Дельта - Третий

Рейтинг: R
Жанр: драма, романс, мистика, фантастика
Пэйринг: Шон Дэлмор/Винсент Эштон. На фоне «классические» пейринги цикла:  Шон/Дэрек Смит и Шон/Рамирес Вентура.
 
Предупреждения: Слэш. Пара ругательств.
И! Категорическая просьба не воспринимать описанную в произведении Армию как нечто, жёстко соответствующее реальности. Выставленный жанр «фантастика» относится как раз к показу весьма приблизительно представляемой мною сферы жизни. Возможно, уместно говорить об АУ, но не относительно реалий цикла «Оutlaw», а относительно объективной картины жизни в американских вооруженных силах.

Содержание:
Аннотация к 1 части – POV Винсента Эштона.
Как вести себя, если ты обычный парень из породы людей, а он - нет. Что делать, если тот, от кого зависит твоя жизнь – странный до предела и страшный до такой степени, что ты ловишь себя на не менее странных и пугающих чувствах к нему. Как жить, если он – это всё, что у тебя осталось. Каким образом заставить демона обратить внимание на смертного. Как не умереть от ужаса и счастья, если он тебе улыбнется.

Аннотация к 2 части – POV Стивена Уоллеса.
Как вести себя, если твой подчиненный – редкостный, до отвращения нестандартный наглец. Как спасти от него людей и смириться с его фирменными способами спасать их. Что делать, если твое мироощущение регулярно трещит по швам, притом, что ты не любишь фантастику. Как относиться к нему, если он творит запредельное, но считает, что у него на всё есть право. И оно у него действительно есть.

Аннотация к 3 части – POV Коннора Эйса.
Как вести себя, если все твои подчиненные – пациенты дурдома, как на подбор. Как пережить, если это определение касается и твоего начальства. Что делать, чтобы самому остаться в здравом рассудке в центре вершащихся безумств. Как разобраться в запутанных отношениях этих сумасшедших с точки зрения правильного курсанта.
В 3 части также присутствуют POV Стивена Уоллеса и POV Винсента Эштона.





Часть 1

***

Далекий стук входной двери в тишине сонной ночи. Усталые шаги тяжелых военных ботинок по длинному коридору казармы мимо закрытой общей комнаты.
Это он.
Его не было на базе четыре дня. А до того еще неделю с лишним.
Наверное, он действительно устал.
Скрип двери, на которой там, с внешней стороны, надпись: «Инструктор». Под надписью дурацкая пластиковая вставочка, все трещины на которой я знаю наизусть. Там полоска бумаги с отпечатанными буквами «Sean Dalmor».
Темнота – и взрыв света. Заполошный рывок с пола навстречу – и замереть.
Он.
Никакого удивления. Недовольный взгляд. Сквозь зубы:
– Эштон. Опять?
Лязгает что-то в брошенной на пол сумке. Несколько метров до ванной. На пороге через плечо:
– Проблемы?
Да нет, ничего особенного. Это я – проблема. Всего лишь я.
Молчу. Головой пару раз вправо-влево. Раньше, до армии, темно-рыжие волосы полезли бы мне в глаза. Теперь они слишком короткие.
– Исчезни.
Яркий свет по контуру не до конца прикрытой двери. Пар и шум воды. В косо освещенном оконном стекле я вижу свои голодные сумрачно-синие глаза.
Я хочу туда, к нему.
Я не хочу исчезать.

Вышел.
Задохнуться и умереть.
Полотенце вокруг бедер. Идеальные мускулы. Плавность и сдержанная мощь. Влажная гладкая кожа. Ни одного шрама. Нереально!
Он весь нереальный.
Тело хищника, осанка ангела, лицо сатаны. Смертоносный, безупречный, ядовитый, прекрасный, гордый и злой.
Бог.
– Еще здесь, твою мать? Придать ускорение?
Мне? Будь проклята эта звонкая глухая пустота. Пустынное растрескавшееся горло. Безнадежно опустевшая голова.
– Бля, Эштон!
Сейчас выкинет. Швырнет в коридор, так, что я шлепнусь об стену, и захлопнет дверь. А я лягу и тихо сдохну, держась за то место, которого он коснулся.
Слишком долгая тишина.
Догадался. Понял. Распознал.
Умру.
– Во-от оно что...
Стоит и смеется. Одними глазами.
Он выше. Старше. Сильнее. Он – дьявол во плоти. А я? Курсант, бля. Недосолдат. Урод.
Я ничто. Пред ослепительным ликом разящего.
– Мальчик… Не надо так на меня смотреть. Знаешь, сколько раз, сколько сотен раз я это уже видел?
Знаю. То есть могу представить. На тебя можно смотреть по-другому?
– Я обещаю забыть, если ты уберешься отсюда. Причем немедленно.
Ни за что.
Кажется, я даже сказал это вслух.
О, Господи.
Только что он был далеко, и я мог дышать. Не было приближения. Даже воздух на коже я ощутил после.
Просто он там – и он здесь. Мое сердце трепыхалось – и перестало.
Пьяный ртутный перламутр вокруг его зрачков.
От него пахнет водой. Теплом. Могуществом. Чем-то морским от мокрых волос. Мужчиной.
А я кто? Какая на хрен разница.

Его рука на моем горле. Не сжимает, лежит, но всё равно не дышу. Вот за что надо держаться, когда буду подыхать на полу в коридоре.
Я говорил, что у него лицо сатаны? Улыбается он точно так же.
– Поверь, ты не знаешь, во что ввязываешься.
Я его почти не слышу. Кто-то сломал кран в ванной, и у меня в ушах ревет Ниагара.
Он уже не смеется одними глазами. Его дыхание тяжелеет.
Он вампир. Он чуть наклоняет голову, и я почти подставляю шею. Он голоден, и он может забрать меня. Я вижу. Я рад.
Он хочет. Я знаю.
Я счастлив.
Я горд собой, как никогда в жизни. Я до сих пор не отвел взгляда.
– Эштон…
Мне жарко, как в преисподней, или холодно, как в глубинах ада? Не могу решить.
– Мальчик, у меня месяц никого не было. Я же тебя порву.
Не пугай меня, мне не страшно. Я умею улыбаться. До твоей улыбки мне далеко, но я тоже не ангел.
– Ну и что? Это же будешь ты.
Я самоубийственно дотягиваюсь до его губ, и его рука на моем горле мне не мешает.

Рывок. Лечу на пол. Воздух вон из легких – ударился. Я такой неловкий… Если б не матрас, сдернутый с кровати, было бы еще больнее. Когда он успел?
Ему проще, у него только полотенце. А вот где мне теперь брать дополнительный комплект повседневки? Рассказать на складе, что мне ее порвал в лоскуты инструктор, прежде чем оттрахать на полу казармы?
Хорошо, что синяки объяснять не придется. Не дом и не школа – учебная база U.S.Army Мидлтон. Если смотреть с таким подозрением, то мы тут все в засосах ходим с головы до ног.
О чем я, мать мою же собственную, думаю?
Я просто хочу уцепиться за что-нибудь на краю безумия…

Он – не девушка.
О, отличная мысль. Вы положительно гений, курсант Винсент Эштон. И плюс к тому охренеть какой бывалый казанова, с вашим-то невъебенным опытом из одной дешевой шлюхи и двух пьяных одноклассниц. Не одновременно, нет…
Та по****ушка сорокалетняя хоть отработала свои три десятки, сделала меня м-у-ж-ч-и-н-о-й в мои далекие пятнадцать. Меня долго тошнило потом в туалете того мотеля.
А проснуться через целый долгий год после вечеринки в чьем-то доме, в чьей-то загаженной комнате, в чьей-то облеванной постели рядом с голой Мэй Дикинсон, храпящей, как буйвол – это считается? Ну, конечно, считается, у меня же был гондон на мягком члене. И даже в гондоне кое-что осталось. Вот только побывал ли член в храпящей, как буйвол, Мэй Дикинсон? Да ну, всё равно считается.
А Триш Эванс я даже запомнил. Как она лизала мне живот и мнила себя королевой соблазнения, а я давился истеричным хохотом. А потом она дала мне, раздвинула ноги и улыбнулась. Боже, как пахло, почему она не сходила в душ… Мне было семнадцать, и у меня не упал.
Наверное, в том же журнале, где она вычитала про лизание живота, был еще мудрый совет: «Вставьте палец парню в зад, и он умрет, обкончавшись».
О, да. Вставьте двадцать восемь тому, кто это написал. Обязательно с таким же обоюдоострым маникюром, как у Триш Эванс. Я орал, а она радовалась, что я обкончался. Я ее чуть не убил…
Я встречался с ней потом. Надо же было с кем-то встречаться. Но она не пришла проводить меня в Мидлтон, и я крупно сомневаюсь, что она до сих пор помнит мое имя и лицо. Впрочем, я тоже поколебался бы, прежде чем указать на нее в безликой толпе крашеных блондинок.

Девушки – другие.
Еще одно революционное прозрение.
Они знают о нас понаслышке. Пока они научатся, что именно надо делать, чтобы парню стало реально хорошо, много воды утечет. Если захотят учиться. А то ведь они назубок знают, сколько им должен ты, а свою половину договора они случайно засунули под ковер или за плинтус.
А вот парням эту науку учить не надо. Они и так знают: куда нажать, а куда не стоит, что дернуть и сколько раз. Где погладить, а где крутнуть посильнее. Что в журналах пишут вредоносную ерунду, и уши ни малейшего хрена не значат, а вот за одну хитрую точку за яйцами можно продать душу…
Парни знают. Ну, может, и не все, конечно.
Вот он – точно знает.
И у него нет никакого маникюра.

Не удержался. Сорвался. Лечу.
Лежу на полу под ним и лечу. Кто я? Не знаю.
Приятно подчиняться. Приятно сопротивляться только для того, чтобы прижаться плотнее. Приятно, когда он зажимает мне рот, потому что я всхлипываю, и это слишком громко. Приятно зажмуриться и орать ему в горячую ладонь.
Я не девчонка.
Но это здорово – извиваться под тем, кто сильнее. Я готов поклясться, что многие из миллионов мужчин, проигрывавших поединки, битвы и войны за всю историю рода людского, знали это. Может быть, они знали это и до того, как проиграли.
Может быть, некоторые из них поэтому и проиграли.
Это здорово, даже если после ты умрешь. Может быть, в таком случае это особенно здорово. Не знаю. Я-то не умру.
Наверное.
Никого из тех мужчин не имел совершенный убийца с нечеловеческими глазами.
Как бы там ни было, я добился, чего хотел.

Жжет. Давит. Нажимает. Раздвигает. Тесно. Узко. Не-ет…
Плохо. Больнобольнобольно.
Я кусаю его ладонь - укусил бы свою, но его ближе. Я впиваюсь в нее. Это я – вампир.
Он не убирает. Ему больно? Позволяет. Его кровь течет по моему языку.
Я давлюсь, он наклоняется к моему уху:
– Пей.
О, боже. Я сделаю так, как он скажет.
И – хорошо. Пара мгновений, пара мучительных толчков – и боль лопнула мыльным пузырем. Ее нет. Ее наконец-то нет. Господи, почему? Что изменилось?
Я пил его кровь.
Кем я стал? Нет. Правильнее спросить – кто он есть.
Вот чего нет – так это ответов. И чёрт с ними.
Мне хорошо.
Он внутри, он движется, мои соски горят и трутся о ткань. Я зачем-то уцепился за ножку кровати, как тонущий за протянутую ветку. На полу не так уж много места для нас двоих, даже если один сверху.
Он впился пальцами мне в волосы на затылке. Как раз отросли достаточно. Он может свернуть мне шею одним движением.
Мне хорошо.

***

Кто я?
Коннор Эйс, наш «группенфюрер», зовет меня мерзким ублюдком.
Глория Стоун, единственная леди в группе Z-51, зовет меня ехидной сволочью.
Остальные зовут меня по-разному, зависит от степени испорченности и количества матерных слов в запасе. Близнецы-ирландцы тут круче всех, у них язык острый. Но у меня острее.
Индеец Рейн молчит, как сарыч, но он меня тоже ненавидит.
Меня все ненавидят. Я привык.
Я знаю, что Коннор Эйс дрочит по ночам на Глорию Стоун. Все дрочат на Глорию Стоун. Когда-то и я дрочил на Глорию Стоун. Ну, пару раз.
Потом нам сменили инструктора, и я понял, что такое ад. Я стал таким, что успешно возненавидел сам себя.
Я не понимал, что происходит и с чем связана эта дикая перемена во мне, но если б мы проходили ядерное оружие, я бы спёр пару боеголовок и стёр с лица земли… что-нибудь. Всё равно. Цели у моего остервенения как-то не было.
Группа всегда считала меня невыносимым. Наивные, только тогда они поняли, что такое «невыносимый» на самом деле. Они даже пытались избить меня в укромном уголке базы. Я зарычал на них, и они испугались, что бешенство заразно.
А он…
Я не знаю, кто я. Я знаю, кто он.
Приблизительно, но всё-таки знаю.

Придурки близнецы, влёт пьянеющие братишки Морроу, как-то в самом начале попались в воскресном увольнении копам, это означало моментальный вылет из учебной программы. Мы сидели ночью в казарме и паниковали на всю катушку. Утренняя поверка – и группа утонет в глубоком дерьме. Эйс и Глория, наши долбаные энтузиасты, решили повиниться новому инструктору, нас буквально пару дней назад прикрепили к нему после смерти прежнего. Хрен знает, как так получилось, что инструктором у нас вместо офицера стал парень из штрафного корпуса.
Кстати, хрен знает, на что Эйс и Глория рассчитывали тогда, до того, как мы все поняли, что такое Шон Дэлмор.
Я был против. Я всегда против. Что бы вы ни хотели – я всегда буду против, я так сделан.
Они плюнули и пошли в его казарму, хотя это просто жуткое место. Даже я туда никогда не совался. Вернулись с ним, напуганные, не объяснили ему толком ничего. Он спросил, в чем дело. Объяснять пришлось мне. Он тогда остановил на мне взгляд.
И я умер.
И я понял, чего я хочу. Ради чего я готов стирать с лица земли.
Чтобы он продолжал смотреть на меня.
Только на меня.

Мы отбили тогда обоих Морроу. Глухой ночью мы взяли штурмом полицейский участок в тихом пригородном районе Индианаполиса. Никто не понял, что это было, в газетах на следующий день обвинили местных бандитов.
Ага. С М-16. На БМП, хотя мы всерьёз подумывали взять танк. Местные бандиты наверняка были не на шутку польщены такой высокой оценкой их боевого потенциала.
Мы были в еще большем шоке. Мы напали на полицейский участок. Группа курсантов Мидлтона под руководством инструктора и по его приказу штурмовала помещение следственного изолятора по всем законам воинского искусства. В камуфляже и черных масках.
Когда он предложил, мы подумали, что он прикололся. Оказалось, это было не предложением, а приказом.
Нам пришлось заставить себя поверить, что мы не спим и не ловим коллективную галлюцинацию. На 50 процентов мы играли «в войнушку», штурмуя практически пустой, мирный и сонный полицейский участок в тихом пригородном районе Индианаполиса.
А он выглядел так, будто делал это сотни раз.
Может, так и было.
Он командовал нами, словно мы не курсанты третьего месяца обучения, а взвод коммандос из Форт Брагга. Он командовал нами, словно командовал людьми всю жизнь.
Может, так и было.
А ведь Шону Дэлмору лет двадцать пять, не больше, он же сам курсант, правда, последнего года. Как ему разрешили совместить это с должностью инструктора – непонятно, но с ним вообще всё непонятно. А «разрешение» – в принципе слово не из его лексикона.

Интересно вот что – зачем мы ему понадобились.
Зачем он меньше чем за год натренировал нас так, что любой из Z-51 с уверенностью выйдет не то что против любого курсанта базы, а против любого инструктора. И любой из нас, даже рохля Лимойн, сделает в схватке даже грозного сержанта Майера из элитного корпуса «А». Потому что Дэлмор научил нас драться.
Драться не по учебникам и руководствам, не по схемам и инструкциям. Наш инструктор научил нас убивать кого угодно голыми руками при любых условиях и в любом состоянии. Он непревзойденно владеет умением убивать голыми руками. Он много убивал.
Чтобы это понять, не обязательно наблюдать за ним в бою. Достаточно посмотреть ему в глаза.
Он научил нас бить не только прямо, но и в спину. В уязвимые точки. Ниже пояса. Он говорил, что если хочешь реально выжить, некоторую шелуху из головы нужно убирать. Реальное выживание имеет мало общего с красивыми рыцарскими законами. Рыцари вымерли, говорил он. Сбейте врага с ног и добейте его лежачего. Не слушайте его, не смотрите ему в глаза и не подавайте ему руки. Он ваш враг.
Он говорил – сперва хорошо, очень хорошо подумайте. Подумайте, прежде чем ввязываться в войну. Не подчиняйтесь приказам слепо. Разберитесь, кто вам друг, а кто враг. Разберитесь, почему и за что вы убиваете врага.
А когда будете точно знать –  добейте его лежачего.

Тренировки с ним – это не ад, это его подвалы. Его пыточные подземелья.
Я точно знаю, что некоторые думали о добровольном увольнении, я точно знаю, что некоторые думали о самоубийстве. Но прошло совсем немного времени, и мы все увидели, что этот кромешный кошмар не зря. Что это работает. Что волдыри скоро сойдут, а навыки, мускулы и мозги останутся.
Он как-то незаметно и сразу, без напыщенных фраз, сделал нас командой. В тот самый вечер, когда мы возвращались после налета на полицию, пьяные от собственной смелости, и смеялись вместе. Даже я.
Мы остановили БМП в переулке и благопристойно купили выпивки, хотя могли разнести магазин в клочья. Мы пили. Сдвигали бутылки в круг. Мне было место в этом круге, хотя меня и тогда уже ненавидели.
И я коснулся его бутылки своей.
Бля, это было интимно.

Кто такой Шон Дэлмор?
Как сказать... Он вытащил недоумков Стэнли и Нокса из-под танкового обстрела, и мы потом видели его одежду, мокрую и тяжелую от крови.
Осколки снарядов острые.
В тот вечер Брауну прислали посылку его предки-фермеры из Висконсина. Тэдди Браун – парень туповатый, но не жадный, и у нас была пирушка. Мы орали и ржали, хотя было глубоко за полночь, а инструктор находился в своей комнате в конце коридора. Мы уже успели понять и даже привыкнуть, что его не колышет, что именно мы делаем в свободное время и по ночам, до тех пор, пока мы живы и сдаем нормативы и тренинги. Он никогда не парил нам мозги излишней муштрой и дисциплиной, он яро ненавидел уставы, регламенты и строевой шаг.
Коннор Эйс удивлялся, как при этом он может быть инструктором и вообще солдатом, если на то пошло. Коннор Эйс – идиот, я ему так и сказал.
Солдаты, видимо, бывают разные. Одни – для красивого строя, для «Сэр, есть, сэр!» и для гробов под звездно-полосатыми флагами. А другие – для реальных дел и для того, чтобы выживать в самых жутких местах планеты. Вот этому-то он нас и учил вместо ритмичных придурочных речевок.
Он со знанием дела говорил о зыбучих песках, глотающих грузовики в 20 секунд, о слоистых черных льдах Антарктиды, о каменной корке у жерла полинезийских вулканов, похожей на стекло. Он это видел и трогал.
Он знал, кого едят безглазые бледные рыбы в подводных пещерах. Он обронил как-то, что знает, как выглядит спейс-шаттл изнутри. Он мог описать ощущения перегрузки в 8 G.
Глория тогда спросила его – а 9? А 15? Он задумчиво покачал головой и сказал: «Подобных значений вы не потянете». Потом поправился: «Я не имел в виду конкретно вас. Я хотел сказать – люди».
Мы молча смотрели на него. Он оглядел нас, странно улыбнулся, встал и ушел.
Вот и кто он после этого?..
Он рассказывал редко, в крайне нечастые моменты, когда все нормативы сданы, он свободен и у него есть настроение потратить полчаса на болтовню перед восторженными слушателями. Эти полчаса стоили годового курса военной топологии и биологии с сержантом Майером, который думал, что лед всегда белый, и ни хрена не знал про бледных рыб. Мы его спрашивали, и он обозвал нас выродками.
Глория пробормотала, что в зыбучий песок сержант Майер уйдет вдвое быстрее грузовика. Я возразил, что втрое медленнее, ведь он легче, и назвал ее дурой. Она назвала меня сволочной скотиной и пообещала попрыгать на сержанте Майере для интенсификации процесса.

В тот вечер, когда у нас была гулянка благодаря предкам Брауна, Лимойн заикнулся, что хорошо бы пригласить Шона. Вдруг он в настроении?
Все подхватили идею, моментально прибрали мусор, выставили всю наличную еду покрасивее и командировали Эйса на переговоры. Он мялся и заикался, наш законопослушный правильный помощник инструктора, и я великодушно вызвался помочь. В тот момент у нас с Эйсом было вооруженное перемирие, и он был даже благодарен. А я был благодарен Лимойну за идею и Эйсу за косноязычие.
Я хотел видеть Шона. Я хотел, чтобы он пришел.
Он сперва чуть нас не выпер, но потом вдруг спросил, осталось ли у нас что пожрать.
И мы триумфально привели инструктора в общую комнату, пропахшую домашним мясом с фасолью, со сдвинутыми в середине тумбочками, заставленными снедью. Он и правда съел что-то, потом спросил, что мы пьем.
Яблочный сок из Висконсина, что же еще. Бар Мидлтона пока не обслуживает курсантские вечеринки в казармах в начале второго ночи. Он послал меня в его комнату за ящиком, который стоит под кроватью.
Там было пиво.
Он сказал, что это его вклад. Что яблочный сок из Висконсина это хорошо, и что мы, тем не менее, не дети.
Мы возражали? Ни секунды.
Всю ночь на дальнем полигоне шли учения: наша танковая специальность тренировалась настоящими снарядами раскурочивать подчистую макет городка. Мы не знали, что снаряды настоящие. Мы не помнили толком, куда именно Стэнли и Нокс надумали пойти потренироваться перед завтрашним зачетом по метанию ножей. Когда Дэлмор спросил нас о них и обвел взглядом наши лица, мы молчали.
И он сорвался с места, выпрыгнул в окно и исчез в темноте, а мы продолжали молчать.
Они могли пойти куда угодно, за полгода на базе нашлось приличное количество укромных мест, где можно с толком провести ночь перед зачетом, если у тебя хреновато получается. Мы все неплохо кидали ножи, все, кроме Нокса и Стэнли. Но они давно бы вернулись.
Танки на полигоне работали боевыми.
Нокс возвратился первым, один и бледнее самых безглазых рыб. Его трясло, он рассказал, заикаясь, что Шон нашел его «в полном дерьме в буквальном смысле» и заставил проехать до границы полигона на броне танка. Глория всплеснула руками и спросила, не додумался ли он и сам, что танки не стреляют по танкам? Нокс послал ее заковыристым матом, особенно пикантно заикаясь, и пожелал в следующий раз самой кататься на этих монстрах среди руин и взрывов. Она извинилась и налила ему кофе.
Стэнли Шон привел сам. Они оба были грязные до ужаса, все в пыли и кирпичной крошке. У Стэнли на сером лице были белые чистые полоски от глаз вниз, и смотрел он в пол.
Шон снял майку на пороге и швырнул в угол. Он устроил парням разгон за то, что они потеряли друг друга и носились там поодиночке, потом сказал – они молодцы, что выжили, и на данный момент они в группе круче всех.
Оба смотрели на Шона снизу вверх так, что у меня заныло в груди. Что было в руинах? Как он появился перед каждым из них, когда надеяться они уже бросили и ждали финала? Как он заслонил ублюдка Стэнли от разрыва своим телом? О чем он говорил с ним, пока они шли домой, в казарму? Стэнли плакал не от страха и не от обиды на выговор, от чего-то еще…
Шон ушел, но перед этим освободил их, охреневших, от завтрашнего зачета – обоих трясло как в лихорадке, какие там ножи, и он это понимал. Мы позавидовали им. Ноксу и Стэнли обломилось крутое приключение.
А еще я ненавидел их обоих. Ну почему у меня хорошо с холодным оружием…
Его майку Глория потом подобрала. Ткань как будто нарочно издырявили ножом, раз сорок, и она была не зеленая, а бурая от крови. Стэнли синими губами сказал, что это не его кровь, а Шона.
Но мы все видели его вот только что без майки.
И я видел. Его с ума сводящее тело.
На котором нет шрамов.
Так кто он такой?

Он взял нас однажды с собой в колумбийские джунгли на одно из своих особых дел, мы помогали ему давить убежище картеля в подземном бункере и лопались от гордости за себя. Это было настоящее дело.
Мы не играли больше. Мы не притворялись крутыми, мы были крутыми. Гораздо круче, чем коммандос из Форт Брагга.
С того налета на полицейский участок в Индианаполисе прошло восемь месяцев. Восемь месяцев адских подземелий.
Он не хотел нас брать, говорил, что не хочет возиться. Не хотел рисковать нами. Мы убедили. Я убедил. Я один из всех мог говорить с ним прямо и смотреть в глаза. Это были моменты, ради которых я жил.
По пути туда, в самолете, Шон поговорил со мной, со мной наедине, и то, что он сказал, помогает мне жить. Я был готов к разгону, его вопросы могут пригвоздить, как лезвие к стене, он не лезет вглубь медленно и тошно, как кулаком в рану, он одним свистящим взмахом раскрывает тебя до хребта... а потом он оценит то, что увидел внутри, и его слова невозможно забыть.

Из-за этого задания мы провалили подготовку к репетиционному учебному параду на базе и облажались по полной перед Уоллесом, начальником Мидлтона, и какой-то шишкой сверху, инспектором, который смотрел на нас с деревянной трибуны, презрительно скривив губы. Уоллес краснел и извинялся за Z-51.
Инспектор возжелал лично выразить свое неудовольствие уровнем подготовки группы ее инструктору.
Дэлмор вышел и так заговорил с напыщенным ублюдком, что наш Уоллес побагровел и забыл, как дышат. Дэлмор сказал, что да, он инструктор, но готовит не майореток для борделей, а специалистов-диверсантов. И если угодно проверить соответствующие навыки, а не умение задирать ножки и орать в унисон идиотские песни, то хоть сейчас.
Он много чего сказал. Например, заявил, что потратил учебное время с куда большим толком. Что курсанты его группы, в отличие от других, способны не тупо разгуливать по плацу, стуча подошвами, а перемещаться в темпе и без потерь по местности любого типа, от заболоченной до гористой, по вертикальным поверхностям различного характера, по верхушкам деревьев, дну горных рек и минным полям. Дэлмор сказал, что считает это более важным с точки зрения эффективности, а на эффектность ему в высшей степени наплевать. 
Инспектор открывал и закрывал рот, а Дэлмор смотрел вверх, на трибуну, но смотрел свысока, и в его глазах было презрение.
Он умеет так.
Мы были уверены, что как только высокий чин прекратит пучить зенки, он тут же уволит Дэлмора. Браун в нашем строю пообещал при первых же словах забить высокому чину глотку его же нижним бельем. Браун что говорит, то и делает.
Мы приготовились помогать.
Но прибыл, неожиданно для всех, включая шишку и Уоллеса, чин повыше. На правительственном джипе с флагом. С эскортом. Охренеть.
Уоллес явно порадовался, что у нас парад и все нарядные, ну, кроме этих выродков из Z-51. Чувствовалось, что он с облегчением убрал бы нас во главе с нашим оригинальным инструктором с глаз долой, от греха подальше.   
Уоллес промямлил что-то приветственное, но тот генерал поморщился, перебил и спросил, уважительно понизив голос, может ли он увидеть Шона Дэлмора.
Именно так. Может ли он увидеть. Не приказал привести, а поинтересовался, нет ли случайно такой возможности пообщаться. Застать его на базе. Если он не очень занят.
Как с равным себе, бля. Тут уж вытаращились все.
Шон снова вышел. Не строевым шагом, не по уставу. Устало так. Не вытянулся в струнку, отдавая честь, а подошел и подал руку.
Генерал ответил тем же, улыбнулся. Сказал, что рад наконец познакомиться с «тем самым Дэлмором». Парочка, что наш парад принимала, чуть с трибуны не навернулась. А над строем не то что муха, одна молекула мушиная бы пролетела – у всех уши б заложило.
Генерал тихо-тихо о чем-то с ним поговорил. Не свысока, не приказывал и не нотации читал, а спрашивал вроде что-то или интересовался. А Шон ему отвечал, долго и по делу, а генерал слушал и кивал. Затем еще раз пожал ему руку и хлопнул по плечу.
После этого генерал из Генштаба Сухопутных Войск и двадцатипятилетний курсант штрафного корпуса «К» учебной базы Мидлтон отдали друг другу честь.
Генерал из Генштаба сделал это первым.
Так кто такой Шон Дэлмор?

А потом офицер повысил голос и объявил, что приехал с целью вручить государственные награды. Что именно он Шону на грудь повесил, мы не разглядели, но двое на трибуне побледнели. Это было отлично видно.
Дальше солдат из джипа притащил коробку, и генерал спросил, где группа Z-51. Это которые выродки.
Мне девятнадцать. Я курсант. В нашей стране мирное время.
У меня есть «Пурпурное сердце». У нас у всех есть.
А вечером в казарме Рейн раскрыл рот впервые за целую неделю – такой он болтун – и сообщил, что видел, как Шон снял свою награду с грязной рубашки, кинул куда-то и пробормотал себе под нос, что нахера ему такая пятая.
Он такой.
Он – невероятный.
С ним ты больше не знаешь, кто ты и на какие вершины ты способен. Ты думаешь одно, а оказывается, что… Оказывается, ты можешь выдержать дикие тренинги по нескольку суток, пока изнеженные сволочи из других групп спят и жрут по расписанию. Ты же знаешь, что им до тебя далеко. Они просто курсанты, а ты – практически диверсант-профессионал. У них нет «Пурпурных Сердец».
Оказывается, что ты не тупое быдло, не отродье ****ей и не засохшая блевотина шакалов, как нам всем в первый же день на базе сообщил наш первый инструктор, милейший сержант Доуз. Он умер потом в больнице от несовместимых с жизнью травм, которые получил в учебном показательном бою с одним из курсантов штрафного корпуса «К». Наверное, Доуз был удивлен.
Говорили, что он тиранил одного парня из «А», корпуса элиты, чуть не свел в могилу, и это друг того парня отомстил. Вроде бы те двое ребят вместе были в «А», но потом друга за что-то перевели в штрафной.
Когда мне рассказывали эту историю, на этом месте я уже знал, как звали друга.
Того, кто во время ежегодного гостевого парада – любят здесь показуху, да… – вместо демонстрационного повторения заученных приемов превратил тридцатилетнего быкоподобного мужика в мычащий мешок ломаных костей прямо перед всем офицерским составом Мидлтона, на центральном плацу. Доуз вряд ли был согласен, но это не помогло и на результат не повлияло. И говорили, что никто не смог в результате осудить того бывшего элитника из «К», потому что разделал он сержанта чётко и по правилам.
Отличная получилась демонстрация.

А еще оказывается – то, что ты раньше знал о любви, полная фигня. Ну, может, не полная, но кое о чем не пишут в книжках в мягкой обложке, не рассказывают в школе и почти не снимают фильмы.
Я не девчонка.
Но если мужчинами называть таких, как Доуз, как Майер, как слизняки из М-43, которые избили меня в ноябре, таких, как мой отчим… тогда Шон Дэлмор – не мужчина.
Он уже что-то другое. Классом повыше.
Мне нередко кажется, что и слово «человек» к нему не очень подходит. Я как-то заикнулся об этом другим. Это как раз тогда, когда мы все молча смотрели на измочаленную, иссеченную осколками ткань его майки, пропитанной еще теплой кровью, и видели перед собой, как он пару минут назад вышел из нашей комнаты, обнаженный по пояс и абсолютно, совершенно чистый.
Наши долго молчали, кто-то побледнел, кто-то отвел глаза.
Потом они все ответили, что, чёрт побери, да. Хоть раз, но про это подумал в нашей группе каждый.

Я никогда не считал себя пассивом. Я смеялся над ними в школе, я плевался вместе со всеми и морщил нос. Я кинулся бы в драку за один намек в мою сторону.
А теперь оказывается, что мне не стыдно кончать под таким, как он. Кончать, даже не трогая себя, без дополнительной стимуляции, просто от дикого возбуждения и внутреннего восторга.
Есть такое чувство – обожествление. Это коварное чувство никогда – слышите? – никогда не бывает взаимным. Но оно способно наполнить тебя пульсирующим светом, жгучим сиянием запредельного наслаждения, и когда оно рвется наружу, тебя раздирает пополам наживую, тебе чудовищно больно, но ты не променяешь эту райскую боль ни на что на свете…
Я умираю.
Это охуительное ощущение.

***

Мы лежим.
Он перекатился вбок и вытянулся во весь рост на сбитых горячих тряпках, прекрасный, как демон. Бля, почему «как».
Я провожу рукой по лицу. Мокрое. Пот или слезы.
Улыбаюсь.
Я получил, что хотел.
Все говорят, что я наглый… может быть. Но мне как минимум минуты три пришлось набираться смелости, чтобы придвинуться к нему и осторожно положить голову на его откинутую руку. Я замер.
Он не прогнал.
Я счастлив.
Он дышит. Я дышу.
Вдруг его пальцы снова на моем затылке, рывок за волосы вверх. Прогибаюсь назад. Сердце обрывается.
Тихий голос:
– Почему не сказал? Что у тебя – первый раз?
Пытаюсь пожать плечами, но это плохая идея. Не выходит. Тело какое-то не моё. Мышцы – желе. Мой инструктор меня уроет за потерю боеспособности.
– Придурок. Правда, болеть у тебя всё равно ничего не будет.
Точно, не болит.
По всем ощущениям, он действительно меня порвал. Его размер и мой первый раз, его желание и моя дурная неспособность попадать в такт... Кровь на внутренней стороне бедер. Не так уж много. На тренингах я теряю больше.
Но эта кровь взялась ниоткуда. У меня нет ран.
У меня нет шрамов.
У меня цела задница. У него цела ладонь, которую я помню на вкус.
У нас обоих нет шрамов! Твою мать. Укушенный вампиром становится таким же, ведь так? Не только укушенный, как выясняется...
Он отпускает меня.
– Лежи.
Я не имею ни малейшего понятия, кто это плачет и почему его слезы текут из моих глаз. Странно. Одна капелька любопытно ползет по коже его плеча. За ней гонится вторая. У них соревнование?
Кто-то говорит определенно моим ртом, но совершенно не моим голосом:
– Ты меня теперь презираешь?
Он улыбается. Я скорчился у его груди и не вижу лица, но он улыбается.
– Я думал, ты умнее, Эштон.
Я не оправдал его ожиданий. Я никто. Сейчас у капелек будет массовый забег.
Судя по его голосу, он разговаривает с маленьким мальчиком. Точно, вот это кто ревёт тут! Ну не я же?
– Нет. Ты понял? Еще раз – нет. Я и не думал тебя презирать, Эштон.
Он чуть помолчал и взял назад последнее слово:
– ...Винсент.
Вот за это я благодарен ему даже больше, чем за оргазм.

Мне любопытно. Поднимаюсь на локтях.
Он смотрит в потолок. Одна рука под головой, на другой только что лежал я.
Если не спрошу сейчас, никогда не узнаю. Надо ловить момент. Оправдать репутацию дерзкого ублюдка. Итак…
– А можно вопрос?
Надеюсь, он благодушно настроен. Надеюсь, моя порванная задница того стоила.
– Ну?
Стоила. Теперь не сбиться.
– Если у меня был первый раз, то у тебя – какой?
Классный вопрос, правда? Мне очень нравится. Я люблю ставить в тупик. Я могу поиграть в эти игры даже с ним, даже сейчас.
Он отвлекся от потолка, кинул косой взгляд. Ура.
– Нахал ты, Эштон… Я не считал.
Не отделаешься. Не убил сразу – не отделаешься.
– Расскажи.
Взгляд уже подольше и построже:
– С чего бы?
– Хочу знать. Каким надо быть, чтобы быть с тобой.
Спонтанно, непродуманно, но явно в точку. Он ответит.
Жду.
– Их было двое. В моей прежней жизни. Двое: мой друг… и мой враг. Они любили меня. Меня любили многие, но этих отличало то, что их любил я.
Он так легко говорит это тяжелое, громоздкое, сложное слово. Я привык думать, что этим словом вертят почем зря девчонки, а парням его произносить не следует. Значит, я ошибался.
Когда это слово произносит он – в нем появляется смысл. На потолке он, наверное, видит их лица.
Круто. Я поймал откровенность. И что делать дальше? Мямлю:
– Ну, друг это понятно, но враг?..
Получил порцию легкого презрения свысока.
– Ты неопытный ребенок, Эштон. Вырастешь – поймешь, что из врагов любовники получаются проще, чем из друзей.
Презрение, похоже, заслужил. Надо подумать об этом потом… я же никогда не пересплю с Коннором Эйсом? Что-то мне подсказывает, что у Дэлмора враг был какой-то другой, вряд ли похожий на этого придурка.
А уж друг тем более.
Интересно, аж дух захватывает.
– А они знали? Друг о друге? Или это было в разное время?
Говори уж теперь, раз начал.
– В одно. Знали. Как они дрались… Вначале я опасался, что перегрызут друг другу глотки. В одну ночь они были близки к убийству, но передумали.
– Как это? Помирились?
– Вроде того. Решили потратить энергию на то, чтобы друг друга отыметь.
– Что?! Дрались, а потом вдруг решили…
У него снова презрение в уголках губ. Я спохватываюсь:
– А, ну да. Ты сейчас опять скажешь, что я неопытный ребенок и не знаю, что от ненависти до любви недалеко. Правильно?
– В общих чертах.
Охренеть. Вот это жизнь! Вот это драйв.
Я тоже так хочу. Чтобы у меня, кроме врагов, были бы для разнообразия и друзья.
Чтобы дрались не только со мной, но и хоть раз – за меня.
Чтобы меня хоть кто-нибудь любил.

Я наблюдательный, настойчивый, и, в конце концов, я нахал Эштон. Я еще спрошу.
– А откуда ты знаешь – про них? Они что, тебе рассказали? Описали в подробностях?
Это я так сыронизировал. Пытался поразить его своей продвинутостью. Бля, нашел, кого.
– Я знаю, потому что я там был.
– С-с ними? Смотрел? – Я идиот, а ему весело меня шокировать.
– Участвовал. Одна из лучших ночей моей жизни.
– Твою мать…
Я захлебнулся его ответами. Получай, чего хотел, наивное дитя.
Тому, у кого за плечами такое, что могу дать я?

– Мой друг. Он был такой… одичавший. Быстрый, свирепый, грубый. В чем-то фанатик, в чем-то просто несчастный одинокий парень. Бунтарь. Больше, чем не подчиняться, он любил только возражать.
Он смотрит на меня.
– Когда я впервые шел перед вашим строем и поравнялся с тобой, я увидел его. Его взгляд. Хоть и глаза у вас разного цвета.
Это как удар. У меня перехватывает дыхание.
Он меня заметил! Уже тогда.
Я не знал…
Он подумал о своем друге-любовнике, глядя в мои глаза.
Вот это да…
– Он не доверял никому. С ним было трудно и безумно интересно. Ломать лед, вытаскивать на свет душу, учить всему, от стрельбы и плавания до умения прощать. Я взял на себя колоссальную ответственность и не пожалел ни разу. Я завоевал его, и это было труднее и заманчивее, чем завоевать весь мир. Мне очень его не хватает.
Я почему-то шепчу, глядя на свои пальцы:
– Ему, должно быть, тоже тебя не хватает. И куда серьёзнее.
Он пару мгновений смотрит на меня, как на автомат по продаже газировки, который процитировал Шекспира, и отводит глаза.

