недетская литература
... Всё в толк не возьму, за что. За что они не полюбили меня. Когда Коржакова подскочила ко мне и дёрнула за косичку, в лице её появилось вспученное что-то, жабье. И рыбье одновременно. Квадратное лицо без шеи, и грудь квадратная, совсем не как у Илоны.. У Илоны длиннющие ножищи, вырастают ошеломительно из-под школьного платья, а носик - точёный и глазки безразличные. Томно улыбается у доски, получает законную двойку, пожимает плечиками и идёт к парте. Что двойка, когда на дискотеке ей равных нет. Когда сам Чебурашка носит за ней портфель, в котором от силы две тетрадки и импортная тушь, купленная у цыганки в скверике. Скверик по дороге в школу я обхожу десятой дорогой, потому что я внушаемая.
А цыганки это сразу просекают как-то. Наверное, это у меня от мамы. Однажды ехали мы в электричке, и к нам подсели две, и мама с ними, как с людьми, ну, у одной ребёнок маленький на руках, - сушку замусоленную грызёт беззубым ртом, а глаза - хитрющие и светятся, и ножки грязные, а пальчики до того хорошенькие, так и хочется погладить. Мама ей рубль дала, и у самой лицо виноватое, будто стыдно ей, понятно ведь, что рубля мало, но она ещё в сумочке порылась и сыпанула мелочи горсть, не считая, а цыганка, та, что постарше, c вытянутым как у овцы лицом, испуганно так на маму посмотрела и говорит, ой, милая, я тебе так скажу, - худое про тебя задумал один человек, ой, худое. Ну, мама, конечно, перепугалась вся, а мне же тоже интересно, я ближе придвинулась, а ребёнок на руках у молодой глазки прикрыл, и ресничками вздрагивает, и тут я мизинчик на его ножке погладила. Незаметно.
В тот день мама всё ругала себя, потом уже, и выворачивала сумочку, но было поздно, цыганок след простыл.
В сквере тоже цыганки, но уже другие, хотя похожие на тех, из электрички. С детьми, и крошечными совсем, хорошенькими. Мне сразу что-то сделать для них хочется. Игрушку подарить, или ещё что-нибудь. Но я обхожу сквер, и иду прямо в школу, хоть и медленно. И чем ближе подхожу к школе, тем неуверенней становятся мои шаги. Издалека слышу звонок, - первый ещё нестрашно, а вот второй - плохо. Так и есть. На пороге стоит Маргарита и ощупывает девчонок выпученными глазами. Серёжки, колечки, браслеты-недельки, тушь для ресниц, блеск для губ, юбка не от формы, каблуки. На мне её взгляд не задерживается. Один раз пыталась смыть с моих ресниц тушь, но ничего у неё не вышло. Потому что я не красилась ещё. Ни разу в жизни. Ты и так красивая, говорит мама, - когда-то это и вправду было так, но сейчас волосы мои как пакля, жёсткие и вьются, и никто не просит "закрыть глазки и показать реснички", как это бывало в детском саду. Гадкий утёнок, вздыхает мама и ударяет меня по спине. Чтоб не сутулилась.
С надеждой смотрю на папу, но он посмеивается хитро так, и тогда я остаюсь один на один c зеркалом, и тут уже мне становится по-настоящему невесело, тем более что уроков на завтра полно, до воскресенья далековато, а каникулы вообще будут чёрт знает когда.
Когда Коржакова дёрнула меня за косичку, остальные тоже зашипели, как гусыни. И стали надвигаться. Наверное, это было смешно. Смотреть, как я прикрываюсь папкой для нот и сжимаю кулаки. Они-то надеялись, что я захнычу, но больше всего мне хотелось дать в морду Коржаковой. Прямо в её огромную квадратную морду. Чтобы она завизжала как свинья и бросилась наутёк, дрыгая слоновьими ногами. Но вместо этого я только жалобно пискнула, - пустите, я опаздываю, - совершенно не своим детским голоском, будто маленькая девочка. Маленькая девочка с папкой в руках и торчащими в стороны косичками.
Я ещё надеялась их как-то задобрить, этих идиоток. Но каждая из них была на голову выше меня, даже тявкающая как болонка, похожая на белую крысу Симанкова. И дело совсем не в росте. А в том, что они были заодно, хоть каждая исполняла свою партию. Это как в хоре. Все поют сопрано, в крайнем случае, меццо-сопрано, а в третьем ряду я одна. Альт. Когда дирижёрская палочка указывает на меня, все умолкают. И я остаюсь в одиночестве, глупо разевая рот.
Ты целовалась? - спрашивает Миронова на математике, и делает загадочное лицо. Иногда я посматриваю на доску, но ручкой вывожу не формулы, а разных потешных человечков и дебилов. Дебилы получаются особенно хорошо. Ещё голые тётки. За голых тёток меня не раз выгоняли из класса, и заставляли заводить новую тетрадку, но ничего не помогало, - всё происходит незаметно, - вначале я начинаю скучать, потом изнемогать от скуки, ну, а потом тетрадка как-то сама собой раскрывается на последней страничке. Что интересно, Миронова не влюбчивая как я, например, но уже целовалась, причём с разными мальчиками, и даже с одним старшеклассником, мы ещё бегали на переменке, выслеживали его, и Миронова бормотала, - ну, посмотри, посмотри, посмотри.
Но старшеклассник то вбегал в класс, то выбегал, но так и ни разу не оглянулся на несчастную Миронову.
