Милая Маша, дорогая моя госпожа Миронова! Теперича Вы в Версали и каждый день любуетесь королевой и королем. И модные фишки на вас не переводятся. А я вот после отставки прибыл в деревеньку мою Бестолковку родовую, наследственную.
Жизнь моя очень скромная нынче, милая Маша. В дела крестьян я стараюсь не лезть, уж очень они вонючие, тупые и бестолковые. Я решил жить здесь просвещенным отшельником, почему поставил в кибинете своем гипсовый бюст философа Канты, а в спальне на тумбочке — Ваш портрет, дорогая моя!
Сперва я и Канту-философа стал читать, да тотчас же и устал, воздуху мало мне в сельской местности для ума. И принялся я тогда дворню воспитывать.
Перво-наперво повелел я им всем хер поверх портков выставить и носить, как фавнам еллинским. Во-вторых повелел, чтобы хари они свои пудрили, глаза-губы красили и пукли завивали из волосьев, у кого они есть, и не токмо на голове, но и подмышками и в паху, а ежели господь попустит, то и на заднице.
Любя Вас, я, конечно, окружил себя только мужчинами.
Опишу Вам уродов сих по порядку, и Вы, поди, приехать восхочете.
Главным у меня тут Пиотр Гавнюшкин, мой камердинер и Фигаро. Похож он на князя Чубайцева: сам рыжий, морда рубильником наглющая и похотливец, как все рыженькие. Жаловал я ему ремень солдатский старый с прежней еще бляхою, которая со звездой, и шелкову стару косоворотку с кепочкой, в каких на Москве, на Старом Арбате, ныне медведи пляшут.
Хорош стервец непередаваемо, да ворует страсть! Отчего вся задница в рубцах от моих ему нравственных прописей.
А порю его не один лишь я, но и Селантей Хуежопиков, бывший, стало быть, пугачевец. Я его кучером сделал и бабскую кофту турецкую подарил (с турчанки, которая под нашими солдатами померла, я содрал). Хуежопиков — брадатый брунет, как Вы особенно любите, так что в Вашу, Машенька, честь разрешил я ему пукли вить, но не пудриться. Харя у него небритая и разбойная, аккурат под Ваш вкус, моя милая! Любит он сечь и кнутобойничать. И как его под горячую руку мы не повесили?
А перед тем, как посечь, он человека того в жопу непременно хоть пальцем, да выебет! И такие слова произносит при этом — заслушаешься. Милая Маша, говорят, вы в чести у королевы французской. Научите ее нашим таким словам, как Вы и меня обучали им в колыбели моей. А в остальном, чему Вы там же меня обучили, она, надеюсь, тоже не дура и сведуща.
А я своих каждый день заставляю стенка на стенку ругаться да лаяться и всякий раз поражаюсь, до чего русской умеет слова каверзные да точнехонькие прибрать! Ни один француз, ни даже Канта такое ведь не придумает!..
А с тем Селантеем и я, бывает, шалю, то есть пускаю его в попку к себе погреться, ночи-то у нас на Руси холодные. Но после сам его и порю, чтобы помнил, подлец: он холоп, раб мой, и это не он меня, а я его употребляю, как восхочу!
Такие вот сельские наши тонкости…
Конечно, и без молодого «мясца» мне, бывшему военному человеку, советскому царскому офицеру, невмоготу. Отчего я и взял во дворню двух сопляков. Это Прошка Бляденкин, на харю пригожий, но переросток, шешнадцать уж лет. За харю пожаловал я его в официанты и всю морду ему мушками облепил для приколу для вящего. Что еще про него сказать? Чистюля, хоть и трахает его дворня вся. Так что исправник, употребив, даже и пожурил: «Это, дескать, корыто, в котором впору троим мыться одновременно, а не ебать». Никакого, короче, милая Маша, с ним уже сладострастного весеннего трения!
А посему для себя и гостей чаще пользую Кузьку Пиздёрушкина, коего для большой и малой нужды ночьми под кроватью у себя спать хозяйственно приспособил.
И тоже ему всю харю мушками обсадил и бусы пестрые подарил. А он, дурак, ровно девка, от счастья весь светится. А при выезде моем надевает он перчатки с раструбами и ботфорты мои прадедовы, и садится на переднюю лошадь форейтором, чтобы выезд мой был, как всякому дворянину положено.