К слову о друзьях.
У меня есть отчим. Был.
Мать вышла за него после смерти отца, которого я не помню. Я всегда подозревал, что этому скоту нужны были только наши деньги, она ведь была богата. Во всяком случае, довесок к счастью вроде меня по-любому был ни к чему.
Все знают, что дети бедных родителей живут плохо. Нет денег, еда – дерьмо, одежда еще хуже. Но у них всё по-честному: если у тебя нет чего-то дозарезу необходимого, то ты об этом точно знаешь.
Мало кто догадывается, что дети богатых родителей тоже иногда живут плохо. Если у тебя на первый взгляд всё есть: и жратва, и шмотки, и техника, и машина, и всякое-разное, то это не значит, что всё зашибись.
Мать с отчимом я видел раз в неделю, минут на пятнадцать. То есть его-то я и век бы не видел, а ее – хотел, пока мне не исполнилось лет восемь. Потом как-то привык, но я чувствовал, что у меня было не всё.
Мать умерла, от того же, что и отец, и я остался в доме, который стал не моим. Отчим дождался. Он не сумел убедить мать не оставить мне ни цента, какие-то счета сохранились, и он начал свою войну во главе армии адвокатов.
Они чуяли его победу и не шли в мой стан. Мне было восемнадцать с половиной. Что я мог?
Мог я сбежать. И я сбежал в Мидлтон, где за меня платило государство, а мне оставалось только выполнять приказы, чего я никогда не любил.
Бунтарь? Ну… да.
В день, когда мне исполнилось девятнадцать, отчим пришел и в Мидлтон, в мое убежище.
Мы занимались в спортзале на тренажерах. Все ужасно удивились – ко мне никто до того не приходил. Я вышел и по его виду моментально догадался, что он выиграл, и ему не терпится объявить об этом мне.
Да, счета аннулированы и переведены на имя истинного наследника. Как и доля в недвижимости. Аннулирован также акт усыновления. Это значило, что у меня больше нет ни денег, ни дома, ни семьи. Даже такой семьи, как он.
Я улыбнулся, и он ударил меня в лицо.
Он бил меня на виду у всей базы, солнечным ярким днем. По дороге маршировали В-12 и Р-40, они смотрели во все глаза, как красивый мужчина в кремовом плаще, похожий на телеведущего, хлещет по лицу парня из Z-51. И мои из спортзала смотрели, я чувствовал.
Я мог сломать ему руку. Я мог сломать ему шею.
И тогда он отобрал бы то единственное, что у меня еще оставалось – свободу. Условную свободу за забором военной базы, но забор тюрьмы хуже. Так что я стоял, смотрел ему в глаза и улыбался разбитыми губами.
Его остановил Дэлмор.
Возник из ниоткуда между нами, заслонил меня плечом, поймал за руку моего посетителя с растрепавшейся от резких движений укладкой и тихо, но очень внятно произнес:
- Еще хоть раз его коснешься, и я тебя искалечу.
Голосом Шона можно было резать сталь.
Зная моего уже не отчима, можно было предположить, что пачка судебных исков и инструктору Z-51, и начальству Мидлтона, и Министерству Обороны обеспечена.
Но подонок побледнел. Я знаю, почему.
Он увидел лицо Дэлмора. Наверное, такое же, как видел приговоренный Доуз в начале того «учебного» поединка.
Отчим умный, я никогда это не отрицал. Он не стал тратить красноречие перед тем, на кого не подействовало бы. Дергаясь от переполнявшей злобы, процедил мне, что знать меня не знает, и поступил правильно: ноги его больше в Мидлтоне не было. Все документы пришли по почте, и я спустил их в утилизатор.
Но это потом, а в тот вечер меня била немая истерика. Я еще не знал подобного позора.
На стрельбище со всеми не пошел, хотя прогулы у нас не приняты. Чёрт знает почему я пробрался в пустую казарму. Но это еще объяснимо, ведь другого дома у меня не осталось, а вот зачем я залез в его комнату… Не благодарить, нет. У меня язык бы не повернулся. Просто – был я, был тот, кто меня избивал, и был Шон. Других не существовало. Вот я и пошел к нему.
Так что сегодня он не впервые обнаружил меня в своей комнате. Вот почему он сказал: «Опять?».
А тогда мы молча покурили. В Мидлтоне сигареты приравнены к героину. Он предложил мне пачку и зажигалку, он закурил со мной. Мне стало легче уже от этого.
Спросил:
- Отец?
И я опомнился, только когда уже выкладывал. Всё, взахлеб. И про мать, и про все обиды, и про то, что я никто. Кому? Инструктору, штрафнику, странному до дикости мидлтоновскому знакомому?
Ему...
Тому, кто не выспрашивал назойливо, как одногруппники раньше, но зато слушал так, как никто из них никогда бы не смог.
Он вытерпел даже мою истерику. Не оборвал, когда я размазывал сопли, заикаясь, и признавался, что лучше б отчим меня совсем пришиб, навсегда, но хоть не перед всеми. Ненависть - одно, к ней привык и мне давно уже почти похер, но презрение?! Вот еще чего мне не хватало. И так я урод, и так терпеть не могут, а теперь вообще грязь под ногами натуральная, а не человек, хоть на стенку лезь...
Давно со мной такого не было, давно меня так не выворачивало. Никогда меня так не выворачивало.
Он не пнул сопляка за порог разбираться со своими щенячьими проблемами. Помолчал, пока я захлебывался его сигаретами, а потом возразил, негромко, ровно и на первый взгляд совершенно незаинтересованно. Он сказал, что я не прав, если думаю, что в группе меня считают дерьмом. Что половина группы на самом деле хотела бы видеть главным над собой не чересчур прямого и дотошного Коннора Эйса, а меня, хоть я и совершенно неправильный курсант.
Услышав это, я забыл про отчима.
Еще он сказал, что у Коннора Эйса внутри всё разложено по полочкам, пронумеровано и снабжено инвентарной бирочкой, а у меня внутри - неразбериха и бардак.
Кто бы спорил. Особенно сейчас.
Что у Коннора Эйса мир делится на черное и белое, причем сам он сплошь белый. А у меня зрение получше, мне доступны оттенки серого, и не только серого. Что Коннор Эйс прямой до тошноты и правильный до отвращения исполнитель любых приказов, которому иногда подмывает приказать что-нибудь эдакое... Шон даже усмехнулся.
- И он бы сделал, выполнил любую адскую хрень только потому, что я вышестоящий. А ты никудышный солдат, Эштон. Ты бы послал. И меня, и кого угодно, кому пришло бы в голову требовать от тебя неприемлемого. Ты на это способен, в тебе это заложено. Коннора Эйса по сути ...нет, а ты - есть.
Мне дышать было трудно, и не курево тому виной.
А он поставил на постель, где сидел, ногу в грязном ботинке и проинформировал, что случись ему самому доверить кому-то прикрывать себя, он тоже выбрал бы не примерного с головы до пяток Коннора Эйса, а меня. Это потому, что у Шона со мной гораздо больше общего, чем мне кажется. Уж во всяком случае – больше, чем с Коннором Эйсом.
Что он и я – мы с ним оба неправильные.
Причем, скорее всего, в одну и ту же сторону.
Он так сказал.
Клянусь, я слышал.
Он откопал последнюю сигарету, которую я просто не заметил, забрал себе. Дернул плечом и процедил, что только такие юнцы, как я, могут воображать, что заслужили абсолютную ненависть. Никто не достоин абсолютов. Никого никогда не станет ненавидеть или любить весь мир целиком. Безупречно белоснежным не является даже Коннор Эйс.
- Если кто-то считает тебя дерьмом, не факт, что ему можно верить, и не факт, что всё не строго наоборот. Если оглядываться на каждом шагу, то с места не сойдешь. Какое тебе, мать твою, дело, что о тебе думает сосед, попутчик, заправщик на бензоколонке, бармен, червяк под колесами? Тот подонок с маникюром, у которого теперь запястье не в порядке и трещина в лучевой кости?
Он подал мне мысль, что на самом деле стоит стараться не разочаровывать лишь считанных людей на свете. Тех, кто нужен.
Для которых я хотел бы быть лучше, чем я есть.
Ради которых быть лучше реально стоит.
- Не трать нервы на ерунду, Эштон, начинай уже взрослеть. Не все смотрят сквозь тебя, парень. Один не останешься.
Я поднял голову и посмотрел Шону в глаза. Ни слова, естественно, не сказал. Но ему и не надо было.
Потом он меня выгнал.
Пригрозил, что поставит старшим в группе, если я не прекращу прогуливать и вопиюще себя вести. И тогда я, типа, еще пожалею. Послал на стрельбище в полтретьего ночи сдавать пропущенные нормативы. Пофиг, что ночь, на войне ведь перемирие не устраивают и цели прожекторами не высвечивают, он так всегда говорил, и в результате у нас давно повключался ночной режим. Я хоть был и не самый в группе зоркий, но если Шон сказал, что у меня неплохое зрение...
Так что в ту ночь я выбивал одну десятку за другой, несмотря на муть в глазах, и чувствовал себя тем неизвестным парнем из «А», из-за которого погиб поднявший на него руку Доуз.
Я впервые в жизни почуял, каково это, когда за тебя заступились.
Когда кто-то посмотрел не сквозь.
Когда - не один.
Мне снова хотелось жить.

***

Я сказал:
– Я завидую твоим друзьям. И твоему врагу – тому, одному – завидую тоже. Каким был он?
– Совсем другим. И дико похожим. Тоже сильный, тоже взрывной. Только внутри у него не было железной клетки, у него внутри был ветер. Он был огнем на ветру – умел гореть, светить. Обжигать и согревать.
Его глаза теплеют воспоминанием. Я вижу в этом тепле частичку того огня, о котором он говорит.
– Ему шли длинные черные волосы, я любил сжимать их у него на затылке. Он знал, как делать первый шаг. Он умел говорить прямые слова. Он был открытый и искренний, честный и очень смелый. Иногда даже наглый. Как ты.
Боже! Снова.
– Он смотрел на меня, как ты. Мой друг видел во мне непогрешимое божество, а он – дьявола-искусителя, и это мне нравилось больше. И он тоже поцеловал меня первым.
Зачем он так говорит. Зачем он проводит параллели.
Я же сейчас умру от счастья.
А он смотрит на меня и смеется. Одними глазами.

К слову о врагах.
Однажды уже тут, на базе, я вляпался в дерьмо. Это было 4 июля. Мы все перепились в местном баре, раз в год это вроде как позволяется.
Шона не было, и не было долго. Так долго, что мой личный индекс невыносимости уже зашкаливал. Я решил допиться до отруба, но стало еще хуже: начало казаться, что я его уже не увижу. Его командировка, самоволка или что там еще это было, не кончится, перейдет в вечность, и нам дадут нового инструктора. Такого, как Майер.
Меня чуть не вывернуло прямо на столик.
Я был пьяный. Я спросил у Лимойна, что он об этом думает. Тот был еще пьянее меня, бормотал что-то под нос. Я наклонился и расслышал, что он хихикнул: «Эштон, ты ждешь Дэлмора, ну как девчонка ждет парня с войны».
Я его ударил.
Он полетел на пол, треснулся головой и затих. Лимойн ничего не помнит о том разговоре.
А у меня в мозгах поселилась полная херня.
Это было давно. Я тогда еще не осмелел настолько, как сейчас. Тогда я еще верил, что секс – это как раз то, о чем пишут в книжках в мягкой обложке и хвастаются в курилках. Я был пьяный. Я еще совсем недавно дрочил на Глорию Стоун. Я хотел доказать себе и зачем-то еще Лимойну, что я не девчонка.
Поэтому, а может, и еще почему-то, я очнулся на задворках бара в любопытном положении: расхристанная покрасневшая Глория выдиралась из моей хватки, а в нескольких метрах стоял Дэлмор.
Еще никогда мне так сильно не хотелось умереть.
На месте, немедленно и насовсем.
Никому не нужную девчонку я отпустил сразу. Я не знал, что мне делать. Я был зол на всё и на всех.
Почему Лимойн сморозил такую дурь? Почему она так орала, я же не монстр? Почему он появился именно сейчас, а не получасом раньше? Почему он на меня так смотрит: холодно, презрительно, как на врага? Даже нет, врага хоть немного уважают. А я – тварь…
Дэлмор не стал орать на нас, стыдить меня и принимать административные меры воздействия. Он приказал Глории драться со мной. Он приказал мне драться с Глорией. Драться всерьёз, не как на тренинге-отработке, а на кровь.
Она недолго с собой боролась, и я ее понимаю. Ей этого и хотелось. А я принял условия, что мне оставалось? Инструктор приказал, и не для того, чтобы я сказал «нет».
А потом девчонка измолотила меня вдребезги.
Глория неплохой боец, и кураж был на ее стороне. За нее болели все, кто собрался за баром, все наши, а Коннор Эйс старался больше всех. Дэлмор же не кричал и не двигался – он стоял и наказывал меня чужими руками, а мне было бы легче, если бы он бил меня сам.
Его удары сломали бы меня. Но это был бы он.
Я бы принял.
Наверное, капитан Уоллес до сих пор думает, что он меня спас.
Он ввалился в круг зрителей, прекратил потеху и начал орать на Дэлмора, что это самосуд, превышение полномочий инструктора, неслыханное безобразие и всё такое. Меня Уоллес чуть по головке не погладил, типа – бедный мальчик, ужасная расправа. Я уже рот раскрыл сказать ему, что расправилась со мной девушка, которую я вообще-то по пьяни планировал изнасиловать.
Но тут Уоллес набрался смелости – ему пришлось сделать над собой нехилое усилие, он на Дэлмора даже прямо смотреть не может – и выложил, что по совокупности всех неслыханных безобразий курсант Дэлмор отстраняется от исполнения обязанностей инструктора группы Z-51 и становится объектом служебного расследования.
Тихо стало.
Все в шоке. Коннор Эйс побледнел, Глория глазами хлопает. Дэлмор ничего, просто на Уоллеса смотрит. И я хриплю и отплевываюсь.
Уоллес ухватил меня за плечо и собрался тащить на освидетельствование в медпункт, собрать материал для расследования и снять показания. О фактах жестокого обращения.
Я ему сгусток под ноги плюнул и уперся.
Не пойду, говорю, никуда и показания никому не дам, при себе оставлю. Какое жестокое обращение? Всё в порядке. Я не в обиде, у нас тренинг такой. Спонтанный.
А что пропустил пару ударов, сам виноват.
Я знал, что без моего заявления ни хрена с расследованием не выйдет. Но вот отстранить его Уоллес мог просто по желанию, начальник-то он. И тогда я еще добавил, что отстранять инструктора Шона Дэлмора не надо. Что это будет чертовски неправильно и нехорошо.
Я так интересно себя чувствовал, только еще когда однажды на суде выступал, по денежным делам с отчимом. Все молчат, смотрят и слушают, и свет на меня, и я в центре. Только тогда я облажал свое выступление, а вот тут у меня случился звездный час.
Уоллес был совершенно уверен, что я буду рад достать Дэлмора, и в полном охренении недоумевал, почему это я не рад.
Вслух я сказал, что на всей базе только Дэлмор учит действительно полезным вещам, а сам еще подумал, что если его снимут из-за меня, наши надо мной не самосуд устроят, а суд Линча. С однозначным исходом.
Только ведь на самом-то деле я за него заступался не из-за страха.
Если его не будет, зачем тогда мне жить?
Я эгоист.
Тут другие очнулись, подтянулись ко мне, рядом встали, плечом к плечу, загородили его. Уоллес испугался. Может, не нас, может – его, или еще кого, не знаю. А на меня Уоллес посмотрел таким взглядом, какой он обычно адресует Дэлмору. Как на непредсказуемого, опасного, непостижимого человека.
Ух, как мне было приятно.
И он отступился, подозвал Шона, прошипел ему что-то, махнул рукой и ушел.
Тут все запрыгали, завопили, дура Глория на шею ему кинулась, Эйс руку жать, ликование, короче. А я в землю уставился, но чую, что его взгляд на мне.
Он подошел, усмехнулся. Сказал, что обязан мне работой.
А я выдавил: «Прости».
Я не у Глории прощения просил. Я знаю эту сучку. Она, может быть, и неплохая девчонка,  но я знаю, на кого по ночам дрочит Глория Стоун, и я ее за это бешено ненавижу.
Я просил прощения у него.
Он молча кивнул мне на нее и отошел, но я знал, что правильно сделал, что он насчёт меня что-то понял и не злится больше. Не будет больше смотреть на меня тем страшным чужим взглядом.
Я не хотел быть его врагом.
Я отлично понимаю того парня с длинными черными волосами. Лучше быть его любовником, чем его врагом.

***

Одним плавным движением он садится. Я вздрагиваю.
Мне кажется, что это уже конец.
А я не хочу.
Тоже сажусь, глупо натягиваю на бедра край простыни. Стеснительный я, ага. Он заметит этот дурацкий жест, и будет неловко. Мне уже неловко. Мне вообще кошмарно неловко.
Он не обращает внимания, тянется к сумке за сигаретами. Вот что мне надо, чтобы занять руки и выглядеть постарше и поувереннее! Интересно, предложит?
Предложил. А сам не стал. Бля, оказалось, это только для меня.
Сидит и смотрит, как я курю. Чёрт, даже руки трясутся. И зачем взял? Но не скажешь же ему – отвернись.
Лучше спрошу еще, пока не гонит.
– А их было только двое, да?
– Да.
– Почему не больше? Ты же, наверное, многих знал.
– Многих. Вот девчонок у меня было до хрена, разных. Я всю жизнь… – он почему-то сбился и поправился: – …сколько себя помню, я жил в таких местах, где нравы свободные. Девчонки приходили и уходили, оставались – кто-то дольше других, большинство на одну ночь. Шлюх у нас всегда было полно.
В его голосе что-то неуловимо изменилось.
– А вот парней-шлюх я не переношу. Поэтому те, кто у меня был – в них я был уверен, как в самом себе. Они были – мои. Если ты меня понимаешь. Если ты вообще способен меня понять.
А, ну да. Я же неопытный ребенок. Конечно.
В носу защипало. Проклятые сигареты. Этот дым…
Я смотрю на какую-то картонную коробку под кроватью и обращаюсь к ней:
– А со мной ты… потому что я тебе напомнил их? Тех «твоих»? Или потому что у тебя месяц никого не было?
Несколько секунд он молчит. Потом усмехается:
– Не устраивай мне истерику, Эштон.
Резко встает. Я отшатываюсь.
Он как ни в чем не бывало командует:
– А ну подвинься.
Выдирает из-под меня постель и устраивает на кровати. И простыню отобрал. А там на уголке крохотное пятнышко моей крови.
Потом идет к шкафу, натягивает свободные легкие брюки и майку болотного цвета. Подбирает сумку, деловито плюхает ее на стол, чертыхаясь, дергает застрявшую молнию.
Я чувствую себя… никак. Ничем.
Не глядя на меня, он коротко кивает на дверь ванной:
– Чего сидишь? Душ там. Кровь на заднице тебе не идет.
Ну вот.
Я поднимаюсь так, будто мне лет восемьдесят. Так, будто у меня порван зад.
Его сумка такая важная, ну конечно же...
Плетусь в его ванную. Раковина, унитаз, душевая коробка. Почти пустая полка. Плафон под потолком. Ничего лишнего.
Я лишний.
Вода это хорошо.
Горячая. Больно снаружи – не так больно внутри.
Шумит. Не слышно всяких неправильных звуков.
Мокрая и течет по лицу. Прекрасная маскировка.
Я сползаю на пол кабинки, упираюсь плечом в стену. Интересно, какого она цвета? Не помню, и мои глаза так крепко зажмурены, что я, наверное, никогда не узнаю. Стена ледяная. Я не понимаю, хорошо это или плохо, и долго ли еще я собираюсь тут сидеть.
Вдруг – его руки у меня на плечах.
– Эштон, твою мать, недоумок! В комнате парная! Ты обвариться решил?
Он бьет по пылающему крану и выволакивает меня на кафельный пол. Вот пол тоже ледяной, и это точно плохо, потому что я моментально замерзаю, хоть и пытаюсь сжаться до незаметной точки.
В ванной влажный туман.
Он опускается рядом со мной в громадную лужу, несмотря на то, что полностью одет. Подтаскивает поближе. Его руки такие сильные. Он вертит мной, будто я игрушка.
Он обнимает меня.
Он не обнимал меня раньше, когда брал на полу в соседней комнате… Это впервые.
Моя голова лежит у него на плече. Майка у него мокрая насквозь, особенно на плече.
– Парень, прости.
Это он сказал.
Я просто продолжаю дрожать.
– Идиот-то на самом деле я. Прости. Я забыл… я отвык от тех, у кого первый раз. У нас так было нормально.
Мы сидим на полу в маленькой пустой ванной, в клубах пара, мокрые. Он обнимает меня, а я больше всего на свете боюсь, что он отпустит и увидит, какое у меня лицо.
Я больше всего на свете боюсь, что он отпустит меня.
И кто я после этого?

– Пошли, я дам тебе полотенце.
Раз – и его уже нет в ванной. Ничего, я уже в порядке. Сейчас я ка-а-ак встану.
В комнате несколько изменений: сумка разобрана и спрятана куда-то, он уже в сухом комплекте повседневки, и на постели лежит стопкой еще один такой же.
Он сидит прямо на столе, поставив босую ногу на сиденье стула, грызет питательный концентрат. Кидает мне обещанное полотенце, то самое, что было на нем вначале.
Я вытираюсь, опять ужасно смущенный. Чёрт, каким боком мне к нему повернуться?
Он кивает на одежду:
– Твои шмотки пострадали, я их уже выбросил. Надень моё, никто не заметит.
Не может быть.
Не может быть, чтобы у меня с ним был один размер. Даже армейские стандартные неподогнанные брюки и элементарная футболка. Но мне в общих чертах подошло… Почему же я тогда кажусь себе настолько ничтожным в сравнении с ним? Наверное, дело в натренированности, в атлетичности. В его теле нет ни одной несовершенной детали. А я – всего лишь обычный девятнадцатилетний парень, стандартный до тошноты.
Вот кто я такой. Что ли, определился?
Он протягивает мне банку пива. Жуткая редкость в Мидлтоне, абсолютно невозможная вне бара, но у него под кроватью водится, я помню.
– Будешь? И вообще – сядь поешь, я найду чего-нибудь. После иногда охота.
Не спорю. Но при мысли о еде у меня в желудке прокручивается какая-то колючая фигня. Видимо, нервы.
– Н-не хочу. Спасибо.
– Как скажешь.
Он дожевывает последний кусок концентрата, комкает бумажку в кулаке. Этим кулаком с той же легкостью он может скомкать железо или человеческие кости.
Я снова чувствую себя лишним.
Вспоминаю о времени. Скоро утро. Мать вашу.
Что будет завтра?
Он вдруг отвечает вслух на тот вопрос, который  я только подумал. Видимо, у кого-то уже был с ним первый раз.
Или он хорошо помнит свой?
– Завтра будет всё как было. Вы сдадите мне зачет по установке взрывных устройств. Потом три часа на тренажерах, потом стрельбы, потом стенка на скалодроме. Скучать будет некогда. Послезавтра начнем вылеты и десантирование. Это масштабный тренинг – разные типы поверхностей, лес, вода, болото… Самолет на эти вылеты поведете сами, по очереди ты второй после Брая Морроу, повтори теорию. Кстати, это предупреждение – единственная и последняя поблажка от меня, на которую ты можешь рассчитывать. А потом я уеду.
– Надолго?!
У меня просто вырвалось.
– Не знаю. Я никогда не знаю точно. Несколько дней. – Он улыбается. – А ты будешь меня ждать. Я всегда знаю, что ты меня ждешь.
«Как девчонка парня с войны»… ****ский Лимойн.
Я улыбаюсь в ответ:
– Буду.

– Ну, я пойду?
– Иди.
Всё так просто. Мне по-прежнему хочется умереть.
У самого порога резко оборачиваюсь. Оказывается, он смотрел мне вслед.
– Можно еще вопрос? Последний.
– Можно.
Я почему-то хочу, чтобы ему стало так же больно, как мне сейчас.
– А они умерли? Те двое?
У меня получилось. Его глаза потемнели.
– Нет! – Он будто пропустил удар. – С чего ты взял?
– Просто ты так говорил… «он был». В прошедшем времени. И еще ты сказал «в прошлой жизни». Или в «прежней», я не помню.
– Они живы. Оба. Я уверен, я бы почувствовал смерть. Не знаю, что с ними, где они… Вряд ли вместе, раз меня там нет, хотя мне было бы спокойнее знать, что они вместе. Но они не мертвы. Они просто не такие, Эштон.
Я киваю. Да, наверное. Могу поклясться – у тех двоих парней тоже нет ни одного шрама.
Он сказал, что любил их.
– Тогда почему ты их бросил? Что ты делаешь здесь, когда они там?
Теперь он отвечает мне по-другому, не смеется и не презирает. Это настоящие вопросы и настоящие ответы.
– Я не бросил. Так было нужно, даже если они пока этого и не понимают. Я найду их, когда закончу здесь, и у нас будет новая жизнь, другой мир: лучше, свободнее, безопаснее, мир, где мы будем жить, а не выживать, где мы сможем завести семьи, детей... Я его уже почти достроил, осталось совсем немного. Я найду их обоих, и других, кто был со мной – всех. Я объясню, что я не бросил, и они поймут меня, обязательно. Они ждут меня. Я это знаю.
Конечно, он вернется к ним. Ему есть куда возвращаться, есть к кому. Я почти ненавижу их всех.
Один я не останусь, ха... особенно остро и больно чуять, до чего же я никто.
Он мотает головой, проводит рукой по волосам.
– Чёрт возьми, хватит вопросов.
Я сжимаю зубы и говорю:
– Тогда не вопрос, а просьба.
Он смотрит на меня. Боже, как тяжело.
– Расскажи тем двоим обо мне. Хоть раз, просто так, в этом вашем новом мире. Расскажи, как рассказал мне о них. Хоть пару слов, что я такой был. Тебе ведь не трудно? Пожалуйста.
Я сейчас уйду сам.
Меня трясет, как в ванной, держит только его взгляд. Я не могу отвернуться и наблюдаю, как он встает, подходит ко мне. Опять, как вначале, и я жду, что он положит мне ладонь на горло. Оно и так бесполезное, передавленное без всяких захватов.
Он не просто смотрит на меня, он вглядывается. В его голосе изумление степенью моего скудоумия.
– Эштон, я так долго с тобой разговаривал. Я так много тебе объяснил, а ты так и не понял.
Да, видимо, я чего-то не понял. Так скажи мне прямо! Пока я еще держусь на ногах.
– Помнишь, у меня в отношении парней-любовников довольно высокие стандарты? И если я пошел на это с тобой, так это явно не потому, что ты мне всего лишь кого-то напомнил. И еще менее потому, что у меня месяц никого не было.
А у меня сейчас снова будет истерика, если это кому-то интересно.
– Парень, ты не Дэрек Смит и не Рамирес Вентура, хотя, будь я проклят, в тебе есть что-то от обоих. Ты – Винсент Эштон, и ты у меня третий. Я никому не собираюсь о тебе рассказывать.
А дальше он произнес фразу, которая самым настоящим образом перевернула всю мою жизнь.
Даже больше, чем вся эта ночь.
– Ты им всё о себе скажешь сам. При встрече, когда они спросят, а они точно спросят. – Его глаза смеются. – Винсент, я тебя с ними просто познакомлю.

***

Я ему поверил.
Сразу. Мгновенно, искренне и на все сто.
Одной фразой он дал мне то, чего у меня до сих пор не было, и чего мне жутко недоставало. Эта штука называется «будущее».
До этой фразы мне было жить негде, не на что и не с кем. И незачем. Меня-то как раз ровным счетом никто не ждал с моей собственной войны, и мне оставалось только как-нибудь устроить так, чтобы с нее не вернуться.
А теперь…
Я ему поверил.
Он возьмет меня с собой, в тот мир, который мне виделся распахнутым окном в лето на дальнем конце огромного, пустого, темного ангара. Если этот мир строит такой человек, как Шон Дэлмор, то это, должно быть, стоящее место.
Он подведет меня к двоим взрослым парням, стоящим посередине пустой дороги на яркой, солнечной, красивой улице. Почему-то я видел это так. У одного из них будут длинные черные волосы, а другой подозрительно будет сверлить меня недобрыми глазами не моего цвета.
С ним они радостно поздороваются, может быть, пожмут руки или обнимутся.
Он положит мне руку на плечо. Скажет им: «Это Винсент Эштон». Они недоверчиво скривятся и переглянутся, тогда он добавит: «Он мой третий». И они понимающе кивнут и пожмут по очереди мою протянутую вспотевшую ладонь.
Возможно, представив меня, Дэлмор уйдет и оставит меня наедине с ними. Как испытание, выдержу ли я.
Достоин ли я их всех.
Возможно, Рамирес Вентура – по-моему, это должен быть черноволосый яркий латиноамериканец – сначала будет смотреть на меня сверху вниз. Такие, как он, не любят чужих и мало кому доверяют. Но если такие, как он, всё-таки доверяются кому-то, это уже навсегда.
Я думаю, этот парень доверяет Шону. И поэтому, может быть, это как раз он улыбнется мне первым.
Возможно, Дэрек Смит очень долго будет терпеть меня рядом исключительно из-за Шона. Я думаю, он будет совсем не прочь подраться со мной и даже убить. И я его прекрасно пойму, чёрт возьми, я бы на его месте хотел того же. Он будет ненавидеть меня и стараться унизить, точно так же, как это делал бы я.
Но я верю, что настанет момент, когда он в ответ на что-нибудь криво усмехнется и коротко хлопнет меня по плечу.
Скорее всего, в первое время они будут говорить о том, чего я не знаю. О людях, местах и событиях, о которых я не имею ни малейшего понятия, ведь у них троих была целая «прежняя» жизнь.
А я буду тихо сидеть рядом и молчать. Слушать и запоминать.
Кстати, ведь у меня тоже найдется что обсудить с Шоном такого, о чем не имеют понятия те двое. Например, мы сможем вспомнить Мидлтон и его дерьмовый бар. Капитана Уоллеса, который на самом деле не такой уж и гад. Колумбийские джунгли. Слабые оборонные качества полицейских участков в Индианаполисе. А еще наших ребят из Z-51: добродушного неповоротливого Тэдди Брауна, супермолчаливого Рейна, отчаянных близнецов-ирландцев, куда более рыжих, чем я, Лимойна, который хоть и дурак, но иногда выдает отличные идеи и меткие фразы.
Даже Глорию Стоун, которая останется где-то далеко позади, и я буду испытывать по этому поводу жгучую мстительную радость. Даже Коннора Эйса, сверхнормального и до отвращения правильного, которому ни за что не понять: взломать ночью комнату инструктора и дождаться его прихода, набраться смелости его поцеловать, а потом лечь под него, дико и исступленно трахнуться с ним прямо на полу – так бывает не только в мокрых снах, но и в реальности.
Более того, это безумно здорово.
Он не понял бы, и мне его даже немного жаль. Он скучный.
А эти парни – они совершенно другие. Опасные, стремительные, мощные. Пусть они старше меня, и сильнее, и дольше друг друга знают. Я тоже не слабак. Я – Винсент Эштон, и я добьюсь того, что они запомнят мое имя.
Пусть я иногда делаю воду в душе слишком горячей.
Уверен, Дэрек Смит порой делает что-нибудь похожее, и Рамирес Вентура тоже. Возможно, что и Шон Дэлмор в этом плане – не исключение.
Я ему поверил.
Он не врал, когда сказал, что доверил бы мне прикрывать его в бою.
Он не врал, когда в самолете, в котором мы летели в Колумбию за «Пурпурными Сердцами», сказал, что во мне одном из всех нас он видит задатки настоящего, реального лидера. Не в Конноре Эйсе, идеальном солдате и безропотной марионетке, а во мне, бунтаре и дерзком ублюдке. После тех его слов я был способен голыми руками передавить весь картель в порядке живой очереди.
А еще он, оказалось, не врал, когда ничего не сказал, а просто обнял меня на мокром полу ванной.

Такое впечатление, что я уже умер и перемещаюсь в виде бесплотного духа. Во всяком случае, ног под собой я не чуял и вообще очнулся в середине коридора на полпути к общей комнате.
В реальность меня частично вернул его окрик.
Я обернулся и увидел, как он выглянул из своей комнаты, откуда в прохладный коридор действительно вырвались остатки пара. Он был какой-то взъерошенный, веселый, более чем когда-либо похожий на человека, на мальчишку.
Перевесившись за порог, держась обеими руками за косяк, он громким шепотом проорал:
– Эй, стой! Эштон, я тут подумал… может, когда-нибудь попробуем вчетвером?
Моргнул я, наверное, очень выразительно.
– Ты не против, нет? Рыжих у нас в компании еще не было.
И он улыбнулся.
По-настоящему. Не презрительно и не криво, не усмешкой и не ухмылкой. Не как недоступное существо неотсюда, тот, кто говорит: «Вы, люди». Не как сатана.
Такую улыбку у него видели, наверное, только Дэрек Смит и Рамирес Вентура.
Я хотел ответить, хотел хотя бы кивнуть, потому что горло мне еще никто не включил, но вместо этого я фыркнул и расхохотался… Согнулся пополам посреди коридора и стал ржать, беззаветно и неудержимо.
Меня шатнуло в сторону, я больно врезался плечом в стенку, за которой в 4.30 утра спали мои одногруппники, я задыхался, зажимал себе рот и самозабвенно ржал, с хрипением и повизгиванием.
Сквозь это всё я еле различил, как он шипит:
– Эштон, бля, заткнись! Прекрати, истерик чёртов! Везет мне на вас таких!.. Отмазываться сам будешь!
В глазах у меня стояли веселые слёзы, но я видел, что он сам смеется. Прислонился к косяку, запрокинул голову и смеялся вместе со мной. Я не знаю, над чем точно мы оба тогда смеялись, но это был один из лучших моментов моей жизни.
Мне вообще стало везти на лучшие моменты жизни с тех пор, как нам сменили инструктора.

Я думал, что переполошил всех.
На самом деле половина группы продолжала дрыхнуть крепким сном уставших людей, некоторые недовольно заворочались, и только Эйс, Нокс и Браун уставились на меня в полутьме.
– Ты что, охерел, Эштон?
– Отвали, Нокси. Детишкам давно пора баиньки.
Я всё еще всхлипывал, и губы не складывались в серьёзную гримасу. На ощупь я пробирался мимо Эйса к своему месту, когда он ухватил меня за локоть:
– Эштон, сволочь, ты что творишь?! – Великолепно сыгранное праведное возмущение в адрес заблудшей паршивой овцы. – Ты был в самоволке?
– Найн, герр группенфюрер.
– Я говорил тебе не называть меня так!
– Не ори.
– Да это ты только что шумел, как не знаю кто!
– Ты даже сравнения подобрать не способен.
Я вырываюсь и заползаю под тонкое одеяло прямо в одежде. В его одежде. Я ее не сниму! Вообще никогда.
– Мать твою, что с тобой такое?
Ага, Коннор Эйс. Я прямо сейчас тебе всё расскажу. С самого начала и в подробностях. Ничего не упущу. Интересно, на какой стадии рассказа ты сдохнешь от разрыва того, что у тебя вместо сердца и мозгов.
Браун басит со своей койки:
– А между прочим, Дэлмор сегодня вечером вернулся.
Какая новость! Тэдди Браун, увалень ты наш, прикинь – я знаю.
– И если он слышал, как ты заливался в полпятого утра на всю казарму, он после подъема тебе так вставит…
Да мать же твою, Браун! Помолчи ты ради всего святого, у меня сейчас будет рецидив. Любопытно, если я ляпну, что Дэлмор мне уже вставил, это сойдет за шутку или нет?
Я кусаю подушку и тихо рычу в нее.
В том углу комнаты, что у самой двери, блестят чьи-то глаза. Это Рейн, его место, и он смотрит на меня.
Я поднимаю голову, и мы с Рейном целую минуту играем в гляделки. За это время я успеваю заподозрить, что он мог слышать больше, чем остальные. Конечно, далеко не всё, но… он мог слышать, что я смеялся в коридоре не один.
И еще я успеваю порадоваться, что койка у выхода досталась именно ему, а не, скажем, Эйсу или кому-то из въедливых близнецов Морроу.
Рейн медленно отводит темные индейские глаза, отворачивается и, похоже, засыпает. Я перевожу дух.
Слышно, как Нокс с Эйсом обсуждают меня и приходят к выводу, что я нарыл где-то дури и накурился. От меня даже, вроде, пахнет.
Ну-ну. Я курил, но сигарету. А мой наркотик зовут по-другому.

До подъема час. До новой жизни – не так уж долго.
Кто я?
Я счастливый человек.
У меня есть тот, кого я люблю, и я больше не стесняюсь произносить это сложное слово. А еще у меня будет как минимум трое старших братьев. У меня наконец-то впервые в жизни будет настоящая семья.
Это будут люди, которые заслонят меня плечом, если кто-то делает мне больно. Научат меня тому, что я пока не умею. Молча обнимут меня, если мне плохо.
Я в это верю.
И теперь я знаю точно, чего я хочу.
Я хочу попробовать на вкус не только его губы, но и каждый сантиметр его фантастического тела. Я хочу сглотнуть не только его кровь и не только из его прокушенной ладони.
Я хочу попробовать вчетвером. Планка этого безумия довольно высока для меня, но не недостижима. Я хочу этого в любой роли для себя лично. Я хочу этого, даже если они отымеют меня все трое. Я сделаю всё, что смогу, чтобы Дэреку Смиту и Рамиресу Вентуре было хорошо со мной, и, возможно, они постараются быть со мной помягче.
Я честно отдам моим братьям всё, на что я способен. И точно знаю – они простят меня, если душу свою я всё-таки отдам только одному из них.
Те двое простят меня и поймут, потому что они такие же. Они сами по себе ничего не стоят без него, без него они даже не вместе. И их души, я уверен, тоже принадлежат ему.
Это объединит нас лучше, чем что бы то ни было. Чувство, которое я испытываю к Шону Дэлмору, по определению не может быть взаимным, но его вполне можно разделить с кем-то еще. Я и те двое – мы поймем друг друга.
Для Дэрека Смита он бог – что ж, можно предположить, что в иных обстоятельствах из парня получился бы неплохой католик. Он и сейчас, скорее всего, идет по такой модели, только с несколько модифицированной концепцией Спасителя.
Для Рамиреса Вентуры он нечто противоположное – что ж, и тут я найду, с чем согласиться. Пьянящая свобода безбрежной силы, не скованной глупыми условностями, которая живет по своим собственным законам… если эти законы близки тебе, то нет ничего более захватывающего, чем счастье оттолкнуться от унылых берегов и исчезнуть в потоке без оглядки.
А я… для меня он – всё. Моя опора, мое дыхание, мой смысл.
Так что, я, наверное, язычник, что ли.

Сегодня ночью я поставил много. Я поставил всё, что у меня есть, правильнее сказать – меня всего.
Что случилось бы со мной, если б я проиграл? Что ж, меня не стало бы. На этот раз действительно всерьёз.
Но я выиграл.
Говорят: «Не люби то, что не можешь иметь». Да, мудрая мысль, как раз для таких, как Коннор Эйс. Но я считаю, что иногда надо уметь быть наглым и дерзким.
Надо уметь ставить на кон свою жизнь. Это трудно, но ставка только такого уровня и дает шанс на по-настоящему стоящий джек-пот. Вроде того, что я сорвал сегодня ночью.

Да, и еще одно.
Мне почему-то абсолютно расхотелось умирать.






Часть 2
 
Глава 1

***
Грохот.
Ох ты ж чёрт, нельзя же так!..
Да, я человек! У меня есть нервы, причем истрепанные вконец, и я пугаюсь резких громоподобных звуков в опасной близости ко мне!
Несколько сотен подобных инцидентов на протяжении полутора лет почему-то не обеспечили мне иммунитета. Я так и не привык. А хотелось бы, потому как несолидно хвататься за сердце и подпрыгивать в мягком кресле от хлобыстания дверью по стене моего кабинета.
Мне – начальнику учебной базы U.S.Army Мидлтон капитану Стивену Уоллесу.
А в следующую секунду, когда осознание щелкнуло и привычно подкинуло самую вероятную причину данного неуставного безобразия, мне вдруг стало по-настоящему жутко.
Потому что той причины, из-за которой я привык скрежетать зубами, уже нет.
Пятнадцать дней назад я распрощался с причиной моего нервного тика, любившей и не стеснявшейся шарахать об стену дверью моего кабинета, навсегда.
Почему же что-то во мне с необъяснимым облегчением было так готово увидеть его снова, и откуда это страннейшее горькое «не он»?

Не тот фантастический кошмар дисциплинарных комиссий, уволить которого стало моим первейшим жгучим желанием на следующий день после того, как он появился в Мидлтоне. В составе группы новобранцев просеялся по физическим данным в элитный корпус «А» и – начал.
На первом теоретическом занятии положил ноги на стол.
Стол лектора.
Леденяще ухмыльнулся шокированному офицеру, походя изобличил его в куче нестыковок и неточностей, вызвал хохот всей группы – не над собой, над лектором – показал средний палец и свалил с комментарием, что курс исторической фортификации является устаревшей сумбурной хренью, зачет по которой он готов сдать хоть сейчас, под любой дурью, и вообще был готов сдать десять лет назад.
Когда разнокалиберных, «непричесанных» новобранцев ритуально обламывали, когда самый свирепый и устрашающий офицер Мидлтона, двухметровый лысый сомалиец, медленно двигался вдоль строя и орал в лицо каждому мальчишке, что тот за ничтожное дерьмо и с кем трахалась его мать, на середине пути произошло странное.
Офицер захлебнулся на полувопле, судорожно сглотнул, зачарованно отступил на шаг, бледнея на глазах, словно столкнулся с чем-то потусторонним, и покинул плац без объяснений. Новички, не умевшие еще намертво держать стойку смирно в любых обстоятельствах, стали переглядываться и гомонить, оставшись без присмотра и инструкций, а из той самой середины строя вышел темноволосый парень, сплюнул на безупречно чистый асфальт, презрительно что-то пробормотал и, пожав плечами, двинулся к казармам. Не дошел, свернул с дорожки на газон, растянулся на траве, заложил руки за голову.
Вслед за ним потянулись и остальные.
Растлевать курс своим примером Дэлмор начал в первые же часы.

Мне не нужен был такой курсант. То есть вообще не нужен, совершенно.
Я накатал приказ о его увольнении – несколько подобных всегда приходится оформлять в первые недели после начала занятий, но чаще по инициативе не выдержавших прессинга мальчишек – и привычно одним нажатием клавиши отправил на утверждение в Штаб. Налил себе кофе, даже посмеиваясь, как сейчас помню.
Кто ж терпел, тебя, парень, раньше, и как не повезло тому, к кому ты направишься, когда отсюда вылетишь.
Мне позвонили.
По такой линии, что я встал в пустом кабинете, держа трубку у вспотевшего уха.
Мне сказали, что курсант Дэлмор пройдет обучение на моей базе вне зависимости от моего мнения. Мне в точных и конкретных выражениях рекомендовали уяснить сразу, что для Штаба ценность курсанта Дэлмора однозначно выше, чем моя лично и, в конечном итоге, ценность Мидлтона со всеми потрохами вообще.
Слушая гудки в трубке, я больно сел на подлокотник кресла и украсил форменные брюки пятном обжигающего кофе.
Я его возненавидел.

А он знал об этом, знал о том звонке или истинных причинах того звонка – и наслаждался. Он глумился.
Он плевать хотел на дисциплину. На приказы. На нас. На сам дух Армии.
Ему было всё можно. Никакой эйфории освобождения из-под гнета, ни следа какого-либо долгожданного разгула – ему явно было всё можно всегда.
Он приходил на стрельбище, на полосу препятствий, на тренажеры, делал ровнехонько 99% того, что требовалось в идеале, и уходил. Остальные оставались кряхтеть и мучиться, чтоб достичь своих 20–40%.
Понаблюдав однажды за тем, как Дэлмор не глядя, лениво, до тошноты на автомате выбивает девять десяток на мишени одну за одной, потом концентрируется, делает над собой ощутимое усилие и промахивается один единственный раз, я осознал, что эти его результаты есть фикция и очередное утонченное издевательство.
К нему невозможно было придраться по делу. Он всё умел лучше инструкторов и не стеснялся это показывать.
Я собрал офицерский состав, рассказал в общих чертах о том мерзком звонке, и мы выработали стратегию – игнорировать его выходки. Учить других, а этого выродка не замечать и по мере возможностей ограждать нормальных ребят от его влияния.
Обламывать Дэлмора после загадочного нервного срыва офицера на плацу никто не стремился, преподаватели теоретических дисциплин боялись, когда он открывал рот, поэтому все согласились, что провоцировать эту сволочь на активность нецелесообразно.
Удачно, что он, похоже, одиночка и не пытается сколотить фронт неповиновения.
Дьявол, это удалось бы ему без труда, восприимчивые к исключительности ребята смотрели во все глаза не на героических офицеров-инструкторов, как планировалось, а на этого нахального до отвращения типа с запредельной протекцией в Штабе.
А то и выше, чем только в Штабе, но я не хотел и думать на эту тему.
Что с ним не так? О, мы сломали головы всем составом…
Будь он чьим-то сынком, всё было бы просто. Но ведь нет, ничего похожего, парень не мажор и это видно идиоту, а при поползновении составить осторожный запросик мы нарвались на алый гриф «Секретно» на весь экран и сразу разумно отступили.
Пусть сдает учебные предметы отдельно, пусть лучше шляется где ему надо, но никого не позорит и никого не развращает. Если он такой умный и его не надо учить – пошел он к чёрту.
Так в моем Мидлтоне появился парень-исключение.

