Я хотела написать рассказ под названием «Слои времени», но он так никогда и не появился на свет. Каждый зимний день я выходила их дому и упорно шла по проторенной тропе, и каждый мой шаг отдавался новым словом в этом рассказе. Слова сплетались меж собой, словно стебли упрямых растений, которые во что бы то ни стало стремились взвиться стрелой ввысь, пусть даже под искусственной лампой вместо солнца и под сводом с крошащейся побелкой вместо неба.
Рассказ был про зиму. Та зима, которая посещала наш край с незапамятных времен, была пухленькой и довольной, и я прозвала ее незапамятной. С недавних пор эта зима осунулась и присмирела, из тучной коровы превратившись в тощую, как и было предсказано. Поэтому-то весна, ее законная преемница, обратилась в этот раз незаконнорожденной шлюшкой, помахивающей полупрозрачной шалью вокруг бедер, завлекая доверчивых простаков под вывеску с «красным фонарем». Пошла бы она лучше к черту со своими обещаниями, которые никогда не выполняет. Наверное, идея с рассказом расстроилась именно из-за нее.
Из-за нее я выкинула семейство многолетних почтенных кактусов, растущих в согласии с вечностью и по ее приказу, заменив их на легкомысленные амбициозные саженцы. Они никогда не раздумывали, а просто лезли вперед и вверх, пока естественные преграды их не останавливали, ведь до старости надо было так много успеть. В отличие о кактусов, они трепетали перед старостью и верили, что успеют за свой коротенький жизненный цикл если не достать до облаков, то по крайней мере наплодить много сочных помидоров-черри, чтобы они продолжили дело отцов. Да, саженцы были мне милы.
Я размышляла над рассказом, стоя в потоке движения: каждая проносящаяся мимо машина несла печать пощечины от грязной лужи. К чему она стремилась с такой быстротой? Вперед и вдаль, и еще и еще дальше, быстрее стереть резину на покрышках, быстрее накрутить на счетчик клубок километров, быстрее поглотить галлоны бензина, сжимать и взрывать его вновь и вновь, пока хватит сил, и потом заглохнуть и молчать, израсходовав все свои совсем не лошадиные силы.
Потому что если бы ее силы были лошадиными и сама она была бы лошадью, она не потеряла бы голову от бешеной скорости. Она бы вовремя остановилась.
Слова в рассказе продолжали цепляться друг за друга, я закрепляла их стальными скобами, но рассказ не клеился. Рассказу нужен был простор, настоящая бескрайняя равнина, где я бы отпустила его на прогулку: он бы принюхивался к бесчисленному множеству предметов и людей, а потом радостно возвращался бы к хозяйке как бумеранг, отягченный благодатной ношей. Но в каком-то слишком уж тесном ящике я жила. Хотя, надо признать, его стены не были осязаемы и любой мог сквозь них пройти, но это не облегчало моего затворничества. Чумазые машины – они могли катиться туда-сюда, но как только они выходили за границу, они переставали существовать. Поэтому из этих опасений я не решалась уйти из ящика. Это не пошло на пользу рассказу.
Но однажды со мной произошло нечто непредвиденное. По завершении своей одинокой прогулки я встретила большую бездомную псину, которая сидела терпеливо у дверей и дожидалась моего прихода. У Снежка была светло-бежевая грива и совершенно необъяснимо-розовый нос, который он непреклонно уставил на меня. Я гладила и гладила его шкуру и не могла остановиться, а на моих руках после этого оставались грязные полосы – значит, имя Снежок ему и вправду подходит, ибо в ту зиму снег был грязно-белым.
Бывший хозяин Снежка отрезал ему уши, когда он был еще щенком, но Снежок был не в обиде на людей. Он жил на стоянке автомобилей, где его подкармливал старый сторож. Он жил и потихоньку толстел на стоянке, клянчил еду в соседнем магазине, а по вечерам предавался разным думам.
Думы медленно перетекали в сон, который он уже не мог контролировать. Он потихоньку переплывал в дрему, а гудки машин на стоянке служили хорошим аккомпанементом к размеренному собачьему дыханию. Так он под музыку вздохов и выдохов уходил в сон, и ему снилось, что он стал водителем одой из машин, и что он уверенно направляет ее вперед и вдаль, и еще и еще дальше, чтобы она быстрее стерла резину на покрышках, быстрее накрутила на счетчик клубок километров, быстрее поглотила галлоны бензина, чтобы в самом своем сердце сжимала и взрывала его вновь и вновь, пока хватит сил, и потом заглохла и умолкла, израсходовав все свои совсем не лошадиные силы.