Эстрадный оркестр клуба ( так тогда называли джаз-оркестры, считалось, что джаза в СССР – нет!) Тамбовского МВД состоял из наших сотрудников, а руководителем его с моей подачи взяли молодого выпускника Саратовской консерватории, преподавателя музучилища по классу кларнета Эдуарда Яцевича. Он играл на кларнете и на саксофоне, был прекрасным пианистом, а главное – талантливым аранжировщиком. Два трубача в оркестре имели музыкальное образование. Один – капитан-шифровальщик, другой собаковод, „старшина над собаками” в ИТК (исправительно-трудовой колонии) по кличке „Синкопа”. Аккордеонист - офицер ГАИ Толя Гончаров. Ударник Феликс– тоже какой-то сержант из МВД, к тому же, наш земляк харьковский „лабух”. Пианистка – тоже с музыкальным образованием, жена сотрудника управления. И наконец, кларнет(саксофон) Эдик Яцевич, он же – руководитель оркестра. Я в этом ансамбле был самым-пресамым ведущим певцом - солистом. Одновременно мне отводась роль как бы «смотрящего» за этим беспокойным хозяйством.
Начальник областного управления МВД полковник Григорий Никифорович Калашников был основателем этого оркестра и, как теперь говорят, его спонсором и продюсером.. Он был удивительно колоритной личностью Яркий, мощный руководитель, при этом, дипломат и хитрец. Думаю, он был украинцем. И фамилия его настоящая не Калашников, а Калашник. (Тогда многие „косили” под русских, добавляли в конце фамилии «ов») Это - моё предположение, потому как напрямую расспрашивать, или выведывать о таких вещах было невозможно. Но его русская речь с неистребимым украинским акцентом и прекрасный украинский язык, „котрим він размовляв з нами, хлопцями з України”, подтверждали мои догадки, „що він завзятий хохол”. Да и внешне – жгучий брюнет с хитроватым, лукавым взглядом – действительно типичный украинец.
Он на полном серьёзе считал и добился того, что коллектив сотрудников МВД и милиции был в значительной степени вовлечён в разные виды самодеятельности, физкультуры и спорта. Кроме того, считал это важным для повышения авторитета милиции. Когда, работая фактически на двух работах – в уголовном розыске и в «искусстве», я сетовал, что не могу разорваться, - он мне популярно разъяснял:
-Представь себе, Володя, наш стадион „Динамо” ( общество „Динамо” относилось к МВД). Идёт футбол. Тысячи болельщиков, и из города, и из области. И они ждут победы команды „Динамо”. И хоть милицию вообще-то они не очень любят, но команде её все дружно желают успеха. И в случае успеха футбольной команды у них уже и к работникам милиции отношение лучше. А это – доверие населения, более тесный контакт с ним у милиции. И информацию нужную для работы получить легче... Понял? Или другой тебе пример. Вот ты часто выступаешь в концертах, при большой аудитории. И со сцены объявляют: "Выступает старший оперуполномоченный областного уголовного розыска, капитан милиции Владимир Гугель! Он исполнит украинскую песню „Ридна мати моя”. Или что ты там ещё исполняешь на „бис”? Какой-нибудь русский романс , или неаполитанскую песню, да? Люди растроганы. И песни им нравятся, и как ты поёшь –тоже. И думают они: какие же талантливые, душевные люди в милиции! Им можно доверять! ...”
И всё это Григорий Никифорович с такой хитрющей улыбочкой, не спеша, излагает, понимает, что я тоже прекрасно его приёмчики понимаю. И добавляет напоследок:
- А наш процент раскрываемости или нераскрывемости преступлений им совершенно до лампочки. Важно показать людям, что мы –такие же, как все, и даже лучше! И вообще важно не отдаляться от людей. Вот так. Ты меня понял, Володя?
И, разведя руками, всё с той же озорной улыбочкой добавляет:
-Ну, и работать ты должен лучше всех! Тут я тебе ничем помочь не могу...
Вот так он мог приподнять человека в его собственных глазах и тут же опустить его. Дать козыри и забрать их. После такого разговора о недостатке времени для работы уже не могло быть речи.
Итак об оркестре. Особенно.колоритной фигурой в нем был её руководитель Эдуард Яцевич. Юноша из семьи потомственных саратовских интеллигентов, парень весьма амбициозный, напористый, с сильным, волевым характером. С теми, кто послабее и пониже интеллектом, был несколько высокомерен. Но умён, талантлив и большой трудяга. Сложением - не богатырь, напротив, среднего роста, с немного впалой грудью, слегка хлипковатый.. Обращало на себя внимание его одухотворённое лицо, он выделялся своим внешним видом, манерой одеваться. Его, хоть и жиденькие, но длинные, почти до плеч волосы, всегда какие-то короткие и слишком узкие брюки.