Он уходил в самоволки постоянно, проще сказать, он появлялся на занятиях изредка, бессистемно и лишь для того, чтобы экстерном сдать нормативы. При всей его вопиющей безалаберности у него не было долгов, как у единиц избранных, тех, кому тяжелым трудом доставался рейтинг лучших на курсе.
Не был ли он сам лучшим? Не знаю. Он как-то не вписывался.
В партии штампованных пластиковых детских водяных пистолетиков реальный автомат Калашникова – всего лишь лучший?

***

Он всё-таки завел себе пару контактов в «А».
В одно памятное воскресенье весь курс получил увольнение в город, в Индианаполис, и Дэлмор ушел тоже, будто мало нагулялся в учебное время.
Из донесений и газетных статей я так и не восстановил цельную картину, но факт оставался фактом – некто с нашей базы в пьяном состоянии вломился в какой-то магазинчик на окраине и взял в заложники продавца. Вокруг моментально образовалось кольцо газетчиков, копов и зевак. Я не знаю ничего наверняка о том инциденте, но я всецело уверен – это был не Дэлмор.
При всей его непостижимости подобная дурь с ним категорически не вязалась.
Загадочный икс с нашивками Мидлтона матерился и паниковал внутри, продавец потел от ужаса, журналисты вытягивали шеи и стойки микрофонов, а копы ждали федералов.
Один из них, довольно молодой тип в штатском, подъехал к месту разворачивающейся драмы на черном «BMW», сдержанно махнул значком перед носом у ответственного за операцию офицера полиции, процедил, что принимает на себя всю ответственность к вящему восторгу того офицера, а затем двинулся через оцепленную площадку перед магазинчиком прямиком ко входу.
Репортеры затаили дыхание – герой-федерал шел во весь рост, не пригибаясь и не петляя, не залег перед дверью с предложением поторговаться и выдвинуть условия, а хмуро пнул дверь так, что колокольчик слетел, и исчез внутри.
Установлено, что через десять минут какой-то другой некто с нашивками Мидлтона подогнал к заднему входу магазина тот самый «BMW», брошенный федералом почему-то с ключами в замке зажигания.
Угонщик государственного транспорта, террорист-захватчик и переговорщик-любитель общения тет-а-тет набились в машину втроем, стартанули в закат и затерялись в пустыне, так и не прояснив ничего весьма заинтересованным всем происходящим истинным федералам, которые, как всегда, безнадежно опоздали.
С тех пор Дэлмор стал чуть ближе с Мали Триксом и Клэем Нораланом.
Нет, что вы, что вы, я ни на что не намекаю.

Однажды я застал их троих в Индианаполисе, в кафе под открытым небом на центральной площади. Мы с дочерью ехали на примерку ее платья для выпускного и уже опаздывали, но я не мог стерпеть.
Я чуть не снес пластмассовый столик бампером.
Трикс разлил пиво и взматерился, флегматичный северянин Норалан даже не вздрогнул, а Дэлмор криво усмехнулся.
В это время они все должны были участвовать в тренинге выносливости на западном полигоне Мидлтона, а не дегустировать ледяной эль в палящий полдень.
Я не помню, что именно я орал и как долго, но очередной пассаж застрял в горле, когда Дэлмор кивнул на машину за моим плечом и лениво осведомился, является ли та девушка достаточно совершеннолетней, чтобы распроститься с детскими иллюзиями по поводу интеллигентности собственного, по-видимому, отца.
Я не сразу въехал. Пока я хлопал глазами, Дэлмор поднялся, коротким кивком скомандовал тем двоим следовать за ним, отсалютовал мне по всем правилам, скотина такая, и они покинули кафе. Норалан придвинул стулья к столику, чтоб ровно стояли, причем я не распознал, была ли это издевка или у него просто аккуратность в крови. Трикс, проходя мимо машины, помахал моей Ирме, оскалившись во все свои шестьдесят зубов.
Зуб даю – свой, керамический – что они осели в баре на соседней улочке и ржали надо мной до конца дня.
В некотором смущении я вернулся за руль.
До конца поездки пришлось отвечать на вопросы Ирмы про этих троих. Я врал, изворачивался, краснел и мямлил, пока она не переключилась на платье, и ничего не заподозрил – отцы слепы – когда на обратном пути Ирма под благовидным предлогом напросилась навестить любимого папу на рабочем месте.

А через два дня Дэлмор изнасиловал мою дочь.
 
***

Она прорыдала мне это в прихожей. Я окаменел.
Схватил ее в охапку, забросил в машину и рванул на базу, где местным врачом работал мой близкий друг. Только ему я мог доверить Ирму для такого осмотра.
Она плакала, отбивалась от меня в форменной истерике, бедная девочка. Этот монстр посмел…
Я запрещал себе думать.
Мне нужна ясная голова, если я хочу с ним справиться.
Оставив визжащую Ирму Паркеру, который сразу кинулся за транквилизатором, я… нет, я не пошел в казарму корпуса «А», хотя он был там, и у меня был пистолет.
Я вызвал МР.
Военная полиция – парни с лаконичными неяркими нашивками скрутят его, будь он хоть сам дьявол. По такому обвинению они обязаны взять его под стражу немедленно, где бы он ни был, и доставить в Ливенуорт, государственную тюрьму для военных преступников.
Это ад на земле, оттуда его не вытащит даже Штаб или кто там у него в покровителях.
Вот в тамошнем изоляторе я с ним поговорю. Под прицелами охранников. Не потому, что я боюсь его, а потому, что я боюсь себя и того, что я могу с ним сделать, если нас не растащат. Дочь – единственное, что у меня есть, и если я убью эту холодную мразь, она останется вообще одна. Моя карьера дорога мне, я обязан сохранить работу, я обязан дать Ирме всё лучшее… вот только как я мог не уследить?!
Будь он проклят. Эти три слова били мне в виски изнутри.
Я знал, что он арестован, я видел черный фургон эмпишников, покидающий базу, я прошел мимо сияющей в ночи казармы корпуса «А», гудящей, как развороченное осиное гнездо, но мне не было дела.
Я шел в медчасть к дочери.
Там у входа меня ждали Норалан и Трикс.
Я положил руку на кобуру.
Они были растеряны, встревожены и бледны. В его отсутствие они вмиг растеряли всю заимствованную наглость. Кинулись ко мне, пытались что-то невнятно объяснить, несли какую-то ерунду чуть ли не умоляющими голосами, заклинали выслушать, не торопиться… Я растолкал их, молча прошел мимо. Моя ненависть не должна распыляться по пустякам, я донесу ее нерасплесканной до самого изолятора Ливенуорта.
Когда они поняли, что я не слышу, Трикс в отчаянии ударил кулаком в стену, а Норалан мрачно произнес мне в спину: «Ты скоро пожалеешь о том, что сделал, Уоллес».
Плевать. Угрозами курсанта-элитника я займусь позже, он будет следующим после того, кто заразил его собой.
В кабинете Паркера было тихо. Я в ужасе влетел, ожидая сам не знаю чего, но самого худшего. Ирмы там не было. Паркер толкнул меня на кушетку, сообщил, что она дома, пообещал вкатить мне двойную дозу транквилизаторов, если я не заткнусь и не присяду на минутку.
Потом он закурил и спросил, успел ли я наворотить глупостей с тем пареньком.
Мне стало плохо. Я начинал понимать.
Моя дочь хорошая актриса и …не очень честная девушка, – сказал Паркер.  Следов насилия осмотр не выявил. Никаких.
Онемевшими губами я выговорил, что моя дочь, тем не менее, несовершеннолетняя, и заниматься с ней сексом он не имел права даже по согласию.
Паркер вздохнул, спросил, глядя в сторону, правильно ли он понял роль эмпишного фургона в происходящем. Я медленно кивнул.
Он налил мне спирта, извинился и со смесью смущения и сочувствия поставил меня в известность о том, что моя дочь – девственница.
Я выпил спирт.
Мне стало действительно нехорошо.
Я почти ничего не воспринял из рассказа Паркера. Якобы Ирма неподдельно разревелась в ходе осмотра, умоляла ничего не говорить папе про то, что она, выйдя вчера из моего кабинета, направилась не домой, а в расположение корпуса «А». Там ей сразу посчастливилось наткнуться на ту самую троицу, а главное, на темноволосого парня, на котором юная чаровница испытала всю мощь своего таланта соблазнительницы.
Он сказал ей обидное. Он не ругался такими словами, как я на площади у кафе, но девушке, предложившей себя, покажется смертельной обидой всё, кроме восторженного согласия. А он сказал, что она еще маленькая. Он двинул по затылку ухмылявшегося Трикса и ушел на полигон.
А она отомстила. Так по-детски.
А я купился.
Я никого не слушал.
Я сломал парню карьеру. С приводом в Ливенуорт, даже по неподтвержденному обвинению, в элитном корпусе не держат.
Да что там, я чуть не сломал парню жизнь за то, что он сохранил девственность моей не в меру резвой семнадцатилетней дочери. Но я не знал…
Но я – отец.
Будь проклят чёртов Норалан, я пожалел о том, что сделал, действительно очень скоро.

Он промолчал.
В комнате для допросов ливенуортского изолятора я оказался первым, я уже сидел за исцарапанным столом, сцепив пальцы до хруста, когда его ввели.
В колоритном кислотном балахоне, в ножных кандалах. Так надо по инструкции.
Я уже всё объяснил начальнику Ливенуорта, генералу, зловещему худощавому типу с непроницаемым лицом. Вернее, я открыл рот, а он резко оборвал меня и процедил, что ситуация прокачана по их каналам, бумаги на освобождение Дэлмора из-под стражи проходят в данный момент последние инстанции. Он глянул на меня, как на червя на садовой дорожке, добавил, что импульсивные решения недостойны офицера, чем бы ни были спровоцированы. На меня будет наложено дисциплинарное взыскание, новое звание отодвинется на год. Я ответил, что это неважно, лишь бы…
Главный эмпишник вдруг усмехнулся так, что меня продрало морозом. Разумеется, неважно, – согласился он. Всё, касающееся меня, есть отныне неважно, если Шон Дэлмор затаит на меня злобу.
От изумления я на миг забыл обо всем и тупо переспросил, что он имеет в виду.
Это очень… перспективный мальчик, – произнес генерал со странной интонацией и движением брови выставил меня из кабинета.

Дэлмора ввели в изолятор. Я чуть не дернулся встать, но ноги подвели. Глупо подгибались, неизвестно от чего: волнения, страха, неловкости…
Он сел. Не смотрел на меня.
 А я не мог выдавить ни звука.
Сказать – я не подумал? Сказать – я поспешил? Сказать – извини, парень, промашка вышла?
Или правду – я так ненавидел тебя за собственную кабинетную серость, что с удовольствием ухватился со старательно зажмуренными глазами за первый предлог?
Я промолчал, и он тоже.
Лязгнула массивная дверь, на пороге возник генерал. По его кивку трое офицеров сноровисто сняли с Дэлмора кандалы, наручники и унизительный балахон. Он остался в до боли родной мидлтоновской повседневке, в которой спецназовцы-эмпишники скрутили его в казарме на глазах у всего элитного корпуса.
Он сопротивлялся? Скорее всего, нет. Он бы не выглядел таким неповрежденным… или его бы просто здесь не было, это тоже вариант.
Генерал сделал шаг вперед, к нему.
Меня будто не существовало.
Дэлмор хрипло проговорил:
– Генерал Эдмунд Бейкер, если не ошибаюсь?
Краем сознания я устыдился, что так и не вколотил в курсанта моей базы уставный стиль обращения к вышестоящему.
– Это для вас я тогда в Анголе…
– Да, сынок, – прервал его глава МР. – Рад личной встрече.
– Я тоже, генерал, – прищурился Дэлмор, – но предпочел бы иные обстоятельства.
Как-как?
…Сынок?!
– Могу я пригласить тебя в выходные ко мне на обед? – Бейкер, оказывается, умеет улыбаться. – Есть еще пара человек, кто хотел бы пообщаться с тобой.
– По поводу тех событий?
– В том числе, Шон. Я пришлю в Мидлтон машину. Согласен?
Я схожу с ума.
Дэлмор – дьявол во плоти, ибо он совершенно серьёзно ответил:
– Пожалуй, да, Бейкер, выходные у меня пока свободны. Я пью бренди.
Генерал потрепал его по плечу. Вполголоса добавил:
– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. Ты заслуживаешь другого. Махину МР стронул не я, остановить ее нелегко, но как только…
– Не стоит, Бейкер. Я всё понимаю.
Они покинули изолятор вдвоем, даже не обернувшись, а я почувствовал себя привидением.

Я не понимаю, как доехал до Мидлтона, никого не задавив по дороге.
Я очнулся у казармы корпуса «А», на пороге которой Норалан с Триксом наседали на Дэлмора. Когда они увидели меня, Трикс нехорошо улыбнулся, а здоровый блондин, похожий на викинга, с невыразительным лицом медленно двинулся в мою сторону, сжимая рукоятку несуществующего топора.
Дэлмор легким движением придержал Норалана.
Впервые за сегодня остановил взгляд на мне:
– Уоллес, в штрафной корпус мне перебираться немедленно или можно завтра с утра?
Удерживая идущую кругом голову, я ляпнул что-то вроде того, что неужели после генерала Бейкера это еще имеет хоть какое-то…
Дэлмор перебил:
– Ни он, ни я принципиально не тратим время на решение настолько мелких проблем. Мне всё равно, где именно проходить обучающий курс на этой базе. Реально всё равно.
Он пинками загнал любопытного Трикса в здание, остановился на пороге.
 – Уоллес, ты хороший отец.
Я стоял в темноте и думал: неужели это означает, что ты не будешь мстить, перспективный мальчик?
Ты классифицировал меня, как мелкую проблему, ведь правда? Я так на это рассчитываю. Или мне всё-таки довести до ума завещание?

***

Его действительно автоматически перевели в «К», штрафной корпус для проблемных курсантов: трудных подростков, бывших зэков, психопатов, чьи отклонения армия сочла для себя полезными.
Не стану кривить душой: Дэлмору там, по-моему, самое место.
По долгу службы я тщательно следил за положением вещей в «К», вплоть до неформальных отношений штрафников. Такую язву нельзя упускать из-под контроля.
Этот серпентарий, набитый ядовитыми гадами, подвергался круглосуточному мониторингу, и не скрою, мне было очень любопытно, что там произойдет с его появлением.

Я не изверг.
Мне прекрасно известно, как боятся перевода в «К» все остальные ребята на базе. Много раз я шел навстречу просьбам единожды оступившихся о милосердии, я закрывал глаза на проступки тех, на ком не готов был поставить крест.
Самой лучшей, безотказно срабатывающей угрозой всегда был перевод в штрафной корпус.
У штрафников своя иерархия и своя жёсткая система, это тюрьма, но хуже. Их не держат в клетках, их не держат подальше от оружия – им дают это оружие и учат убивать. Из них, наверное, впоследствии получатся звероподобные головорезы для теневых операций в слабоцивилизованных странах.
Вроде… Анголы?
Да, так вот, я бы сто раз подумал перед тем, как брать грех на душу, отправляя в «К» курсанта, изначально туда не предназначенного.
Но я был абсолютно спокоен за Дэлмора.
Вы знаете, инструкторы-рукопашники до сих пор искренне теряются с ответом на вопрос, хорошо ли он дерется.
На зачетах, в учебных спаррингах он выходит против того, на кого укажут, а потом – разбора ошибок и недочетов не получается. Основная цель учебного боя не достигается. Потому что буквально следующим кадром после сигнала к началу схватки является картина: противник Дэлмора распластан на ринге, хватает воздух ртом и таращится в потолок, а сам он со скучающим видом сует руки в карманы в паре шагов от лежащего.
Причем этим лежащим поочередно оказывались лучшие спортсмены его курса, старшего курса, а также пара самих инструкторов. Они не поняли даже, так сказать, изнутри схватки, что у него за стиль.
Они не успевают уследить.
На просьбы продемонстрировать в замедленном режиме он реагирует снисходительным фырканием и советом прекратить над ним издеваться.
Итак, мне было интересно, скольких монстров из «К» он убьет, когда они на него кинутся. Летальные инциденты там редко, но происходили, а в МР изначально смотрели сквозь пальцы на статистику численности этих отморозков. Одного в морг – другого в Ливенуорт, вот и вся процедура.
А вот уж в свете вновь открывшихся обстоятельств я был уверен на 200%, что генерал Бейкер за воскресным бокалом бренди ни о чем не заикнется и звуком моему сверхзагадочному курсанту, даже если он вырежет мне половину корпуса.
А то и не только штрафного.

Он никого не убил.
Вовсе не потому, что его не атаковали. Атаковали, еще как. На нового парня кинулась вся свора.
Там у них лидер, Ретт Глайсон. Я знаю, что его готовят по спецзаказу в одно небольшое подразделение при ФБР. Парень талантливый, вырос в Лос-Анджелесе, в гетто сиротой, подмял там всех, подчинил своей воле и кинул команду на такое дело, после которого они все получили смертный приговор. Вышел живым только Глайсон, сделав правильный выбор в ответ на предложение вербовщика, а его команда в полном составе ушла в крематорий.
Любопытно, а Дэлмор тоже попал в Мидлтон из камеры смертников с подачи вербовщика?
Ох, сомневаюсь.
Это Ретт зацепился за легал в последний момент, и его никчемная жизнь пошла в гору, Мидлтон для него колоссальный шаг вперед, высоченная ступенька.
 От Дэлмора другое впечатление.
Я даже приблизительно не мог тогда вообразить, кем он был раньше и кем он будет после, но было очевидно, что Мидлтон для него – это как будто взрослого человека привели на детские подготовительные курсы к начальной школе.
Он по неизвестной мне причине заставляет себя втискиваться в узкие парты, откровенно скучает, развлекает себя чем может, с ума сходя от безделья, тихо бесится от несоответствия своего уровня всему окружающему – и усиленно сдерживается.
Сдерживается в спортзалах, на беговой дорожке, на полосе препятствий, сдерживается в аудиториях, где ему преподносят алфавит, сдерживается каждую минуту, с трудом, но смиряет раздражение от собственной деградации в неподходящей компании, тормозит свои реакции и подавляет свои истинные возможности…
Он не может так постоянно. Он уходит в самоволки, которые я уже даже не регистрирую – они нужны ему для разрядки. Где-то там, за забором базы, он становится собой в полную силу, он занимается чем-то, о чем я не хочу знать, ездит в Анголу, наверное…
На самом деле я рад, что он уходит. Пусть он отпускает свой потенциал на волю подальше от меня и моих ребят.
Хотя, корпус «К» и Ретта Глайсона мне жалко меньше всех.

Камера наблюдения не очень качественная, поэтому я, конечно же, не рассмотрел, какой стиль у Дэлмора. Судя по результатам, он бил коротко и наверняка. Они шевелились, но больше не поднимались.
В штрафном корпусе вообще 68 курсантов, из них половина – люди Глайсона. Вот как раз примерно три десятка тел и шевелилось на полу общей комнаты. Остальные либо одиночки, либо не сунулись.
А сам Ретт сунулся, не мог же он остаться в стороне.
Дэлмор раздробил ему правую кисть.
Медленно.
У камеры нет звука, но я видел лицо Ретта и знаю, что он орал.
Ему никто не помог, хотя Дэлмор потратил минуты две или три на тщательное перемалывание костей парня внутри его кожи, пользуясь для этого только собственной рукой.
Они стояли в центре комнаты среди обезвреженных …не первоклассников, нет, уже вполне опытных бойцов с уличной школой за плечами, стояли и держались за руки.
Правда, один из них орал.
Потом сцена перестала походить на рукопожатие – тот, что кричал, упал на колени, и второй отпустил. Произнес несколько слов – ну почему я не умею читать по губам! Оглядел неподвижных штрафников, спросил, и ему указали на койку Ретта. Он скинул все вещи на пол, отпихнул ногой, лег и явно скомандовал выключить свет.
Ретт не возразил, он баюкал свою руку, сжавшись на коленях.
Без света я видел лишь тени.
Я понял только, что к Дэлмору подошел Куинн – его легко узнать по силуэту, потому что он выглядит лохматым даже на военной базе – и, видимо, представился. Куинн когда-то соперничал с Реттом за лидерство в «К», он и был там фигурой до появления Ретта, а вот теперь держал нос по ветру.
Дэлмор не стал подниматься, чтобы познакомиться по правилам, он просто протянул Куинну ладонь.
Я готов поставить что угодно, Дэлмор при этом усмехнулся своим фирменным образом.
Куинн шарахнулся. Отступил на шаг, инстинктивно убрал руки за спину и растерялся. Посмотрел еще пару мгновений в затылок отвернувшемуся новенькому, отошел. И начал распоряжаться.
По его указке здоровые парни растащили раненых по местам, кто-то повел Ретта в медчасть, в казарме навели порядок, а сам Куинн собрал вещи бывшего вожака и со злостью швырнул в утилизатор. 
Потом он аккуратно обошел койку Дэлмора, медленно присел на корточки у изголовья, несмело обратился к нему, подобострастно жестикулируя. Тот ответил односложно, вытянул руку и несильно толкнул Куинна в лоб так, что он сел на пол, потеряв равновесие.
Это было, видимо, хорошим знаком в тех обстоятельствах, ибо Куинн не только стерпел, но и обрадовался.
А у меня осталось стойкое впечатление, что Дэлмор и на этот раз сильно-сильно сдержался.

Я наблюдал за ними, как в телешоу.
Порядок вещей в «К» претерпел революционные изменения. В отсутствие униженного и уничтоженного Ретта Куинн забрал власть себе. Разумеется, он долго вилял хвостом перед Дэлмором, пока не убедился, что тому искренне наплевать на их мелкие дрязги, что жуткий тип предпочитает оставаться одиночкой и ломать кости Куинну не планирует, пока тот сам не лезет на рожон.
Вокруг Дэлмора образовался уважительно-опасливый вакуум.
Его это всецело устраивало.
Он продолжал сдавать нормативы за пару месяцев сразу, пропадать на несколько дней, нихрена не делать в учебное время и игнорировать начальство. С дисциплиной в «К», правда, и так было неважно, выделялся он несколько меньше.
Иногда он виделся с Триксом и Нораланом, они явно отчаянно без него тосковали.
А Ретт вернулся из больницы в центр личной катастрофы.
Его ни в грош не ставил никто, включая собственных прежних шакалов, которые переквалифицировались в дружину Куинна, раз уж на него согласен, похоже, тот странный бывший элитник. Я не знаю, чем конкретно Дэлмор набирал там очки уважения этих психов, но они исправно сверялись с его мнением по любому вопросу.
На Ретта ему было наплевать.
Собственно, как и на всё остальное.
А вот мстительному Куинну на низвергнутого Глайсона было далеко не наплевать. Он изобретал сотни изощренных издевательств, использовал естественное желание бывших подчиненных отыграться на низложенном за прежние обиды, перебрал весь арсенал мучений и в результате довел Ретта до того, что тот сломался.
У парня не хватило сил противостоять всем сразу.
В травлю, как это всегда бывает, включился весь корпус. Ретт спал в туалете на корточках, не ходил в столовую, довольствуясь объедками, его пинали даже шестерки. Я думаю, он раскаялся, что дал согласие вербовщику.
Парень стремительно катился вниз, не имея возможности защититься с нерабочей рукой. С профессиональной точки зрения его спасало только то, что раньше он был амбидекстром, левая рука работала неплохо, но для нормативов этого едва хватало. От определенных дисциплин он был пока отстранен по болезни, но срок недопуска истекал.
Через неделю к нему приедет куратор из ФБР, проверять уровень, а что за вердикт он вынесет – ясно уже сейчас. Я подумал, что Ретта можно вычеркивать из списков.
Он вернется в камеру смертников? Кстати, скорее всего.
Тем временем, Куинн вконец озверел. Чуя беззащитное отчаяние жертвы, этот падальщик подговорил самых отвязных на финальный аккорд.

Насиловать Ретта им помешал Дэлмор.
Он очень вовремя вернулся из своего очередного четырехдневного сафари по какой-нибудь очередной Анголе. Он избил Куинна так, что тот остался безнадежным искалеченным инвалидом. Не убил только для того, чтоб тот побольше помучился.
Остальные участники лечились месяцами, ни один не вернулся ни на базу, ни к полноценной жизни.
Дэлмор собственноручно притащил невменяемого Ретта в казарму из укромного уголка на стройке нового корпуса, засунул его в душ, отдал свой запасной комплект повседневки, даже помог стучавшему зубами парню одеться. Рявкнул на всех так, что они попрятались по углам, усадил полумертвого изгоя на их общую койку, достал виски и влил в него полбутылки.
Когда утративший все ориентиры Ретт согнулся в три погибели и затрясся, Дэлмор встал – я не слышал, что он сказал, там нет микрофона – и в казарме не осталось ни души.
Потом он постоял немного над разрушенным им человеком, глядя вниз и сжимая кулаки. Дэлмор опустился перед ним на одно колено, приблизился так, что они соприкоснулись лбами, заставил Ретта поднять страшное, обнаженное лицо.
Дэлмор произнес что-то, снизу вверх смотря в глаза тому, кто сегодня пережил вторую свою смерть.
Не надо уметь читать по губам, чтобы понять, что это было.

С тех пор Ретта не трогали.
Он занял койку отсутствующего Куинна, но больше молчал и ни с кем не говорил. Плюсы и минусы в его здешней жизни менялись так резко и кардинально, что Глайсон выглядел совершенно потерянным и каким-то новым.
Его, растерзанного и опущенного, видели все, но никто не отважился и на полуухмылку, потому что за плечом Ретта постоянно стоял Дэлмор. Он даже забросил свои самоволки, из-за которых позволил ситуации зайти так далеко, и неотлучно был с ним рядом. Ретт молчал, но неосознанно жался к нему поближе.
Дэлмор заговаривал с ним первым. Он таскал его в столовую, и они сидели за одним столом. Он ходил с Реттом на стрельбище и в спортзалы, он довел его и так неплохие навыки до совершенства. Дэлмор замедлился ради него, научив парня «зеркальному» бою, единственный специалист по которому в стране был только в Вест Пойнте и на вес золота.
Чёрт, и вот второй у меня в Мидлтоне учит третьего.
Ретт постепенно перестал смотреть в никуда и рвать подушку во сне.
Однажды ночью они вдвоем залезли на крышу казармы. Дэлмор лежал, свесив ноги с края, смотрел вверх, на звезды. Ретт сидел рядом, и они разговаривали. Долго. Спрашивали друг друга о чем-то, время от времени смеялись, рассказывали, спорили, делились…
У них почему-то нашлись общие темы. Ретт вырос в лос-анджелесском гетто и рулил собственной бандой, значит ли это, что Дэлмор в своем Нью-Йорке тоже не ходил в церковную школу?
О, я готов поспорить…
Накануне судьбоносного для Глайсона визита федерального куратора они вдвоем куда-то мотались. Дэлмор приволок его под утро, пьяного и счастливого, а повязки на руке у Ретта не было.
Во время проверки выяснилось, что раскрошенные кости за восемь недель идеально срослись, правая рука пришла в норму. Документы курсанта также оказались в порядке. Тем не менее, сидя напротив меня в моем кабинете, федерал откровенно колебался, достоин ли необразованный отморозок работы в Бюро, несмотря на всё свое неоценимое знание уличной жизни.
Потом у него запищал телефон.
Он извинился, ответил на звонок, изменился в лице. Замер, недоуменно глядя на издающий гудки отбоя мобильник.
Когда я осторожно спросил, так забирает ли он Ретта в академию Куантико, федерал очнулся и ответил, что вот теперь точно забирает.
Я не спросил, кто звонил ему, это не соответствует требованиям субординации и просто некорректно. Не исключено, что я даже не знаю имени того вышестоящего чина, который решил судьбу мальчишки из гетто одним звонком.
Но я уверен, что без Дэлмора тут не обошлось. Вот просто режьте меня – я уверен.

 Они прощались на улице базы.
Федерал, держа досье Ретта под мышкой, подтолкнул его к дверце темного джипа с общеизвестной эмблемой на борту. Парень в новой, непривычной форме всё оглядывался, медлил, и офицер прикрикнул, чтоб тот лез уже внутрь, но Глайсон сорвался с места и кинулся к вышедшему быстрым шагом из-за угла Дэлмору.
Они остановились в метре друг от друга, и опять я ничего не слышал со второго этажа через окно. Дэлмор глянул на джип и ждущего в нетерпении офицера, спросил что-то, а Ретт с широкой улыбкой несколько раз кивнул.
Дэлмор пожал плечами, вздохнул и медленно протянул Ретту ладонь. Для рукопожатия. На этот раз.
Он был готов убрать.
Но Глайсон без колебаний вложил правую руку в памятный захват, встряхнул и тоже произнес какое-то короткое слово, понятное без звуков. Дэлмор с облегчением улыбнулся ему в ответ, и они с Реттом коротко обнялись на виду у всей базы.
После этой истории я начал считать Дэлмора отчасти похожим на человека.

А он взял и убил куратора корпуса «А».
 
***

Клянусь, я не знал, что происходит, мне стыдно, но я поверил донесению офицера Доуза о несчастном случае на тренировке.
«Курсант корпуса «А» Норалан Клэй получил несколько довольно серьёзных травм при падении с вышки для прыжков».
Так бывает, там лестница истертая, скользкая и узковатая для массивного парня, я ничего не заподозрил. Трикс обязан был пойти ко мне и рассказать обо всем, но он, видимо, помнил мое нежелание слушать их тогда, на пороге медчасти, когда они пытались защитить друга. Господи, теперь-то я выслушал бы Трикса, и очень внимательно, вот только он в меня уже не верил и пошел напрямую к Дэлмору.
Оказывается, травля бывает не только в штрафном корпусе, но и в элитном. Особенно мерзко, если ведет ее инструктор.
Аккуратный, приученный к порядку и субординации Клэй не мог противодействовать. Он даже не блокировал удары. Чем он разозлил Доуза, так и осталось тайной, но я подозреваю, что офицеру, увязшему в болезненном и разорительном разводе, особого повода и не требовалось.
Норалан лежал в больнице с разбитым лицом, переломами и вывихами, Мали Трикс торчал у него в палате всё свободное время. Они ведь здорово подружились с подачи кое-кого третьего после экстрима в окраинном магазинчике в Индианаполисе.

У нас в Мидлтоне раз в год проходят смотры. Мы приглашаем кучу народу: начальство других учебных баз, директоров военных училищ, представителей кадетских школ. Они должны увидеть, как хорошо у нас обстоит дело с подготовкой курсантов. В программу смотра входит парад, к которому готовятся чуть не за полгода, показательные выступления в разных категориях: единоборства, силовые упражнения, гимнастика, сборка-разборка оружия и тому подобные радости.
Вся показательная красота пошла прахом в том году, гости разъехались в ужасе и недоумении.
Инструктор-рукопашник сержант Доуз должен был провести демонстрационный спарринг на плацу перед трибуной с одним из своих подопечных. Но того парня нашли спустя пару часов, когда улеглась шумиха и уехали эмпишники, в яме на дальнем полигоне, с кляпом и скрученного по всем правилам, которые преподал питомцам офицер Доуз.
А вместо него на плац вышел другой.
Доуз растерялся.
Всегда неприятно, когда на глазах всяких высоких гостей что-то идет не так. Неувязка грозила превратиться в конфуз. Доуз рассудил, что выяснить, что произошло, и взгреть виновных он успеет, а пока надо не ударить в грязь лицом перед трибуной. Тот тип хоть и штрафник, но об этом никто из приглашенных не знает. Тем не менее, он всё-таки бывший элитник, выглядит вполне представительно, и адекватно ответить на пару общеизвестных приемов должен суметь.
Доуз был назначен на пост куратора одной из групп в «А» после того, как Дэлмор попал в Ливенуорт.
 Доуз знал о нем только по рассказам, которые считал баснями.
 Доуз не представлял, что его ожидает.

Раньше Дэлмор всегда отходил, обрушив противника на землю в тренировочном бою, оставлял его оправляться от удара и восстанавливать ясность мышления. Ретту он вообще сам помогал подняться.
Доуз стал первым, от кого Дэлмор не отошел.
Это был не тренировочный бой, это был не демонстрационный спарринг, это была даже не схватка на выживание, хотя в какой-то момент в глазах Доуза метнулась паника, и он напрягся совершенно всерьёз, спасая свою жизнь. Он забыл, что находится на плацу Мидлтона перед трибуной, полной гостей, и гости забыли обо всем, впиваясь пальцами в перила, только Дэлмор не забыл, зачем он это делает.
В кратких перерывах между калечащими, дробящими кости ударами, в леденящей близости удушающих захватов, среди мучительных всплесков чудовищной боли, которую он причинять умел и причинял с удовольствием, Дэлмор негромко говорил Доузу о Норалане.
О слабости и силе, о правилах, власти и свободе убивать.
Их никто не остановил.
Эти минуты показались вечностью только Доузу, остальные среагировали, лишь когда Дэлмор распрямился над распростертым телом с потерявшей форму грудной клеткой, с ощетинившимися в открытых переломах руками и ногами. Он даже не вспотел, на черной майке крови то ли не было видно, то ли не было совсем.
Дэлмор медленно, глядя в глаза жестокому офицеру, изведавшему жестокости иного масштаба, надавил ботинком ему на горло.
Там что-то хрустнуло.
Я видел достаточно изуродованных тел, в которых теплилась жизнь, чтобы понять, что это был с его стороны определенный подарок Доузу, некий coup-de-grace. Точка, избавлявшая его от часов агонии.

Смотр с треском провалился.
После подобного инцидента мы были готовы к мертвому году без единой кандидатуры, но парадоксальным образом соискатели к нам просто ломанулись. Они что, подумали, что тут учат драться так, как дерется Дэлмор? Ха, не дай бог. Мы сами не в курсе, как это у него получается.
Я по-прежнему был уверен, что Дэлмору удастся выкрутиться и отделаться от эмпишников, но не предполагал, что настолько легко.
Когда Доуза унесли, а всех посторонних убрали с плаца, Дэлмор продолжал сидеть на ступеньках опустевшей трибуны. Он кивнул Мали Триксу в толпе уходящих курсантов и остался ждать последствий.
К нему никто не приближался, даже чтобы задержать.
И я тоже.
Но МР мы, разумеется, вызвали. Приехал смутно знакомый тип, которого я видел в Ливенуорте, подчиненный Бейкера. А чего не сам-то, к своему собутыльнику?
Дэлмор встал навстречу офицеру МР, махнувшему своим агентам, чтоб остались в отдалении.
Сначала Дэлмор, видимо, кратко описал ситуацию внимательно слушавшему эмпишнику, потом хмуро молчал, пока тот его отчитывал. Это выглядело, как разнос от инструктора по вождению за поцарапанную машину. Когда Дэлмору надоело слушать нравоучения, он зыркнул на офицера и резко протянул вперед соединенные запястья, будто подставляя их под наручники.
Тот отшатнулся, замахал руками в стиле – да ты что, с ума сошел, ты виноват, но не настолько же!
Дэлмор издевательски оскалился.
Затем офицер набрал кого-то на своем мобильнике, отдал его Дэлмору и отошел в сторону. С тем человеком тот поговорил серьёзно, несколько раз кивнул, понуро что-то признал и что-то сквозь зубы пообещал. Это мое проклятье – не слышать его разговоров, но я уже неплохо понимаю по мимике.
Он отдал офицеру телефон, еще раз раздраженно что-то подтвердил, они пожали друг другу руки и разошлись.
Сотрудник МР уехал, Дэлмор ушел в казарму спать.
Вот и всё.
Перспективный, ценный мальчик с умопомрачительными связями.
Убийца, которому всё можно.
И еще.
Если он оценил то, что я сделал из-за Ирмы, фразой: «Ты хороший отец», то тогда, хоть у меня и мороз по коже, я скажу, что Дэлмор, видимо – не менее хороший друг.

Глава 2

***

Однажды мне всё-таки повезло воспринимать важный эпизод с участием Дэлмора не только визуально.
После того случая многое прояснилось.
Мне позвонили по какой-то странной линии, которая у меня не определилась вообще, и я не знал, вставать мне для разговора или не обязательно. Сказали, что в Мидлтон прибудет офицер Агентства Национальной Безопасности, инкогнито, без помпы, по делу.
Дело будет касаться курсанта Шона Дэлмора. Мне было приказано обеспечить его наличие на вверенной мне базе сегодня в шестнадцать ноль-ноль.
Господи, ну почему они там такие наивные?
Как я им должен обеспечивать его наличие, если я его не контролирую? Я сниму его с рейса в Анголу? Или вытащу с файв-о-клока с главой, допустим, ЦРУ?
Но мне повезло. Дэлмор нашелся в казарме и лениво предстал передо мной в моем кабинете, привычно долбанув дверью об стену.
Вершиной издевки я счел его бодрую фразу:
– Разрешите обратиться, сэр! Курсант Дэлмор по вашему вызову явился!
И это притом, что стоял он, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к косяку, а губы кривились в усмешке, которую я ненавижу.
Я прошипел ему, что паясничать не обязательно, а он глазами указал мне на селекторный пульт на столе. Мигал индикатор громкой связи с постом секретаря, болтливой до неприличия миссис Синклер, и она наверняка подслушивала. Если б он не обеспечил иллюзию уставного общения на аудио-уровне, весь Индианаполис перемывал бы мне косточки.
Как он сумел заметить крошечную лампочку с порога? Почему озаботился сохранением моей репутации?
Я терпеть не могу непредсказуемость…
А он в своем прежнем стиле свалился через подлокотник в хорошее такое, большое кресло для посетителей – не для курсантов! – и состроил внимающую физиономию.
Я изо всех сил постарался его напугать. Нависал над столом, орал про спецслужбы, которые, наконец-то, заинтересовались его вопиющим поведением, его самоволками, его милой привычкой позволять себе убивать офицеров перед сотнями зрителей и калечить народ пачками.
Я искренне надеялся, что хотя бы в АНБ у него нет такого сумасшедшего блата, как в МР.
Я ждал справедливости от пошатнувшегося на уровне фундамента мира. Я рисовал себе сладкую картину, как его уводят в наручниках куда-нибудь еще дальше, еще глубже, чем Ливенуорт, и он исчезает с моего горизонта, и всё становится как раньше, привычно, ровно и не похоже на фантастику.
Дэлмор выслушал мою речь, изредка сочувственно кивая, потом переспросил:
– Я так понял, по мою душу прибыли не просто абстрактные федералы, а конкретно АНБ? Специальный департамент?
Я не был в курсе таких подробностей, поэтому гордо промолчал.
Дэлмор неожиданно поинтересовался, не прибывает ли с офицером каких-либо грузов.
Я так удивился, что проверил донесения с главного пропускного пункта и растерянно сообщил курсанту-штрафнику, что да. Как раз в эту минуту ворота Мидлтона открывались на полный створ для странного фургона, запечатанного наглухо, и аэнбэшник своей властью распорядился отогнать его на дальний полигон.
Дэлмор стукнул кулаком по подлокотнику и пробормотал, что так и знал.
Сволочь, ну почему всё знает он, а не его начальник? Я бы не отказался.
Я согласен иметь загадочные фургоны на полигонах моей базы только в том случае, если это будет транспорт для перевозки Дэлмора в преисподнюю. Без права на амнистию.

Офицер АНБ оказался молодым человеком, всего лет тридцати, бледным и на вид сильно утомленным.
Его глаза много знали. Мне не хотелось бы, чтобы в зеркале меня встречал такой пронизывающий, не сохранивший иллюзий, смертельно усталый взгляд.
Он не делал лишних движений и не произносил лишних слов. Остановился на пороге, видя за высокой спинкой кресла только стол и меня, представился как майор АНБ Баккуорти, дал мне отмашку «вольно» и спросил, пригласил ли я нужного ему человека.
Ох, как мне сразу же не понравилось словечко «пригласил».
Оно отсутствует в перечне стандартных действий с курсантами. Только если их потом не приглашают на обед к серьёзным людям. Этих до омерзения нестандартных курсантов.
Что-то мне сразу подсказало, что справедливости в мире нет, и Дэлмор не уйдет отсюда в наручниках.
Я рявкнул на него, чтоб он встал. В помещении два офицера, а единственный, кто сидит в их присутствии, развалясь в кресле – это мальчишка-курсант.
Он лениво поднялся, не торопясь, повернулся к аэнбэшнику. Я молился, чтоб он хоть для приличия встал по стойке «смирно», мнение офицера Баккуорти обо мне важнее, чем мнение миссис Синклер. Но Дэлмор сунул руки в карманы, прищурился, смерив офицера с головы до ног даже близко не уставным взглядом, фыркнул и произнес:
– Ну здорово, Лестер… Сам, значит, явился. Припекло, да? Очень интересно.
Мать его, это уже за гранью!
Я ощутил готовность убить его, убить себя и провалиться под землю последовательно или даже одновременно.
Ну так же не бывает. По крайней мере, не должно быть!
Грозный офицер спецдепартамента АНБ вдруг как будто резко помолодел до своего реального возраста – искренняя широкая улыбка разительно изменила черты его лица.
Он не возмутился отсутствием вербального уважения со стороны парня в мятой курсантской повседневке, на которой нет места для погон, хотя его собственные погоны и знаки отличия, половину из которых я не опознал, внушили бы уважение кому угодно. У меня лично так вообще поджилки тряслись.
Майор Баккуорти шагнул навстречу этому гаденышу.
– Шон! Здравствуй, парень, честно – рад тебя видеть!
Они, бля, по именам друг к другу. Какой к чёрту устав? Что это вообще такое?
Тот улыбнулся, буркнул:
– Взаимно, Лестер.
Они не стали пожимать друг другу руки, они обнялись. У меня на глазах.
Какая к чёрту разница в звании?
А я опять чувствую себя привидением.
Аэнбэшник явно искренне заинтересован:
– Слушай, аж неудобно, что я так и не спрашивал… как ты тут, ничего? Сложности есть?
Дэлмор косится на меня и медлит с ответом, и в этот момент я хочу присесть. У привидений часто проблемы с ногами.
Но он отмахивается:
– Да нормально всё.
– Точно? Я слышал, что-то там с Ливенуортом… Какая сволочь приняла тот вызов и послала спецназ к тебе? Я выясню и уволю.
– Бейкер уже уволил.
– А какая сволочь…
– Лестер, я всё решил давно. Угомонись.
Господи, и правда, угомонись, Лестер, ради всего святого!
– Шон, а зачем Бейкер гонял сюда Эммерсона?
– Ты и впрямь отстал от жизни. Я тут пришиб в запале одну гниду, а Эммерсон мне от имени нашего генерала нотации читал. Я почти обиделся, но, в общем… мог я там и по-другому сделать, без такого шума. Бейкер прав.
– Ой, какая сознательность.
– Ага. Вот раскаюсь и уйду в Ливенуорт сам. Навсегда. Отдыхать от вас.
Боже, Дэлмор с ним шутит.
– Нет-нет, не думай даже, Бейкер с такими намерениями тебя на порог не пустит. После Анголы…
– Да хрен с ней, с Анголой, после того, как я ему систему безопасности тестировал в его клоповнике, Бейкер вообще не особенно любит, если я там ошиваюсь. Ему по результатам сорок человек пришлось уволить, а он считал, что так крут в своем бастионе.
– Ты смотри не начни эти твои тестирования у него на вилле.
– Вот еще, делать мне нечего. Там принцип другой, из Ливенуорта я сбегал по его заказу, а чего я буду сбегать с бейкеровской виллы? У него бренди неплохой. Если только наоборот, повзламывать снаружи?
– Меня с собой возьми. Шон, а серьёзно, если у тебя хоть что-нибудь здесь не так…
– Лестер, и как я до тебя обходился, всемогущий ты наш? Я, в некотором роде, не беззащитный. И даже, можно сказать, не безобидный.
Вот уж точно.
Этот тип сбегал из Ливенуорта. Видимо, успешно. Эх, а я, оказывается, наивно полагал, что там для него ад. А там ему дом родной. Неудивительно, даже в чем-то логично.
И что там, наконец, произошло в этой чёртовой Анголе?!

