшая от псевдостраданий девочка просит любви и чего-нибудь новенького. А ещё просит, чтобы больно не было: «Дорогой мой боженька, ты, пожалуйста, не давай мне повода шизофренично стенать в сторону тех, про кого все известно. Я готова стенать — громко и добросовестно — да только для тех, про кого ничего не знаю: ни про любимые сигареты, ни про маму его, ни про финальный стон и то, что его вызывает».
Она перебирает перекрутившиеся друг с другом бусы, которые походят под определение «спонтанная покупка», — ну и зачем ей, виртуозно освоившей каблуки и минет, знать все эти термины? От сиреневой коровы и потребителя-новатора на душе спокойней не станет, ты же знаешь, боженька. Она может разговор поддержать, радостно обнажить зубы — правда, левый клык до сих пор чуть раньше правого появляется, — красиво отпечатываться на чужих сетчатках благодаря стробоскопам, только никак не научится быть счастливой. Она старалась как могла, но никто не предупредил, что может не получиться. Она ведь научилась курить так, чтобы в радиусе полутора, а то и трех метров у членоносов дух захватывало, научилась даже вкусно пахнуть парфюмерно-сигаретным миксом, а счастливой быть не научилась. И что только для этого нужно. Боженька, ты не знаешь?
«Я знаю, что делать с отросшими корнями, с вросшими ногтями, с подружками брошенными, я не знаю только, почему у меня чуть ниже и левее диафрагмы поселилась пустота, от которой хочется плакать, выть и орать. Боженька, почему, когда меня везут в три часа ночи посмотреть на взлетающий самолет и качающиеся деревья, я думаю о том, что событийные наборы, работавшие в 19 лет, не позволяют цепляться за настоящее в 24? Боженька, я не знаю, что случилось со мной, сладкой и гладкой, ухоженной и зацелованной до трещины на нижней губе, что такого ****ь случилось? Я ведь ничего не чувствую, сколько бы бисера передо мной ни метали!»
Она знать — не знает, что весь личный маркетинг разбился о непрожитое, закодированное в нежном мальчике на три года младше, мальчике, который как таракан в завязанный на узел целлофановый пакет пробрался внутрь нее и до сих пор живет там. Она даже толком не помнит его, сто лет не стиженого и нарочито умного, медленного на словах и быстрого на деле. Мансарда и полбутылки кьянти в памяти есть, а Андрея, полночи говорившего с ней о животворящей силе хаоса, нет.
От него хорошо пахло. У него красивая спина. И он не выглядел на 21, точно не выглядел, боженька.