В то время в большом ходу было понятие „стиляга”. Отношение к этому типу молодых людей, как к явлению резко отрицательному, буквально вдалбливалось в общественное сознание партийной идеологией. Эта и подобные ей идеологемы услужливо использовалось комсомолом – беспощадным борцом с теми, кто подпадал под понятие „стиляги”. С помощью своего актива, актива милиции-бригадмильцев, да и самих работников милиции „стиляг” жестко преследовали, Облик „стиляги” это был некий штамп – длинные, до плеч волосы, узкие-преузкие брюки –„дудочки”, яркие рубашки, широкие и длинные –„ниже пупа” галстуки почти до колен, разрисованные абстрактными рисунками, либо павлинами, попугаями и иными подобными тварями, пиджаки с широченными плечами, туфли на толстой подошве –„манке”, ну, и т.д. и т.п. Общее впечатление от этого вида – нервирующе яркое, крикливое. Смысл такого „убранства” – обратить на себя внимание, выделиться, более того, эпатировать публику - настоящих советских людей, на 98% бесцветную, серую массу.
Но суть стиляжничества была не только в этой вызывающей „упаковке”. Это ведь не просто направление в моде. Наиболее продвинутые из них, были носителями определённых, не совпадающих с официальной доктриной взглядов на поведение в обществе, на искусство. Они были выразителями некоего опасного образа мыслей. По-существу это было одно из первых, робкое выражение протеста против самой системы. На Западе такое движение среди молодёжи было массовым. Заражаясь этой „вредной”, „буржуазной” идеологией, и наша молодёжь начинала думать „не так”, слушать „не ту” музыку, говорить „не те” слова. Не только ехать на стройки коммунизма, но и слышать о них уже не хотели носители этого „вредоносного” течения. Зарождалась эдакая 5-я колонна.
Как же с ними боролись? Да очень просто. Активисты комсомольцы вместе с милицией прямо на улицах задерживали „стиляг”, на месте разрезали у них брюки-дудочки, обрезали галстуки, волосы, фотографировали в неприглядном виде и вместе с разными пасквилями вывешивали их фотографии на всеобщее обозрение. Это движение более популярно было в студенческой среде: могли выгнать и из института , и из комсомола . В общем, ломали ребятам жизнь через колено!
Среди попадавших в поле зрения „возмущённой общественности” встречались и откровенные отморозки, которые „заводили” не только представителей власти, но вызывали обоснованную неприязнь у вполне нормальных, толерантных людей.( Потребовалось ещё много времени, чтобы советские люди привыкли к тому, что у нас и секс, оказывается, есть, и внешний вид, вплоть до вида нудистов – дело каждого свободного человека, а не общественная забота).
Эти размышления о „стилягах” навеяны рассказом об Эдике Яцевиче.
Он конечно стопроцентно под это понятие не подпадал, одевался более скромно, но определённый намёк на этот стиль в его облике был. И в манерах он был более свободен, но главное, хорошо знал и любил выдающихся западных музыкантов-джазистов, виртуозно исполнял эту музыку на фортепиано и импровизировал в этом стиле на саксофоне.
Именно благодаря Яцевичу я познакомился с джазом и полюбил его. До этого считал джаз музыкой „толстых”, то есть буржуев. Ко мне Эдик относился очень хорошо, даже почтительно, во-первых потому что благодаря мне получил работу в нашем клубе, во-вторых, потому что я неоднократно выручал его из всяких неприятностей, а главное, по характеру моих интересов и способностей я был близок ему. Он считал меня человеком своего круга.
Когда Эдика заносило, мне не раз приходилось его притормаживать. И моё слово для него было законом. Что касается неприятностей, то они случались у него не только из-за его внешнего,слегка ”стиляжного”, вида. Шибко «грамотный», он интересовался защитой своих прав. Попросил у меня уголовный и уголовно-процессуальный кодексы, внимательно ознакомился с ними, считал, что теперь легче будет „разбираться” в случае чего с милицией. Такие случаи у него случались, и не раз.
Бедный Эдик, ему было невдомёк, что у милиции свои, внутренние и „УК”, и „УПК”, которые действуют и реально и больно!. Когда случались у него столкновения, он использовал отработанный пароль: „Позвоните Гугелю!” Это почти вегда действовало, и ретивые борцы за высокий нравственный уровень населения, услышав от меня виртуозную ненормативную лексику, мгновенно отпускали Яцевича.