Дэлмор присел на подлокотник и оперся на спинку кресла.
– А ведь ты пришел явно не мои проблемы обсудить, Баккуорти, не вещай тут мне. Что не так у тебя?
Майор кивнул и резко посерьёзнел. Усталость и напряжение вернулись, лицо посерело, выцвело. Дэлмор сидел и спокойно ждал, пока аэнбэшник подбирал слова, и определенно не для приказа – для просьбы…
Курсант и офицер.
Двадцатипятилетний мальчишка из штрафного корпуса обычной учебной базы и сотрудник спецдепартамента НацБеза.
Один – воплощенное уважение, дружеское расположение, даже симпатия, другой – снисходительность высшего в сочетании с, по его меркам, тоже симпатией.
Да они друзья!
Это с огромной натяжкой еще можно вместить в мою картину мира, но тот факт, что высшим из них двоих оба единодушно считают именно Дэлмора, взрывает мою картину мира к чёртовой бабушке.
Что за существо я внес в списки Мидлтона?
Из их дальнейшего разговора я понял еще меньше. Если это вообще возможно.
Баккуорти коротко произнес, следя за реакцией Дэлмора:
– Шон, у нас 18-43.
Тот хмуро скривился.
– Опять?
Ага, ну конечно же, это повсеместно вообще творится, общеизвестный факт, все привыкли уже, и вот опять… Долбаные шифры.
Баккуорти опустил голову, словно был виноват лично и от неловкости не знал куда деться.
– Да. Опять.
– Чисто?
– Ну, на первый взгляд вроде да, но ты же знаешь, как это бывает…
Ага, все знают, как это бывает, любого спроси – и каждый расскажет. Кроме меня, естественно.
– Ясно, значит, как всегда. Где?
– Почти там же. Квадрат S-294, на 9 параллели.
– Гребаная дыра. Куча народу. Дикий риск. Коэффициент? Снова К-17?
Аэнбэшник помедлил с ответом. Судя по его встревоженному, обеспокоенному виду, он говорил о вещах, которые пугали его самого.
– Нет, на этот раз хуже.
– Насколько?
– Вплоть до Т-22.
У Дэлмора расширились зрачки.
Святые угодники, вот теперь это неведомое 18-43 пугает и меня. Очень.
– Даже так?
– Именно.
– Впечатляет.
Баккуорти дал ему несколько секунд и осторожно спросил:
– И… что скажешь?
Тот молчал, глядя в сторону. В мою сторону, хоть и не на меня – никакого Уоллеса там вообще не было, судя по их поведению – и я видел его лицо. Парень просчитывал. Он цепко, быстро анализировал большой объем информации, сопутствующей сообщенным ему данным.
Как же много они оба знают. Как хорошо, что мне по долгу службы нет необходимости это знать.
Мягко, с надеждой Баккуорти почти прошептал, ловя его взгляд:
– Ты… берешься?
– А без меня никак?
– Шон… Ты прикинь: 18-43. С крайне вероятными осложнениями. С коэффициентом 22, если не 23. Класса Т. Такого еще вообще не регистрировали, это впервые. На густонаселенном континенте. Вот ты сам-то как считаешь, а?
После паузы аэнбэшник тихо повторил:
– Возьмешься? Главный настоятельно просит.
Интересно, Дэлмор наслаждается напряженным ожиданием Баккуорти? Ощутимо измученный майор даже подался вперед, когда эта зараза соизволила, наконец, заговорить:
– Берусь ли я? Чёрт подери, Лестер, я тут мхом оброс. Месяц, считай, вообще никуда не ездил из-за того парня, помнишь? Я осатанел сидеть без дела, один этот детский сад, меня здесь, бля, воевать учат! Разумеется, я берусь! Главный со всем моим уважением может идти нахрен, просто ты вовремя явился. Еще одна неделя мидлтоновского гениального обучающего курса, и я бы вам тут сам чего-нибудь устроил, вроде 32-05.
Баккуорти в ужасе отмахнулся:
– Ты что несешь, с ума сошел?! Еще не хватало! – Его лицо осветилось. – Серьёзно? Ты в деле?
– В деле. По уши, как всегда. Но есть условие.
Радость аэнбэшника сменилась внимательной готовностью.
– Говори.
Курсант моей базы выдвигает условия сотруднику спецдепартамента. Погордиться, что ли?
– Лестер, на этот раз меня не устроит повторение вечной истории, когда я обратно через полпланеты добираюсь своим ходом. Особенно если на точке одни моржи или гепарды, из них плохой транспорт.
– Нет, что ты! Не повторится, ручаюсь.
Дэлмор пристально вгляделся в Баккуорти, резко ощутившего безотлагательную необходимость изучить полки с наградами курсантов Мидлтона.
– Так.
– Что?
– Тот контейнер.
– Какой? Ах, да, тот.
– Неспроста?
– Шон…
– Лестер, самонадеянная скотина, ты знал, что я соглашусь. Ты припер какую-то хрень прямо сюда. Ты не обнаглел?
– Это не хрень. Спорим, тебе понравится?
– Я не буду с тобой спорить. Если ты не перестаешь мяться, я отзываю согласие работать.
– Шон, это «Морок».
И опять слова, для кого-то вполне осмысленные, для меня пустой звук. Обидно.
– Что?! «Морок» – здесь?
– Ага, заинтригован?
– Дьявол, Лестер, ты в своем уме?! Разрешение есть или ты сам? На этой базе стоит экспериментальный спейсер, или ты морочишь мне голову?
– На дальнем полигоне. Его довели до конца позавчера, доложили Главному, а он знал, что я к тебе поеду, ну, и, в общем, вдогонку к первой миссии, так, в виде бонуса… считай это транспортом.
– Спейсер. На сверхтяжелом дейтерии. Холодная плазма. Скорость до семи тысяч. Это мне вместо моржей?
– Но ты же сам сказал! Что моржи плохо. Шон, если серьёзно, его надо тестировать, это первый экземпляр. Нужно погонять во всех режимах, забраться повыше… кстати, там до десяти тысяч, если над атмосферой. Нырнуть в океан где-нибудь подальше от торговых трасс, помотаться там на глубине. Разработчики клянутся, что есть возможность изменения направления движения под острым углом, даже в воде. НОРАД не должен засечь, круто будет, если ты повертишься у них перед носом в режиме «стеллс» – у них такие рожи прикольные, когда они потом смущаются.
– По крыше Белого Дома пройтись достаточно будет?
– Главный тебе доверяет. Хоть по крыше его резиденции. Короче, Шон, надо проверить, стоит ли этот самолетик вложенных в него двадцати миллиардов.
Двадцати миллиардов – чего? Неужели денег?!
– Лестер, а ты не боишься, что я его угроблю?
– Вычтем из твоей зарплаты.
– Я на гособеспечении, Баккуорти. Обломись.
– Ну, тогда из зарплаты твоего начальства, как несущих ответственность за тебя и твои действия.
А?! Что он сказал?!
Что? Он? Сказал?
Миссис Синклер принесет мне воды. Или не стоит привлекать к себе внимание? Я так прекрасно замаскировался цветом лица под белоснежную стену за моей спиной.
Это ж была шутка, правда?
А им нет до меня ни малейшего дела.
– Шон, там ограничителей нет, они еще, собственно, не разработаны. Твое мнение уникально, на вес золота. С учетом того, что летать на «Мороке» будешь не один ты, надо бы шкалы подрегулировать под… ну, под остальных.
– Понял. Ладно, засеку значения, предельные для «ну, остальных», если он вообще не развалится в Марианской впадине.
– Не должен. Ты здорово обяжешь ребят из… ну, ты понял.
– Ха, они мне еще за прошлый раз должны, причем по уши. А если с этим «Мороком» будут такие же заморочки, как тогда, я их истреблю. Всю лабораторию.
– Не надо. Их таких мало. Не злись на них, они делают что могут, сочтетесь, свои же люди! Кстати, тут у нас ходят слухи, что к тебе в ближайшее время планируют подкатить парни из НАСА. Надеюсь, ты помнишь, что у нас приоритет?
– Я сначала погляжу на их условия.
– Шон…
– Лестер, успокойся, я тебя не подводил и начинать не собираюсь. А насчёт твоего груза – такой тест-драйв мне действительно по душе.
– Ну я ж знал!
Баккуорти явно расслабился, добившись от Дэлмора позитивных решений.
Ой, какой мудрый человек… не зря его в АНБ держат. Национальная Безопасность сильно выигрывает, если этот отличающийся от «остальных» тип, что бы это ни значило, гуляет по крыше Белого Дома с намерениями не террористическими, а чисто хулиганскими.

И тут оба офицера, находящиеся в моем кабинете, одинаково вздрогнули.
Сначала я, потому что Дэлмор вдруг кинул на меня короткий взгляд, а его глаза почему-то вызвали у меня стойкую ассоциацию со словосочетанием «сверхтяжелый дейтерий», что бы это, чёрт побери, ни значило. И так, похоже, отныне и будет.
Потом вздрогнул Баккуорти, потому что Дэлмор произнес:
– Между прочим, ты кое о чем совершенно забыл.
Правда, слушая его дальше, Баккуорти сразу успокоился, чего нельзя сказать обо мне. Я наоборот.
– Лестер, мы-то с тобой договорились, но я, к твоему сведению, человек не свободный. У меня начальство имеется. И даже присутствует. Неплохо бы тебе с ним перекинуться парой слов, а то – вдруг! – у меня будут сложности…
А вот издеваться не обязательно.
Я как-то уже осознал, что я лично являюсь мелкой проблемой, и меня это всецело устраивает. Теперь проясняется, что уровень Мидлтона на фоне их повседневных занятий – тоже мелкая проблема.
Я не буду возражать, как-то не тянет…
А Баккуорти смеется:
– Ух ты, а курсант из тебя получился на удивление приличный, дисциплинированный!
О, да. Самый дисциплинированный курсант Мидлтона Дэлмор. Лучшая шутка, что я слышал за всю жизнь.
О, чёрт, да они вспомнили обо мне.
Баккуорти словно превратился в другого человека. Из вежливого, очевидно зависимого просящего он стал холодным, отстраненным вышестоящим офицером с заведомо выигрышным раскладом полномочий.
– Офицер… э-э-э, Уоллес.
Чтобы назвать меня по фамилии, ему пришлось прочитать ее на моей нашивке, хотя я представлялся.
– Присутствующему здесь курсанту Шону Дэлмору необходимо предоставить освобождение от всех исполняемых им на вверенной Вам базе обязанностей сроком на…
Он прервался, глянул на Дэлмора и спросил совершенно иным тоном:
– Тебе сколько времени надо?
Тот прикинул вслух:
– Ну, дня за два справлюсь, если без спешки. Значит, неделю.
Ничуть не удивленный странным способом подсчета Баккуорти продолжил адресованную мне официальную речь еще менее логично:
– …Сроком на десять дней для выполнения секретного правительственного задания чрезвычайной важности.
Ага, я понял, каким образом устав и его формулировки иногда напрочь улетучиваются из головы. Весьма непрофессионально я выдавил только что-то похожее на:
– А… э… хорошо. Я согласен.
С легким презрением аэнбэшник оглядел меня, бесстрастно сообщил, что не спрашивает моего согласия.
Ну да, по-дурацки я сказал, сам знаю.
Он, видите ли, ставит меня в известность. Вот теперь я официально в курсе.
– Этот парень вам не принадлежит, Уоллес. Он не принадлежит вообще никому. Он здесь, на этой базе, вынужденно и ненадолго, и поверьте мне – портить отношения с ним по меньшей мере неразумно.
Долбаный Баккуорти открыл мне глаза! А то я не понял!
Нет бы с самого начала предупредить! Где ты раньше был, когда я пихал этого парня в Ливенуорт!
Дэлмор вмешался.
– Ладно тебе. Не пугай мной людей, это по меньшей мере бестактно. Ты не забыл отдать мне ключи от того транспортного средства?
– Ключи? – Аэнбэшник с легкостью отвлекся от меня, и слава богу. – Очень смешно. Сенсоры там дистанционно настроены на профиль электропотенциала кожи, а внутри банально на сетчатку. Периметр приближения три метра, не удивляйся, если придется разгребать тела любопытных на подходах.
– Контейнер не экранированный?
– Да не знаю. После всего, как закончишь, оставь «Морок» у Ангелов, возьмешь там у них какую-нибудь мелочь, досюда добраться. Аэродром-то в Мидлтоне есть?
– Возьму с вертикальным взлетом и на площадь сяду. А как будет выглядеть взлет спейсера с дальнего полигона, ты не подумал?
– Ничего страшного. Это, говорят, непривычное зрелище, так что никто ничего не поймет.
– А жертв не будет?
– Не ставь на форсаж вблизи жилых мест. Сам сообразишь, как поаккуратнее. Да, и в S-294 тоже, если можно, без глобальности, осторожненько… Хоронить последствия потом тяжеловато, людей на планете всё больше.
– Не учи меня, Баккуорти, мне здешние инструкторы до дрожи надоели. Если шум будет – значит, без него ни в одном раскладе было не обойтись. У вас ко мне претензии?
– Нет! Что ты, конечно, нет, – явно испугался тот. – Прости, если тебе показалось. К профессионалам нет претензий.
– Ладно, проехали. Лестер, может, выпьем? Бар здесь, правда, дерьмовый…
– Шон, ты не представляешь, как я хочу согласиться, но через сорок минут я должен быть в Венесуэле. – Аэнбэшник устало потер лоб. – Может, мне уволиться?
– Попробуй, – усмехнулся Дэлмор. – Чёрта с два они тогда со мной договорятся.
– Шантажист.
– Работай, Баккуорти, работай, Главный без тебя не обойдется. А хочешь, я тебе чего-нибудь у него пробью?
– Пробьешь?
– Сам меня шантажистом обозвал. В отпуске давно был?
– А что такое отпуск?
– Решено. Месяца два в глуши устроит?
– Ты серьёзно думаешь, что Главный…
– Да куда он денется. Если попрошу я.
– Отпуск… – оглушенно помотал головой Баккуорти. – Последний раз четыре года назад… нет, пять. Два дня. Я тебе по гроб жизни…
– Ага. Вернусь – сделаю. Я за тебя сам тогда помотаюсь, а ты подыскивай место и компанию.
– Шон, я…
– Лестер, хватит. Венесуэла ждет, пошли, провожу. Может, на «Мороке» подкинуть? Еще и раньше прибудешь.
Я уже не слышал, что ответил офицер Баккуорти курсанту Дэлмору. Они вышли, а я, сидя на подоконнике, чего не делал с детства, смотрел им вслед. Как они шли к дальнему полигону.
Как хорошо, что у меня в сейфе есть коньяк.
Я бы на месте Баккуорти не полез в нетестированный «Морок». Аэнбэшник на своем месте тоже не полез, они разделились на дороге, он пошел к КПП, а Дэлмор к казарме.
Видимо, ему надо собраться?
Интересно, вокруг контейнера правда лежат тела с неподходящим электропотенциалом кожи?
Его действительно волновали возможные жертвы?
На что будет похож взлет спейсера?
У меня куча вопросов к курсанту штрафного корпуса «К».

***

Вот любопытно, почему я тут стою?
Мнусь перед входом в общую комнату казармы «К» и, будь я проклят, не решаюсь войти.
Все штрафники в данный момент совершенно точно на занятиях по тактике воздушного боя, и это прекрасно: не хватало еще, чтобы меня тут застали в такой компрометирующей нерешительности. На какого размера ставку я бы пошел, предложи мне кто поспорить, пустует ли одна из парт в той аудитории, где курсантов знакомят с основами теории полетов на самолетах?
Я бы поставил на это миллиардов двадцать.
А их преподаватель знает, что такое спейсер на холодной плазме?
Я вот знаю.
Так, мне постучать? Это прилично? Или глупо? Я всегда выгляжу со стороны таким фантастическим идиотом, когда приступы ураганного смятения сдавливают мне горло? Даже зеркала не нужно, я и без того убежден, что это так…
Чего я хочу больше – поговорить с Дэлмором или сделать вид, что ничего не было? Или мое самое громадное желание – проснуться и с облегчением осознать, что никого подобного в Мидлтоне не зарегистрировано?
 Стучать мне или нет?
Кто начальник базы, в конце концов, я или он?
А это только мелкая часть вихря вопросов, который крутится у меня внутри.
Идем на компромиссы.
Стучим и немедленно вваливаемся.
Естественно, Дэлмор занятия прогуливает. Я не удивлен. У него практика на носу, знаете ли.
Сидит на постели и копается в тумбочке. Рядом валяется кобура странной формы для какого-то явно не стандартного оружия.
Ненавижу странности.
Он на меня даже не отвлекся.
– Уоллес?
Вот бы хорош был я, дожидаясь позволения войти.
Он переоделся. Я такой одежды в жизни не видал. Функция ясна – летный комбинезон, но ткань безумная, напрочь не имеющая цвета, переливчатая, не скажешь даже, темная или светлая… На рукаве и груди незнакомые аббревиатуры. Полурасстегнутая молния мешает рассмотреть, а рассмотреть хочется, хотя я уверен, что любой запрос в сети, содержащий эти буквы, отслеживается.
По-прежнему не удостоив меня взглядом, он торжествующе распрямляется с выуженной из недр тумбочки обоймой.
Чёрт, и тут всё не как у людей. Не бывает полупрозрачных патронов. И того, что у него там в кобуре, тоже не бывает. И шмотки такие курсантам не выдают. И за штурвал – или что там внутри? – спейсеров курсантов не сажают.
 Курсантов – таких – на нормальных базах не бывает.
Это мне повезло.
Если я потрачу один из вопросов на дурацкие патроны, это будет неосмотрительно. Он, вообще-то, торопится, у него задание, и удовлетворять мое любопытство до утра определенно не станет. Лучше спрошу что-нибудь поумнее.
Прокашляюсь только…
– Э-э-э, собираешься?
Я прямо сам собой доволен. В кавычках. Что за фигня, почему рядом с этим парнем я не способен сохранять адекватность?
Он ограничился лаконичным кивком. Проверил обойму, выщелкнул верхний патрон, загнал обратно и вставил нужную вещь в идеально подходящую ячейку на поясе комбинезона. Он так уверенно это делал, автоматически, определенно не впервые…
Как сказал Баккуорти – профессионал? Попробуй тут не согласиться.
Я умею кашлять довольно громко.
Он, наконец, поднял голову, чтобы тут же посмотреть на часы.
– На самом деле у меня не так уж много времени, но для вас, сэ-эр, пара минут найдется.
Я терпеть не могу, когда надо мной намеренно издеваются! В этом плане, разумеется, общение с Дэлмором вообще невероятный стресс, но вот это его «сэ-эр»…
Он меня бесит.

В роли радушного хозяина курсант-штрафник указывает мне на соседнюю койку, и я сажусь, скованно и церемонно, ловлю себя на том, что еще чуть-чуть – и я поблагодарю за любезность.
Реально прикусываю себе язык, зубами. Больно.
Всё происходящее настолько не соответствует не то что там какому-то уставу, а даже элементарной жизненной логике, что мне нехорошо. Вот за что ему спасибо – так это за то, что он не сверлит меня взглядом.
– Удачно, что ты здесь.
Это он мне. Начальнику Мидлтона.
– Я сам хотел зайти перед уходом. Насчет сроков – про десять дней Лестер, конечно, загнул, мне столько не надо, я вернусь раньше.
– Ага, ну да,  – киваю я, – понятно.
А он вдруг усмехается:
– Да нихрена тебе не понятно.
Противное ощущение, надо сказать, когда тебя видят насквозь.
Он не стал ничего объяснять, хотя я втайне на это рассчитывал, вместо этого полез опять в тумбочку, но достал всего лишь упаковку пищевого энергетика, протеиновой массы, которую недавно изобрели в Японии. Я читал в журнале и фотографию видел.
Он снова до тошноты привычным движением сорвал обертку, в свободной позе откинулся на спинку кровати и, ничуть не стесняясь начальства, откусил сразу половину.
Какова эта штука на вкус? Тоже нестоящий вопрос.
Отчаявшись начать разговор с чего-то по-настоящему умного, я ляпнул то, что первым выхватилось из гудящей в голове яркой, навязчиво громыхающей карусели проблем.
– А этот «Морок», он действительно может и в океан, и в космос?
  Дэлмор пожал плечами.
 – Должен. Конструкцией предусмотрено. А что там на деле… вернусь, буду знать.
– Он серьёзно стоит двадцать миллионов?
А вот это очень важно…
– Двадцать миллиардов, – поправил он.
Бля, не померещилось.
– Раз Лестер сказал, значит, стоит.
А иногда, оказывается, я Дэлмору могу быть и благодарен. Он догадался о следующем логичном повороте разговора самостоятельно. Понимающе махнул рукой:
– Да не бери ты в голову… это шутка была. С твоим жалованием ты такую сумму до следующего геологического периода выплачивать будешь. И вообще, гробить «Морок» я в принципе не планирую.
Облегчение – такое приятное чувство…
Секунд тридцать я восстанавливал ясность мыслей, точнее, пытался организовать бедлам в голове. Меня всё-таки сильно вышибает из колеи всё, связанное с Дэлмором.
– Ты… работаешь на Правительство?
Он смял обертку в кулаке.
– Не совсем, но это неважно.
– Да? Но – как? Почему? И… боже, это бред какой-то.
Я несу бред, да, но меня можно понять.
Его – понять нельзя.
Он – истинное порождение и воплощение бреда.
– Скажи мне, ради всего святого, что это всё означает? Что такое Т-22, хотя бы?
– Это чуть лучше, чем Т-23, но гораздо хреновее, чем К-17.
Я не сдамся.
– Кто такие «Ангелы»? Что это за, чёрт побери, 18-43? А 32-ноль сколько-то там?
Он бесстрастно произнес:
– Я не отвечу.
– Но почему?
– Так трудно сообразить? Эти сведения отнесены к третьему уровню секретности, а у вас, сэ-эр, допуск шестой, а то и седьмой. Я даже не имею права обсуждать подобные вещи в твоем присутствии.
С-сволочь. Стопроцентно гадская тварь.
Я офицер вооруженных сил, а не уборщик.
– Да?! Секретность, значит? Третьего уровня? Чудесно… А у меня, значит, шестой? Замечательно… А у тебя самого-то какой этот… допуск?! Неужели третий?!
Я не могу на него не орать. Он меня бесит. И нарочно, и непроизвольно, по-всякому. Просто фактом своего существования.
А его усмешка приводит меня в исступление.
– Нет, у меня не третий.
Ага, есть справедливость на свете! Да, он явно знает обо всяких глобальных мерзостях больше, чем я, но существуют же пределы…
Стоп, насчет справедливости – спорное утверждение, а вот логики тут точно нет. Ему не могут доверять дела третьего уровня, если у него не третий.
Я поднимаю на него глаза, и он снова экономит мне вопрос.
– У меня пока первый.
Так.
Дышать. Глубоко, размеренно, просто дышать.
Что?!
«Первый» – это уже ужасно обидно. «Пока»… вот что страшно.
– Это что еще за…
– Я не отвечу, – повторил он холодно и окончательно.
Он – мой подчиненный? Я его не понимаю, не могу прогнозировать, не контролирую, я нихрена о нем не знаю и иногда думаю, что и не стремлюсь знать, но… Он для меня загадка. Меня корёжит от его сдерживаемого превосходства, меня выворачивает от его манер, он – самое странное, что я видел в жизни.
 Мне страшно. Из-за него и – на безумно неожиданные полпроцента души – за него тоже.
– Дэлмор, кто ты?
Он не стал усмехаться, и мне это понравилось. Он верно оценил масштаб вопроса, ответил просто, очевидно и честно:
– Я – курсант корпуса «К» учебной базы Мидлтон, сэр.
Даже без издевки обошлось.
Он добавил:
– …Пока.
 Насчет последнего комплимента я поторопился.

Между прочим, кое-что во всем этом сюрреализме не стыкуется. И это кое-что невероятно важно, поскольку касается лично меня.
– Подожди. Ведь вы с Баккуорти говорили при мне! Если у тебя нет права обсуждать подобные штучки в моем присутствии, то какого хрена? Если я не должен был слышать, то почему?
Он заводит руки за голову и ставит ногу в ботинке на постель.
– Прости, но наш с ним разговор при тебе не свидетельствует о том, что Лестер посчитал тебя достойным. Он мог выгнать тебя из кабинета, мог встретиться со мной в другом месте, мог… вариантов много. Но мне кажется, он посчитал тебя, скорее, пустым местом.
Я предпочитаю называть этот статус привидением.
– Кроме того, у всех, кто имеет право допуска выше четвертого, есть еще одно право. На использование любых доступных способов сохранения конфиденциальности информации. Любых, Уоллес.
Кто бы сомневался! Но это же значит…
– Это значит, что мы с Лестером можем встать у порога твоей конторы, проорать в мегафон координаты базы Ангелов, например, а потом немедленно поднять в воздух пару истребителей и проутюжить Мидлтон до такой степени, что песок внутри периметра превратится в стекло, а органика – в пар. И нам ничего за это не будет. У нас есть официальное право на такие действия.
Вот как.
Ему сошло с рук убийство Доуза? Когда-то я был поражен этим фактом. А тут выясняется, что ему с рук сойдет не просто всё, а абсолютно всё…
Они с Лестером – страшные люди.
Я так ему и сказал.
А он серьёзно ответил:
– Да я и не спорю. Но практически мы вряд ли так поступим, конечно… В строгом смысле Лестер приговорил тебя в тот момент, когда при тебе завел речь о моем задании.
Вот спасибо. Нет бы выгнать меня из кабинета?
И я б тогда ничего не знал. И не факт, что от этого я спал бы спокойнее. А сейчас Дэлмор разговаривает со мной так… по-настоящему.
В слово «приговорил» я трусливо не вдумываюсь.
– Вероятно, он предвидел вопросы о «Мороке», его не спрячешь, несмотря на контейнер, а мне ж его еще поднимать… теперь ты более-менее в курсе. Кстати, найди подходящее объяснение для всех, кто заинтересуется, убери народ с дальнего полигона, вообще с той части базы. Я не знаю, как это будет, может, и ничего особенного, но лучше поберечь ребят.
Поберечь ребят… Это прозвучало так, что мне показалось – ему действительно не всё равно.
Так странно.
– Уоллес. Спросят – бог тебя сохрани произнести слово «Морок», или хоть звук ляпнуть о скорости, принципе действия. И вообще…
– Я не идиот! – само вырвалось.
А то не ясно, что это за уровень секретности. Я хорошо расслышал фразу про стекло и пар.
– Я на это рассчитываю, – улыбнулся Дэлмор. – Ты случайно попал не на свой этаж небоскреба и подглядел то, что тебе видеть не положено, а Лестер оставил решение на твой счет за мной.
Вашу мать… Он решает, жить мне или в пар? Дэлмор?
А ведь ему есть за что отомстить.
За Ливенуорт, к примеру. За арест на глазах всего элитного корпуса, за унизительный кислотный балахон и кандалы, за то, что я поверил сразу…
Мне стало холодно.
А он посмотрел на меня, застывшего, как-то очень устало, как не смотрят двадцатипятилетние… Нормальные двадцатипятилетние.
– Брось, Уоллес. Я не ошибусь, если предположу – ты в состоянии усвоить правила игры.
Да? Я дышать нормально не в состоянии в данный момент.
– Теперь я перестану казаться тебе таким странным: мои навыки, мои знания, мои «самоволки», и то, почему ты не смог уволить меня в самом начале…
– Ты?! Перестанешь казаться мне странным?! – До чего смешной парень. – А самоволки… неужели?
Получается, я вопил на него и наказывал за то, что он работал?
– Ну, не все. Иногда я и правда уматывал по барам и девкам. Но процентов восемьдесят…
– А откуда ты знаешь, что я добивался твоего увольнения?
Я начинаю думать уже после того, как выложу дурацкий вопрос. Не удивлюсь, если Дэлмор знает, какого цвета кнопка будильника, стоящего на столике в моей спальне.
Он смеется:
– Ха, да ты угрожаешь мне этим при каждом удобном случае с тех самых пор, как я тут появился. И я тебя, Уоллес, даже где-то вполне понимаю, серьёзно. Но извини, меняться мне поздно, да и неохота.
Раньше наши личные контакты с Дэлмором сводились к моим крикам и его ответным усмешкам. А сегодня мы говорим… Он отвечает, объясняет, приоткрывает мне завесы тайн, он смеется, даже извиняется. С учетом всего неравенства положения, он даже, видимо, честен со мной.
И я тоже честно выдавливаю:
 – Я думал, что ты… ждешь случая, чтобы рассчитаться со мной… за всё.
– Что? Я? Жду случая?
Как много значит интонация.
Он просто повторил, но мне сразу стало ясно, какой постыдной степени достигает моя наивность.
– Уоллес, да если б я хотел тебя убить или уничтожить иначе… Теперь ты знаешь, до чего это легко.
О, да. В пар.
– Но я убивал достаточно и сыт кровью на всю жизнь. Такая мелочная мстительность – это по-детски, а ребенком я не был никогда. Поверь, Уоллес, меня вполне устраивает твое ко мне отношение: человек, который не входит в число моих близких и при этом меня не боится.
Вот это новости! Это он мне польстил.
– Я боюсь!
Быть честным, так до конца.
– Не так, как остальные, в этом я разбираюсь. Я тебе интересен, ты меня уважаешь, но настоящего страха в тебе не было с самого начала и нет даже сейчас. Найди в себе силы не измениться.
Потрясающе, кто б мог подумать. Какой я смелый. Если это я его так не боюсь, то как же выглядит настоящий страх?
И чьей кровью он сыт на всю жизнь?.. Сколько ее нужно пролить, чтобы реально насытиться?
– Продолжай выполнять свои должностные обязанности, офицер Уоллес, продолжай следить за дисциплиной, делай из остальных нормальных людей, не таких, как я. Я остаюсь формально твоим подчиненным, что б там Лестер ни говорил. Тебе придется мириться с некоторыми моими особенностями, но я обещаю намеренно тебе не противодействовать. Относись ко мне, как к курсанту, договорились? Единственное, что у тебя не выйдет – это уволить меня без моего согласия.
Да. Мой подчиненный скомандовал мне продолжать выполнять мои должностные обязанности. Поставил меня перед фактом неких своих особенностей и милостиво пообещал не вредить.
Ненависть и страх – это ведь не одно и то же?
Так вот – я его ненавижу.

Ага. Лестер.
Лестер-Лестер-Лестер. Он много чего говорил, и вообще, речь шла о двух истребителях над несчастным Мидлтоном…
– А майор Баккуорти? Если ты, э-э-э, как бы почему-то согласен, что я не на своем этаже, то – он? Вдруг он, как бы это сказать, реализует свое право на сохранение конфиденциальности?
– Лестер зависит от меня, ты это видел. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не сделает ничего, что могло бы меня разозлить. Он не пойдет против меня, это исключено, он слишком много потеряет в моем лице. Да, кроме того – у Баккуорти второй уровень допуска. Он подо мной. Я в любой момент могу точно так же ликвидировать его, и он это прекрасно понимает.
До чего же всё в этом сумасшедшем мире вывернуто наизнанку!
Я офицер.
Баккуорти – тем более.
Но по сравнению с полномочиями двадцатипятилетнего мальчишки наша важность бледнеет и линяет, как некачественная футболка.
Так, а ну, стоп. Он сказал – «разозлить»? Я спрашивал, убьет ли меня аэнбэшник, а Дэлмор дал понять, что это бы ему не понравилось? Вплоть до того, что АНБ лишится его услуг?
А я не зря сюда пришел! С завещанием можно повременить! Камень с души, если серьёзно.
– Можно вопрос? Последний?
– Давай.
– Зачем тебе Мидлтон, весь этот курс? Чему ты здесь нахрен можешь научиться?
– Да уж, я занимаюсь здесь чем угодно, только не учусь. – Он честный, еще раз доказал. – Я давно уже умею всё, что касается войны и смерти, а вот почему – не отвечу.
– Но что ты здесь делаешь?
– Жду.
– Чего?
– После завершения курса я получу звание и официальный статус.
– Тебе дадут сержанта?
У него такой терпеливый взгляд… снисходительный. Сочувственный.
– Нет, не сержанта. Полковника спецслужб.
Бля, это невозможно.
Реально не-воз-мож-но.
– Дело не в возрасте, Уоллес, и даже не в формальной лестнице званий. Иногда, в особых случаях, делаются исключения. Я как раз из тех самых… исключений, ты же знаешь. Тебе в кошмарном сне не приснится мой послужной список, это звание я заработал сполна. А на следующий день после финальных испытаний в твоем Мидлтоне я приду к тебе, капитан, и ты отдашь мне честь…
У меня кончились мысли.
Голова очистилась.
А он засмеялся в голос, глядя на меня, предложил:
– Хочешь, покажу «Морок» изнутри? Пошли, отвлечешься. Только подойду я первый, защиту блокирую, и полетать не предлагаю, не буду рисковать твоим здоровьем. Ты мне еще на земле пригодишься, Уоллес.
Я промычал вежливый отказ от экскурсии, пожелал Дэлмору счастливого пути. Добрел до кабинета, вспомнил о необходимости спасти людей с места старта спейсера, сказал заместителю пару слов самым твердым голосом, какой смог изобразить, и пообещал рассказать всё попозже.
На самом деле, можно было и не волноваться. Через двадцать минут на дальнем полигоне произошло совсем немногое – там гулко и страшно ахнула пустота.
Объяснить это оглушительное, нереальное ощущение иначе мне не под силу. Там было что-то, а потом его вмиг не стало, и на его место устремился воздух. Я пытался убедить себя, что видел тень, взметнувшуюся ввысь над базой, но вряд ли у меня настолько совершенное зрение.
Дэлмор смылся из Мидлтона накануне триместровых зачетов кататься на охеренно дорогой игрушке и заниматься чем-то там загадочным в каком-то там квадрате на энной параллели.
Дисциплинированный курсант. Латентный полковник спецслужб в штрафном корпусе.
Он знает, что я его уважаю. Что ж, наверное, да. Есть, за что. За Ретта, например, он отличник в Куантико.
За Трикса и Норалана.
За Куинна, может быть, даже за Доуза.
За то, что он не даст Баккуорти превратить меня в пар.
В конце концов, за мою дочь.

Дьявол, я забыл спросить про Анголу!!!

***

Итак, у меня всё-таки сложилась определенная картина того, кем будет Дэлмор после Мидлтона. Относилась она к не любимому мною жанру ненаучной фантастики, но моё мнение в учет не шло.
Его будущее – на его совести.
Но вот про его прошлое я так и не знал ничего, а на повторный откровенный разговор самокритично не надеялся. Дэлмор считает, что он мне интересен? К чему скрывать, он прав на все сто.
Через пару недель мне повезло разжиться и такой информацией, а самое радующее – в роли идиота на этот раз выступал не я.

Он как раз успел вернуться с той миссии, которую не посчитал нужным ни полностью скрыть от меня, ни до конца расшифровать.
Пару дней провалялся в казарме, таская из столовой дополнительные пайки, сдал между делом… нет, между валянием зачет по десантированию и экзамен по военной истории, смотался с двумя небезызвестными типами из «А» в предсказуемую самоволку в Индианаполис, вряд ли с высокими целями, скорее, действительно – как там? – «по барам и девкам».
А потом в одно совсем не прекрасное утро мне позвонил Баккуорти.
Я подавил мысль, что он звонит из Венесуэлы – настолько хреновой была связь, а фоном его хриплому, одышливому голосу шло нечто, очень напоминающее стрельбу. Аэнбэшник сообщил, что в ближайшее время, минут через восемь-десять, в Мидлтон прибудет некий полковник Хэнтон, и мне необходимо встретить его лично.
Я отбросил всяческую уставную формальную фигню и поинтересовался, что мне делать с этим полковником, что ему говорить и правильно ли я понял.
Баккуорти закашлялся, явственно отплевался от чего-то и, как мне показалось, с тенью признательности просто ответил, что – да, я понял правильно, это связано с Дэлмором, и нужно элементарно занять чем-то Хэнтона до того, как сам Баккуорти доберется до Мидлтона из этой долбаной дыры.
Он справился, на месте ли Шон, я заверил, что с утра был. Хотел спросить, приказать ли ему явиться в мой кабинет, но вовремя вспомнил и спросил по-другому – пригласить ли его?
Да нет, ответил Баккуорти, нечего им двоим без него делать. Вот он прибудет, тогда можно дергать Дэлмора. А Хэнтон пусть сидит в моем кресле и никуда не девается.
О-кей, сказал я. Пусть сидит. Ждем.
Глядишь, и у меня завяжется неофициальная ниточка с АНБ. Полезная штука.
Правда, на авторитет Баккуорти я поставил бы не в первую очередь, потому что реально серьёзный человек в данную минуту спал на своей койке в штрафном корпусе, доживая последние спокойные часы перед очередной неразвлекательной самоволкой.

Расчет Лестера оказался точен, через двенадцать минут в моем кабинете сидел полковник Хэнтон.
И тихо бесился.
Из его отрывистых возмущенных речей я понял, что его сдернули с учений в соседнем штате и вызвали в этот чёртов Мидлтон, даже не объяснив толком, зачем и где это вообще.
Я не обиделся на неуважение к моей базе. Совсем. Я злорадно наслаждался перспективами грубого Хэнтона. Я-то знал, какая встряска его ждет в самом ближайшем будущем. Он пытался что-то выяснить у меня, но я не стал портить чистоту эксперимента – меня, например, никто не готовил, вот и он пусть получит сполна. Низкое такое чувство, но мне было практически не стыдно.
Я так понял, что полковника Хэнтона я разочаровал. Ну и ладно. С некоторых пор у меня слегка сместились представления о соотношении знаков на погонах с истинной значимостью человека.
Позвонили с КПП, сказали, что майор НацБеза уже здесь. У них что – телепорты налажены? Или та заваруха, которую я слышал в трубке, происходила совсем поблизости?
Странно.
Пора привыкать к этому ощущению.
А вот Хэнтон абсолютно не тренированный, тяжко ему придется. Вот он сжигает меня жутким взглядом, едва сдерживает нешуточное раздражение, прочищает горло так, что меня чуть не сносит звуковой волной…
Ничего. Я свою дозу пережил, теперь проблемы будут у вас, господин полковник.
Он потерял остатки терпения, вскочил, навис над столом и прямо-таки заорал:
– Капитан! Я требую объяснений!
Я кивнул, думая о том, куда дернут парня на этот раз, и будет ли он по возвращении таким же усталым, как после 18-43.
– Будут объяснения, будут.
Я, похоже, тоже быстро теряю навык адекватного общения с высшими по рангу. Хэнтон аж позеленел.
Ну и ладно.
Я пошел к окну, глянул вниз, на плац. Там – только двое, и оба направляются сюда. Баккуорти вроде живой и целый. Оживленно переговариваются, что-то обсуждают, и на миг мне стало нестерпимо интересно, о чем же там речь…
К чёрту. Не тот у меня допуск – и ладно.
Обойдусь, целее буду.
Неожиданно я всё же испытал, ну, не то чтобы жалость, но, скорее, сочувствие к полковнику, которого явно ждет преобразование внутренних представлений о строении мира. Он сидел, нахмурившись, сцепив руки перед лицом, игнорировал меня, но я всё равно приблизился и тихо сказал:
– Вы всё скоро узнаете, сэр. Ну почти всё, вернее, то, что вам знать положено.
Не очень-то, наверное, вежливо, зато правда. А потом я дал полковнику Хэнтону зрелый, мудрый совет:
– Вы только не удивляйтесь. Ничему не удивляйтесь.
Его дело – верить мне или нет, и я сам понимаю, что он всё равно не обойдется без определенного шока, но у меня теперь чистая совесть.
Я предупредил.
А еще – я совсем не просто так подходил к тому краю стола, где стоит переговорный аппарат.
У миссис Синклер сегодня выходной.
Пока я старательно делал вид, что устремляюсь к выходу, они прошли мимо меня: Дэлмор в мятых – разумеется, спал-то в одежде – камуфляжных штанах и майке болотного цвета, Баккуорти в форме необычного оттенка и с незнакомыми нашивками. Остановились на пороге, эмоционально доругались о чем-то, пришли к соглашению и скрылись за дверью.
А я вместо выхода устремился к посту секретаря.