А так как садится на лошадь он без седла и, конечно, голый, то теперь шкура у него между ног просто воловья, ужас как тренирована! Приезжайте к нам, Машенька, Вы такого в Версали своей никогда не увидите! Исправник давеча собак на Кузькину промежуточность для испытания напустил, так, верите ли, — НЕ ПРОКУСИЛИ! Вот какие у нас в России чудо-богатыри растут, именно — для графа Суворова!
Одна беда была, Машенька, у меня без хозяйки-то: пишша насущная. Мои-то уроды дворовые чипсов да луку накрошат в фанту и чавкают, ровно свиньи. Но я человек образованный, я не могу кушать только такое, не на регби я, чай, тусуюся. А посему, милая Маша, купил я себе у исправника в городе повара Ивашку Пиздолизова. Мужик аккуратный и работящий, во всем большой хлопотун. Ходит в одном колпаке поварском, а остальное надеть ему как бы и некогда. Очень любит всё пробовать, особенно ж — пососать. Так что без дела лучше к нему и не приближаться — кидается!
Ну, и напоследки, милая Маша, должен я описать Вам горюшко наше недоделанное, говнюка ненасытного и животное — Васятку Пердыкина. Вахлак сей употребляем лишь в грязной работе, отчего ходит без пуклей, голый весь и весь от грязищи бурый, ровно медведь. И до того от него несет, что даже холопья мои его в людскую к себе не пускают, и ночует он в сенях возле отхожего места. Но всё ему нипочем, до чего эта скотина к любой докуке после чеченской войны приучена!
О, милая Маша, в Версали у вас, я слыхал, нынче все увлеклись сынами натуры на манер индийцев, ирокезцами прозываемых, и полагают, вслед за Кантой-философом, в них кладезь истины и всего естества человеческого. О, милая Маша! Ежели таковы естество с истиной, то лучше уж пукли на моих мужаках да фижмы на местных крестьянских женщинах!
Ибо с сыном натуры Васяткой Пердыкиным никто из дворни моей даже по приказу господскому спать не хотит, и он, неуемный сей кошемар… Короче, милая Маша, он попортил всех не токмо кобыл, но и кур к хую человечьему, исключительно, приучил! Отчего яйца теперь покупаем мы у исправника в городе.
Приезжайте, милая Маша, угомоните волшебной лаской своей сего окаянного! Ибо не знал никогда он женского полу, отчего вот таким непонятным и сделался. Или увезите (еще лучше) его в Версаль и покажите болтушке этому Канте-философу, что истинно есть натура человечья немытая. То-то, я думаю, Канта до смерти тотчас и задОхнется! Ибо бессовестно восхвалять, чего в жизни своей не изведал, и звать к тому глупых своих читателей-виртуальщиков.
P.S. Посему, чтобы Канту-философа бессовестного разбить и усовестить, решил я вместе с Ваською опроститься и стать даже не как еллинский фавн, а еще простей и ужасней, как ирокезец индийский какой-нибудь или шахид столичный. И вот уже пяту неделю, почитай, я не моюсь, не броюсь, хожу голый весь и сплю с Васькой с этим почти исключительно и всегда после стараюсь заснуть с ним в обнимочку.
И жру с пола, как он, и какашки, конечно, кушаю. И куриц уж с десяток, наверное, развратил, а кобылы так и не подпустили к себе — только Ваську любят мои животные! Ведь и кур-то для моей радости у исправника покупать пришлось, а те куры, с которыми Васька уже переспал, тоже против меня беснуются и, аки львицы, топорщатся и кудахтают.
А намедни узнал я от Васьки-то, что все холопья мои на меня, свово господина природного, новою пугачевщиной подымаются и уже жаловались исправнику на запах и по всему телу, особливо в шерстистых, пукленосных местах, зуд, а на чистых от шерсти местах — на сыпь непонятную.
Посему, милая Маша, пишу я Вам уже не из дому, а из кустов, куда мы с Васькой убралися, думаю, насовсем. Ибо пукли — пуклями, а натура сильнее и пуклей, наверное.
Милая Маша, госпожа Вы моя Миронова! Решил я такожде отказаться от книжек и от всякой учености, и от бюста Канты-философа, и от интернета нерусского. Авось, в зверском виде хотя б сохранюсь.
С тем пребываю весь Ваш (и Вам того же желаючи)
Петрован Гринев,
капитан ФСБ в отставке и поклонник дикой натуры.
Дано: в кусту бузины возле деревни моей Бестолковки 13 ийюля лета одна тыща семьсот восемьнадесять девятое от Р. Х.
11.08.2009 г.
© — Copyright Валерий Бондаренко