Если меня не находили, ему приходилось раскрываться, в этом случае он называл себя руководителем эстрадного оркестра МВД и просил позвонить ответственному дежурному по Управлению или сразу Калашникову.. До Калашникова дело конечно не доходило, так как дежурный был в курсе дела. Но в этом случае наступали нежелательные последствия: дежурный обязательно докладывал начальнику, а тот устраивал разнос начальнику клуба, мол, что там опять натворил этот „стиляга”, дружок Гугеля? Дело в том, что держать в штате областного Управления МВД руководителя эстрадного оркестра художественной самодеятельности, было невозможно.
Эдуард Яцевич, чтобы получать оплату за свою работу, был оформлен на должность собаковода в ИТК (исправительно-трудовой колонии). Ему даже присвоили звание младшего сержанта. В этой должности он получал более-менее приличные деньги с гарантией, что работать будет только в искусстве.
А руководитель оркестра он был отличный и этим местом очень дорожил. Прекрасно аранжировал музыкальные номера и увлечённо, прямо-таки яростно работал с музыкантами. На репетициях орал на всех и даже выражался непотребными словами. Особенно доставалось от него трубачу, старшине –собаководу по кличке „Синкопа”. Есть у трубачей такой музыкальный термин – синкопирование. Это что-то сложное, специальное, объяснять словами не берусь. „Синкопа” раньше служил в армии, в армейском духовом оркестре, но музыкантом был тупым. Видимо, и кличку эту он получил потому, что плохо справлялся с этим самым синкопированием.
Специально для моего исполнения Яцевич решил сделать полюбившуюся ему, но, ритмически сложную для оркестра латино-американскую песню, прорвавшуюся к нам из-за границы - „Сибоней”. Сибоней – это женское имя. И текст там, примено, такой:
Сибоней, ты прекрасна, словно утро,
Сибоней!
О тебе распевает в лунном свете соловей.
Твои уста ароматны,
Они, как цветок, душистый
летом манят пчёл.......
Сибоней, ты со мною, значит,
я в тебя влюблён.
Что-то в этом духе, точно уже не помню. Важно, что там был очень своеобразный, темпераментный, „рваный” латино –американский ритм, и много этих самых „синкопов”, которые у „Синкопы”, ну, никак не получались. Он или не успевал за другими инструментами, или , наоборот, вырывался вперёд, и весь оркестр звучал „не в ту степь”.
Наверное, это не очень понятное объяснение, по-настоящему меня поймут люди, имеющие отношение к музыке. Важно, что на репетициях „Синкопа” создавал трудности для всего оркестра, и „Сибоней” никак не получалась.
Яцевич выходит из себя, орёт. Звереет и весь коллектив „весёлых ребят”, которым приходится одно и то же талдычить десятки раз и всё без толку - всё стоит на месте, ни на шаг вперёд не продвигается.
А „Синкопа” абсолютно невозмутим, но от общего крика вообще играет, как выражались в еврейских местечках, „не тудой”.
Я, присутствуя на этих репетициях. Как-то в шутку сказал:
-Эдик, ты сильно не кричи на „Синкопу”, он же твой собачий начальник.
Все рассмеялись, даже обычно молчаливый, невозмутимый „Синкопа” улыбнулся, что выглядело странно при его суровой внешности. На его скуластом лице особенно выделялись очень узкий лоб с торчащими над ним „ёжиком” короткими волосами и маленькие глазки с редко мигающими ресницами.
Беззлобно пошутив по поводу „субординации” Яцевича и „Синкопы”, я, как говорится, будто в воду смотрел. У меня вообще по жизни такое нередко случалось: ляпну что-нибудь, не задумываясь, а оно возьмёт, да и сбудется. Даже жена в таких случаях сердилась на меня и говорила: „не каркай, ради Бога!” И впрямь, ворона птица не из приятных...
Так вот, зимой грянула беда. Стало известно, что из Москвы едет комплексная комиссия по тотальной проверке тюрем и колоний нашей области, да не из Министерства МВД РСФСР, а из МВД СССР. В том числе, предстояла кадровая проверка личного состава этих учреждений.. Предупредили, что будут строевые смотры, и весь личный списочный состав без исключения должен быть представлен „пред очи” высокого начальства. Охранители зэков впали в панику, стали готовиться по всем направлениям. Яцевичу сообщили, что он тоже должен будет надеть форму и стать в строй, да не один, а с собакой!