Судя по короткому приветствию аэнбэшника, голова у него, как всегда, была занята кучей проблем сразу, а Хэнтон – одна из самых незначительных. У него и голос такой, отстраненно-замотанный.
– Ага, полковник, вижу, вы прибыли, и оперативно. Положительно вас характеризует. Надеюсь, ваш полк способен на столь же четкие действия.
Мне даже не нужно видеть Хэнтона, я знаю, что он вне себя от ярости, багровый и вспотевший. Ему, кстати, хуже, чем мне – для меня майор из АНБ был хотя бы официально вышестоящим, а для полковника наоборот, и к подобному стилю его еще никто не приучил.
– Майор, …если вы… сию же минуту…
– Так. – По тону Баккуорти ясно, что ему крайне противно тратить силы на лишнее сотрясание воздуха. – Слушайте, времени на всяческие межведомственные расшаркивания у меня нет, и я скажу прямо. Полковник Хэнтон, вы и ваши люди временно переходите под командование этого человека.
Долгая пауза.
Я уверен, что Хэнтон выглядит, как идиот.
– …Какого человека?
Даже со звучанием голоса непорядок: значительно выше, чем раньше, а уж растерянность через край.
Я уверен, что Дэлмор лыбится в своей обычной манере. Его за человека не приняли. Что-то в этой мысли, кстати, есть.
Аэнбэшник глубоко вздохнул.
– Этого. Не разочаровывайте меня в себе, Хэнтон.
– Это же… – курсант!
Да-да, я тоже так когда-то думал. Непозволительное заблуждение. Перспективных мальчиков нельзя недооценивать.
– Нет, не совсем. Вы скоро убедитесь сами.
Баккуорти то ли вспомнил о чем-то, то ли взглянул на часы и резко заторопился:
– Хэнтон, выполнять все его приказы. Подчиняться ему во всем. Оказывать максимальное содействие, впрочем, без лишней самостоятельности. Не забывайте, полковник, главный – он. Вы исполнитель.
Пауза еще монументальнее. Я б на месте Хэнтона тоже завис.
Он пыхтит так, что я прекрасно слышу. Его взглядом, адресованным Баккуорти, наверняка можно плавить железную руду.
– Чей. Это. Приказ?!
Аэнбэшник далеко не из тех, кто легко плавится. Безмятежно хмыкает:
– Мой.
А потом – я не видел, но сцена буквально стоит перед глазами – сто процентов за то, что Баккуорти достал свои документы.
Необычные в той же степени, что его форма и знаки отличия. В документах офицера НацБеза, вероятно, был указан уровень допуска, или нечто сравнимое по важности, ибо Хэнтон титаническим усилием взял себя в руки и сумел заставить свой речевой аппарат озвучить две короткие фразы:
– Да, сэр. Есть, сэр.
– Чёрт! Опять я нихера не успеваю!
Эта безадресно кинутая в пространство фраза сменилась тем особым тоном, каким Лестер разговаривал исключительно с Дэлмором:
– Слушай, придется тебе. Введи его в курс дела. Меня уже вообще здесь быть не должно!
– Ладно.
Хэнтон впервые слышит голос «этого человека».
– Не волнуйся, всё я сделаю. Тебе отпуск дали?
– Ага! Вот последнюю хрень скину, и свободен. Обещай, что приедешь ко мне в глушь.
– А кто за тебя будет иметь дело с остальными разновидностями хрени, майор? Мы с тобой видимся мельком, нифига не договоришься. Позвони мне, когда вернусь.
– Заметано. Я тебе обязан.
– Прекрати. Давай, вали, корочки свои засветил, дальше я сам.
– Удачи, Шон.
– И тебе.
Стук шагов, два, три – и от двери холодным, стальным тоном:
 – Помните, полковник, любое его слово – приказ.

Дверь в коридор я прикрыл? Конечно.
Я опытный.
Я даже не первый раз становлюсь свидетелем этого потрясающего контрастного эффекта, когда Баккуорти перевоплощается.
Между прочим, это еще и очень эффективно – когда Дэлмора не знаешь, он совершенно по-иному воспринимается после всяческих «самонадеянная скотина» и «вали» в адрес офицера спецдепартамента и ответных «прости, если тебе показалось» и «я тебе обязан».
Не завидую я Хэнтону. Он наверняка считает Мидлтон дьявольским местом, где творятся дикие, неправильные вещи.
Я, в принципе, почти согласен, только дело совсем не в Мидлтоне.
Там, в моем кабинете, тихие звуки: опять шаги, но на этот раз от двери к центру, где я оставил Хэнтона. Он еще с места не сдвигался.
– Итак, полковник.
Суперофициально, невозмутимо, буднично. Он еще и руки, небось, за спину заложил.
– Небольшая вводная. Я получил определенное задание, суть которого вас лично не касается. Несмотря на то, что обычно я работаю в одиночку, на этот раз кое-кто… – Нотка досады в голосе. Вот чего они ругались. – Кое-кто убежден, что мне не помешает некоторое содействие.
Шорох в достаточной близости от микрофона. Дэлмор сел на стол?
Хорошо, что я мудро положил край папки на лампочку-индикатор громкой связи. Надо было вообще выковырять.
Характерный скрип. Точно, он сидит на моем столе. Ну не наглец?!
Курсант перед полковником. Это еще цветочки, он и не на такое способен! У Хэнтона там, наверное, челюсть отвисла.
Откуда во мне столько злорадства?
– Хэнтон!
Дэлмор слегка раздражен. Видимо, полковник слишком зримо впадает в прострацию.
– Я говорю с вами о деле, отставить эмоции! Мне всегда казалось, что офицеры вашего уровня должны лучше себя контролировать.
А какого Хэнтон цвета?
– И дело заключается в следующем. Если не углубляться в подробности, мне нужно проникнуть на территорию охраняемого объекта. Я буду действовать по обстоятельствам, и, в лучшем случае, вы и ваши люди мне просто не понадобитесь. Но возможен другой вариант, где вы выполняете нечто вроде отвлекающего маневра. По моей команде вы начнете штурм объекта, причем – это важно! – вашей целью является не захват, а создание хаоса, шума и беготни… Как свидетельствует мой неоднократный опыт работы с регулярной армией, это у вас получится в любом случае, даже если бы я настаивал на молниеносной чёткости. Но, повторяю – элементарное массовое шумное бестолковое столпотворение, вот что мне от вас нужно. Просто фон. И то, только в случае крайней необходимости, я с удовольствием без вас обойдусь.
Хэнтон вздохнул. Набрал воздух в легкие и медленно выпустил. И еще раз. Потрясающая выдержка у полковника.
Мне показалось, или микрофон ловит скрип его зубов?
– …Что за объект?
– Если я решу вас использовать, в общих чертах информирую. Внутрь всё равно не попадете. Если нет – вам полезнее будет не знать.
– Это… секретные сведения?
– Спецдепартамент АНБ другими вещами не занимается.
– Но у меня высокий допуск! – Возмущение прорвалось. – Я имею право знать, куда и зачем посылают моих людей!
Стол скрипнул, будто Дэлмор подался вперед.
– Насколько высокий допуск?
К тому моменту Хэнтон, видимо, уговорил себя игнорировать безумие ситуации, когда мальчишка дает ему вводные, втолковывает по нескольку раз, издевательски иронизирует и вообще ведет себя так, словно это он офицер, а Хэнтон – курсант.
А теперь ему просто жизненно необходимо было доказать этому непостижимому типу, что тот имеет дело не с кем-то там, а с самим полковником Хэнтоном.
Изначально проигрышная позиция, я-то знаю.
С гордостью, даже торжеством Хэнтон четко произнес:
– У меня – четвертый уровень допуска!
Он что, рассчитывал увидеть уважение в серых глазах парня из «К»? Или испуг?
Вместо этого тот был разочарован.
– Этого недостаточно, полковник. Права знать вы не имеете. Однако ваше отношение к подчиненным достойно уважения, и я обещаю, что не подвергну их излишнему риску.
Хэнтон не сдержался. Он сдавленно прохрипел:
– О, боже…
Я знаю, что он испытывает.
Это сдвиг реальности, когда органы чувств тебя подло подводят. С одной стороны, ты ведешь разговор с опытным, уверенным в себе, явно превосходящим тебя по большинству параметров профессионалом, а с другой стороны – видишь перед собой всего лишь очень молодого парня, без мундира и погон, без статуса и документов, вот только во всем облике у него какая-то необъяснимая, цепкая, холодная властность.
И это дьявольски вышибает, когда мальчишка ведет себя, как полковник спецслужб. Еще хуже становится, когда осознаешь, что он реально скорее второе, чем первое.

Хэнтон сделал над собой усилие, задышал почти ровно.
– Я могу, по крайней мере, узнать, с кем имею дело?
– Разумеется.
Самый дисциплинированный курсант Мидлтона ради такого случая даже спрыгнул со стола начальника базы.
– Мое имя Шон Дэлмор.
Полковник повторил, как грязное ругательство:
– …Шон Дэлмор… – И вдруг его голос упал до шепота. – Что?..
– Дэлмор. Проблемы со слухом?
Пауза.
Причем такая, что напряжение из динамика хлещет в лицо даже мне. А у них там безмолвный ураган.
Затем мой парень тихо спрашивает:
– Мы… где-то встречались, полковник?
У Хэнтона по-настоящему дрожит голос.
– Ты… имеешь какое-то отношение к Зоне свободного огня на Северо-Западе Нью-Йорка?!
Та-а-ак. Пошла информация. Я прижимаюсь ухом к динамику так, что чуть не роняю аппарат.
Хэнтон не дышит вообще, а Дэлмор усмехается. Без малейшего смущения:
– Имел. Прямое.
Полковник на вдохе выпаливает:
– Два года назад… инициатива мэрии… по зачистке гетто…
А Дэлмор продолжает ему в тон, начиная понимать:
– …Атака федералов? Объединенные силы Полицейского Департамента, S.W.A.T. и армии?
Пауза. Хэнтон наверняка кивнул. На слова его пока не хватает.
Дэлмор продолжает:
– И ты… был среди военных?
Теперь очередь Хэнтона усмехаться, вот только у него это получается ужасно растерянно.
– Не только был среди… Я ими командовал.
С ума сойти.
Я давно догадался, что Дэлмор жил в особых условиях. Такие, как он, иначе не вырастают. И с Реттом они всё-таки точно в этом параллельны – парни родом из гетто.
А мэрия Нью-Йорка два года назад заимела настолько нехилый план? Тройной удар? Полиция, спецназ и армия слитно, и это против молодежных банд?
Во-первых, мэр Нью-Йорка не зря ест свой хлеб. Такая серьёзная операция. Во-вторых, это ж как надо достать мэра Нью-Йорка?
Наконец, насколько прямое отношение ко всему этому имеет Дэлмор?
Интересно, Хэнтон удивился так же, как я, когда вместо ответа парень издал странный сдавленный звук, затем фыркнул и, наконец, искренне расхохотался во весь голос…
Впрочем, почти сразу снова посерьёзнел, сделал шаг вперед.
Учитывая размеры моего кабинета, он должен теперь находиться практически вплотную к Хэнтону.
Я не вижу его глаз, но готов поклясться, что их выражение такое же сложное, как и интонация.
– Ну, тогда, значит, мы действительно с тобой уже встречались, полковник Хэнтон. В бою. И по разные стороны фронта.

Еще скрип, только совсем другой. Кресло. Причем подлокотник.
Думаю, это не Дэлмор, а Хэнтон.
Голос у полковника кардинально поменялся. Готов поспорить, теперь-то он видит в Дэлморе человека, а не предмет обстановки.
– …Так это ты?! Ты тогда управлял ими?!
– Ну да.
И снова я практически этого и ожидал. Парень в самую последнюю очередь похож на ведомого. Тот, кто сможет им распоряжаться, еще не рожден и вряд ли будет. Его даже АНБ уговаривает.
Несомненно, он управлял. Как же иначе.
– …Один?
– Разумеется.
– Но это же невозможно! – Ага, Хэнтона тоже пробило на это слово. – Весь этот сброд…
– Что?!
Ух, как резко Дэлмор реагирует. Отшатнулся даже я, от динамика в другой комнате.
– Как ты назвал моих людей? Хэнтон, вероятно, мне следует напомнить тебе исход того боя?! Нет? Или да?
Тот просто выдавил сквозь зубы:
– Нет… я помню.
Прекрасно, чудесно, сверхъестественно. Судя по всему, два года назад утерлись именно Хэнтон с мэром Нью-Йорка, плюс кто там у них был от полиции и S.W.A.T. Охренеть. Дэлмор – наглая тварь и абсолютно не уважает авторитеты.
У него в голосе затухает полыхнувшая на миг агрессия:
– Тогда они не более «сброд», чем твои солдаты, не так ли?
А у него наверняка была куча народу в подчинении, если они сумели успешно противостоять такой силе. Вот об этом я как-то раньше не думал: я считал его одиночкой. Ведь у меня в Мидлтоне он вел себя именно так. Отстраненный наёмник, не стремившийся обрастать связями, те двое из «А» и один из «К» не в счёт.
Я считал его асоциальным типом. Я неправ?
В миллионный раз я промахнулся с оценкой этого парня?
– Ты спросил, был ли я один. По-твоему, меня кто-то консультировал? Не веришь, ищешь подвох?
И продолжительная пауза…
Снова я понимаю Хэнтона. В какой-то момент в разговоре с Дэлмором ты перестаешь ощущать себя офицером. Сидишь, как на иголках, не знаешь, куда бы деть глаза, ты вынужден взвешивать каждое свое слово, и перед кем? Перед мальчишкой более чем вдвое младше тебя, от прямого взгляда которого у тебя внутри зарождается мерзкая, инстинктивная, какая-то примитивная дрожь. Перед самым странным человеком, которого ты видел в жизни.
– Хэнтон!
– Да… я отвечу.
Полковник справился с собой, передавил ошеломление. Теперь он задумчив, и по мере погружения в воспоминания в нем проявляется что-то еще, я пока не понимаю, что именно.
Во всяком случае, полковник Хэнтон уж точно ожидал в Мидлтоне что угодно, кроме подобной встречи.
– Я помню тот бой, ту вашу оборону в Полосе отчуждения. Это было организовано по всем существующим правилам, нет – это было лучше, чем правила. Я был в семи горячих точках мира, я знаю, что говорю, знаю, что моя оценка объективна. Так считал не один я, Ингл и Карпентер были согласны… Чёрт возьми, ладно, можно быть опытным уличным бойцом. Можно быть талантливым главарем банды. Но то, что мы видели в том октябре – это не талант, это дар. К тому же подкрепленный обширными теоретическими знаниями и мощной многолетней практикой. Как это возможно, дьявол, Дэлмор, объясни! Ты заканчивал Вест Пойнт? Разведшколу при ЦРУ? Военный Колледж U.S.Navy? Или…
Его прервал смех Дэлмора.
– Хэнтон… да ты сам веришь в то, что несешь? Какой нахрен Вест Пойнт, когда б я успел? У меня были дела поважнее. До той стычки с тобой и твоими коллегами я жил на улице семь лет, и шесть из них я действительно управлял людьми. Сначала их было немного, потом десятки, сотни, и под конец – тысячи. У меня в самом деле была «мощная многолетняя практика». А теорию я усвоил экстерном, в рамках особого интенсивного курса, по сравнению с которым твои разведшколы просто вечерние посиделки за бинго. И не спрашивай меня ни о чем больше, офицер с четвертым уровнем допуска.
Вот как.
Нихрена себе асоциальный тип!
Тысячи… это получается, он был чем-то вроде полковника уже тогда? Еще до своих двадцати? Я в жизни столько не удивлялся, как за те полгода, что Дэлмор здесь.
А где это у нас ведут такие любопытные курсы? Эх, если офицер с четвертым уровнем допуска не имеет права спрашивать, я с моим седьмым могу успокоиться.
Интересно, Дэлмор удивился так же, как я, когда Хэнтон издал странный сдавленный звук, похожий на неуместный, слегка истеричный смешок? Возможно, да, потому что беззлобно спросил:
– И в чем причина веселья?
Полковник ответил не сразу, несколько секунд приводил в надлежащий порядок встрепанные нервы.
– Просто я вспомнил, как выспрашивал о вашем странном народе тех двоих, Карпентера и Ингла.
– И чего они рассказали?
– Практически ничего… Факты я знал из ориентировок: численность вашу, историю контактов с властями, всё такое. Они отделывались от меня общеизвестным, а мне было интересно совершенно другое.
– Что?
– Одним словом не скажешь. Почему мы так и не смогли пробить вашу чёртову оборону? Откуда у вас столько оружия, такое количество боеприпасов, почему вы так скоординированы? Единая связь? Почему латинская часть гетто дерется наравне с белыми? Как могла превратиться пусть нестандартная, очень мощная, массовая облава с грифом «не щадить» в полноценные военные действия в черте города? Кто стоит за всем этим?
Хэнтон – дурак.
Я вот ничего не знаю про ту облаву, но ответ на последний вопрос для меня очевиден.
– А потом я спросил Джона и Питера о тебе лично. Что это за такой мальчишка, которому мы проиграли? Я проиграл. Они промолчали, но переглянулись так, что я понял – они ожидали чего-то подобного от той облавы, и им не стыдно. У них было, что сказать про тебя, Шон Дэлмор, но не вслух и, во всяком случае, не мне. И тогда я поймал себя на мысли, что хотел бы поглядеть на тебя поближе.
– В клетке? В сетке прицела? Или в морге?
Хэнтон не обратил внимания.
– Поговорить с тобой. И – чем чёрт не шутит? – может быть, как-то помочь… Парень с улиц с врожденным даром организатора, полководца. Стихийный лидер подобного уровня. Самородок. Я думал, что мог бы найти тебя, вытащить из того болота, уговорить встать на верный путь, пристроить учиться… Открыть перед тобой дорогу вперед, наверх, со Дна на поверхность. Чтобы ты стал гражданином, приносил пользу государству, стране, а не сгинул бы без следа в этих бессмысленных войнах одичавших детей с теми, кому платят за их отстрел… – Хэнтон оборвал себя, закончил несколько иным тоном: – Но вот только я тебе, похоже, не слишком-то и пригодился бы. Ты пробился и сам.
– Верно, – медленно ответил Дэлмор. – К чужой помощи я не привык и никогда ее не просил.
Мне как-то некстати вспомнилась одна его фраза – «я никогда не был ребенком». Похоже на то.
Как ты жил? С кем ты жил? Где твоя семья? Что не так с твоим детством, парень?
Что же мы с вами делаем…
– Кстати! Хэнтон, а почему ты раздумал? Такие благие намерения, высокие помыслы. Красиво бы вышло – седой офицер берет под крыло одичавшего бандита, ведет его к свету…
Полковник вздохнул.
– Ответь честно, ты бы пошел? За мной к свету?
– Да никогда.
– Вот именно. Я догадался. И не стал.

В динамике что-то шумнуло, время откровений явно подошло к концу. Дэлмор скомандовал:
– Так, хватит болтовни, мне пора.
Кое-что, впрочем, между ними неощутимо поменялось.
– Подожди. Еще один вопрос, только один.
Какая знакомая фраза! Сейчас  он скажет: «давай».
– Ну?
Не угадал. Не удивлен.
– Что ты теперь за человек? Кем ты стал за эти несчастные два года или даже меньше? Какая связь между курсантом этого ущербного Мидлтона и офицером АНБ? Ты на него работаешь?
Это больше, чем один. Нечестно. И кто тут ущербный – это еще вопрос, ты, полковник, позорно проигравший осаду уличным мальчишкам.
Дэлмор искренне изумлен.
– Я? На Баккуорти? Это он на меня работает.
– Что?
– Я сотрудник спецдепартамента АНБ. Внештатный. Пока. Мой возраст и прочие формальности не позволяют им сразу дать мне статус полных прав, хотя обязанностей эти ограничения почему-то совершенно не касаются.
Еще раз – нечестно! Ему он сказал больше, чем мне. Что за «я – курсант корпуса «К» учебной базы Мидлтон, сэр»?
Это полуправда. Один процент правды.
– Не удивляйся, Хэнтон, в режиме миссии я действительно могу принять командование любым армейским подразделением, мой текущий уровень это позволяет.
– Сегодня я уже слышал совет не удивляться. От того капитана, кажется, Уоллеса.
Надо же, помнит. И совет, и фамилию.
– До чего же он оказался прав…
Ну а то.
– Уоллесу пришлось научиться с этим жить. Сперва он тоже доходил до нервных срывов, но у него хватило ума выработать верное ко мне отношение. Знаешь, как он меня называет?
Я тебя называю парень-исключение.
– Парень-исключение.
В точку!
– Он даже не подозревает, как он близок к истине… Ладно, Хэнтон, на «только один вопрос» я ответил. Нам еще лететь в Австралию.
Куда? Почему не в Анголу? Далась она мне.
– Австралию?
– Ага. Если честно, я правда привык действовать один, в прикрытии не нуждаюсь, но в этих обстоятельствах… чего уж там, я не упущу возможности поработать с тобой плечом к плечу, полковник Хэнтон.
Он хочет над тобой поиздеваться.
Ему прикольно, что ты его подчиненный, и не терпится тобой пораспоряжаться. В Дэлморе иногда всё же проявляется нечто, соответствующее его возрасту.
А у тебя, Хэнтон, нет выбора. И как ты отреагируешь, полковник, мне крайне любопытно. Ты достаточно силен, опытен… умен, в конце концов, чтобы – признать?
Я слышу стук каблуков, но не шаги.
Дэлмор в кроссовках.
А этот типично армейский звонкий «чок» сопровождает лишь одно действие.
Я не видел, но уверен, что полковник вытянулся, отточенным жестом вскинул руку и отдал честь мальчишке с нью-йоркских улиц.
Незамедлительное подтверждение:
– Для меня большая честь иметь дело с вами, сэр.
Хэнтон же так завуалированно издевается, правда?
Или – всерьёз?

Едва они ушли, я прокрался в свой кабинет, где еще пахло терпким одеколоном полковника. Проводил взглядом их фигуры на плацу.
Я узнал что-то новое? Бесспорно.
Я отомщен? Слегка.
Почему так получается, что как только ты получаешь несколько ответов, число вопросов возрастает в пугающей прогрессии? Это, кстати, тоже вопрос.
А хуже всего, что та папка, которой я замаскировал селектор, сдвинута с места. Ох, как я надеюсь, что это простая случайность.

***

Знаете, как надоедает, когда кто-то вечно на шаг впереди тебя? Как минимум на шаг, это я выбрал щадящую формулировку.
Мне надоело, и я решил удивить Дэлмора сам.
Я дал на КПП команду известить меня немедленно, как только этот неописуемый курсант появится на территории.
Известили. Прошло всего-навсего два дня, и он вернулся. Я для приличия дал ему час на душ и переодеться и …да-да, пригласил в штаб Мидлтона.
Он пришел. Такой же, как обычно, не особенно перетрудившийся. Хотя глаза немного красноватые, и усмехаться его не тянуло.
 – Да, Уоллес? Что-то срочное?
Я указал ему на кресло.
– Садись.
Обычно его движения насыщены каким-то дополнительным смыслом: пренебрежением, издевкой, тягучим снисходительным презрением… А сейчас он просто прошел и сел.
– Как там? Австралия на месте?
Я не верю в случайные перемещения папок на моем столе. Пусть лучше я скажу это первым, чем потом он меня уличит. Так мне всё-таки чуть менее стыдно.
– На месте.
Он ни о чем не переспросил. Значит, я всё сделал верно.
– Дэлмор, есть серьёзный разговор.
– Может, хватит вступлений?
– Прекрасно. Ты помнишь инструктора Доуза?
Это всё еще вступление, но уже ближе к делу.
Он промолчал. Только откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы. Мне показалось, или они немного подрагивали?
– Готов поклясться, помнишь. Это твое шоу все помнят.
– Ты решил надавить мне на совесть. Не поздно?
– Не в этом дело. Я не собираюсь усложнять себе жизнь ни анализом твоих полномочий, ни воззваниями к твоей мифической совести. А вот ты мне жизнь усложнил, убрав из штата действующего офицера, на котором висела куча важных обязанностей.
– Предположим, мне жаль.
– Допустим, я поверил. Поскольку брать новых людей не положено до истечения финансового года, а это еще пять месяцев, я распихал почти всё, чем занимался Доуз, по остальным. Вряд ли тебе интересен конкретный расклад его дел…
– До лампочки.
– …И эту часть я опущу, однако, кое-что в связи с этим касается лично тебя.
– Не уверен.
Так, тут самое главное не дать слабину.
Если я хоть на миг позволю себе вспомнить, с до какой степени исключением говорю, если я прогнусь под курсанта-штрафника – всё потеряно. Стивена Уоллеса перестанут уважать как минимум двое: курсант-штрафник и Стивен Уоллес.
– Нет, касается. Он курировал семь разных групп в четырех корпусах, и все, кроме Z-51, пристроены, а этих салаг хоть расформировывай – инструкторы кошмарно перегружены, весь административный ресурс давления, какой был, я уже исчерпал…
Он перебивает меня, начальника базы.
– Уоллес, мне плевать. На Доуза, Z-51 и твои административные проблемы. У меня своих хватает. Я ухожу.
– Нет. Ты сидишь и слушаешь меня.
Он же сам говорил, чтоб я его не боялся. Чтоб я выполнял свои должностные обязанности без оглядки на него, чтобы относился к нему, как к курсанту. Я и пытаюсь!
Нормального курсанта я, правда, в кресло бы не усаживал, ну уж ладно. Мелочи.
Дэлмор долю мгновения решает – и остается сидеть. Закидывает ногу на ногу, опирается на подлокотник, вздыхает, но сидит.
– Давай, загрузи меня бесполезной информацией.
Первый раунд за мной. Не расслабляться.
– К чёрту информацию, я сейчас загружу тебя полезным для всех делом.
– Уоллес… – он явственно сдерживается. – А не пошел бы ты?
И подается вперед с целью подняться и свалить из кабинета.
А я подаюсь вперед и ору:
– А ну, на месте!
Уставная, настоящая команда формулируется как-то иначе, я в данный момент не помню, но я определенно имею полное право отклониться от официоза после его наглых посылов.
– Ты – мой подчиненный, Дэлмор! Ненадолго, формально и всё такое, я помню, но это так! Видит бог, я принимаю во внимание твои исключительные обстоятельства, но – ты – будешь – меня – слушать!!! И слушаться!
Пару секунд он молчит.
Потом улыбается. Откидывается на спинку кресла, заводит руки назад, сцепляет пальцы на затылке.
– Первое… пожалуй. Второе – не гарантирую.
Уф. А это оказалось не так уж сверхъестественно сложно.
– Знаешь, у меня действительно тяжелое положение. Лишняя группа из десяти человек рушит весь баланс к дьяволу, выламывается из учебного процесса. Они в Мидлтоне всего три месяца, а после Доуза вообще дурака валяют, отстали уже безнадежно. Если об этом бардаке узнают в Штабе или кто-то из родителей…
– Ты мне предлагаешь что? Ликвидировать нахрен лишнюю группу из десяти человек? Я могу. Приступать?
Это шутка была, да?
– Дэлмор, я не про то! Их не надо убивать, их надо учить.
Он смотрит на меня с искренним непониманием.
– Уоллес, существует такая штука, как разделение профессиональных сфер. Забивать мозги малолеткам или обеспечивать этот процесс – твоя задача, я им мозги проще выбью.
– Нет, Дэлмор, не выбьешь. Разделение профессиональных сфер действительно существует, однако, никто не отменял таких штук, как совмещение задач и стремление к разнообразию. Ты с завтрашнего полудня приступаешь к выполнению обязанностей инструктора группы Z-51.
Ну признайся, ты удивлен.

Я чувствую себя отомщенным, и даже не слегка. Вполне так нормально расквитавшимся.
У Дэлмора расширились глаза, и даже дыхание немножечко сбилось. Он в легкой степени шока.
– Ты бредишь, Уоллес? Какой я к чертям инструктор?!
– Внештатный. Неофициальный. В виде исключения.
– Не обсуждается.
Он отводит взгляд и выглядит достаточно потрясенным, чтобы сердце у меня облилось пятью литрами бальзама.
– Еще как обсуждается, курсант Дэлмор.
Я никогда с ним так не разговаривал после Ливенуорта и знакомства с Лестером Баккуорти, но перспективный мальчик давал мне понять, что иногда ему не хватает именно такого тона в обращении с ним.
Хватит ли у меня духу? А вот посмотрим.
– Хотя ты прав, это как раз не обсуждается – это факт и приказ командира базы. Мне нужен инструктор для десяти молодых первогодков, и я им его нашел.
Дэлмор молчит. Задумчиво постукивает ногтем по обивке кресла, хмурится, на секунду закусывает губу.
Настолько отвык подчиняться? Или не привыкал никогда?
Я уже уверен, что он не встанет и не уйдет немедленно, но я не представляю, кто из нас выиграет эту схватку.
– Уоллес, это очень плохая идея. Чрезвычайно идиотская идея.
Давай-давай, полемизируй со мной. Это проявление слабости твоей позиции. Если бы ты действительно был до такой степени против, тебя бы уже здесь не было, парень.
– Ты двинулся к чёртовой матери, уважаемый начальник базы. Я даже не знаю, с какой стороны ты узрел в этом хоть одно зерно логики. Начать с того, что я сам курсант.
– Как смешно, Дэлмор.
– А что, нет? А документы?
– А когда тебя волновали формальности?
– А с каких пор они перестали волновать тебя?
– Я сказал – неофициальный и внештатный. Тебе не привыкать.
– Любая проверка вскроет твою лишнюю официально безнадзорную группу.
– Любая проверка безнадежно упрется лбом в твою загадочную персону, и ты об этом прекрасно знаешь.
Ага, молчишь. Я собой доволен.
– Уоллес, я здесь не бездельничаю. Вернее, не постоянно. У меня бывают периоды крайне высокой занятости. Как это сочетается с гипотетическим учебным, бля, процессом?
– Крайне органично. Z-51 и так уже не повезло, графика там в помине нет. Ничего страшного, если они интенсивно позанимаются неделю, а потом отдохнут.
– Как любопытно. То есть я должен вместо своего законного отдыха интенсивно дрючить малолеток?
– Я бы употреблял другие глаголы.
– Поверь, в моем исполнении это будет называться еще хуже. Так, стоп, Уоллес…
Он выставляет ладони вперед, словно отгораживаясь от затягивающего бреда странной дискуссии о невозможном.
– Ты очнись, пожалуйста. И надо мной больше так не издевайся. Эта дурь не нужна никому, и речь даже не обо мне. Ты… про этих Z-сколько-то там подумал, нет? Им на что такое счастье в виде меня?
– Стандартный обучающий курс Мидлтона несовершенен.
– Стандартный обучающий курс Мидлтона – полное дерьмо, но это не повод превращать жизнь десяти мальчишек в ад.
– Девяти.
– Что?
– Там одна девушка, Глория Стоун.
– Мать твою, Уоллес, это уже даже не смешно!..
– Какая тебе разница, кого, э-э-э, дрючить?
Это я зря, наверное… Дэлмор, противореча сам себе, давится нервным смехом.
– Послушай, парень…
К дьяволу формальности, моя задача – убедить его. Баккуорти же удается. Я не хуже, я верю в свои силы.
– Ты ведь так много умеешь. Такого – нестандартного. Особенного, о чем мои дипломированные преподаватели слыхом не слыхивали. Даже если ты ребятам просто расскажешь о чем-то, уже будет полезно.
– Тебе память отшибло? Я объяснял про уровни допуска?
– Ты научил Ретта Глайсона «зеркальному» бою. Покажи каждому из Z-51 по одному приёму, и уже будет полезно.
– Следишь за мной.
– Сомневался?
– Да нет. Уоллес, я понял твой расчёт вытащить из меня максимум информации, не напрямую, так опосредованно.
– Не нужна мне твоя информация! Что мне с ней делать? Продавать идеи фантастических романов? Я хочу, чтобы несколько человек с пользой провели свой срок в Мидлтоне.
– А почему твое личное желание насчёт чьей-то там пользы должен реализовывать я за счёт собственной свободы?
Тут я по слабо объяснимому наитию выдал удивившую меня самого фразу:
– А ты ни разу не ловил себя на мысли, что тоскуешь по старым временам, когда ты был не свободен, но зато нужен дозарезу куче народа?

Дэлмор отшатнулся.
Он посмотрел на меня так, будто я приподнялся со стула и ударил его по лицу наотмашь. Я едва подавил мгновенное искреннее желание сказать ему «прости».
Парень медленно опустил голову. Закрыл лицо руками. Задержал дыхание. Меня же окатило жарким стыдом… я задел человека гораздо сильнее, чем думал.
Сильнее, чем хотел.
– Что ты вообще можешь знать обо мне, с-сука… обо мне и моем прошлом.
– Шон!
Я бы и правда вскочил, если б знал, что делать дальше. Положить ему руку на плечо? Он сломает мне запястье.
А я не возражу.
У меня чертовски удачно получилось ранить парню душу, которая, как оказалось, у него очень даже есть. Ранить незаслуженно.
 Господи, а ведь он действительно тоскует! Причем просто отчаянно…
Что б мне прикусить язык раньше?!
– Шон, послушай! Те люди… с которыми ты был, кто дрался за тебя… о ком ты говорил с Хэнтоном… скажи мне только одно, я ни о чем больше не спрошу, никогда, клянусь чем хочешь! Они, хоть кто-то из них – пожалел о том, что связался с тобой?
Моя неуклюжая попытка что-то исправить, сработает ли она хоть на процент от того эффекта?
– …Я не знаю. Возможно, да.
Мне не видно его лица, только пальцы, запутавшиеся в волосах. А голоса такого у него я еще не слышал.
– Не думаю.
– Уоллес…
– …Они любили тебя.
Он медленно распрямляется, бледный, уязвимый… такой, в сущности, юный.
– О чем ты говоришь.
– …И ты это знаешь. Это очевидно даже для меня – тысячи свободных людей не станут по собственной воле подчиняться одному, сражаться за него, рисковать ради него, если они его не любят. Взрослым для этого достаточно расчёта, корысти, скуки или, в лучшем случае, простого уважения. Молодым – нужно любить.
Он молчит.
У меня в груди что-то слегка расслабляется.
– Ты знал, ты не мог не чувствовать, а теперь скрываешь, но всё равно не можешь забыть. Эта пустая свобода наёмника… так ли она тебе нужна?
– Уоллес…
У него такой усталый вид, будто он отсутствовал не два дня, а четыре месяца.
– Хорошо. Ладно. Я возьму этих ребят.
Да? И что дальше? Я добился позитивных решений? Господи, хотел бы я быть уверенным в том, что творю. Они ведь всё равно не те, кого ему так мучительно не хватает, совсем не те... Далеко не факт, что он будет относиться к Z-51 так, как к ним. Очень вовремя я усомнился, ничего не скажешь. Неужели я и правда задумал дикую ерунду?
– Но если ты не… может быть, на самом деле, лучше не…
– Z-51. Завтра в полдень. Я понял.
Он встает.
– Шон, подожди…
– Ваше распоряжение будет выполнено, капитан Уоллес, сэр. Разрешите идти?
Мне больно от этих слов.
От того, как он это говорит. От того, что там нет издевки.
Мне удалось сломать Дэлмора и выиграть схватку? Я мудро нащупал то, на что можно давить, и пробил единственное уязвимое место в защите? Я… доволен?
Я мразь.
Останавливаю его у двери, хватаю за локоть. Мне всё равно, чем он ответит на этот жест.
– Дэлмор, я буду учить остальных быть такими, как надо. Это мой долг, я это умею, я не умею ничего, кроме этого. А ты постарайся научить этих десятерых быть такими, как ты. Ну хоть немного похожими.
Одумавшись, я отпускаю его руку. Он медлит несколько секунд, искусанные губы кривятся в такой знакомой усмешке.
– Неужели тебе мало меня?
– Ты не поддаешься учету, сравнению и классификации.
– Разве не за это ты меня ненавидишь?
– Перестань воображать, будто видишь меня насквозь.
– Уоллес…
Я так никогда и не узнал, что он хотел сказать мне в тот момент. Дэлмор осекся, отвел глаза и вышел, а я оставался в кабинете довольно долго, до самой темноты.
Я пил коньяк и пытался понять, с каких пор мне вдруг начала нравиться его улыбка.




Глава 3

***

Я подчеркнуто не вмешивался.
В полдень того дня, когда Дэлмор взял на себя ответственность за группу Z-51 корпуса «Н», я поклялся себе забыть об их существовании.
На моем столе копились донесения и жалобы возмущенных беспределом офицеров Мидлтона, ко мне на приём рвались инструкторы других групп, но я всех отвадил, а бумажки спустил в утилизатор. Я был уверен, что парень, который более чем семь лет управлял своим собственным народом, сколоченным из гораздо менее послушного материала, чем курсанты – справится.
Мне хотелось верить, и я верил на самом деле, что никто из десяти не попадет в морг. Дэлмор когда-то произнес по другому поводу фразу «поберечь ребят», и тогда это прозвучало у него так, словно имело для него смысл.
Им будет трудно с ним, это я представлял. Я был готов к прошениям о смене инструктора и даже к увольнениям, но на мой стол не легло ничего подобного.
Почему я не следил за тем, что Дэлмор творит с курсантами, так же пристально, как следил за ним в «К»?
Ответ прост и по сути своей эгоистичен – у меня есть нервы. Остатки нервов, которые я не желаю тратить на переживания по поводу его методов.
За те месяцы, что Дэлмор провел здесь, я не то чтобы изучил его хорошо, нет… я по-прежнему практически нихрена о нем не знал. Но определенную грань мы с ним перешли – в один прекрасный момент я осознал, что доверяю ему. Больше, чем любому другому офицеру из самых законопослушных и предсказуемых.
Мали Трикс не в Ливенуорте. Клэй Норалан не в больнице. Ретт Глайсон не в петле и не в камере смертников. Моя Ирма не…
С теми ребятами ничего плохого не случится.
Они проклянут меня тысячу раз, а Дэлмора – сто тысяч раз на протяжении каждого дня, но у меня стойкое ощущение, что пройдет время, и они будут вспоминать Мидлтон с другими эмоциями.
Так что пусть лучше я буду удивляться результатам, чем сходить с ума, наблюдая процесс.

Он действительно дрючил их по полной программе: устраивал марш-броски на трое суток, какие-то креативно-сатанинские тренинги, запретил им посещать теоретические дисциплины, а в освобожденное время гонял группу до изнеможения, до предела, до последней точки выносливости, а потом еще несколько часов.
Отстающих у них не имелось в принципе, а результаты по группе в целом в сравнении с другими были стабильно высокими.
Дэлмор различал время суток весьма условно и считал, что готовность к действию должна быть круглосуточной. А значит: днем и ночью, в полдень или перед рассветом, вне всяческой связи с распорядком базы их можно было увидеть на любом из полигонов и в любом из тренировочных залов Мидлтона.
Даже в столовой, в середине обеда – вернее, той редкой для Z-51 удачи, когда Дэлмор разрешал им пожрать, а это могло случиться и часа в четыре утра – он мог кинуть короткую команду или просто странный кодовый жест, и двое-трое, а то и все сразу мгновенно бросали вожделенную еду и сшибались прямо на полу в жёстких спаррингах под ошарашенными взглядами свидетелей, ежели таковые находились.
Дэлмор наказывал своих за то, что поощрялось другими инструкторами, и наоборот.
Полоса препятствий, например, считается сугубо индивидуальным испытанием, нацеленным на выявление быстрейших и сильнейших, на развитие конкурентности, и любое общение между курсантами во время прохождения исключается правилами.
Он всё делал как будто назло правилам.
В группе Дэлмора считалось нормальным перед трехметровой стенкой встать двоим со сцепленными в замок руками и помочь всем преодолеть препятствие, а их потом переволакивали те, кто уже по другую сторону.
Когда Винсент Эштон сцепился с Коннором Эйсом по какому-то сугубо личному вопросу, инструктор не стал разнимать двоих рычавших от злости парней. Он молча следил за дракой, и, казалось, был слегка раздосадован, когда сильный точный удар Коннора Эйса достиг цели, и Эштон лег на пыльную землю на обочине главного шоссе базы.
Но когда гордый собой Эйс отвернулся, а ничуть не дезориентированный Эштон срубил его еще более мощным ударом под колени, чтобы потом дожать в фиксирующем захвате, Дэлмор кивнул и выглядел довольным.
Коннор орал, что так нечестно и несправедливо. Он действительно так считал, и любой другой инструктор подтвердил бы его претензии и встал бы на его сторону. Но не Дэлмор.
Он смерил взглядом уже отряхнувшегося Эштона и, не пряча презрения, обратился к Эйсу:
– Нечестно? Ему хватило ума применить хитрость. Тебе не хватило ума ее разгадать. Он выиграл. Ты побежден. Я не вижу несправедливости, я вижу результат.
Это уличный стиль. Стиль тех, у кого нет законов, кроме своих.
Так, надо понимать, там еще и Винсент Эштон тех же кровей?! Это изначальный брак в системе распределения или тлетворное влияние? Почему этот тип не в «К»?

