Я сразу понял: он истерик. Бровей почти нет, круглое, сонное лицо дурака. Словно эту рожу грубо напильником обработали. Он ползал по полу, его попинывали, он скалился как-то насильно и ласкался к ногам, находя в этом — в том, что пятеро мужиков пинают его и харкают на него пивом — находя, короче, в этом огромное наслаждение?.. И даже не наслажденье, — освобождение от своих каких-то там комплексов и обид, детских, как грех.
Он все же не просто нате вам ползал и придуривался: он делал это со смыслом. Навязывая себя вот такого, червячонка раздавленного, — навязывая себя жизни. Ему хотелось вползти в каждого из нас и в каждом, по возможности, задержаться. Затеряться и всплыть в каждом как-нибудь неожиданно.
Вот и ко мне он подполз, взял сырую ступню в руки, покачал ее, словно запах оценивая (хотя какой уже запах в сауне?), и бережно, чтобы не слишком-то щекотать, вник языком в нее, точно в книгу классика, — почтительно, бережно.
И еще так умильно, будто прощенье прося, посмотрел снизу вверх. И я почувствовал: он меня ставит на службу себе, своим этим мухам в длинном, похожем на дыню черепе. И лобешник у него чокнутый: посередине кость выпирает, делит лоб пополам. Ну не мозг же рогом наружу прет?
Я отхлебнул пива, давно теплого и противного, процедил сквозь зубы и выхаркнул ему на длинную макушку.
Он вскинул голову. Я харкнул еще, уже чисто слюной. Упало почти на губу, под нос. Он ухмыльнулся.
Стало странно, что я не запомнил его имени. Раньше я их запоминал, хотя бы на время party.
Из пятерых, что попинывали его здесь, я знал только двоих: Макса и Игриныча (Игоря Константиныча).
Макс надувал губищи, бритый черепан покрыт крупными каплями пота, пот блестит и под носом, как сопли. Брюшко начинается, и по нему тоже, в волосах, сверкает ручеек. В карих глазах блестят привычные чертики.
А ведь и усталые чертики, Максик, в глазах у тебя сейчас!
Хозяин дачи, Игриныч, мрачной сизой кучей сидит в углу сауны. Глядя на эту синеватую гору жира, так и тянет сказать: «Тебе давно пора бы лежать в инсульте худеньким, беленьким полутрупиком в засранных памперсах! Кончишь-то этим: явно ж давление…»
Но Игринычу так никто не посмеет сказать: ни здесь, ни в любом другом месте. Умеет держать дистанцию. Кто он, что он, откуда у этого скучного, вроде сонного мужика трехэтажная дачища с бильярдом под низким куполом?
Бандюжка? Из «конторы» товарищ? Успешно заблудившийся в дебрях рынка когдатошний силовик?..
Я снова набрал в рот пивасика, выхаркнул. Ну, поползло. Ну, приятственно. А все одно — уже надоело!
Игриныч пожевал свисток. Свистнул. Просто футбол какой-то!
Истерик отлез от меня. Пополз к ванне.
Не мыться, естественно.
В этих бденьях есть что-то мрачное. И глупое, может быть…
Встаю, бреду вместе со всеми к ванне. Истерик лежит в мелкой теплой воде, и ему (спине), наверно, холодновато от чугунного ванны изгиба. Это ж надо было постараться: такую рухлядь где-то да откопать, с огромными «ушками», в черных кавернах отбитой эмали! Прямо из морга.
Впрочем, в морге есть ванны?..
И какие такие воспоминания у Игриныча рождает это древнее барахло?
Другая ванна в помещении рядом — совершенно нормальная.
Обступив истерика, ссым на него. Ссать на человека (и получать то же на себя) — прикольно, щекотно и даже весело. Меня к этому приучил мой первенький, Иннокентий Филиппыч. Спермы из него уже мало можно было, как ни старайся, выдоить. А вот этого добра — хоть отбавляй. И тема для общения очень удобная, для разновозрастных — долгоиграющая.
Вообще, я заметил: обоссанный чел делается теплым и ласковым. Он как бы аж умиленным становится. По нему тогда скользишь, как по горке, особенно если у него брюшко. И сразу запах какой играет: то море, то рыба, то листва покорная, палая!..
Но палая — это когда подсохнет уже. Это запах прощания…
В общем, у меня с этим делом связано много теплых (во всех смыслах) воспоминаний. Даже хочется залезть в ванну к истерику. Но при Игриныче как-то не разыграешься.