Эдик в панике ко мне:
-Что делать? Я солдатскую робу, да ещё эмвэдэшную, вовек не надену, а собак я с детства не только панически боюсь, но они у меня вызывают омерзение на физиологическом уровне!
Я, как мог, успокоил его и пошел к своему приятелю – начальнику ОМЗ (отдела мест заключения) с просьбой: неужели нельзя обойтись без музыканта, он же помрёт на этом смотре! Он мне говорит:
-Я уже советовался с шефом, но тот говорит, пусть идёт, с одного раза с него не убудет.
Надо сказать, что Калашников терпел Яцевича в силу крайней необходимости. Своим моднячим видом, развязным, стиляжным поведением он явно не импонировал рабоче-крестьянской партийной натуре Григория Никифоровича. Но, бывая на репетициях, шеф видел, что Яцевич полезен, нужен для дела. И его работой был доволен. Шеф был прагматик. А тут представлялась возможность помытарить пижона, без пяти минут стилягу. Ничего, пусть будет как все, да в солдатской шинели, да на морозе, да с расейским народом, впритык к нему, да музыкантскими пальчиками подержит конвойного кобеля!
Тут я конечно немного фантазирую, но уверен, что именно подобные этим соображения в его хитрющей голове были.
А дальше описываю события со слов начальника оперативно-чекистского отделения ИТК-1, присутствовавшего на этом смотре кадров, с которым я был в хороших отношениях. Они у нас сложились в связи с тем, что мне пришлось однажды вести уголовное дело по бандгруппе, созданной „ворами в законе” Курукиным и Сандаловым, которые фактически захватили власть в колонии. Это были настоящие „воры-законники”, одни из последних. (Это интересная, но отдельная история и без всяких фантазий, но уж никак не вписывающаяся в музыкальную тему).
Так вот, этот начальник отделения был в курсе моего интереса, связанного с Яцевичем, и по возможности держал процесс под контролем. Яцевич явился поначалу не в „собачью” команду, а к нему. Вместе они зашли на склад, где Эдику с трудом подобрали форму на его, сугубо штатскую, субтильную фигуру. С трудом подобрали шапку-ушанку, чтобы она хоть как-то укрыла его главное украшение – длинные артистические волосы, которые он наотрез отказался даже укоротить. При всех этих усилиях фигура этого „кадра” была жалкая и комическая. Дальше - в собачий питомник, где его с нетерпением уже ждал „Синкопа”. Тут наступил его звёздный час, теперь уже он и заказывал музыку, и был дирижером! Он подвёл Яцевича к клетке рычащего, лающего и бегающего туда-сюда самого злобного пса. И небрежно назвав его кличку, заявил:
-Это твой пёс, за тобой числится. По всем документам ты его моешь, кормишь, тренируешь, убираешь на ним и даже дирижируешь: „шагом марш в строй!”
Яцевич оцепенел, был близок к обмороку. За этой сценой наблюдал мой приятель, который прекрасно знал, что Эдику определён списанный кобель собачьего возраста, соответствующего человеку-долгожителю. Он вмешался, и злобная шутка-розыгрыш „Синкопы” быстро закончилась.
И вот строй на плацу. На левом фланге охранники со сторожевыми собаками. Все псы рядом с собаководами, как положено, сидят, вытянув свои морды, а ”кабыздох” Эдика лежит. Ни стоять, ни сидеть он не мог, немного постоял и прилёг. Эдик его уже не боялся, понял, что от этого „пенсионера” он в безопасности, но заставить его сесть, как все остальные, не мог. Другие собаководы шипели и на Эдика, и на его пса, но всё было безнадёжно.
Появилась высокая комиссия во главе с генералом, с ним министерские полковники, подполковники, чистые, гладкие, с пропитыми алкогольными рожами. На входе в колонию, в отдельном помещении, с уторка да со вчерашней попойки, их похмелили, как говорят на Руси, чем Бог послал. А послал он водочки, коньячку да бутербродики с тамбовским фирменным окорочком, балычком да икорочкой, ещё копчёную курятину с Рассказовского птицекомбината. ( Только этот комбинат в Советском Союзе поставлял копчёную по специальным старинным рецептам птицу – гусей, уток и кур - на стол в Кремль. Директор этого комбината Панских держал там, кроме птицы, предназначенной для копчения, ещё и собственный гарем из красавиц-птичниц. Мне доводилось их видеть, но...не более! В связи с эти гаремом в газете „Известия” был большой фельетон, и Панских уволили...перевели на руководящую работу в Москву. Уважаемые люди из обоймы не выпадали! ).