Однако сравнивать Z-51 с остальными я быстро бросил.
В других группах существовало понятие «отбой», там не было принято ржать до утра в казарме под приглушенную музыку, пока инструктор, которому до чудовищной степени наплевать на это неслыханное безобразие, в своей комнате через стенку отсыпается после самоволки.
В других группах, в состав которых входили крайне малочисленные в Мидлтоне девушки-курсанты, у них были официально иные нормативы. Так предписано в руководствах. Ну да… священное для Дэлмора понятие.
Сержант Майер, подсмотревший первую встречу нового инструктора  с Z-51 на малом плацу, рассказывал, что тот не стал произносить никакой вступительной речи, не стал давать установок и расписывать перспективы. Просто прошелся молча перед строем, вгляделся на миг в глаза каждому, а потом заставил отжаться двести раз.
Парни пыхтели, но не собирались ударять в асфальт лицом. В тот момент, когда осталась примерно половина тех двух сотен раз, Дэлмор остановился перед Глорией Стоун, скомандовал ей встать и что-то тихо спросил. Я бы понял больше Майера, будь я там, я уже поднаторел в идентификации выражений его лица…
Девушка, по словам Майера, от чего-то отказалась. Майер предупредил меня, что надо бы повнимательнее к тому, что там за предложения этот тип с ходу делает симпатичной цыпочке, причем у самого сержанта был при этом весьма масленый взгляд.
Дэлмор же кивнул, и курсант Стоун завершила положенную норму, хотя положена эта норма была не профессиональными военными врачами, а парнем-изувером, вряд ли осознававшим, что такое физическая слабость.
Хотя, невысокая миниатюрная брюнетка Глория так и шла у него впоследствии вровень с парнями, укладывала в спаррингах и Тэда Брауна, который был килограммов на двадцать тяжелее Дэлмора, и стремительного опасного Эштона, и техничных близнецов Морроу. Я совсем не часто видел Стоун в драке, но пару раз мне показалось, что в ее движениях проскользнуло нечто такое, смутно узнаваемое… зеркальное.
А если всё-таки еще посравнивать…
Дэлмор не строил из себя небожителя. Он сразу дал им понять, что он тоже курсант, и физическую форму из-за них терять не намерен. Еле заметной иронии никто, кроме меня, не понял.
Другие инструкторы степенно прогуливались вдоль строя занятых делом курсантов, наблюдали, как те стреляют, метают ножи, разбирают-собирают оружие. Контролировали, исправляли, орали, подгоняли. Дэлмор же встал в один с ними ряд у мишеней и выбил такой результат, что в себя они пришли не сразу. Он делал то, что заставлял делать их, ставил им планку своими собственными результатами, своим примером. Он швырял лезвия лучше всех, прекращал отжиматься, когда надоедало, а не когда уставал, он мог у них на глазах наладить любой механизм и из разобранной «беретты» собрать стингер.
В спарринг с ним Z-51 поначалу становились с похоронными лицами самоубийц. Но он никого не покалечил. Наоборот, если кто-то осмеливался продержаться против Дэлмора секунд пять, то потом, после соскребания себя с пола, храбрец тут же повторял на ком-то еще удачно усвоенный на собственной шкуре приём, и соскребал себя с пола уже следующий в цепочке.
С ними он намеренно слегка дал себе волю и сдерживался чуть слабее.

В целом, получалось так, что Дэлмор создавал у Z-51 иллюзию.
Вот он, на первый взгляд – такой же курсант в темно-зеленой повседневке, как они сами, никакой не офицер. Но как он умеет!
Они тоже так смогут, они научатся, Дэлмор же не делает секрета из тех знаний, которыми готов делиться. Когда-нибудь они его переплюнут! Когда-нибудь один из них кинет нож лучше него, когда-нибудь другой отожмется на целый раз больше, когда-нибудь реальностью станет продержаться против него чуть дольше, когда-нибудь они удивят его чем-то, чего он не знает…
Когда-нибудь они станут похожими на него.
Дэлмор не орал на Z-51, не обзывал никого, ему не нужно было повышать голос. Его харизма говорила за него яснее слов, и если он хмурился, они исчезали, если коротко кивал кому-то – расцветали.
Он не смешивал ребят с дерьмом при каждом удобном случае, как это заведено.
Z-51, уже забывшие Доуза, как страшный сон, с недоумением наблюдали за тем, как брызгают слюной офицеры, изощряясь в оскорблениях и матерщине, нависая над безответными парнями, которые были вынуждены глотать грязь и отвечать: «Да, сэр! Я сын шлюхи, сэр!»
Инструктор корпуса «В» пересказал мне однажды в качестве анекдота один разговор между парнем из его группы и Браем Морроу, подслушанный в столовой. Брай, под впечатлением от публичного разноса, который устроил офицер своим подопечным, спросил, зачем это всё, почему надо ломать людей и топтаться по их гордости. Курсант из «В», видимо, неглупый мальчик, ответил, что так офицеры поднимают уровень агрессии, накручивают нервы, взводят пружину, которая по идее должна выстрелить импульсом энергии.
– Когда тебя обложат так, что с ушей стекает, ты ждешь команды и рвешься доказать, что ты лучше, чем они о тебе думают. Не сосунок, не слабак, а человек.
На что Морроу из Z-51 задумчиво ответил:
– Понятно… а вот наш Дэлмор людьми нас считает изначально. И мы рвемся доказать ему совершенно другое: что мы – не хуже, чем он о нас думает.

***

Да, с того дня, как Дэлмор взял Z-51, я торжественно поклялся себе не лезть в их дела. Трагично не вписавшиеся молодые и чудовищно нестандартный наставник – весь неформат в одну кучу и забыть, как неприятный кошмар.
Они сами, если честно, тоже не рвались под опеку и были, я думаю, только рады молчаливому игнору начальства.
Я был так собой доволен. Своей стойкостью и последовательностью в выполнении принятых решений. То, что облегчает тебе жизнь, удивительно легко выполнять. Да, ходили слухи, что практически сразу после того, как я взял на себя смелость принести в жертву десять душ, там у них случился инцидент.
Дэлмор тогда даже еще не успел перебраться из «К» в казарму для новичков, и двоих из этих самых новичков засекли камеры на подходах к штрафному корпусу. Предупрежденная охрана базы проконсультировалась, поднимать ли шум, и я предсказуемо скомандовал, что нет. Не надо. Пусть разбираются.
Мне хотелось надеяться, что тех двоих – официального помощника инструктора Z-51 Коннора Эйса и Глорию Стоун, двух юных и неопытных в криминале – Дэлмор не отдаст на съедение своим соседям. И хотелось думать, что если уж недоверчивые первогодки, ощутимо измученные уже первой неделей под властью нового руководителя, неожиданно сочли необходимым поставить его в известность о чем-то среди ночи, то он к ним прислушается, а не прогонит.
И хотелось верить, что он поведет себя так, что они не пожалеют о том, что пришли. Чёрт, я не буду в это вмешиваться… не буду.
Парень когда-то сумел собрать вокруг себя несколько тысяч человек, значит, он  умеет не отталкивать, верно?
Единственное, чего я не хотел знать, так это причины. Той заведомо масштабной неприятности, куда Z-51 вляпались, настолько опасной, что они наплевали на страх наказания от типа, который не мог их не пугать, и допустили мысль, что он может им помочь.
Видимо, он как-то дал им повод? Вряд ли он лез им в душу, чёрт возьми, и вел разговоры в стиле «вы всегда можете на меня рассчитывать, ребятки». О нет, только не он.
А почему Мали Трикс, истеричный и откровенно не очень умный субъект, заблокированный в магазинчике в Индианаполисе, явно лезший там на стенку от страха, досады и отчаяния, практически в мгновение ока подчинился едва визуально знакомому парню, с которым раньше и словом не перемолвился? Почему пошел за ним, доверился и не прогадал?
Почему разрушенный по вине Дэлмора, скинутый за ноль Ретт закончил тем, что не отдалялся от него дальше, чем на десяток метров, незаметно придвинул к его койке свою, ходил за ним хвостиком и неосознанно подавался вперед, раскрываясь, стоило тому коротко улыбнуться?
Что это было?
Почему, стоило Дэлмору захотеть, дать кому-то зеленый свет на приближение, притушить холод в своих странных глазах – и люди сразу на это велись? Моментально и слепо?
Почему? Нет у меня ответа.
Ну… просто он такой. И всё.
Да, он разобрался с той ситуацией, в чем бы она там ни заключалась.
Z-51 были в полном ажуре, а я был горд тем, что сумел проигнорировать дикие слухи про угон БМП с резервной стоянки – утром всё было на месте, так к чему паника? – а также принципиально не смотрел городские новости пару дней. Мало ли что наврут дураки-газетчики и телевизионщики. Ну кто в своем уме поверит, что какая-то банда взяла и напала на полицейский участок, дабы вызволить пару своих ребят? Сказки. Это копы хотят выбить из муниципалитета дополнительное финансирование и придуриваются, подговорив знакомых из соседнего участка. С них станется.
Так я всем и сказал, призвав в свидетели весь свой авторитет начальника Мидлтона.
Дэлмор абсолютно ни при чем.
Я следующим вечером натолкнулся на них на улице базы. Они тяжело шли с какого-то тренинга, выбивая ботинками пыль из асфальта, плелись совершенно не по уставу, какой там строевой шаг. Их инструктор сам не умеет маршировать, что за никчемность?
Он, кстати, заметил меня на боковой дорожке. И не подумал остановить своих, поприветствовать начальство, соблюсти приличия… Z-51 как двигались к столовой, так и прошествовали мимо, как зомби. А сам он задержал на мне взгляд, отдаляясь – и благодарно кивнул.
Мне не показалось.
Потом он косвенно подтвердил мои глубоко запрятанные подозрения, безо всякого видимого повода двинув по затылку сначала Бретта Морроу, затем его братишку-двойника Брая, и они, хоть и сбились с шага, но не удивились ни капли и не спросили его, за что.
Чёрт. У нас так элементарно угнать боевую технику? А, ну не сложнее же, чем свалить из Ливенуорта…

Аналогично совершенным вздором я прилюдно счел информацию, что на танковом полигоне во время учебной операции присутствовали посторонние. Якобы видели какие-то панические тени в свете прожекторов то там, то тут…
Это бурное воображение, – отрезал я. Однако заинтересовался. Вопреки собственным принципам.
Сержант Майер катался в ту ночь на полигоне в составе одного из экипажей, и мне не понравилось, как он прячет глаза. Я вызвал его, поставил по стойке «смирно» рядом с креслом и устроил форменный допрос разве что без пыток, в результате которого выяснилось, что вопреки инструкциям, но в полнейшем согласии с собственным здравым смыслом сержант протащил на тренинг фляжку с ямайским ромом.
 И исключительно этим фактом и объясняется дурное видение, о котором Майер заговорил только после моих недвусмысленных угроз дать официальный ход сведениям о злополучной фляжке.
Якобы на какой-то миг он всерьёз поверил, что у стены напротив, прямо перед танком, замер в снопе света напуганный до потери соображения парнишка, буквально застыл, как заяц на лесном шоссе в свете фар.
А снаряд не остановишь.
Деморализованный Майер в ответ на мой сдавленный вопрос, куда он дел труп курсанта, пробормотал, что не было там трупов, ни одного, ни другого. Он приходил с утра смотреть.
С утра, – повторил я. Прекрасно. Своевременно.
Стоп, а почему трупов должно было быть больше одного? Там на самом деле… двое? Или это эффект рома?
Если б от рома, эти двое делали б одно и то же, – мрачно буркнул Майер. А так один стоял, тупо выжидая прямого попадания, а другой в прыжке просто вынул его с траектории. И куда они потом делись, неизвестно. Существовали ли вообще – тоже.
Ром отличная штука.
Я молча указал Майеру на дверь. Он исчез с приличной скоростью, а я задумался…
Нет, что сержант не получит ни повышений, ни бонусов всё то время, что я буду начальником Мидлтона, это ясно, это само собой. Я б его уволил, да как я объявлю Дэлмору про усиление его нагрузки эдак впятеро?
Я думал о том, что если бы эта история касалась любой другой группы, кроме Z-51, о ней бы знали все и сразу же. На полигоне теоретически мог оказаться любой парень, из любого корпуса, и вытащить его, в принципе, мог какой-нибудь очень хорошо подготовленный, смелый и неравнодушный друг.
Вот только если по базе бродят лишь смутные толки о неподтвержденном и откровенно фантастичном событии, а не чёткие легенды про конкретного героя, значит, люди решили похоронить случай и не болтать. Значит, другу-герою слава и известность нафиг не вперлась. И запретить всем вовлеченным чесать языками на эту тему ему хватает полномочий или реальной власти.
Похоже? Похоже.
Косвенный довод в пользу версии: болтаться по территории базы глубокой ночью после отбоя даже штрафники нечасто рискуют, а для Z-51 законы не писаны. И вообще, если в Мидлтоне происходит нечто нестандартное – угадайте, на кого я думаю в первую очередь, и чутьё меня еще ни разу не подводило.
Ну… один раз подвело. С Ирмой.
Так.
Я не буду поднимать шума. Если кто-то хочет, чтобы дело осталось в тени – пусть остается. А то у меня стойкое ощущение, что стоит мне начать разматывать клубок в открытую, выплывет всё, что угодно, кроме истины.
Выплыть, например, может роль сержанта Майера в контроле за проведением учебной операции и оказании первой помощи гипотетическому пострадавшему. И есть вероятность, что в таком случае я мигом получу второго Доуза.
А мне это не надо.

***

Я натренировался сдерживаться не хуже Дэлмора.
Я не обратил внимания на инцидент, когда этот кошмарный тип чуть не избил некоего посетителя, навестившего курсанта из его группы, Винсента Эштона. Кто, зачем, за что… меня не интересует. Благо, судебных исков Мидлтону не предъявили, и Эштон защищать гостя не жаждал.
Может быть, по той очевидной причине, что визитер отбил себе ладонь об его лицо до того, как Дэлмор вырос между ними и оскалился на безумца, посмевшего поднять руку на одного из его людей.
Дэлмор – законченный собственник, потому что Эштон был в Z-51 самым проблемным, ершистым типом и нравиться не мог просто по определению.
Разобрались сами? Чудесно.
Я сумел не вывалить миллион вопросов родителям Рейна, когда они в свою очередь пришли проведать сына.
Нет, их Дэлмор не бил, и даже не пытался, просто в поисках своего курсанта зашел в комнату для встреч в тот момент, когда смуглая, ослепительно прекрасная женщина, в которой кровь навахо видна за милю, сидела рядом со смущенным Рейном и держала его за руку. Отец стоял поодаль, в других дверях, ждал своей очереди посмотреть сыну в глаза.
Я тоже случайно оказался там. Нет, действительно случайно. Комната для встреч находится в административном корпусе, там же, где мой кабинет, и я шел мимо совершенно естественным образом.
Из-за спины отца я видел, как Дэлмор остановился на пороге, поняв, что он тут не ко времени, отмахнулся от вскочившего Рейна – расслабься, мол, подожду.
И тут женщина навахо кинулась на Дэлмора, как тигрица…
Все мы – и сын с отцом, и я – в замешательстве наблюдали, как она преображается до уровня самки, спасающей свое дитя от лютой опасности, скрюченными когтями впивается парню в плечи, но мгновенно отдергивает руки, словно обжегшись о его плоть…
Он стоит прямо, не двигается, но напряжен так, что мы это чувствуем на расстоянии. И вся сцена – дикая, неправильная, необъяснимая.
Она ненавидит, она смертельно боится, она в первобытной неудержимой ярости, она готова заслонить сына своим телом, погибнуть, но не дать приблизиться к Рейну… тому, кто тренирует его уже не первый месяц день и ночь.
Для нее каждый резкий вдох – как в последний раз.
Она шипит что-то на родном языке, том самом, который знает лишь считанное количество людей на планете. Выплевывает причудливые, ни на что не похожие слова ему в лицо, скалится, буквально ждет, что вместо ответа военнослужащий U.S.Army растерзает ее на куски.
А он отвечает.
Одну фразу, тихо, еле слышно, только ей. Не на английском.
На языке племени навахо.
Рейн и его отец одинаково вздрагивают. Мать замирает перед Дэлмором, как камень, не дышит совсем.
И все молчат.
Такого еще не случалось, чёрт возьми, чтобы я всё видел и слышал, но проблема была в языке.
Я стоял за спинами обоих индейцев. Они понимали ее, понимали их, а я не мог совладать с собой. Прошептал:
– Что?..
Ответил мне Рейн, всё-таки он мой подчиненный. Странный у него был голос… хотя откуда мне знать, какой он должен быть, если я впервые слышу, как говорит этот человек.
– Она сказала… что он опасен. Что он зверь, но не животное, а… чудовище. Что он – дух зла и смерти.
Господи Иисусе, они всерьёз?
Вообще-то, да.
Абсолютно. Никто не улыбается, никто не шутит. Трое навахо бледны. Мать в трансе, по отцу сказать ничего невозможно, только у индейцев бывают такие пустые лица, менее выразительные, чем чистая бетонная стена. Сам Рейн в глубоком шоке. Только поэтому, видимо, он и говорит со мной.
– А он ответил. Он сказал…
И замолкает, а я боюсь, что с концами.
– Что?!
– Он сказал: «Да. Но посмотри на меня еще раз».
Она действительно смотрит. Неотрывно, жадно, дрожа и тратя последние силы, женщина уходит в глубину его разом посветлевших серых глаз. Они связаны между собой каким-то каналом, который словно пульсирует, отдавая, забирая…
Что за бред? Но это как бы чувствуется.
По телу Рейна – я в двадцати сантиметрах за его плечом – тоже пробегает волна дрожи. Он сжимает кулаки и произносит вслух, выдавая этим крайнюю степень растерянности:
– Почему он сказал – да?
Хотел бы я знать, мальчик.
Может, ты ошибся и услышал не то?
Может, ошибаемся все мы и видим не то… не видим то, что есть.
Женщина пришла в себя.
Подалась назад, закрыв глаза, вбирая воздух в уставшие легкие, ссутулилась – и резко распрямилась, сбрасывая напряжение. Мимолетно взглянула на Дэлмора еще раз, и я ждал, что она скажет что-нибудь поясняющее, и хорошо бы на английском, но даже если на навахо – пусть, Рейн мне переведет, лишь бы дала понять, что же ей удалось увидеть-то, там, в нем, после разрешения и долгого-долгого контакта…
Она поступила страннее.
Она метнулась в сторону. Я подумал – от него, но оказалось, за Рейном. Схватила парня за локоть, сильно дернула туда, обратно, твердо поставила сына в двух шагах перед Дэлмором. Сама встала у Рейна за спиной, положила ладони ему на вздрогнувшие плечи и рывком распрямила руки, заставив его сделать шаг вперед, почти вплотную к тому, кого назвала чудовищем.
Словно – отдала.
То, что сказала при этом мать навахо, перевел отец. Не глядя на меня, будто вообще не подозревая о моем существовании, мужчина с каменным лицом проговорил, нет – проскрежетал:
– Она приказала сыну подчиняться ему, как мне. Она попросила его хранить нашего сына от смерти, потому что смерть ему послушна. А теперь – уходи.
Я ушел. И постарался вычеркнуть это из памяти. Нет, стереть. И  то мало будет – вырвать лист и еще пару тех, что под ним.
Хватит с меня.
Он и так странный. Мне и так едва хватает душевных сил в нем разбираться. Вот только не надо всякого такого… Будем считать, что Дэлмор просто подыграл мистикам-индейцам, чтобы не создавать сложностей.
Я ушел и не задавал вопросов, потому что догадывался – никто мне не ответит. Мне не понять такого примитивно-искреннего максимализма, мне не увидеть того, что увидела в нем мать, чтобы так разительно сменить мнение.
Смерть послушно приходит по его воле, я соглашусь… Что со смертью у парня особые близкие отношения, что он делает ей регулярные оптовые поставки – заметно, но это ведь не повод вот так прямо доверить убийце жизнь единственного сына?
Что она о нем узнала? Что он ей показал? Плевать на то, как именно это произошло, это нестоящий вопрос.
Что может оправдать такого, как он?
Нет ответов…

***

Дэлмор был худшим кошмаром Z-51, их тираном и истязателем, их рабовладельцем. Он делал с ними то, чего не было ни в одной учебной программе ни одной приличной базы. За спецподразделения Форта Брагг я, впрочем, не ручаюсь.
Он подал мне официальное прошение, написанное ровным почерком на треугольном обрывке промасленной упаковочной бумаги, усеянной подозрительными пятнами. Там в произвольном стиле говорилось о том, что хорошо бы предоставить в распоряжение Z-51 пару-тройку секторов на аэродроме базы и одну взлетную полосу.
Легко.
Я просмотрел до конца – а доступа к самолетам он не требует? А «Фантом» ему не надо? А спейсер?
Оказалось, нет. Транспорт – его дело, как было сказано в приписке.
Ну-ну. Если так – да никаких проблем. Стоит мне упереться и запретить, с него станется использовать под взлетную полосу главную улицу Мидлтона или крышу административного корпуса. Мой кабинет на последнем этаже, так что пусть развлекаются на аэродроме.
Он будет учить ребят летать.
По-настоящему, не по пособиям и не на дорогих тренажерах, пятнадцатиминутный доступ к которым раз в месяц – привилегия элитников. У Z-51, никаким боком не относящихся к корпусу «А», будут неизмеримо более дорогие тренажеры. И понятие «элитник» в моем понимании начинает претерпевать некие трансформации.
Он назавтра же забил три освобожденных сектора: первый – одноместным серийным истребителем, второй – хищным черным вертолетом без опознавательных знаков, вокруг которого благоговейно водили хороводы наши инструкторы-лётники, а в третий попытался запихнуть, чёрт побери, стандартный пассажирский «Боинг» на 356 мест. Новенький, с иголочки.
Он не влез. Пришлось потеснить наш авиапарк еще на два сектора. Но всем было интересно – зачем?
 Я дал оперативное задание разузнать и с нетерпением ждал результатов. По цепочке от моего зама до сержантов, от них до помощников инструкторов групп, от них до обычных курсантов докатилось, что первый, кто раскрутит кого-то из дэлморовских на информацию, свято обязан донести ее обратно по цепочке наверх.
Ко мне.
Короче, выяснилось, что навыки пилотирования гражданской авиации очень даже нелишнее дело в повседневной жизни, что общаться с тупыми мирскими диспетчерами тоже надо уметь, что иногда в салоне бизнес-класса раздается не вопль стюардессы: «Нет ли среди пассажиров врача», а вопль стюардессы: «Нет ли среди пассажиров пилота», и тогда всё будет обалденно кстати.
У расслабившегося, подмазанного шоколадом Лимойна спросили: что – реально? Он ответил, что Дэлмор основывался на личном опыте и, как всегда, определенно знал, что говорил.
Великолепно. Глория будет у них стюардессой? Вряд ли. Судя по всему, бойкая девчонка выслушает подначки, врежет по морде достающему ее Эштону и первой сядет за штурвал.
Интересная такая жизнь, в которой есть место для навыков экстремального пилотирования гражданской авиации. Кому-то пригождается. Не дай бог.
Но интересно.
Истребитель – понятно, а вертолет? Это, наверное, для десантирования. Он поскидывает курсантов с парашютами, и, зная его, не где-нибудь над пустынной ровной местностью, а над лесом, или, не дай бог, над городом. Надеюсь, он им покажет, как дергать за кольцо, до пинка под зад, а не вздумает проверить их в стиле импровизации на скорость реакции и смекалку.
Над городом. Над столицей Анголы. Я посмотрел – это Луанда.
Чёрт.

***

На этом сюрреалистичном фоне меня гораздо меньше, чем проверяющего из Штаба майора Кирби, удивил нетипичный финал нашего традиционного учебного парада.
Вообще, с появлением Дэлмора в Мидлтоне большинство наших традиционных публичных учебных мероприятий опять-таки традиционно кончаются самым неожиданным и эффектным образом.
Ну да, Z-51 явились не вовремя, грязные, уставшие, воняющие порохом, буквально в лохмотьях, с автоматами неясного происхождения и жутко гордые собой. Встали в строй последними, вогнав Кирби в шок своим внешним видом. Пока он изливал мне свое негодование, я думал о том, что это ведь у них был не тренинг.
Потому что Дэлмор был не менее уставшим, чем они.
Мать его, он таскал их на свою миссию?! Всерьёз? Я судорожно пересчитал ребят, а перед глазами стоял туман.
Все на месте. Живые. Натренированные. Цепкие, сильные, готовые ко всему. Разные, но одинаково мощные и опасные. В отличие от красивых и чистых остальных – настоящие.
Этого я и добивался.
Ни одно реально способное воевать подразделение не выдержит формальную проверку. Цветистые претензии Кирби – прах, тлен и фигня. К чёртовой матери формальные проверки, если за несколько насыщенных месяцев первогодки-нулевики превратились в профессионалов.
Мне наплевать на отсутствие позитивных оценок Z-51 от Кирби, если я вижу, что Дэлмор ими доволен.
Он стоял в одном с ними строю – курсант, не офицер – и в какой-то момент очень человеческим жестом утомленно потер плечо под ремнем тяжелого автомата, а Нокс, точно так же игнорируя приказ «смирно», молча потянул его оружие на себя, хоть на нем висел такой же.
И Дэлмор с признательностью кивнул, высвободился, распрямился.
А мальчишка засиял, забыв обо всем, способный навьючить на себя установку залпового огня, лишь бы заслужить еще один благодарный взгляд за драгоценную возможность быть ему полезным.
Это было не подобострастие и не угодничество, поверьте… Он как-то сумел заслужить такое к себе отношение. Кто знает, как и чем сам Дэлмор облегчил жизнь Ноксу пару часов, или дней, или месяцев назад? Возможно, этот тяжелый автомат – лишь слабая пародия на адекватный ответ.
Подобное поведение курсантов по отношению к инструктору абсолютно невозможно представить нигде больше, кроме Z-51.
Разумеется, ведь сержанту Майеру, например, не придет в голову решать проблему, возникшую у Тэда Брауна в тот момент, когда ему при всех на празднике Рождества дала пощечину его девчонка. Здоровый парень побледнел, губы задрожали, он чуть не сорвался.
Но через пару недель, в день посещений, Браун триумфально подвел смущенную девушку – ту же самую – к Дэлмору, познакомить. Та едва могла поднять глаза, и парень отослал ее к ребятам, а сам протянул Дэлмору руку. Поблагодарил.
Чёрт их разберет, за что!
Дэлмор же ухмыльнулся, ответил как-то так, что Браун покраснел не хуже своей дамы, но выглядел при этом счастливым, как большой ребенок.
Я не представляю, что делает с ними – для них – Дэлмор, это остается за кадром. У меня не хватает фантазии. Судить можно только по реакции тех, кто с ним взаимодействует.
Это дурдом, а не группа.

Ну да, возвращаясь к параду.
Кирби, которого я не слушал, заткнулся самостоятельно, когда в мой многострадальный Мидлтон явился еще один представитель Штаба. Такое впечатление, что начальство табунами хлынуло сюда исключительно с целью полюбоваться на курсанта-штрафника.
Из всего последующего – отказа генерала Торстена разговаривать со мной и Кирби, общения генерала Торстена с этим гадским Дэлмором в стиле приснопамятного шефа МР Бейкера, какого-то совершенно запредельного по эффектности награждения генералом Торстеном Z-51 правительственными наградами за смелость, проявленную при выполнении специального задания – лично меня поразил только один факт: оперативность Штаба.
Обычно им надо полгода как минимум, чтобы раскачаться и понаписать ворох бумаг, а Дэлмор с его «Серебряной Звездой», которая его ничуть не впечатлила, и тут исключение. Они только что закончили – и уже с материальным воплощением признания заслуг перед государством.
Кто-то знает короткие пути и обходные дорожки в запутанном здании Официала, кто-то беззастенчиво использует их на полную катушку, только чтобы одному двадцатипятилетнему мальчишке было интересно и не надоедало выполнять корректно сформулированные просьбы.
Ему ведь, дьявол его раздери, не приказывают, настолько у него эксклюзивный профиль.
Я даже Кирби не провожал. И парад был безнадежно скомкан.
Где там мой коньяк?




Глава 4

***

Видит бог, я не искал странностей, они сами меня находили. Они корчили мне рожицы из путаных файлов документации базы, они скользили узнаваемыми стремительными тенями по периферии сознания, они снились мне в интереснейших кошмарах.
Они сводили меня с ума и сводились к одному предсказуемому источнику.
Всё это увлекательное безумие напрочь стерло мою смутную, неоформленную, но так доставшую тоску по несостоявшейся яркости. Не то чтобы я хотел в жизни быть героем и полководцем, живой легендой и символом нации… хотя, не отказался бы, наверное. Люди идут в армию не глотать пыль полигонов и сидеть ночами над зудящими в мозгу таблицами учета и графиками. Кто-то признается себе, кто-то не очень, но все хотят восхищенных взглядов, реального общепризнанного повода гордиться собой и чувства, что «если бы не ты»…
Героем я не стал, что ж, и вряд ли, наверное, получится теперь, но ничего страшного – самому мне не сиять, однако, отраженного света законы физики не отрицают.

Вечером, в День Независимости, когда суматошные приготовления к ежегодному кошмарному торжественному событию успели меня выбесить на славу, но праздничная доза выпивки еще не загнала в спасительный пофигистичный ступор, еще один телефонный звонок добавил странностей, но зато дивно вышиб из головы 4 Июля.
Я заорал в трубку «Что еще?!», а это непозволительная практика для официального лица.
А если это не заместитель, привыкший терпеть от меня и не такое, а если это не миссис Синклер, которая простит всё на свете за коробку зефира, а если это Президент?
Зефиром я бы определенно не отделался.
В миг ожидания ответа мне почудилось разное: и плохое, и очень плохое. Занятно, а раньше у меня сама собой выскочила бы именно уставная формулировка, а теперь мои странно свободные мозги выдают неправильное и называют вещи своими именами, и я знаю, кого в этом обвинить.
Ох, не к добру такие ассоциации – это была последняя мысль перед тем, как я понял, что кричал на сотрудника спецдепартамента АНБ.
Странно, но в первый момент осознания этого факта я не сполз в ужасе, а даже слегка расслабился. Сотрудник оказался не абстрактный, а вполне знакомый, не первый раз контактируем по не очень официальным каналам. Льстя себе надеждой, что догадываюсь о причине звонка, я сказал Баккуорти, что сейчас приглашу его. Приятно было выказать сообразительность и способность схватывать на лету.
Аэнбэшник сухо осведомился, кого именно.
Стоп.
Да.
Дэлмора нет на базе шесть дней, и он еще не вернулся. Мне сообщают с КПП, когда он проходит внутрь, используя официальные пути, а не лазейки в периметре, которых не должно быть. Но для него они есть. А в противном случае с недавнего времени я узнаю о его возвращении по оживлению в казарме Z-51.
В данный момент – ни донесений, ни внештатной активности его группы, а значит, Дэлмор находится не в моей юрисдикции, а чёрт-те где, и пригласить его в кабинет не в моих силах. Какого тогда дьявола звонит Баккуорти?
Холодок по спине. С парнем… что-то не так?
Вместо ответа Баккуорти странно хмыкнул и выдержал долгую паузу. А потом обратился ко мне:
– Уоллес, ты мешаешь.
Ровный ледяной голос майора АНБ чётко свидетельствовал о том, что он имеет в виду как раз самое худшее – я всё-таки засветился не на своем этаже небоскреба.
– Я?..
Видит бог, я ничего не делал! Я не становился поперек дороги, ничего не запрещал, я и не смог бы… Я не говорил ни об одной странности ни единой живой душе, и неживой тоже! Я хранил ваши секреты…
– Ты препятствуешь работе. Ты – причина потенциального снижения эффективности.
Господи боже мой… не льсти мне, Лестер. Это смешно. Я развалил АНБ на корню, да! И сам не заметил, как.
Таким тоном, как у Баккуорти, выносят приговоры на заседаниях трибунала, рассматривающего дела о преступлениях против человечества. У него второй допуск. У него отвратительно высокая степень вседозволенности. Я не хочу в пар из-за того, чего не понимаю. Мне чертовски не хватает присутствия Дэлмора – почему-то кажется, что он осадил бы аэнбэшника, хотя не факт… я ни в чем не уверен.
Всё это панически проносится в голове за миг, не достаточный для того, чтобы совладать с горлом, но озлобленному Баккуорти и не нужна моя реакция.
– Ты, кабинетная крыса, убери от него детей.
Так вот в чем дело.
Дети… как мало в этом слове тех нот, что я услышал от Дэлмора, когда он говорил о том, что ребят поберечь надо. Вообще таких нет.
Баккуорти говорит с презрением и раздражением. Ему не дети важны, а эффективность, и ради того, чтобы она не снизилась, этот опасный тип готов на многое.
– В твоем Мидлтоне Дэлмор должен иметь возможность восстановиться и отдохнуть, а не работать вместо твоих сотрудников.
Одного из которых он, между прочим, убил. Но…
– …Но я не заставлял его, он сам…
Да, конечно же, я ведь не позволил себе ни одной хитрой уловки, я не влез парню в душу, не вскрыл его едва зажившую боль и не сыграл на этом…
Но он тоже выиграл от такого расклада, ему же хорошо с ними, это видно! Аэнбэшник просто не знает, как он защищает ребят, как он неожиданно терпелив и внимателен, как они неподдельно тянутся к нему, а он выбирает их, а не постель в тихой казарме после изматывающих миссий, как на самом деле он гордится ими, а они – им…
Баккуорти меня не слушает.
– В твоем Мидлтоне действует человек, слишком хорошо информированный для того, чтобы иметь много контактов. Его работа секретна, связи недопустимы.
Похоже, нашумела история с генералом Торстеном и наградами. Я вообще-то согласен, что не стоило, наверное, таскать курсантов с собой, но ведь обошлось же. И хоть я мало знаю о Дэлморе, но, кажется, он бы не подверг их излишнему риску, если он обещал такое даже насчёт солдат Хэнтона, с которыми лично не знаком.
Им там что – жалко десяти залакированных значков?
АНБ больше устраивает асоциальный одиночка. Эффективный наёмник.
– Не вздумай решать свои ничтожные проблемы за счёт него. У тебя нет полномочий использовать Дэлмора, его потенциал не должен расходоваться на ерунду. Отмени приказ, убери его с должности инструктора, и немедленно.
А его мнение кого-нибудь интересует?! Ну, не мое же, естественно, у меня нет иллюзий… В полной растерянности я фыркаю в трубку:
– А что, мой приказ вообще важен?
Баккуорти явно напрягся и даже, видимо, оскалился.
– Ты это сделаешь, Уоллес! Лично и как только он объявится! Иначе…
Майор спецдепартамента предпочел красноречиво не договорить, ибо я и сам в состоянии домыслить, на каких соплях держится моя собственная карьера, жизнь и семья в случае перехлестов с их ведомством.
– Это приказ, капитан. Мои документы демонстрировать излишне. Действуй.
И гудки.

Я слушал их минуты три.
Когда надоело, медленно положил трубку рядом с телефоном, потому что звонков таких с меня хватит. И что делать?
Интересная постановка вопроса. А у меня есть выбор? У меня есть вариант – не делать того, что приказал высокопоставленный сотрудник АНБ? У которого, в отличие от меня, видимо, всё-таки есть «полномочия использовать Дэлмора»…
Мне не хочется терять Z-51 – таких, какими они становятся на глазах.
Я элементарно не могу не подчиниться Баккуорти. Я не имею права не думать об Ирме.
Я не представляю, как отреагирует Дэлмор. Ни малейшей идеи.
У него действительно ни секунды свободной в Мидлтоне, он с миссий сразу к ним, и еще успевает следить за своей собственной учебной программой, хоть это и формальность чистой воды. Но экзамены он сдает, и тренинги он проходит. Ему же тяжело.
Вдруг он будет рад? И пошлет их с облегчением?
А вот ребята будут в шоке… Кого бы я ни предложил им взамен, они-то не вздохнут с облегчением, даже избавившись от зверских нагрузок. Они лишатся еще кое-чего – свободы и уважения, а к таким вещам быстро привыкаешь. Это будет реальным кошмаром, если придется их ломать после Дэлмора и встраивать в стандарт, они же не перенесут, проще им действительно вышибить мозги.
А выхода-то нет. По крайней мере, у меня.
О господи, вот на такое я не подписывался.

***

Поразмыслить вдосталь над своим плачевным положением мне не дали – влетел без стука заместитель, лейтенант Будворс, покосился на бесполезный телефон и доложил, что перепившиеся курсанты буянят на тренировочной площадке и, кажется, планируют сойтись стенка на стенку. Корпус «А» против корпуса «К».
Я очнулся, чтобы узнать – Дэлмор не там?
Нет, вот его там только и не хватало, – передернуло лейтенанта.
Скомандовав напрячь службу безопасности базы, я пошел лично следить за ситуацией. Отвлечься не помешает.
Но не дошел.
Давняя, не мной заведенная традиция позволять на территории Мидлтона раз в год алкогольные излишества подарила мне шанс продвинуться с решением главной моей этической – и не только – проблемы до того, как она сделала из меня истеричного аутиста.
Будворс услужливо завел передо мной казенный джип, чтобы доставить к месту локального конфликта корпусов, а там в бортовом компе был вывод информации с камер слежения по всем секторам. На мониторе, естественно, орали друг на друга, разогреваясь, элитники и штрафники, а лейтенант нервничал. Он тут недавно и не помнит, как два года назад на 4 Июля у нас было три трупа. Тогда парни из «К» что-то не поделили между собой.
На мониторе Дэлмора не было.
Я кивнул лейтенанту – пролистай прочие ракурсы, основные точки: главную улицу, казармы, столовую, бар. Узнаем, где все остальные, не назревает ли что-нибудь дополнительное. Гаражи и склады оружия особенно пристально. Курсанты должны ограничиться кулаками, иначе я отсюда вылечу.
В Ливенуорт. К неприятному генералу Бейкеру, который не станет поить меня ничем.
Сперва мне померещилась какая-то мелкая возня на задах одного из складов неподалеку от бара. Но я даже не остановил Будворса, потому что если там и дрались, то двое максимум, а это на фоне происходящего на тренировочной площадке не стоит внимания.
А вот еще через пару картинок я схватил его за локоть, и джип опасно вильнул.
Я прошептал – стоп.
Машину к обочине и этот кадр в максимальный зум.
В том кадре никто не дрался вообще, но там был Дэлмор. У меня пальцы заледенели от волнения, хотя я еще ни во что не въехал.
Он шел от бара к казарме Z-51 по боковой улочке, и камера провожала его взглядом. Я узнал его даже со спины, даже в черно-белых тенях дешевого объектива, даже в крупном зерне. Он был один и слегка прихрамывал. Его не было рекордно долго, значит, дерьмо было глубоким…
И здесь, парень, расслабиться не выйдет, тебя ждут сюрпризы.
Первый из них образовался без моего участия.
К Дэлмору подлетел некто, взволнованно уцепил за рукав, выложил нечто важное, сопроводив парой резких жестов, оба круто свернули в сторону от дороги и пропали из наблюдаемого сектора. Мой заместитель подавился ругательствами и обреченно заявил, что у команды корпуса «К» победа в кармане. Они заполучили решающее преимущество.
Я же медленно моргал, уставившись на пустой кадр с казармой Z-51 на дальнем плане.
Это не факт, успокоил я Будворса, что Дэлмор выступит за штрафников. У него в «А» полно старых знакомств, которые гораздо крепче, чем связи этого типа в «К». Лейтенант удивленно на меня вытаращился, но мне в тот момент было наплевать на неосмотрительно засвеченную осведомленность о личных обстоятельствах уникального курсанта.
Меня занимал вопрос: кто из обитателей Мидлтона обладает достаточной степенью дозволенной близости к Дэлмору, чтобы вот так запросто и непосредственно дергать его за локоть?
Я коротко рявкнул на помощника, и он испуганно вывел на монитор панорамный кадр разборки. Да, я в курсе, что от того места, где мы их сейчас видели, до тренировочной площадки далеко, и он не мог успеть… я ищу не его!
Дьявол, вот они.
Оба. Норалан завернул вошедшему в раж Триксу локти за спину и благоразумно удерживает его от самозабвенного рывка в объятия осатаневших штрафников, а попутно еще и косится в сторону прячущихся за щиты сотрудников секьюрити.
Это были не они.
Это плохо. Лучше бы это были они. Я б тогда что-то понимал.
А я не понимаю.
Потому что ни один отморозок из «К» после правой руки Глайсона, после практически мертвого Куинна и еще четверых глубоких инвалидов ни за что на свете не дотронется до Дэлмора.
В таком случае Дэлмор идет вовсе не на тренировочную площадку.
А туда, куда потащил его жутко нервный представитель Z-51, больше некому. И это опять же не тренировочная площадка, ибо грызутся там далеко не первогодки, оцепление давно наличествует, мелочью там и не пахнет, а в ответ на предложение примитивно поглазеть на драчку Дэлмор после самоволки послал бы, не моргнув.
Однако он рванул следом после буквально пары слов. Значит, это были важные слова. Значит, в Мидлтоне происходит еще что-то существенное, помимо громкой свары пьяных курсантов. И вот там-то я и должен быть, а пьяных курсантов разнимут и без моего участия.
Склад.
Где что-то происходило там, на задах, на самом краю видимости. Вот туда мы и двинем, сказал я лейтенанту таким тоном, что он не осмелился мне возразить.
Дорога заняла минут десять. Мой офис в центре, а это далековато от бара. За это время на тренировочной площадке не изменилось ничего – те же два лагеря, шесть десятков элитников против пяти дюжин штрафников, разделенные полоской секьюрити. А за складом – изменилось.
Долбаная камера висела криво и по-идиотски, из-за чего половину поля зрения занимала ровная стена, а во второй половине в определенный момент появился Дэлмор. И я затаил дыхание…
Но ничего не прояснилось.
За его спиной маячил Коннор Эйс, и я поздравил себя с верной догадкой. Выражения лиц, конечно же, оставались на совести тех, кто снабжает учебные базы отвратительно устаревшим видео-оборудованием, но в позе Эйса читалось нетерпение, он аж подпрыгивал, и Дэлмору даже пришлось его придержать, как Норалану Трикса.
Сам же Дэлмор просто смотрел.
Я не знал, на что! Вернее, на кого… Та возня ушла из кадра.
Проклятье. Решено, следующее же поступление из федерального бюджета пойдет на нормальные камеры со звуком и сервоприводами. Хоть пару-тройку, на сколько хватит.
Дэлмор что-то произнес – как бы мне пригодился звук именно сейчас! – но с места не сдвинулся. И даже жестом зрителя скрестил руки на груди.
Он приказал, и по его команде происходило нечто. Коннор Эйс выказывал лавину эмоций по этому поводу, но его читать я не умею, а действовать ему Дэлмор запретил.
Я дико нервничал. Обматерил лейтенанта за время, потраченное на объезд затора из противотанковых ежей на главной улице – господи, зачем его тут нагромоздили, с перепугу? – хотя он виноват не был. Пока мы искали свободную дорогу, к двоим зрителям добавились остальные. Z-51 практически в полном составе копировали Эйса в его бурном азарте, а Дэлмор невозмутимо стоял на их фоне и наблюдал.
Я уже придумал, как вычислить главных действующих лиц – простым исключением, но вообразить список курсантов его группы и соотнести с лицами мешали нервы. Единственное, что я успел осознать, вываливаясь из джипа и отсылая Будворса к чёртовой матери как можно дальше – среди болельщиков не было Глории.
На что они там, бля, любуются?!