Не думаю, чтоб они целовались, - у Мироновой прыщи и огрызок галстука на шее. А ноги тощие как палочки, с коленками как у кузнечика. Но, с другой стороны, у Мироновой настоящие ливайсы в облипку, и когда она перебирает своими джинсовыми ногами на дискотеке, и ритмично дёргает крохотной попкой, то ничего так, хорошенькая. А прыщи можно тональным кремом замазать, и блеск для губ польский вообще супер, я тоже пробовала, красиво. Тебе, Ёжик, ещё бы реснички подвить и крем-пудру, - Миронова добрая вообще-то, - перед дискотекой мы закрываемся в туалете и расписываем себя вовсю, но помаду я сразу стираю, потому как всерьёз пугаюсь выражения на своём лице, уставшей какой-то немолодой женщины, отдалённо напоминающей меня.
На дискотеке шумно, в углу Неонила Матвеевна, классная, чуть подтанцовывает, жеманно так, с отставленными кулачками, и подправляет платиновые кудряшки, но всё же отслеживает, кто кого зажимает в углу, и чтоб спиртного не носили, но Шимпанзе с Крымовым уже пьяные, уже "обрыгались" за углом, это Хромов доложил, и девчонки ринулись спасать, - отчего-то девчонки всегда с пониманием к пьяным относятся. Так и есть, Шимпанзе бледный стоит, за живот держится, а Крымов глупо так хихикает и икает. Ничего, говорит Фельдблюм, нужно стакан сметаны, и как рукой снимет. Но буфет уже закрыт, и музыка тоже заканчивается, и кто-то уже предлагает перенести "на хату". "Хата" совсем рядом, за школой, в Пентагоне, огромном круглом доме для "работников аппарата". У Рябоконь родители в загранкомандировке, пустая квартира, и трёхлитровая банка с чёрной икрой в холодильнике. И двойная плита "Аббы", мы с Мироновой спорим, она думает, что похожа на беленькую из "Аббы", но ничего подобного, хотя волосы у неё светлые и по плечам, и танцует похоже. Чёрную икру мы едим ложками, и запиваем шампанским, и орём как бешеные под "Бони М", пока не вламываются соседи.
Они угрожают милицией, и мы расходимся. Домой идти не хочется, тем более, я уверена, что мама меня ждёт, все глаза просмотрела. Меня провожает Фельдблюм, сын нашей школьной медсестры. Он некрасивый, вертлявый, и пахнет от него котлетой. По дороге он рассказывает мне, как родители его усыпили собаку, старую овчарку Наду, и лицо у него делается маленькое и несчастное, и мне хочется что-то сделать для него, и я осторожно касаюсь его щеки. Губами. И вот тут-то происходит смешное, - он становится на цыпочки и целует меня тоже, - ужасным поцелуем, зачем-то проталкивая свой язык в мой рот. Сказать, что я не ощущаю ничего, я не могу, - нет, конечно, - лицо моё перепачкано фельдблюмовой слюной, и пахнет котлетой, шампанским и чёрной икрой. В таком виде меня встречает соседка Люда и испуганно спрашивает - ты что, пьяная, - в ответ я заливаюсь идиотским смехом и взлетаю на свой второй этаж. Свет горит, - мама не спит, конечно, - не спит, потому что, слава богу, у нас гости, - никогда ещё я не была так рада гостям, - это такие поздние гости, они варят кофе в джезве и тихонько рассказывают анекдоты, - при этом приговаривая, - ты не слушай, это такой анекдот, услышала и забудь, и папин друг Гурам треплет меня за косички, а его жена, худенькая Ася задумчиво произносит, - совсем выросла наша девочка.
Совсем выросла, совсем выросла, - я обнимаю подушку и проваливаюсь в глубокий как обморок сон, в котором беленькая из "Аббы" орудует столовой ложкой, выскрёбывая последние икринки со дна трёхлитровой банки, а когда присматриваюсь, то оказывается, что это не она, а тощая Миронова в новеньких "ливайсах". Маленький Фельдблюм с несчастными глазами пожирает сметану из гранёного стакана, становится на четвереньки и лает в точности как его овчарка Нада, а потом достаёт огромный шприц и надвигается на меня, - я успеваю заскочить в лифт и пытаюсь нащупать хоть одну кнопку, но стены лифта совершенно гладкие, - это такая герметичная кабина, она уносит меня с завыванием и грохотом, от которого сердце моё тоже грохочет прямо во рту, и я просыпаюсь мокрая, нет, не то, что вы подумали, просто мокрая от пота, слюны, слёз, ужасная некрасивая девочка, очень несчастная, невозможно несчастная, несчастная до такой степени, что ей только и остаётся, что схватить лежащие на трюмо ножницы и отхватить противные косички у самого основания. Это не так легко, ножницы тупые, и я упрямо пилю и кромсаю, пилю и кромсаю, и подвываю омерзительным голосом, потому что косички мои каштановые, с рыжинкой на кончиках, а на одной из них - красная лента.
Косички я оплакивала неделю. Забилась в шкаф и отказалась идти в школу. Но идти всё же пришлось. До сих пор не могу понять, как это мама позволила мне выйти из дому. Такой несчастной. Обречённой, с затравленными красными глазами, с головой, втянутой в плечи.
Хорооошенькая, - протянула Миронова, и я чуть приободрилась. Но на физкультуре старалась прятаться за её спину, потому что это был смежный урок с параллельным классом, и один мальчик... В общем, он мне нравится. Конечно же, если бы я помнила о нём в то ужасное утро, я бы ни за что не сделала того, что сделала. Но мальчик ни разу так и не взглянул на меня, и я уже не знала, радоваться мне или огорчаться. А на переменке стояла у окна и водила пальцем по стеклу, глотая слёзы. Жизнь кончена, жизнь кончена, - не думаю, чтобы я произносила именно это, но нечто подобное мелькало в моей обезображенной голове.