Опохмел на входе в колонию был только затравкой, дальше комиссию ждал капитальный обед. Это гастрономическое отступление только кажется не относящимся к теме смотра на плацу. Именно из-за физического состояния членов комиссии после вчерашнего, сегодняшнего и предстоящего в обед , они не обратили внимания на стоящего последним на левом фланге, согбенного „собаковода” и лежащего рядом с ним полудохлого кобеля. Что он, бедный (не кобель -Яцевич!), перечувствовал, дрожа от холода и страха, он старался потом не вспоминать.
Но я, который знал подробности этой трагикомедии, каюсь, не упускал случая, вспомнить об этом и не раз „доставал” талантливого руководителя нашего эстрадного коллектива.
Хитромудрый Калашников придумал, как максимально использовать эстрадный оркестр в своих, далеко идущих целях. Наши выступления в клубе перед сотрудниками, на концертах в городе ему показались недостаточными. Не тот масштаб!
Додумался ещё больше приблизить милицию к народным массам, а особенно, к нашим потенциальным „клиентам” – правонарушителям. В городе был отличный стадион „Динамо”, принадлежавший МВД. Как положено, там было хорошее футбольное поле, трибуны для зрителей, волейбольные и баскетбольные площадки, теннисные корты, беговые дорожки и прочие атрибуты для лёгкой атлетики. Стадион находился в тихой и спокойной, уютной части города и весь утопал в зелени.
Прекрасное место не только для занятий спортом , но и для культурного отдыха. И генерал даёт команду ответственному секретарю общества „Динамо” Грише Дряхлову ( моему ближайшему другу): срочно построить на территории стадиона классную танцевальную площадку и „раковину” для эстрадного оркестра.
Открывать это мероприятие – „танцы” и играть для них будет наш эстрадный оркестр, а певцы будут исполнять сольные номера! Мало того, всех оркестрантов и солистов обеспечили концертными костюмами „а-ля милиция” : тёмные форменные брюки, голубые красивые рубашки с короткими рукавами и витыми шнурами из-под погон, типа аксельбантов. А я по просьбе генерала выходил в парадной милицейской форме. При этом он говорил, развивая давно уже высказанную мне свою идею:
-Не все тебя знают, а в форме никто не видел. А кто вообще не знает, пусть увидят, какие люди у нас в „уголовке”! Бояться тебя, так они и так боятся. Н-е-ет, пусть ещё и зауважают, просто, как человека. А милиции это плюс! И деньги Гриша заработает на спортинвентарь. А футбольные матчи будет устраивать так, чтобы после них в аккурат танцы. По радио объявят!
И действительно, танц-площадку соорудили прекрасную. Организовали рекламу. На дворе лето, прохладный вечер, звёздное небо. Народу масса, в основном, молодёжь. И тамбовская милиция ( „бериевцы проклятые”!) устраивает танцы, да ещё с эстрадным оркестром, с сольными вокальными номерами. Вёл вечер будущий начальник ГАИ области Эдуард Эмме (тоже мой близкий друг).. У солистов было несколько вариантов репертуара. Я пел танго „Утомлённое солнце”, ещё одно танго, из репертуара Вадима Козина, по-моему, „Осень” Там такие слова:
„Осень, прозрачное утро.
Небо как будто в тумане...”
И ещё моё любимое „Аргентинское танго”.
Танцы в сопровождении сольных вокальных номеров были только в первые несколько вечеров, так сказать, для затравки. Затем мы отошли – работать надо, но оркестр продолжал играть. На эти танцы ходили и семейные люди, обстановка располагала, был порядок, спокойствие и музыка на все вкусы – об этом позаботился Яцевич.
А с тем многострадальным, злополучным „Сибоней” – любимой моей и Яцевича вещью – мы потерпели оглушительное фиаско! И всё из-за собаковода „Синкопы”.
Был городской конкурс эстрадных коллективов. Нашим единственным конкурентом был лишь коллектив музучилища. Начали мы хорошо, но „Синкопа” от волнения и напряжения , как всегда, сбился, а вслед за ним и обалдевшие ребята «поехали не туда”. Оркестр совсем затормозился, кто в лес, кто по дрова. Я со своей партией ушел вперёд, они пытались догнать, а затем и вовсе остановились. Позор! Крах! Больше эту сложную вещь никогда не исполняли.
А „Синкопу” отправили на псарню с собаками гавкать. Вообще-то, с ними ему было лучше...