Итак.
С ума сойти.
Это уже не спарринг – это поединок в стиле боев без правил. Винсент Эштон и Глория Стоун, быстрые, хищные и страшные, на ринге, роль которого тут у круга света от тусклого фонаря на утоптанной земле. И на этой земле – их кровь.
У девушки волосы слиплись, когда она откидывает их с лица, летят тяжелые капли. Одежда почти в клочья, пуговиц нет – оборваны? – но рубашка от повседневки завязана в узел на груди. Значит, пуговицы – раньше, чем эта драка? Что за…
Тело Глории усеяно кровоподтеками, пальцы немилосердно разбиты, дышит хрипло, глаза горят.
А парню хуже.
Его почти ведет, он подволакивает ногу, локоть прижат к боку, на моих глазах он после хлесткого удара застонал и сплюнул зуб. Да что ж это такое…
Я в каком-то непростительном ступоре стоял позади беснующихся Z-51 и наблюдал за рукопашной, которая просто не имела права происходить.
У Эштона хлестало из расплющенного ударом носа. Коварный парень, хороший боец, на вид едва держался на ногах, но сумел поймать Глорию на болевой приём, и девушка взвизгнула. Дэлмору пришлось вцепиться Эйсу в плечо, чтобы удержать от рывка – да, по-видимому, прекращать побоище запрещено инструктором. Дьявол его раздери, этого инструктора, так же нельзя!
Эштон сам испортил миг своего триумфа. Растянул распухшие губы в усмешке:
– Что и требовалось доказать, Стоун…
А уставшей Глории не хватало, как выяснилось, самой малости, чтобы у нее открылось второе дыхание. Она вспыхнула ненавистью, оскалилась:
– Пош-шел ты!
И вмазала парню так, что он моментально поплыл… уже всерьёз, без притворства. Под бурю ликования Z-51 Глория торжествующе принялась за каскад ритуальных добивающих ударов – издевательски медленных, мощных, безжалостных и унизительных для проигравшего.
Винсент упал на колени после третьего, бессильно уперся в землю ладонями, наклонил голову. Ребра парня ходили ходуном в прорехах изодранной майки, его тошнило мучительными стонами, а изо рта тянулась вязкая краснота.
Что же они там друг другу доказывали?! Такими изуверскими методами при полном попустительстве инструктора?!
Это нормально, что девушка вот так измолотила парня? А то, что он ее бил тоже не шутя, не ради отработки ударов? Да они ж убить могли друг друга, он же научил их драться не просто хорошо, а до отвращения безупречно, а потом взял – и стравил?!
И смотрел?
И – наслаждался?
И другим демонстрировал?
Эйса остановил… а паренек из правильных, он хорошо бы смотрелся не в этом кошмарном Z-51, а в более приличной группе… его естественный порыв остановить безобразное избиение не понравился Дэлмору?!
Так. Чёрт возьми, как я устал ошибаться насчет этого сумасбродного извращенца-садиста…
Знаете, а мне будет гораздо проще выполнить распоряжение Баккуорти. Вот сейчас я искренне хочу убрать от него детей, причем именно ради самих детей, а не вашей гребаной эффективности.

При моем появлении они все застыли.
Глория сделала пару шагов назад, слилась со своими, Коннор и Браун загородили ее широкими плечами с обеих сторон. Вот ведь инстинкты мужские… ее защищать излишне, она рукопашник-виртуоз, судя по тому, что я видел, и по внешнему виду Эштона. Тот, харкая кровью, медленно поднимался, цепляясь сорванными ногтями за стену склада, и его надрывный сырой кашель был единственным звуком, портившим нам драматическую тишину.
На фоне растерянных Z-51 – им еще хватало совести выглядеть смущенно – я нашел взглядом его.
Дэлмор глаз не опустил.
Я и не сомневался.
– Что, м-мать твою, здесь происходит?
К чёрту устав и официоз. Мне и в голову не пришло требовать от этой банды, чтобы они встали по стойке «смирно», и с этим убийцей я буду говорить так, как он того заслуживает.
– Уже ничего. – Он нагло сунул руки в карманы.
– Ничего?! Это, по-твоему, ничего? – Изуродованный мальчишка, озверевшая девчонка… – Так нельзя!
Он молча поднимает бровь.
Чудовище.
Меня подташнивает от беспомощности и принципиальной невозможности втолковать.
– Дэлмор, можешь ты мне сказать – что ты делаешь?!
Это так ты их бережешь?
Его ответ звучит так, словно он уверен в своей правоте:
– Я делаю то, что должен. Я учу.
О господи, мне всё-таки стоило за ними наблюдать. Я слишком наивен, а цели и методы такой системы обучения выше моего понимания.
– Что за бред! Это не тренинг, это чёрт знает что!
– Верно, это не тренинг.
Он еще имеет наглость со мной соглашаться.
Да, я вижу, тут что-то личное, и, судя по отсутствию пуговиц на рубашке Стоун, личное с оттенком неприличного, но…
– Так нельзя решать проблемы! Есть цивилизованные способы, а не настолько звериная грызня!
– Цивилизованные? – смакует Дэлмор незнакомое слово.
За его спиной Глория обжигает меня взглядом и стискивает кулаки. Ты за него, девочка? Ну да, ты же победила.
– Как именно ты посоветовал бы нам решать такую проблему, Уоллес? Через суд? Или нотацию прочитать? Сладкого лишить, пальцем погрозить?
Сволочь, издевается у них на глазах. «Нам»… подожди, очень скоро никаких «вас» не будет.
– Не знаю, но не так! Это самосуд, это дикость!
– Это жизнь.
Мне никогда его не переспорить. Он выигрывает по очкам. Они все – кроме измордованного Эштона – Дэлмором просто заворожены. Но нужна ли ребятам такая жизнь, жизнь в его кошмарном понимании?
Что ж… самое время выложить козырь.
– Вот что, Дэлмор. Я тебя отстраняю. За превышение полномочий инструктора.
Я хозяин положения.
– И это не обсуждается.
Его глаза сужаются. Он задет.
Я вновь ловлю себя на ощущении, что у меня получилось дистанционно достать его не хуже, чем прямым в челюсть. Но на этот раз извиняться меня не тянет.
Да, у меня не выйдет ни уволить тебя, ни запретить тебе, ни посадить, ни смутить… Но подобное решение в моей власти. Это уровень Мидлтона, Дэлмор, а не твоя заоблачная высь, и здесь мое слово значит.
Я отдал их тебе в минуту умопомрачения, я и отберу. Им же будет лучше, разве нет?
А они в шоке, я был прав. Еще не поняли, еще не дошло, но они не дышат. Перспектива не укладывается в их замороченных дьявольски умелым манипулятором головах. Близнецы Морроу синхронно переглядываются, Глория прижимает окровавленную руку ко рту, Рейн что-то неслышно шепчет, и почему-то это меня пугает больше всего. Вы мне еще спасибо скажете, когда придете в себя.
Ты, парень-исключение, я победил, слышишь?
Молчание, и даже нет возражений. Ты признал за мной силу? Вряд ли… мне всё-таки еще далеко до совершенства в науке разбираться в твоей темной душе. Одно ясно – я ошибся, в тебе нет радости избавиться от обузы. Ты даже не настолько лжив и лицемерен, чтобы такую радость изобразить.
Впервые всё будет по-моему, а ожидаемого восторга нет.
И тут я ошибся.
Н-надоело.

Винсент, хрипя и отплевываясь, упирался в серые доски стены склада и ощупывал во рту осколок зуба. Вот у кого, я считаю, на данный момент мозги прочищены и готовы к адекватному восприятию выкрутасов «идеального» инструктора. Бывшего инструктора.
– Курсант Эштон, следуйте за мной. Медицинское освидетельствование и рапорт, где вы подробно изложите все факты, и насчёт сегодняшнего инцидента, и всё остальное.
Ведь есть, что излагать, я уверен. Я мог пропустить многое. Если ты дашь мне письменные показания об эпизодах жестокого обращения, я начну внутреннее разбирательство по факту самоуправства инструктора Z-51, и приказ майора АНБ будет выполнен в лучшем виде. Дэлмору, конечно, ничего не будет, его и не от такого отмазывали, но эффективность наёмника спецслужб резко повысится.
Что и требовалось.
Эштон, очнись и дай мне повод обрадовать Баккуорти.
Я повернулся, двинулся в сторону главной улицы. Они расступились передо мной – а я и не почуял, что прямо за спиной у меня стояли Нокс и Лимойн… Либо парни в режиме «стеллс», либо я старею.
Кольцо так и осталось разомкнутым для Эштона. Они признавали его право уйти вслед за мной. Обратного пути ему б уже не было.
И он выбрал.
– Нет.
Я оглянулся и понял, что на самом деле гораздо опаснее оставлять у себя за спиной именно Винсента Эштона.
Он оторвался от стены, сделал шаг вперед, перенеся вес на здоровую ногу, размазал по лицу кровь и грязь. Сплюнул мне под ноги сгусток. А смотрел на меня так, будто это я его бил.
– Не пойду я никуда. И писать ничего не буду.
После ощутимой паузы он с мрачным удовольствием и до отвращения знакомыми интонациями добавил:
– …Сэ-эр.
Вот это уже просто на грани дежа-вю. Я бы сказал, это несправедливо. Я ж ради тебя… Нет, я бы понял отказ по причине запуганности. Если парень не хочет себе проблем с местью жуткого типа, которому я сам дал над ним власть, мой долг только помочь и оградить. Я бы справился.
Наверное.
Однако Эштон шмыгает распухшим носом, морщится от боли, но глаза не отводит. Только мимолетный взгляд в сторону Дэлмора, и там что угодно, но не страх.
А тот любуется ночным небом над крышей, будто его мало что колышет на грешной земле, и уж точно не здешняя возня.
Возможно, Дэлмор просто не хотел влиять на ситуацию, даже просто концентрируясь на ней. Долбаный манипулятор.
Изодранный, регулярно сглатывавший кровь Эштон абсолютно искренне объявил разбитыми губами, что инструктор – прав. Равно как и Глория Стоун. И вообще всё было зашибись как справедливо.
На него с болезненным изумлением уставился не только я, но и все остальные. Я-то ладно, мне простительно не разбираться в характере какого-то там парадоксально мазохистичного мальчишки, а вот Z-51 явно ждали от него чего угодно, вплоть до того, что он действительно пойдет катать заявление. Его не любили.
Лишь отстраненный Дэлмор не таращился на своего неожиданно пылкого защитника. И не удивлялся. Что-то он об Эштоне такое знает, о чем никто больше не догадывается, и я в последнюю очередь.
Как же мне всё это, повторяю, надоело.
А этот рыжий гаденыш продолжал солировать.
Категорически выдал, что сверхценного исключительного инструктора никак нельзя отстранять, что мой приказ – начальника базы! – нужно срочно отменить и забыть, как страшный сон, что Дэлмор, видите ли, лучший наставник в Мидлтоне и единственный здесь учит реально полезным вещам, а если ему придется уйти… – парня перекосило на этом слове – …и Z-51 отдадут визгливому придурку в круглой шляпе и со стэком, он, дескать, за себя не ручается.
Эштону явно было с кого брать дурной пример. Неуважению к вышестоящим он научился скорее и лучше всего, и определенно считает это реально полезной вещью. Не зря я когда-то заподозрил, что именно Эштон из них всех – самый достойный подражатель.
Я даже охреневаю от его поведения почти так же, как от оригинала.
В своем порыве сохранить над собой человека, который только что сделал из него жертву показательного избиения, Эштон даже обратился за поддержкой к остальным, к людям, с которыми его не объединяло ничто, кроме персонального культа.
А он был жрецом. И неплохим, если первым, кто встал рядом с ним, был Коннор Эйс.
Враги, антиподы, плечом к плечу, и горело в них разное, но одинаково сильно.
– Капитан Уоллес, сэр, Эштон прав во всем. Мы просим вас отменить приказ.
Да что же это такое.
Помощник инструктора Z-51 даже не оглянулся туда, где стояли прочие. Ему не надо было звать, не нужны были ни распоряжения, ни подтверждения единогласности, они и так двинулись с места одновременно. Разошлись веером, безо всякой команды построились в плотный ряд. Мать их, чёрт возьми, будь я проклят, они – заслонили его… физически, собой.
И Глория подошла не к Эйсу – к Эштону.
И они были так похожи.

А мне стало страшно. В их спонтанном, искреннем, слитом противостоянии было нечто сродни ощутимой угрозе, но не в этом дело.
Мне уже не разбить Z-51 и Дэлмора, не в моих это силах, будь я сто раз начальник учебной базы, будь я даже спецсотрудник АНБ. А у меня будут проблемы с одним таким, но дело и не в этом.
Ни о какой заранее обговоренной срежиссированности не могло быть и речи, их импульсивный поступок удивил самого Дэлмора, я знал это. Я это просто знал. Он за их спинами опустил голову, не вынимая рук из карманов, но не торжествовал.
Я лишь на миг увидел его лицо, и прочесть я сумел – обреченность.
Вот что пугало.
Для него история повторяется. Люди не только моментально ему подчиняются, ведутся на него индивидуально и целыми коллективами, они не только с радостью признают его над собой… Они еще и готовы на многое, чтобы просто продолжать находиться под его властью.
Дэлмор, похоже, лидерства не добивается и не ищет, оно для него не источник энергии, не способ повысить самооценку, а тяжелый труд и высокая ответственность. Лидерство само его находит. А парень смиряется и тянет ворох чужих проблем плюс к своим собственным.
Здесь, в Мидлтоне, где никто его не знал как человека, успешно рулившего многотысячным гетто, где за ним не стоял многолетний свод легенд – а как же их было много, могу себе представить… – он всё равно не мог не выделяться.
Обнуленный волевым решением по неизвестной мне причине счетчик авторитета неумолимо накручивает обороты, а парню просто некуда деться от своей судьбы.
Я прокашлялся, убедился, что голос не сорвется, и скомандовал:
– Дэлмор… подойди.
Он немедленно повиновался, прошел сквозь раздавшийся строй подчиненных, не глядя ни на кого. Остановился так, чтобы быть не с ними, а со мной.
Я оценил. Но не спросить не мог:
– Учишь, да? Ты этому их учишь, мать твою?! …Боготворить тебя?
Мое шипение прозвучало неожиданно злобно и, наверное, завистливо.
Он так же тихо ответил:
– Нет. Я учу их уважать самих себя, а еще уметь заставлять других делать то же самое.
Дэлмор так знакомо усмехнулся. Он ведь покупает еще и этим, бесспорно, и он в курсе… зараза.
– А то, о чем ты спросил, это всего лишь неожиданный, но весьма стойкий побочный эффект.
Вот так. У него и теоретическая база под это готова.
А разбирайтесь-ка вы тут сами.
Мне есть о чем подумать, мне есть по какому поводу поломать голову над формулировками причин отказа от выполнения распоряжения вышестоящего. Они и меня развратили.
Идите вы все к чёрту.
– Я ничего не видел.
Надеюсь, они отведут Эштона в медчасть, да и Глории туда бы не помешало. Зря волнуюсь, они, похоже, своих не бросают.
Если они так единодушно согласны выносить Дэлмора вместе с его нетривиальными науками, если ему стало больно в первый миг, когда он понял, что опять останется свободным, а ему – стало… что ж, я просто не могу иначе.

***

По темному проходу между складами я брел, как в трансе. Даже думать не хотелось. Что-то они там за моей спиной решали, обсуждали, метались… Всё, не хочу больше вникать.
Сказал я, что не видел, так значит, не видел. Я свое слово держу.
Н-да.
На главной улице, пустынной и прохладной, в отличие от той накаленной атмосферы ринга, никого. Ни Будворса, ни его машины… Да, я же сам приказал валить. Хороший подчиненный. Вот если бы Дэлмор в такой ситуации приказал своим валить, они бы действительно отъехали подальше, но караулили, а как только он освободился бы, подрулили и подобрали. У них какое-то такое непослушание… полезное.
Что ж, придется брести до оживленных мест самому. Позор.
Я успел отойти шагов на тридцать к тому моменту, как отупевшими от впечатлений мозгами додумался до светлой идеи мобильника. Встал, углубился в набор, попутно борясь с неприятным ощущением, что я о чем-то забыл, о чем-то…
– Уоллес!
Ну вот. Еще не всё.
Отделавшийся от своих Дэлмор догоняет, останавливается в паре шагов и прожигает меня рентгеновским взглядом:
– Подожди, это ведь… – еще и прищуривается. – …Баккуорти?
Догадался. Мне и отвечать не надо, он сам матерится и сжимает кулак:
– Вот ведь паразит. Впрямую не вышло, так он в обход… Я его из-под чего угодно достану и так прессану, что взвоет.
Э, а тот потом – меня?
– Стой, но ведь он, что ли, работу свою делал, и только-то.
Дэлмор непонимающе хмурится:
– Он тебя, считай, подставил, твоими руками жар загребал, а ты его защищаешь?
– Я не защищаю, я…
– Он тебе угрожал? – Парень подходит, и чем ближе, тем мне неуютнее. – Уоллес?
– Да нет, чёрт возьми. Ну, так. Его можно понять, у него планы и проблемы, я в чем-то такой же, у меня тоже всякого дополна…
О чем я забыл?
– Лестер, сучонок трусливый… – шепчет Дэлмор, глядя куда-то вдаль поверх домов. – Я тебя научу. Ты зарвался, со мной так не выйдет.
Переводит глаза на меня.
– Уоллес. Подобное не повторится, обещаю. Я не позволю им влиять на меня так, как они попытались, и я буду выражаться предельно ясно. Их не касается, что я делаю в свободное время, с кем я общаюсь, схожусь… Даже хорошо, что Баккуорти так промахнулся именно сейчас, а не позже. Им придется сразу понять, что со мной в комплекте идут и всегда будут идти те, трогать кого я запрещаю.
Я с трудом понимаю, о чем он. Это я, что ли, тоже в этом привилегированном комплекте?
– Мне жаль, что тебя вмешали в это. Я благодарен тебе за… – Он косится в ту сторону, где за ангарами казармы первогодков. – В общем, я благодарен. Можешь выкинуть всё из головы и не волноваться, последствий для тебя не будет. А вот для Баккуорти…
У меня, оказывается, не зря было ощущение, что от аэнбэшника он меня заслонит. Я чужим голосом выдавливаю:
– Но ты же его не убьешь?
Я помню, что допуск у Дэлмора выше.
– Нет. Пока он не настолько прокололся. Лестер умный тип и схватывает на лету, мы с ним уже многое проходили. Он не повторит. Так, – Дэлмор недовольно морщится, – это мне еще завтра, значит, тоже мотаться?
И вдруг резко меняет тему:
– Слушай, а с этими тебе помочь?
С какими этими?
Ах, бля, вот что… Ч-чёрт! У меня же на тренировочной площадке уже полчаса как минимум зреет нарыв! Если уже не прорвался!
Я чуть не уронил телефон, позорно запаниковал, оглядываясь в поисках Будворса, будто он мог чем пригодиться… Пока я увлеченно следил за дракой двоих курсантов-новичков, у меня там могли переубивать друг друга по меньшей мере сто двадцать матерых бойцов! А я даже не… Вот до чего меня доводит Дэлмор, да.
Кстати, где он?!
Не хватало еще его потерять. И как он мне поможет?! Выкосит состав обоих корпусов подчистую? Да ну…
Ничего не понимаю, но надо что-то делать.
Срочно.

Он машет мне от обочины. Там припаркована машина Майера, «мицубиси», над которой он трясется больше, чем над всеми своими многочисленными подопечными, вместе взятыми. Майер любит заложить за воротник, а рассекать по базе в пьяном виде опасается, но не из уважения к закону, а из боязни покалечить машинку.
Дэлмор приглашающе кивает на пассажирское место и садится за руль. Удивительно.
Но не очень. Я помню, что он угнал БМП из гаража Мидлтона, на этом фоне не так уж сильно впечатляет сбитая рулевая колонка и наживую сцепленные провода. Майер будет в восторге. Я с удовольствием расскажу ему, кто именно взломал его ненаглядную «мицубиси», чтоб меня покатать. Майер побледнеет на глазах, судорожно сглотнет и заткнется. Ну, не враг же он себе.
Дьявол, я не о том думаю.
А что именно мне думать о том самом, о важном, я не в курсе.
Хреновый из меня, видать, начальник. По-хорошему, не допускать бы мне такой опасной свары, как столкновение двух самых ярких корпусов Мидлтона, профессиональных образцовых откормленных элитников и отвязных дикарей-беспредельщиков из «К»…
Хуже, знаете ли, даже просто некуда.
А причины ведь наверняка настоящей и в помине нет, пьяная реплика на взгретом фоне, запальчивая реакция, кровожадное заступничество за своих, накал и раскрутка, эскалация конфликта, как по нотам… Массовое помешательство, сдерживаемое тем, что между взаимно обиженными стоят секьюрити в боевой экипировке и с боевым оружием.
Долго стоят. Если повезет, и мы приедем не к горе трупов, всё будет доведено до идеально острой грани.
Они либо сшибутся, выплескивая друг на друга тщательно накопленную агрессию, либо… да, случится чудо, злые пьяные парни неожиданно помирятся и безмятежно разойдутся по казармам, целые и в достаточной мере довольные друг другом, чтобы не начать масштабную длительную вендетту до победного конца.
Пастораль.
Кстати, представляю, во что превратится Мидлтон, если проиграют элитники. Обнаглевшие отморозки-штрафники уверуют в собственную исключительность, потеряют последние тормоза, и от них взвоют все.
А в противном случае правильные курсанты недолго будут наслаждаться лаврами победителей – ровно до тех пор, пока не стесненный комплексами народ из «К» под флагом святой мести не подменит им холостые на боевые или не размахрит стропы парашютов.
Чудесная перспектива.
Они не должны воевать. Нельзя доводить до того, чтобы появился проигравший. Они должны погаснуть сами, причем и те, и другие, чтобы дальше у нас тут на базе хоть что-то получалось. Надо их как-то так вывернуть… как у меня, я чувствую, вряд ли получится.
Благодарение небесам, Дэлмор вернулся чертовски вовремя.
«К» – его корпус, там его прекрасно знают, догадываются, чего от него можно ждать, и боятся. Боятся инстинктивно, искренне и довольно сильно. Хотелось бы знать, достаточно ли сильно, чтобы подчиниться? Даже с их врожденным иммунитетом к покорности. Подчиниться не офицеру, не представителю банальных властей, а ровеснику, но при этом носителю странной, безусловной власти?
«А» – его бывший корпус, и там его уважают. Он пробыл в элитном подразделении не так уж долго и не делал ничего сверхъестественного, кроме издевательств над преподавателями и шокирующих результатов на практических занятиях, но его там почуяли. Оценили его силу и уверенность, его знания, распознали в нем незыблемую базу для его фирменной наглости. Не только Мали Трикс и Клэй Норалан – все. Люди мотивированные, сознательно выбравшие армию как путь, те, у кого в крови есть потребность подчиняться – не кому угодно, но достойному – уловили в нем высокую степень соответствия идеалу.
Элитники управляемы через разум, штрафники – через инстинкт. У Дэлмора есть оба ключа.
Они будут его слушать. И те, и другие. Вопрос в том, есть ли ему, что сказать.

***

Он прошел по узкой нейтральной полосе меж двумя шеренгами охранников, о которые справа и слева разбивались волны сумасшедшей ненависти курсантов, таких разных, но одинаково хорошо умеющих драться. Прошел молча сквозь их крики накаленного остервенения, сквозь их хлещущую темную энергию, и мне мерещилось, что она обрадованно раздавалась перед ним, чуя свое, и смыкалась сразу позади, завихряясь искрящимися смерчами.
Я вспомнил ту женщину-навахо и следом не пошел. Таким, как я, там делать нечего.
Я начальник Мидлтона, да. Но, как совершенно справедливо заметил когда-то один мой знакомый, на свете есть такая штука, как разделение профессиональных сфер. Я, например, с удовольствием составлю квартальный отчет для комиссии по проверке целевого расходования бюджетных средств, я скоординирую учебные планы с графиком простоя полигонов и тренировочных залов базы, я всё подсчитаю и оформлю… Но я не могу хладнокровно пойти и встать между жерновами. Под пресс бушующего негатива. Мне не дано остаться спокойным под шквалом, не дано не бояться за свою жизнь. Я администратор, и неплохой администратор… но я просто не Дэлмор.
А он ведь умеет, я поклянусь чем угодно. Ему не впервые присутствовать при опасных противостояниях, без такого он бы там в своем гетто не обошелся. Наверняка, даже не зрителем и не простым участником он там был, его роль явно поактивнее – между прочим, он возглавлял. Я точно знаю от Хэнтона.
Значит… господи, что он имел в виду, когда предлагал помочь?
А если ему чужда сама мысль о том, что парней надо погасить? А если его восприятие кардинально отличается от моего, в чем, кстати, мне не раз приходилось убеждаться? А если он возьмет и стравит их так же, как Глорию с Эштоном, во имя каких-то непостижимых целей?!
Он будет беречь только тех, кому присвоил статус «свой», а я сильно сомневаюсь, что общая масса курсантов из «А», за исключением двоих, подходит под это определение, не говоря уж о штрафниках. Единственный оттуда, на кого Дэлмору было не наплевать, сейчас в Куантико.
А вот Z-51 – в обойме. Ну, и, судя по всему, я, наверное, тоже. Пока помещаюсь.
Ох, как же сложно стало жить…
Остановившись на краю площадки, под надежным – хотелось бы думать – прикрытием охраны, я обреченно следил, как он выхватывает из кобуры одного из спецназовцев пистолет, перекрывает гвалт десятью выстрелами, первый из которых едва слышен, а последний – оглушителен в наступившей тишине, затем кидает оружие под ноги хозяину.
Обычно считается, что стрельба в зоне конфликта провоцирует срыв ситуации в неуправляемый хаос, но это так в инструкциях написано. Опытный Дэлмор привлек всеобщее внимание не раз испытанным способом.
В первых рядах, где еще пять секунд назад стояли – нет, бесновались самые остервененные, как будто кто скомандовал: замри. Как в детской игре. Злоба не изгладилась с лиц, но все послушно посмотрели на парня, который невозмутимо, одним плавным движением взлетел на брусья – наиболее подходивший на роль трибуны предмет из имевшихся поблизости, и утвердился там: ноги на ширине плеч на разных перекладинах, на целый рост над всеми.
Я мимолетно порадовался, что он оставил оружие на земле. А вдруг с него сталось бы попробовать разогнать сборище, внедрив по пуле в череп самым активным? Они тогда предсказуемо возненавидели бы не друг друга, а конкретно Дэлмора, только ему же до лампочки.
Вот бы помог он мне с разрешением конфликта! Радикально. Он же предлагал перестрелять лишних курсантов до того, как познакомился с ними лично, и кто поручится, что он шутил? Нет у него страха, его в Ливенуорте угощают бренди.
Я вообще, конечно, такой… ну, что ли, доверчивый. Я отдал ему ситуацию, даже не спросив, что именно он собирается делать. Я позволил волку разнимать псов. Сейчас могут полететь такие клочья…
Дьявол, я купился на Дэлмора, как Трикс.
Как Ретт. Как десять разных-разных ребят из Z-51. Это заразно… Утешает лишь то, что я такой не один. Я один из тысяч.
И имя нам – …тьфу ты, проклятье. Вот ведь застряли в голове те индейские откровения.

Ему и в голову не приходит смутиться или занервничать. Внимание толпы – привычная стихия.
Опять свободным жестом сует руки в карманы, кивает в ту сторону, откуда они все сюда передислоцировались, разогретые спиртным и азартом. Считает своим долгом с безмятежным видом сообщить прихреневшим участникам заварухи прописную истину:
– Отстойнее бара, чем в Мидлтоне, я сроду не видал.
Нет, я и не претендую, но… хотя, идея подсознательно связать их согласием с некой аксиомой не так уж и плоха.
– Дерьмо нам тут сливают первостатейное, экономят. Возмутительно, я считаю. В последней дыре на гражданке и то бармену совесть не позволит разливать такую муть.
Они его слушают. От кого-то другого – от меня, например, будем самокритичны – запросто бы отмахнулись, а у него авторитет.
Кое-кто даже немного перевел дух – тяжело скалиться вхолостую.
Вот только он что, планирует объединить оба корпуса и кинуть на штурм моей конторы?! Оригинально…
– С качественного так не кроет, парни. Вас загасили паленой херней в День Независимости, и вас вставило. А развлечения на этой охраняемой правительством территории отсутствуют как факт, так что, похоже, правда за вами. В натуре, ну что еще тут делать в единственную официально свободную ночь в году? Ни тачек, ни драйва, ни саунда, ни девочек…
Господи, половина из них переглядывается, и я вижу улыбки. Секьюрити переводят дух.
Он их оправдывает. Дьявол, до чего ж разумнее в данных обстоятельствах, чем порицать, увещевать и стыдить… что вот я, что уж там, как раз бы и делал.
Парень и правда управлял тысячами. Теперь я вижу сам. Разошли их по казармам, и я буду очень благодарен.
Кто-то из «К» выкрикивает:
– А я б сейчас от девочки не отказался!
Дэлмор пристально смотрит на Мали Трикса – они с Нораланом с момента его появления ловят каждое слово. Смотрит в упор. И тот еле заметно кивает.
Со своей всегдашней бесшабашной улыбочкой залихватски отзывается, вторя штрафнику:
– Точно, Джефф! А я б от двух!
Дэлмор удовлетворенно отводит глаза.
В толпе прошла волна: они расслабляются.
Я гений! Я отлично организовал службу безопасности, они с честью сдержали напор пьяных курсантов, которые действительно устали балансировать и рады отвлечься.
Только где я вам возьму девочек, помилуйте…
Тем временем, народ срывается в безудержные фантазии. Над площадкой снова поднимается шум, но его тональность совершенно иная, от нее не тянет закопаться поглубже и она не вызывает ассоциаций со словом «трибунал».
Дэлмор сверху внимательно наблюдал за расположением духа толпы. У них сбилась настройка на немедленное побоище, в юных мозгах заклубились приятные воспоминания, но спать раззадоренную молодежь явно не тянет, скорее, наоборот.
Тут Норалан, у которого свежи мемуары о совместных с Дэлмором самоволках, неожиданно для всех громко поинтересовался:
– Шон, а может, ты нам что предложишь?
Дэлмор дернул плечом, лениво сплюнул в сторону. Как он там так играючи удерживает равновесие, на этих скользких брусьях?
– Клэй, я вроде как не сутенер, шлюх вам обеспечивать.
Норалан ничуть не смутился. Неужели они там с Триксом заодно, и просто что-то отыгрывают? У них что, телепатия?
– Да ладно, не сюда же…
– Определенно, – соглашается Дэлмор, и оба такие картинно задумчивые.
Народ настороженно замолк, и я тоже. То есть я и так молчал, но… чёрт возьми, к чему он клонит?
– А если как тогда, в мае!.. – воодушевленно встревает Трикс, но Дэлмор отмахивается:
– Еще чего, не выйдет.
– Но если бы мы как-то…
– Нет, я сказал.
Парень из «К» – Джефф? – не выдержал.
– Эй, вы о чем вообще?
Норалан нашел его глазами поверх щитов секьюрити.
– Раз уж у нас официальный выходной, есть тема свалить в более достойные места.
Штрафники зафыркали.
– Это в Индианаполис, что ли?
– Где вы в Индианаполисе нашли достойные места? – задрал нос Мали.
Визави отозвались молчанием, и Трикс поспешно соткровенничал:
– А мы в мае мотались в Майами! Туда-обратно, но… круто было! – В ответ недоверчивый ропот, и он добавил: – Ей-богу, не вру.
Поразительно. Вот куда он их таскает. Привилегированных своих. Без зазрения совести…
И вообще – кто сказал, что у них «официальный выходной», хотел бы я знать?
Дэлмор сказал?!
В ходе бурного обсуждения выяснилось, что полный состав корпуса «А» ничем не хуже гадских Норалана и Трикса, а полный состав корпуса «К» ничем не хуже полного состава корпуса «А».
Пока они увлеченно сходились во мнениях в рамках этнически однородных групп, Дэлмор вполголоса бросил командиру взвода охраны:
– Уводи. Больше не понадобится.
Отрадно, что лейтенант всё же посмотрел на меня для подтверждения, и я важно подтвердил. По-прежнему слабо понятно, к чему всё идет, но общий прогресс от кровожадности к позитивным дискуссиям мне по душе.
Отсутствие преграды в виде охраны прошло незамеченным, теперь так удобно можно общаться напрямую. И вот другой типчик из штрафников нагло заявляет, выражая волю всех своих:
– А мы тоже хотим в Майами.
Дэлмор на своей верхотуре пожимает плечами.
– Я ж сказал – не получится.
– Это почему?!
Пьяному оскорбленному парню из «К» мало надо… сейчас опять! Зачем мы убрали…
– Потому что циклон. Я только что из тех мест, там погода настолько нелетная, насколько это вообще бывает. Или ты предпочитаешь поезд, Кэспер?
Они хмурятся, замолкают, гаснут. Вот это здорово, что гаснут, что и требовалось.
Но Дэлмор не был бы Дэлмором.
– Есть другой вариант.
– Какой? – с живейшим интересом реагирует помощник инструктора одной из элитных групп, не заслуживший ни одного замечания за два года.
– Полчаса туда, полчаса оттуда. Казино, стрип-бары, клубы, праздничная программа, даже родео. Индейская резервация в Техасе, неплохое место из недорогих и отвязных.
Им хватило… Заверещали, заулюлюкали, вопли, стилизованные под индейские, разнеслись в ночи над Мидлтоном.
Бред какой-то.
Какой циклон, какая резервация?! Какой выходной?
Какое, мать их, родео?!
А сохранять нейтральную полосу оказалось не под силу, они уже чуть ли не перемешались в не адекватном реальности восторге, пока тот же уязвленный Кэспер не заорал поверх неуместного, на мой взгляд, ликования:
– Эй, а в Техас мы за полчаса, что ли, на поезде?!
Вот резонный вопрос, да. Если воспринимать происходящее как фантастическое кино. А у Дэлмора на всё есть ответ, причем таким тоном, что ну ведь само собой.
– Вы на аэродром даже ради интереса не заглядываете, ограниченные?
Так походя унизить штрафников и остаться безнаказанным может только он. Неограниченный. Даже на офицера они окрысятся, ему – ноль возражений.
– Там «Боинг». В нем 356 мест. Вас намного меньше даже скопом. Он в моем распоряжении.
Ну восхитительно.
И правда. Ну как же всё просто решается: подумаешь, беспрецедентная массовая самоволка! Оптовая! Такого беспредела ни на одной базе не допускается даже в мыслях, а у нас – пожалуйста! У нас проходной двор! Толпа пьяных парней валит гулять, а во главе не пойми кто – то ли инструктор по способностям и призванию, то ли штрафник по приписке и замашкам, то ли элитник по изначальному распределению и качеству…
Он перекрывает голосом ор и суету, командует:
– Через двадцать минут взлет, опоздавших не ждем. Кто на борту продолжит грызню – выкину, не постесняюсь, а парашютов не положено.
Они брызнули в стороны, по казармам. Даже не усомнились, с какой стати у их сверстника самолет в распоряжении, не вспомнили, с чего начался вечер, и о том факте, что на завтрашнее утро у «К» запланированы занятия по тактике закладки мин, а у элитников – тренировка вот на этой самой площадке. Да кого волнует?
До утра еще часов шесть, они всё успеют.

Он спрыгивает с брусьев, идет ко мне, расталкивая замешкавшихся, а я буквально немею от растерянности. Оба корпуса разом? Сам не вылезает из самоволок, группу свою совратил, а теперь увел полбазы?!..
Я мысленно срываюсь на фальцет.
Но собираюсь с духом и встречаю его весьма уверенным и даже вполне различимым:
– А ты не охерел?..
– Да ладно, – благодушно отмахнулся Дэлмор. – Я ведь обещал помочь.
У меня нет подходящих реплик. Я лучше помолчу. Ему и так всё ясно по выражению и степени бледности моего лица.
– Уоллес, я беру на себя ответственность. Если хочешь, официально. Сто двадцать парней – не так уж много, особенно курсантов, что упрощает дело. Было время, у меня по столько числилось только в одном юните из двух десятков, и мои были все как на подбор сплошные штрафники.
Представляю.
Слабо.
– Можешь провести их отсутствие как увольнительную. Я верну их к утру, но до полудня рекомендую не трогать, в виде исключения. Оборудование целее будет.
– А …они? Целее?
– Не волнуйся. На пути туда им будет не до драк – впечатления и планы, а обратно они приползут и отрубятся в салоне. Вот только собрать их там… ничего, резервация удобна тем, что не разбегутся, там вся территория за колючкой и площадью всего-навсего с три южных полигона, а таскать ушлепков я припрягу ответственных парней с верхними рейтингами. Или наоборот, там посмотрю, кто устойчивее окажется.
– Но… э…
– За штурвал сяду сам, Уоллес. Не впервые, поверь. Вторым посажу Норалана или Спарка.
– К-какого Спарка…
– Парень родился в воздухе и вырос на аэродроме. Он из «К», ты вряд ли интересовался. Наши койки были напротив по диагонали через три.
– О, боже.
– Это впечатляет?
– Не койки, Дэлмор.
– А, ну да. Я свяжусь с Ангелами, мне освободят гражданский коридор через тридцать секунд после отрыва. Пока парни там спустят пар, смотаюсь кое-куда по делам, глядишь, и завтрашний день разгружу. Схожу даже, может быть, поучусь мины ставить… Я в достаточной степени отчитался?
Да-да, конечно-конечно.
– Остальное по прибытии. Всё, пойду заводить колымагу, а то они там без меня начнут, особенно Спарк. Уоллес… – В его пристальном взгляде есть что-то гипнотическое. – …Всё будет нормально. Это лучше, чем стенка на стенку, а они были реально близки. Самоволку скрыть проще, чем кровь. Другого решения я не видел, прости. Я всё проконтролирую. Я тебя не подведу.
Шагах в пяти он обернулся.
– Да, еще одно! Уоллес, а нет желания с нами? Места хватит, люкс гарантирую. Даже парашют найду.
Я так искренне его послал, как не посылал никого в жизни.
Он же улыбнулся, махнул и исчез.
А я пошел спать.
Пусть Будворс и остальные мечутся и ужасаются, мне плевать. Я как-то начинаю ценить способность абстрагироваться от должностной суеты в пользу невозмутимого достоинства. Всё равно я ничего не сделаю: «Боинг» оторвался от аэродрома, оставив пустыми две казармы и полупустым – бар. У них там казино в перспективе.
Ладно.
Я уверен, последствий действительно не будет. Если из уст Дэлмора прозвучало слово «официально», значит, в дело готовы вступить понятия высокого уровня, и волноваться нечего. А за парней я тоже практически спокоен. Было время, он заставил кучу народу – рассортированную по юнитам, надо же! – всерьёз воевать с Хэнтоном и ему подобными, так  что, он не проследит за тем, чтобы по его меркам горстка парней прилично отдохнула одну-единственную ночь?
Проследит. Я убежден.
Он сказал, что не подведет, и я верю.
Забрав из кабинета бутылку шотландского виски, я всю дорогу до дома к ней прикладывался – нет, вот курсантам позволено угаситься в хлам, а мне? Лейтмотивом моих всё менее связных рассуждений являлась следующая фантастически-заманчивая идея: а что, если моим заместителем в Мидлтоне вместо безобидного, но бестолкового Будворса был бы…
Да.
Я б забот не знал. Просто рай земной. Но АНБ сгрызло бы меня с потрохами…
Так, воспоминание об этих трех буквах портит мне настроение. Значит, что? Значит, виски надо заполировать коньячком, который у меня в тумбочке рядом с кроватью.