Это с Максиком все ништяк, все отличненько: поссали, посрали друг на дружку, как животные беззаботные. Хорошо!.. Даже без траха можно, ежели там чего… Многие и обходятся: вон в Париже в Келлерс, — там, Макс трандит, есть один, по пятницам приезжает, ложится в лужу (но сам весь в непромокаемом) и лежит до утра. Умница! Не то, что СПИД, — мандавохи не вцепятся. А чувства при этом какие испытывает, какие сны снятся ему наяву, наверное!..
Умеют ребята жить…
Игриныч долго, тщательно (можно добавить: заботливо) ссыт истерику на лицо. Отливает соленую-ядреную чекистскую пулю брюхатый наш пулеметище.
А может, я вру про Игриныча? Может, не из «конторы» он? Ну, силовик (по всему видать), ну, заработал чел, ну, отрывается. Может, его в детстве пацаны обоссали, как Максика? Вот он и мстит всему прогрссивному человечеству. Макс-то не мстит: ему вдруг понравилось.
Напоследок Игриныч ссыт короткими острыми залпами. Истерик раскрыл рот для хозяина. Для остальных он только язык выставляет, и то не весь, — осторожненько.
Все-таки Игриныч верняк из «конторы». Сразу видно: вот настоящий мен, мачо, хоть и почти в отставке, на персональной на пенсии!
Про Макса тоже можно сказать, что он, типа, мен. Но можно сказать это, все-таки поднатужившись. Есть в нем что-то вертлявое, мальчуковое, неспокойное. Как бы и несолидное. Не сразу, а проявляется…
Потом мы пьем пиво и снова писаем, а то влага в ванне сделается совсем холодная. Обступив, мы мрачно ссым на истерика, и каждый при этом думает о своем.
Я, например, замечаю, какие широкие поры у Макса на бритом черепе. Кожа, что пемза. Это, как говорил Дима Лычов (лидер московской гей-тусы 90-х) , очень дрочибельно. Соглашаюсь с ним. Макс жрет жизнь всеми отпущенными ему отверстиями.
У Игриныча глазки то ли рачьи, то ли поросячьи: маленькие, глубоко вдавленные в самую переносицу, да еще и веками прикрыты, точно скорлупками.
Все же, думаю, он из «конторы».
Хороший мужик.
Истерик преданно глядит на Игриныча, открывает свой узкогубый щелястый (мстительный?) рот, показывая всем, какой бравый молодец наш Игриныч, как много выссал пивка в него наш нестареющий силовик.
Истерик глотает Игринычево добро в два глубоких, гулких глотка. В этих глотках звучит сиротливость какая-то.
Игриныч встает над головою истерика, и тот втягивает в себя небольшой толстенький болт хозяина. Болт у Игриныча какой-то при всем при том девственный. Глядя на него, почему-то представляешь себе распеленутого младенца.
Макс отходит от ванны и ложится на лавку к толстому мудиле в залысинах. Осторожно, Максик: медузы жалят!..
В глаза мне робковато заглядывает худенький, похожий на комара молодой человек. Бог ведает, каким ветром занесло этого чернявенького сюда. Может, ПЛАТНЫЙ? Явно весь вечер жмется, не обвык еще. А хуяра — кривой, как турецкая сабля, дрын. Сейчас растерянно, не по делу полуболтается.
Он что, всерьез полагает, что мой тугой кружочек для него здесь — самый спасительный?..
Но уже это жаркое помещение вырвано из контекста жизни и несется в черноте космоса, слепо созидающей вечности.
Смущенье юноши мне понравилось. Потом Максик залез на него и за меня отомстил.
Под утро мы выссали пиво всё. После бессонной трудовой ночи у каждого — темные ямины вокруг глаз.
Сиплое утро, мокрый снег, черные дерева, заборы.
Успеть бы до пробки, ети ее…
Дорога сперва летит.
Но вот и встали. Завязли на полчаса, — и это как минимум!
- Его Кириллом вроде зовут? — вспоминаю про юношу. — Телефончик взял?
- Ай! Мутный он… Жмется, как целочка, мается… — Макс пукнул. Так туго, наверно, флаги трещат, когда их раздирают на лифчики.
- Не въехал он в суть вещей… — добавляет Макс сдержанно.
- Любви, сука, ждет?
Максик боднул воздух бритым черепом.
- Молодо… — начал я.
- … в тухлую вену колото, — обрезал Макс.
И засадил наши любимые «Индийские барабаны».
12.07.2009
© — Copyright Валерий Бондаренко