***

С тех пор, как Ирма уехала в колледж в Филадельфию, я перебрался из квартиры в Индианаполисе на базу, в стандартный крошечный домик для работников на отдельной улочке в центре, подальше от генераторов шума, вроде аэродрома и полигонов. Не то чтобы там было уютно, но мне хватало, и не приходилось тратиться на ежедневную дорогу из города на работу и обратно.
Днюя и ночуя в администрации, я довольствовался душем, постелью и кондиционером, остальное излишне. Даже на кухню площадью в четыре моих стопы не заглядывал, проще питаться в столовой. Правда, в столовой не подают коньяк…
Ага, вот и он.
До утра я считаю себя свободным от выполнения должностных обязанностей, а то и до полудня. Как легко человек расхолаживается при наличии удачного дурного примера, это удивительно!
Нет, как бы мне всё-таки переманить к себе Дэлмора в вечное пользование…
…Клятый телефон!
Вздернувшись, я устроил на полу потоп из остатков пахучего французского винного концентрата, дотянулся до трезвонящего чудовища и несказанно удивил самого себя, разродившись в трубку немного хриплой, но дивно связной и пафосной фразой:
– Начальник учебной базы U.S.Army Мидлтон, капитан Уоллес слушает.
Поразительный эффект дает иногда перепой в сочетании с недосыпом. Мне не стыдно за себя, даже если звонит Президент.
– Это Баккуорти.
Ч-чёрт. Только не это.
Радужные круги перед глазами причудливо расцветили потолок, на котором я судорожно подыскивал идеи для ответа, будто они там шли бегущей строкой. Потолок предсказуемо характеризовался отсутствием вербальности, и я молчал за компанию с ним.
И Баккуорти не торопился.
Вообще, этот номер – сугубо внутренний, доступный только через служебный коммутатор, но… да ладно, стоит привыкнуть, что эти люди могут позвонить мне на личную зубную щетку.
Так, а почему сиятельный майор не поддержал мой чудесный официальный тон? Опять будет шипеть и обзываться кабинетной крысой, а то и чем похлеще. Наверняка он уже в курсе, что приказ не выполнен и задание НацБеза провалено.
– Уоллес?
Потолок отказался содействовать. Пусть Баккуорти сам ищет первую фразу. Я же сказал, что слушаю, так слушать я и не отказываюсь…
– Капитан, я приношу свои извинения.
Ух ты. Вот чего не ожидал, так не ожидал.
– И официальные, и человеческие, как угодно. Я допустил неоправданное превышение полномочий и сожалею о неверно выбранном тоне в нашем последнем разговоре.
На потолке начало складываться нечто пугающе осмысленное, но я тупо моргнул, и всё безвозвратно стерлось.
– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами я снимаю свой приказ и… предлагаю забыть всю историю, как досадное недоразумение.
Вот это да. Звучит действительно, скорее, по-человечески.
Аэнбэшник снимает свой приказ… замечательно! Если даже ему не стыдно, мне-то нечего переживать за позор на площадке у складов. А вот что за обстоятельства у него так резко сегодня ночью открылись, я, кажется, догадываюсь.
– Он что, вас нашел?
Разительный вышел контраст со строго уставным началом беседы, но уж как получается. Баккуорти, надеюсь, тоже не против в четвертом часу утра общаться попроще.
– Можно сказать и так. Я был несколько удивлен видеть его так сразу после, но…
– А он сейчас там?! Ну, рядом с вами?
– Нет. А что?
– Чёрт…
Я испытал непреодолимую потребность пожаловаться, и неожиданно аэнбэшник показался подходящей кандидатурой. Ему, по крайней мере, не надо долго объяснять специфику главного действующего лица.
– Да дело в том, что он взял и увел состав двух корпусов вон с базы в какой-то Техас! В увольнительную, будь я проклят, хотя никакой у них не выходной! Сто двадцать человек… они улетели, и я хотел спросить, жив ли еще хоть кто-то.
Баккуорти тихо понимающе кашлянул.
– Я не в курсе, но…
– Нет, вот скажите, майор, это нормально?! – Я дважды перебил его, но я просто уже не могу. – Это не превышение, по-вашему?
– Сложно сказать...  – Баккуорти не в обиде. – В силу его, как бы это сказать, многоплановости. Как курсанту – да, недопустимо. Однако вы наверняка неоднократно становились свидетелем проявлений иного порядка.
Он сам замолкает.
Не напоминай. Невозможно превысить запредельное, не так ли?
– Капитан, я не знаю подробностей, но задам один вопрос. Его действия в этом последнем инциденте были продиктованы исключительно желанием развлечься?
Коварный вопрос.
– Наверное, нет…
Я вспомнил, каким видел его на камере в первый раз за вечер – он шел, приволакивая ногу, к своей казарме, к своей комнате, и, я уверен, мечтал отоспаться. Если на то давнее неведомое 18-43 он потратил два дня, то сейчас его не было неделю, и это что-то да значит.
– Думаю, нет. Думаю, лично ему было не до Техаса.
– Но ведь была причина?
– Была. Он…
– Неважно, Уоллес. Мне достаточно своих проблем, если что-то решает он, значит, это его дело. Ваше с ним. Я только хочу сказать, что Дэлмор, конечно, невероятно сложный тип, совершенно, к тому же, чуждый понятию субординации, что фатально затрудняет взаимодействие с ним с позиций руководства.
Прямо мысли мои читает, надо же. Только я мыслю, к сожалению, не так красиво.
– Однако его относительная ценность стремится, я бы сказал, к абсолютной. Ярчайший эксепт-деструктор с тщательно воспитанной моралью – это исключение в квадрате, в кубе…
Надо же. Сколько умных слов. Есть о чем поразмыслить на досуге трезвым мозгом.
Баккуорти отвлекся, побулькал там у себя в трубке чем-то интересным. Может, и не впервые. Праздник же, вообще-то. А я свое разлил…
Вот почему у него такой возвышенный стиль – всё тот же классический перепой в сочетании с недосыпом.
– Короче, Уоллес, парень объективно чрезвычайно странный, и его, на первый взгляд, иногда крупно заносит, но ведь на то мы и не дураки, чтобы уметь взглянуть дважды. А тогда многое проясняется.
– Бесспорно, – постарался я ответить достойно. – Давно понял.
– И ему можно многое простить не только за то, что он внештатник мощного ведомства, но и…
Перебью-ка я его и в третий раз.
– Майор, я в нем примерно разобрался за пятнадцать месяцев.
– Вообще, заметно. Мы, в принципе, очень на это рассчитывали, помещая его именно в Мидлтон, а не в Корнсдейл или Дабл-Прауд. Хочу засвидетельствовать вам, Уоллес, свое уважение. Вы выбрали очень правильную стратегию, которая предупредила возникновение большинства потенциальных проблем. Вы умело себя позиционировали. Вы ему нравитесь. Дэлмор закатил та-акой скандал…
Баккуорти вновь несколько раз глотнул и шумно выдохнул.
На фоне общей обалделости я вежливо пробормотал:
– Э, мне, наверное, очень жаль…
– Да бросьте, капитан, – хмыкнул аэнбэшник. – Это я извиняюсь. Серьёзно – и за себя, и за него. Сколько он всего устроил и еще устроит… мы закрываем глаза. Ему простительно. Он того стоит.
– Я пришел примерно к тому же самому.
– Вот поэтому с вами в целом приятно иметь дело. Мидлтон минимально пострадал при длительном контакте с таким, как он, а это дорогого стоит, и это ваша заслуга. Не удивляйтесь, в ближайшее время вам в разы поднимут финансирование и проведут масштабную модернизацию оборудования и технического оснащения.
Видеокамеры! …Ой.
– С какой стати?!
– Дэлмор потребовал у... в общем, у тех, в чьих силах. Люди, которые умеют его терпеть, в результате остаются в колоссальном выигрыше. Мне вот он физически спасал жизнь. Четырежды.
Неожиданно на другом конце эфира загудел тревожный зуммер, и Баккуорти витиевато выругался.
– Нет мне покоя… Уоллес, до связи.
– Да, конечно, – машинально отозвался я. – Удачи.
Аэнбэшник нашел секунду, чтобы серьёзно ответить:
– Спасибо, понадобится.
Моя внутренняя линия отмерла, а я долго еще сидел без сна, уставившись в противоположную стенку и дыша коньячными парами.
Как он назвал Дэлмора? Там было два слова, но я запомнил одно – эксепт. Я угадал с твоей характеристикой, парень-исключение, всё-таки угадал.
Надо же, меня оценили. Моя база круче, чем Дабл-Прауд и Корнсдейл, вместе взятые! Особенно теперь, с протекцией перспективного  внештатника мощного ведомства, которому я почему-то сумел понравиться. Но я не выбирал стратегий, упаси боже, не позиционировался, я не умею! Я просто действовал так, как мне казалось правильным, хоть иногда это вовсе не было правильным, даже близко… но я был честен. А за мной наблюдали.
И я, похоже, прошел и выдержал.

«Боинг» штатно приземлился на аэродроме в семь утра.
Дэлмор, по-моему, единственный вышел оттуда на своих двоих, не шатаясь и естественного цвета. Групповую увольнительную на корпуса «А» и «К» пришлось оформлять еще на сутки, ибо никакими силами, угрозами и воззваниями нереально было поднять на славу напраздновавшийся народ.
К вечеру они все похмелялись в баре, вперемешку, сдвинув столы, тихо и мирно, только ржали иногда, вспоминая подробности техасского вояжа.
Его с ними не было.
Дэлмор отвел со своими насыщенный тренировочный день, используя освободившиеся плацдармы в виде условного минного поля и той самой площадки с турниками и брусьями.
А потом, наконец, добрался до постели.
И Z-51 работали совершенно самостоятельно весь следующий день, оттачивали что-то друг на друге и сами себя корректировали, а С-16, вздумавших разучивать речевки к параду на задах их казармы, шуганули так, что те поостереглись качать права на тему, что они, вообще-то, на полгода старше, и покладисто ушли.
С тех пор элитники перестали смотреть на штрафников свысока, те не рычали в ответ, а колкости, которыми обменивались парни, встречаясь, вполне подходили под определение приятельских. Дэлмора и те, и другие приветствовали первыми наперебой, задавали наводящие вопросы про погодный фон в Карибском регионе и считали в доску своим.
Алкоголь, что бы там ни говорили, великое дело.



Глава 5

***

Был еще один звонок, несколько месяцев спустя, то ли с сотового, то ли с уличного таксофона. Короткий, как выстрел.
– Курсант Дэлмор выбывает из списков Мидлтона.
Что?..
Я же еще даже не начинал об этом думать. Ему же еще полгода до окончания курса.
Как…
– Уоллес, займитесь документами, Штаб ждет.
Что-то мне не очень хорошо.
Так резко. Он смотался вчера, только вчера, за ним увязались трое ребят из «К», вернее, это мне показалось, что за ним, я думал, они в самоволку, в нормальную самоволку, понятную, простительную, не далекого прицела, банальную, не в «его» смысле…
– Но… курсанта Дэлмора нет в данный момент на базе…
– И не будет.
Ощущение, что вот-вот хлестнут гудки, и я останусь моргать под их аккомпанемент.
– Но мне нужна его подпись! На документах…
Это всегда так – цепляешься за мелочи, когда не в силах сразу осознать масштабное.
– Обойдетесь без подписи, Уоллес, не вам объяснять.
– Баккуорти! – заорал я, буквально видя, как его палец завис над кнопкой отбоя.
Если оборвется эта нить, я же ничего больше о нем не узнаю никогда.
Пауза. Тихое:
– Что?
– Да вашу мать, он хоть жив?!
Плевать на субординацию…
Чувствуется, что каждая из этих секунд оторвана аэнбэшником от чего-то очень важного.
– Естественно. Он в порядке. Сильно занят. Надолго.
Господи, несчастный.
– Учеба кончилась, он досрочно пойдет на повышение. Уоллес, всё, может, я перезвоню когда-нибудь. Может, нет.
Гудки.

Это было как-то… ну, как будто бы его не стало.
Такое никогда не бывает вовремя.
А его действительно не стало. Он ушел в другие сферы, в свои воздушные коридоры, куда простым смертным не попасть, можно только задирать голову и до слепоты вглядываться в пустое на первый взгляд небо.
Он там. Он жив. Ну, хоть это хорошо.
Всё. Дэлмора больше не будет. У меня снова относительно нормальная база. Я никогда не узнаю, что он делал тогда в Анголе. Чёрт, ну что за ерунда в голове?
Он ушел.
Странное такое чувство… Вспомнить только, как бы я обрадовался, скажи мне кто такое полтора года назад про того жуткого нахала, каким он был. А ведь он и не изменился ни на йоту.
Другое изменилось. Я просто посмотрел на парня гораздо внимательнее, чем всего лишь дважды.
И кто бы мог подумать, что без этого удивительного курсанта будет как-то пусто? А те, кого он оставил когда-то, чтобы попасть в мой Мидлтон, они провожали его так же? С тем же чувством шаткого отсутствия на месте того, что казалось надежным?
Кажется, ему вслед летели проклятья. Такие же, какие полетят теперь. А он это знал. И тогда, и теперь тоже.
Но всё равно уходил. Куда?
Я имею в виду – к чему в конечном итоге? Зачем устраивать собственную маленькую смерть для тех, кто поверил, чтобы потом возродиться где-то еще, для других? Это жестоко, разве нет…
Да.
На первый взгляд. Хватит ли сил на второй?
Особенно им, юным и восторженным, кто зависел от него всей душой, кто врос в него плотью и кровью, кто дышал им и впитывал его мощь, благодарил судьбу за каждый миг, за то, что свела… Как быть с ними?
Если ты настолько дьявольски притягателен, в какой мере ты еще остаешься хозяином самому себе? И насколько тяжел груз бесконечных чужих проблем, эта вечная, исподволь складывающаяся миссия спасать, учить и налаживать, устраивать чужие жизни, может быть, в ущерб своей? Стоит дать слабину, и вот – ты моментально спутан по рукам и ногам, и только совесть, тщательно воспитанная кем-то неведомым и поистине гениальным, заставляет тянуть это бремя. До тех пор, пока оно не начинает душить.
И ты просто время от времени… отряхиваешься?
А что проще – когда за тобой прохладная нейтральная пустота, которой ты ничем не обязан и которую не жаль, или когда за твоей спиной дыхание чего-то живого благодаря тебе, не только дыхание – окрик, может быть, мольба, и ты чуешь лопатками, как неверящий взгляд разбухает темной ненавистью, наградой за совершенное предательство?
Дэлмор… какая же ты всё-таки сволочь.
И как же тебе трудно, парень.

***

Помните, с чего я начинал рассказ?
С того, что однажды дверь моего кабинета распахнулась так внезапно, напористо и …знакомо, что на миг я почти поверил.
Недавно я как раз запретил себе коньяк, потому что такими темпами в краткий срок и спиться можно. Зависнув над важными, вообще-то, бумагами, я пялился в окно, как школьник, которому неинтересно на уроке, и думал ни о чем. Непривычно яркое осеннее солнце давило белым на кожу, но мне уже не приходилось особо щуриться, глаза привыкли.
Тем коварнее оказался эффект.
Смаргивая слепое пятно, я вздрогнул: на пороге силуэт не в форме, а в курсантской повседневке, и поза даже близко не уставная – чуть пригнувшись, руками за косяки справа и слева, на уровне плеч.
В кабинет начальника базы просто-напросто беззастенчиво ворвались.
И я не сразу опознал, что это не он.
А Винсент Эштон.
Парень дышал так тяжело, словно бежал всю дорогу, словно ему пришлось пробиваться с боем. Взъерошенный, загнанный, лицо в красных пятнах…
У меня как-то сразу вырвалось:
– Что случилось?
Я ведь так и не собрался с духом объявить новость Z-51. Малодушное игнорирование – плохой метод, но иногда просто нет выхода. Я не представляю себе такой разговор. Думал спихнуть на Будворса, когда станет совсем невмоготу, а пока пусть живут в штатном режиме. Он ведь приучил их к самостоятельности со своими отлучками, таких сознательных курсантов трудно себе представить.
Видимо, пробил час «икс». Их терпение кончилось.
– Где он?!
А парень, как пьяный. У него даже взгляд плывет – от волнения, от тревоги, рыжие волосы потемнели, облепили мокрый лоб, и болезненная дрожь бьет так, что мне от окна заметно.
– Почему он пропал?! Уже шестнадцатые сутки, так долго раньше не было, что-то не так!
Эштона будто тошнит быстрыми отрывистыми словами, ноздри раздуваются, пальцы закостенели добела.
Что ж тебе сказать… Переспросить, кто, собственно, есть «он»? Чересчур глупо. Мы оба знаем.
Парень истолковал мое молчание как первый знак близящейся бури начальственного негодования. С трудом отлепился от косяков, встал так ровно, как мог. Но вот где у них зияющий пробел, так это в официозе, да и не в том он состоянии, чтобы изображать тут мне правильность.
– Мистер Уоллес, сэр…
Голос ломается, еще чуть-чуть, и он будет умолять.
– Скажите, ну пожалуйста, с ним всё в порядке?!
Как же долго ты носил беспокойство в себе, чтобы оно перебродило в подобную истерику…
Нужна предельная осторожность.
– Да, с ним точно всё в порядке. Я знаю.
Пугающая бледность разливается по его лицу. От облегчения парень становится похож на мертвеца.
– Но… полмесяца. Дольше девяти дней он не отсутствовал никогда. Мистер Уоллес, что он делает, когда он вернется?
Отличные вопросы, Эштон.
Ответы тебе не понравятся.
– Я не знаю, что он делает. Думаю, это его личное дело, чем он занят. Это не тема для обсуждения.
Всё, отстань, не пытай меня. Я действительно трусливо не желаю говорить на эту тему, не хочу формулировать. Тяжело.
Но насколько же хуже ему… Мальчишка с трудом держит себя в руках, это очевидно, только совершенно непонятно, куда его сорвет. Скорее всего, в агрессию, он же солдат. Мне неуютно рядом с ним, от него пахнет безумием, надрывом и страшной болью, я не знаю, как с ним справляться…
– Уоллес!
Я медленно встаю. Одну ногу чуть назад, напряжение в отвыкшие мышцы. Не отпускать его зрачки.
Он неотрывно нацелен на меня.
– Когда. Он. Вернется.
Если я скажу – «никогда», он выйдет из-под контроля. Разумное в нем трепещет на тонкой жилочке.
Поэтому я говорю иначе, менее прямо:
– Вряд ли.
Я рассчитывал на то, что он растеряется, получив практически нелогичный ответ, но то, что я увидел, заставило растеряться меня.
Эштон понял.
Мгновенно.
Замер, остановился – весь, ни дыхания, ни дрожи, ни эмоций. Боль будет потом, даже осознание его еще пока не нагнало. Это как в ту мучительнейшую секунду, когда получаешь сильный удар по ноге – видишь размозженные пальцы, сухожилия, осколки костей… Мозг понял, что нанесен ущерб, глаза сообщили – но скорость болевых импульсов чуть ниже, и у тебя есть дивный миг насладиться изысканным ожиданием неизбежного.
Сейчас будет больно.
Вот и он такой.
Он понял, что мое «вряд ли» – на самом деле неуклюже замаскированное «никогда», он это увидел. И готовится почувствовать.
А может быть, всё еще хуже.
Скорее всего, он задал вслух один вопрос, на который я испугался ответить прямо, а сердцем парень спросил другое: «Он вернется вообще?»
И вот тут я жестоко угадал.

Эштон громко, ровно произнес:
– Ты врешь.
– Нет.
– Это неправда.
Я с усилием собрался, отгоняя чёткое ощущение, что происходит нечто жуткое. Что это не курсант из Z-51 узнал, что им предстоит очередная смена инструктора, а измученный человек у меня на глазах теряет последнюю в жизни надежду.
Это слишком. Даже для них, для их с ним странной связи и особой близости то, что творилось с Эштоном – это было… чудовищно.
Он всё еще не двигался, смотрел в одну точку.
Только это была уже следующая фаза удара – когда сигнал прибыл по адресу, мозг зарегистрировал боль, но временно отключил сенсорную систему по причине тотальной перегрузки.
Я осторожно сделал шаг в сторону, плавно, без резких движений обогнул стол, но я мог бы запрыгнуть на этот стол и станцевать перед ним брейк, всё равно Эштон не воспринял бы.
– Винсент…
Касаться парня я не рискну.
– Знаешь, у него работа. Такая… важная, ты же понимаешь.
Да, важнее, чем все они, вместе взятые, вот это до него дошло.
Но должен же я что-то говорить.
– Ему пришлось. Так с самого начала и планировалось, он же старше вас, и учеба для него завершена.
А кое для кого, судя по остановившимся зрачкам, завершено и кое-что более глобальное. Да что ж это такое, мальчик, почему ты настолько убит? Чуть ли не буквально. Неужели то же самое будет твориться с ними со всеми? Я отказываюсь на это смотреть.
– Винсент, не стоит принимать так близко. Я знаю, он очень хороший инструктор, он многому вас научил, он вас уважал, помогал. Но он же не один такой… – что я несу, – …наверное. Жизнь не стоит на месте. Надо идти вперед…
Всё мимо. Даже продолжать не буду, бесполезно.
Не усваивается.

– Что он сказал?
Я даже вздрогнул. Это не его голос, чужой совсем, …старый голос.
– Когда? О чем?
– Когда …сваливал. Обо мне.
Господи, что мне отвечать?! Я боюсь смотреть ему в глаза, там что-то разгорается.
– Он… разговоров не было. Никаких, вообще. Я не знал, что он не… не планирует обратно. Винсент, пойми, возможно, он и сам не знал. Его могли сдернуть по делам в любой момент, вы же все это видели сто раз, сдернуть и не отпустить потом.
– Он делает то, что он хочет. – Теперь у парня механический голос автомата. Каждое слово чёткое и одной интонацией. – Он не такой. Его никто не может не отпустить. Он может только… не захотеть.
Когда Эштон поднимает на меня два бесцветных пятна, что теперь на месте его синих глаз, мне хочется отвернуться.
– Он не захотел, да?
– Винсент, я не знаю.
– Он даже не попрощался, да?
– Винсент…
С каждым словом парень всё сильнее напрягается, всё тяжелее дышит, всё громче выкрикивает:
– Он просто исчез и всё, да? Стерся нахрен, как последний трус, просто испарился, да?! И всё, что было – нахер, да?!!
Дьявол, да я-то его не гнал, твоя ненависть не по адресу!
А за что ты на него до такой невероятной степени зол? За то, что недоучил приёмам, недорассказал интересное? И только-то? Что же такое у вас с ним «было», Эштон, что у тебя реакция прямо как по учебнику, в который я когда-то заглянул…
Оглушительный треск.
Первым естественным порывом я отшатываюсь, даже закрываюсь локтем, и не зря – щепки от разбитой ударом его кулака двери ощутимым градом осыпают мундир.
Эштон скалится на грани невменяемости, озирается, как помешанный, самое время крикнуть замаячившему в коридоре Будворсу, чтоб секьюрити сюда, и всё… Но я отрицательно мотаю головой с достаточной степенью убедительности, чтобы лейтенант отступил. Я справлюсь.
Гнев уже реализован.
Я знаю, что Эштон будет делать дальше.

– Капитан Уоллес, сэр.
Какие у него стремительные переходы! Раз – и ушло бешенство, всосалось в черную дыру там, на дне души, два – и на его месте следующий этап.
Лихорадочная, вымученная разумность. Титанических усилий стоящая попытка ухватиться за что-нибудь, за подобие ускользающей нормальности, за решетку водостока, через которую тебя уже протянуло, разодранного на части, и тащит течением во тьму.
Ну не может же быть всё так плохо? А если может, то ведь существует же способ всё поправить? Ну, если не всё, то хоть что-то?
Такого не может случиться взаправду, стоит лишь подумать хорошенько, и найдется путь, найдется лазейка… Протиснуться в нее любой ценой, наплевав на всё, во что верил раньше, от религии до иллюзии собственного достоинства, всё прах и тлен перед неумолимой перспективой. Любой ценой…
– Капитан Уоллес, вы уверены?
У него даже голос не дрожит. Не знал бы, что на деле у парня внутри – поверил бы, что всё налаживается.
А это всего лишь третья ступенька.
Следующая. И лестница эта, в отличие от услужливых беспринципных аналогов в реальном мире, ведет исключительно вниз. Подняться по ней невозможно.
– Да. Уверен.
– Могу я спросить, почему? Откуда информация?
Безупречно деловой тон. Словно не с его изрезанных пальцев капает на ковер багровым.
– Из официальных источников, Винсент.
– Письменное уведомление? Электронное извещение?
Сюрреализм, а не разговор.
– Нет, мне позвонили. Глубоко компетентные люди, и у меня нет причин сомне…
– Позвонили?!
Вот оно, безумие. Никуда не делось, коварно притухло до поры, замаскировалось, тлело, набираясь сил. А стоило почуять добычу – уязвимость в стене безнадежности, потенциальную брешь – полыхнуло. Это так по-человечески.
– Был звонок, значит, есть номер! Есть номер – есть возможность связаться.
Возможность, вот чего тебе отчаянно не хватает сейчас.
– Капитан Уоллес, пе-ре-зво-ни-те.
Синева его глаз приобретает характеристики иссиня-белой электрической дуги. Нажим, давление – этому ты тоже учился у него, мальчик.
– Не могу, Винсент.
Тумблер «power» вжат до предела, на дугу подано максимальное напряжение. Алчная надежда уже не прячется.
– Это нетрудно, Уоллес! Набрать один-единственный сраный номер из недавних принятых, одним гребаным нажатием!
Мне нужно помнить, что я говорю с сумасшедшим. С временно неадекватным человеком, у которого иные приоритеты и своя логика, спорить с ним опасно.
– Да, ты прав. В какой-то степени. Нетрудно набрать – в том случае, если номер есть. А его нет.
Он мне не верит.
– Я бы дал тебе трубку, чтоб ты убедился лично, только ведь там в памяти сотни номеров – разные внутренние службы, поставщики, торговые агенты, штабные секретари… Винсент, этого номера там просто нет. Винсент, их номера просто не определяются изначально. Подумай сам, по-другому и быть не может.
Болезненное острое сияние потухает, и на это больно смотреть.
– Но ведь… у вас есть способ связаться.
– С теми людьми?
– С ним.
Прости, парень, но… я спрошу.
– Винсент, зачем?
Он набирает воздуха для ответа – и застывает.
Что ты сказал бы Дэлмору, мальчик? Например?
«Ты что, охренел, куда ты делся, брось всё немедленно и лети сюда? Здесь ты нужен дозарезу по крайней мере десятерым, а больше всех – и это так трудно скрыть – лично мне? Пожалуйста, пошли нахер всю свою перспективу, все свои планы, откажись от всего! Вернись, потому что… потому что просто вернись! Ко мне, за мной, ради меня?»
Ты так бы его умолял?
А он бы молчал.
А ты выдержал бы звук гудков отбоя? Разрыв связи?
Разрыв связи – ты вынес бы это снова, услышав его голос? Или даже не услышав и этого…
Даже имей я этот номер, ты получил бы его в последнюю очередь, Винсент Эштон. Потому что мне за тебя страшно.
– Значит… это… – всё?
Ты спрашиваешь у меня. Подло с твоей стороны, парень. Что я могу тебе сказать? Отрицать – вранье и не меньшая подлость, которую ты тут же почуешь. Согласиться – жестокость.
Я промолчу.
Ответ ты знаешь. На этом этапе – да. Ты его уже знаешь.
– Можно… мне идти?
– Конечно.
Безумие отпылало, выжгло всё, способное сгореть, и теперь у него глаза цвета пасмурного ноябрьского неба, свинцовые, блеклые.

В том учебнике была описана первая стадия – отрицание.
Этого не может быть. Неправда. Ты врешь.
Вторая – гнев.
Крик, излом, физическое разрушение. Злость и щепки от перекошенной дырявой двери, лежащие на моем столе в трех метрах от порога.
Третья – стремление заключать сделки со всевозможными богами, включая сатану, с наукой, со здравым смыслом. Переговоры с целью отсрочить или изменить. Торг с судьбой. Последний бешеный всплеск меркнущей надежды, последний шанс, который насильно всовываешь этой суке-жизни в руки, а она его роняет.
Ты прошел через это, мальчик, сильный, яркий, достойный жить… ты вышел на четвертый этап.
Подавленность забралась тебе на плечи, депрессия затянула твое пересыхающее море серой пленкой горькой соли.

Это стадии принятия тех сокрушающих ударов, которые оставляют размозженными не тела, но души. Удары, после которых невозможно оправиться, коварные удары, которые убивают не сразу.
Пронзают так искусно, что жертва долго еще трепыхается, понемногу начиная отдавать себе отчет о реальном положении дел в ее отдельно взятой жизни. Жизни, которая резко, необъяснимо, жестоко выпала из обоймы и никому не нужна.
На жертве ставится метка, чаще невидимая, но всегда осязаемая, не смываемая ни кровью, ни слезами. Даже своими собственными.
По этим ступенькам спускаются те, на ком тавро смерти.
В науке это называется честно и в лоб – стадии умирания.
Не агония плоти – умирание живого и мыслящего существа. Сути его. А что самое коварное, не всегда процесс затрагивает тело. И в таком случае что-то умрет, а что-то останется ходить и дышать. Удовлетворенная наполовину, на лучшую и самую важную половину смерть может быть ублажена надолго, только смысла в продлении срока оболочки немного.
Винсент… как мне жаль.
Зачем ты так в него поверил?
Ты отдал ему больше, чем другие, потому что без него ты умираешь на моих глазах.
И пусть Дэлмору простительно практически что угодно… это – вряд ли.

***

Отсюда Эштон двинулся домой, в казарму Z-51.
Пустую в третьем часу дня, потому что все остальные в учебном корпусе. Сегодня ведь день теордисциплин.
Всеми остальными займется Будворс, потому что я не в состоянии выдерживать еще один подобный разговор, и уж тем более Эштону вполне хватит.
Минут через двадцать я пойду следом.
Я должен за ним проследить. Хотя бы в меру своих возможностей. Потому что большая часть идущих вниз спрыгивает в бездну досрочно как раз с четвертой ступеньки, минуя пятую, последнюю – принятие.
Я попробую подтолкнуть его руку к перилам, но это всё, что я могу.

Казарма действительно пуста. Никого.
Z-51 никогда не прогуливают занятия в его отсутствие, потому что он сперва отслеживал, проверял и контролировал, а потом они и сами втянулись. Им прикольно раскапывать необычные факты по теме и озадачивать преподавателей. Они потом ему рассказывают, и он ухмыляется.
Стоп, неверно.
Мне пора привыкать употреблять прошедшее время.
Эштона я увидел сразу, от входа. Длинный коридор, в начале которого покачивалась от сквозняка приоткрытая дверь в общую комнату, заканчивался тупиком. Там парень и сидел – на полу, подтянув колени к груди и согнувшись, лицом в соединенные локти, пальцы в волосах…
Под его дверью. Комнаты инструктора.
Почему-то я инстинктивно старался не шуметь, хотя смысла в этом никакого. Наоборот, было бы приличнее привлечь внимание к своему появлению пораньше, дать время прийти в себя, но я не подумал, и Эштон очнулся, только когда мне оставалось шагов десять.
Вздрогнул, судорожно провел ладонями по лицу, заученно справился с дыханием. Мельком взглянул в мою сторону – я так и не понял, узнал или нет, но он остался сидеть, уставившись в пол в полуметре от своих ботинок.
На двери в пустую комнату – всё еще то самое имя. Убрать надо. В этих буквах для некоторых слишком много боли.
Эштон не шевелился.
Я остановился совсем рядом с ним, перед ним, над ним. Теперь получалось, что смотрел он на мои ботинки, но менять ситуацию не торопился. Это не по уставу. Но, чёрт возьми, я давно осознал, что иногда он просто неприменим.
– Эштон.
Никакой мягкости. Я должен вести себя так, чтобы этот избалованный близостью к источнику авторитетной силы парень слышал меня и слушал, что я говорю.
Он медленно поднимает голову.
– Что?
Конечно, неровные пятна на скулах, красные глаза. Да, конечно, не выспался, потёр слишком сильно…
– Вставай.
Вымученная, еле обозначенная, ненужная усмешка.
– Зачем?
– Курсант Эштон, немедленно встать.
Я не зол, не раздражен. Хочется надеяться, что мой голос достаточно спокоен и категоричен. Подчинись мне, Винсент, пожалуйста… это будет значить, что от тебя пока хоть что-то осталось.
Слава богу, он встает. Еще медленнее, с трудом разгибается, упирается грязными от свернувшейся крови руками в стену. Шуршит одежда, скрипнула кожа грубой военной обуви. Так тихо, что я всё это слышу.
Он стоит далеко не по стойке смирно. Прислонился к стене почти бессильно, прижался плечами, затылком, открытыми ладонями, словно намагничено… а еще Эштона заметно косит вправо. Туда, где в десяти сантиметрах от него начинается пространство, отмеченное тем самым именем. К двери парня тянет.
Значит, туда нам и надо.
– Мне нужна твоя помощь.
И не собираюсь смотреть на него, не собираюсь ждать согласия, главный здесь однозначно я. То, что я говорю, не похоже на приказ, и это, на мой взгляд, достаточная уступка. Участливо трогать за плечо, искать слова сочувствия, в открытую соболезновать и демонстрировать жалость мне кажется неправильным. Винсент Эштон не девчонка, и у нас никто не умер.
Пока.
Я не буду говорить – мне жаль, что так вышло. Я не в курсе в строгом смысле, что именно у них выходило и к чему пришло. Поэтому лучше я поступлю… в его стиле. Ну, в меру сил.
Ключ в замок, проём нараспашку, и свет я включил сам.
– Входи.

Я боялся, что придется заставлять, но ошибся: та сила притяжения всё сделала за меня. Не отлепляясь от стены, он моментально скользнул вбок, чуть пошатнулся, оставшись без опоры, и замер на середине совсем не просторной комнаты инструктора.
Пустой, почти неодушевленной, спартанской.
Не вижу ничего личного здесь – не то что у Огдена с его картами всех возможных регионов страны, или у Майера с его постерами из журналов. Просто первозданный порядок, не считая приоткрытой дверцы шкафа, где в глубине тощая пачка дублирующего комплекта повседневки, и постели – убранной, но примятой.
Стол чист, как и тумбочка сверху, стул придвинут. 
Стандарт. Парадоксально.
Я ожидал чего-то… не знаю. Даже если пристально подумать, слово не приходит. Понятия не имею, что я счел бы подходящим. Кровавые разводы на стенах? Хайтек в космическом стиле? Перевернутое распятие над изголовьем?
Но ведь какие-то вещи у него должны быть. Или он забрал важное? Не так уж много у него такого, видимо, или важное и так всегда при нем.
– Найди коробку, собери всё. Комнату надо освободить.
Если в теле застряло лезвие, его вынимают, не оставляют торчать, щадя человека и оберегая его от лишней боли. Рана не зарастет, пока в ней железо. В этот момент бывает больнее, чем в миг самого ранения, но это необходимое условие выздоровления.
Мне тяжело поступать с тобой так, Винсент, но пожалуйста, давай хотя бы попробуем.

 Я стою на пороге, наблюдаю, теоретически готов вмешаться, но практически не представляю, во что конкретно и как именно. Это чистой воды импровизация. Слежу.
За тем, как Эштон, закаменевший от нечеловеческого напряжения, делает шаг вперед, в сторону кровати, и опускается на колени. Тяжело опирается на пол обеими руками, застывает на несколько вдохов, потом медленно проводит по светлым доскам дрожащими пальцами.
Зачем это – я не понимаю, не понимаю смысла…
Хорошо, что он спиной ко мне, хорошо, что не вижу его лица. Это гуманно.
Он распрямляется, откидывается назад, сидит так еще с минуту в полной тишине, плечи сведены почти до судороги. Постель слегка сбита, светло-серое одеяло не прикрывает края простыни, и Эштон зачем-то протягивает руку и касается чистой ткани у самого уголка.
Там ничего нет. Но он видит.
За окном на главной дороге внезапно просигналила машина, и парень вздрогнул так сильно, что сотрясение передалось мне через пол. Он сделал два глубоких вздоха, коротко дернул головой и начал действовать.
Довольно чёткими движениями сложил белье вместе с одеялом в аккуратную стопку, заглянул под кровать, нырнул туда и вытащил небольшую картонную коробку с иероглифами по бокам. Судя по легкости и звуку, она пуста. Я вспомнил – это из-под тех упаковок протеиновой питательной массы, которыми хозяин комнаты когда-то при мне перекусывал.
Эштон именно за тарой и опускался на колени, конечно же…
Он встал, сместился на шаг в сторону, присел перед тумбочкой. Если честно, я опасался того, что там могло бы оказаться.
Оружие? Какое-нибудь диковинное устройство? Или вообще секретная система безопасности, защита от проникновения, чёрт! Миг после того, как дверца открылась, я ждал чего-нибудь нехорошего, но ничего не случилось.
Две полки, тоже почти пустые. На верхней пара дисков, стандартная обойма от «Дезерт Игла», пыльный одноразовый мобильник в надорванной магазинной упаковке, неплохой плейер, опутанный проводом от наушников. Внизу – сухая жестянка из-под пива, с дребезжанием докатившаяся до задней стенки, пара тех же протеиновых брикетов, только непочатых, моток непонятного кабеля со странными коннекторами, потертая на сгибах карта не опознаваемой по фрагменту местности…
Эштон не стал разворачивать ее, не стал перебирать вещи. Даже старался не коснуться лишний раз. Не брал по одной, просто сгреб в коробку, аккуратно и быстро.
Поднялся, скользнул по мне пустым взглядом, отстраненно проговорил:
– В ванной тоже что-то есть. Сейчас.
Не дожидаясь ответа, прошел мимо, скрылся в крошечном помещении, плотно прикрыл за собой дверь.
Я напряженно ловил любой звук оттуда, готовый вмешаться в случае чего, вот только – в случае чего?
С минуту там тоже было тихо. Наверное, такой же момент впитывания, настройки, улавливания чего-то незримого, какой был здесь. Вот только я не могу понять, это ему впервые или нет. Скорее всего, он бывал в этой комнате, очень вероятно, но вот с каким настроением, в каких обстоятельствах?
Он знал, что под кроватью можно найти коробку – ему сказали когда-то, что она там, или он предположил, или сам видел? Как он мог видеть?
А ванная? Вот уж там курсанту в любом случае не место. Он воспользовался шансом пойти туда для чего – осмотреться из любопытства или… вспомнить нечто вроде того, что восстанавливал в памяти тут?
Или не восстанавливал в памяти, а строил в воображении?
Его тоска, с которой парень так мужественно борется на моих глазах, она по чему?
По тому, что было, или тому, чего не было?
Мне не узнать.

Легкий стук, шорох, и Эштон уже снова здесь. В коробке добавилась какая-то мелочь с полки над раковиной, но там по-прежнему не заполнено и наполовину.
Он идет к кровати, к стопке белья присоединяет одежду из шкафа и коробку поверх. Движения точные, подчеркнуто правильные, неторопливые, очень выверенные. Так двигаются пьяные люди, когда жизненно важно не обнаружить свое состояние. Тотальный контроль штормящего разума над условно послушным телом.
Ему плохо.
Выпрямляется, последним взглядом окидывает комнату, из которой я приказал убрать последние немногочисленные следы присутствия. Это оказалось так несправедливо легко.
Странно, вещи обычно считаются свидетельством важности оставленного человеком следа, но бывают случаи, когда зависимость, скорее, обратная – случаи, когда влияние и вклад в реальность воплотились не в предметах, а где-то еще, не так явно и зримо, но не менее ощутимо и гораздо на больший срок.
Эштон вдруг почти срывается с места с пустыми руками, кидается в угол, противоположный кровати, и подбирает нечто, тускло блеснувшее у самого плинтуса. Смотрит себе в ладонь, и я вижу его усмешку, но прочесть ее не в моих силах. Не умею заглядывать внутрь сходящих с ума людей.
Он развернулся ко мне, протянул.
«Серебряная Звезда».
Помню, как генерал Торстен вешал награду Дэлмору на грудь, а тот, уставший и равнодушный к церемониям, даже не скосил глаза, чтобы узнать, что там за побрякушка. Вообще, это довольно высокий знак боевого отличия. Зря не дают.
Эштон вдруг сообщил со странной интонацией:
– Знаете, это у него пятая такая.
Ого, теперь ясно, почему он не впечатлился на плацу.
Но всё равно, это не повод раскидывать правительственные награды по углам. Такие вещи все обязаны уважать, Звезду нельзя к остальному. Одежда и белье отправятся на санобработку, коробке с личным имуществом найдется место на складе, а вот серебряный девятиугольник с темно-синей окантовкой я положу, наверное, в сейф у себя в кабинете. На всякий случай.
Хотя…
Лучше…
– Винсент, оставь себе.
На миг его мощные щиты разошлись, и я увидел, как много боли у него внутри.
– …Что?
– Нет, разумеется, ты не имеешь права считать награду своей, но ты мог бы хранить ее у себя.
У него губы цвета этого самого светло-серого серебра.
– Хра-нить?
– Ну да. Вдруг… я не знаю. Жизнь сложная, всё бывает.

Что я творю!
Ведь я планировал совершенно другое: очищение через опустошение, шанс для старта на новом свободном пространстве без оглядки на прошлое. Что б там ни осталось, он должен был собственноручно собрать всё в кучу, и оно бы исчезло… а я?
Вместо того, чтобы разумно вынуть из раны лезвие, я сую туда еще один кусок железа?! Штифт, держащий надломленную кость…
Я не врач. Я не имею права.
Ни лечить, ни лезть в душу, не зная и сотой части обстоятельств, ни давать надежду. Ему так будет тяжелее.
Может, он умнее меня, и сумеет совершить подвиг, отказаться от моей идиотской, несвоевременной, спонтанной, наивной идеи? Не глотай крючок, Винсент, ты же умный парень, мне так жаль, прости.
– Но всё же, видимо, лучше я положу это в сейф, и…
– Нет!
Его пальцы резко сжимаются вокруг острых кончиков Звезды, кулак дрожит, даже свежая красная капелька поползла по запястью.
Растревоженная кровь, растревоженная боль.
Зачем я это сделал.
Я не умею действовать по наитию с таким искусством, как умел Дэлмор. Интуиция запросто обманет меня и глазом не моргнет.
– Винсент…
Прекрасно, Уоллес, теперь попробуй у него это отнять. Уже не первый раз я чего-нибудь кому-нибудь ляпну, а потом спохватываюсь и резко передумываю. Слов нет, какой я суперпсихолог и редкостный дурак.
– Сэр, можно?.. Я сохраню, лучше, чем в сейфе, клянусь! Я не потеряю.
А у него внутри что-то затеплилось. Не сухим электричеством страдания, не жаром палящей злости… не может быть. Так не бывает. Дилетант вроде меня просто не мог вытолкнуть его на одну ступеньку вверх!
Но депрессией тут уже не пахнет, и его судорожный захват не похож на принятие, разве что принимает он нечто другое. Не смирение с неизбежным, в его случае – свершившимся.
Принятие решения, выстраданного, отчаянного...
…Я буду ждать. Сколько надо, столько и буду. Может быть, искать тоже, а может, и нет. Гордость никто не отменял. Но пока есть ниточка – пусть не важная для того, кто ушел, порвав более мощные цепи, ниточка призрачная – пока она существует, она будет у меня.
– Сэр… спасибо. Разрешите идти?
– Разрешаю…
Винсент, прости меня.

Я зря так с тобой.
Я хотел довести необратимый процесс до конца как можно бережнее, чтобы у подножия лестницы ты получил хоть какую-то твердую почву под ногами. Вместо этого я отбросил тебя на предыдущий этап, я отдалил финал, но это не прекрасно, а бесчеловечно. Ты снова надеешься, хоть сам понимаешь – не на что.
Эта Звезда будет не греть, мальчик, она будет колоть тебя до крика и пить твою кровь.
Ты снова торгуешься с бездной, а это занятие, глупее которого не придумать. Неужели он вернется за этой долбаной энной по счету штуковиной, которую бросил в угол и забыл через полчаса?
Господи, Винсент, как я виноват!
Когда до тебя дойдет, что ты, рыжеволосый синеглазый мальчишка – недоверчивый и искренний, грубый и тонкий, живой – и эта мелкая железка для Дэлмора по сути одно и то же? Что он поступил с вами обоими одинаково?
Когда это случится, Винсент, лестница станет эскалатором.
И двигаться он будет вниз.
Прости.







Часть 3


Глава 1

***
 
Разрешите обратиться, мое имя Коннор Эйс.
Я помощник инструктора группы Z-51 и в данный момент не совсем понимаю свою задачу – я безработный, поскольку помогать в строгом смысле некому, или на мне двойная ответственность?
Меня это беспокоит.
Новость от лейтенанта Будворса была… я не знаю. Ошеломляющая, наверное. Просто мы как-то были не готовы. Никто.
Лейтенант Будворс вошел в казарму неожиданно. Я незамедлительно скомандовал личному составу в количестве восьми – Эштон где-то шляется, паразит – курсантов и меня построиться. В мои обязанности входит следить за выполнением предписаний устава в отсутствие вышестоящих.
Курсанты нехотя подчинились. Для них теперь и лейтенант-заместитель начальника базы не авторитет?
Возмутительно.
На меня и мои требования им давно плевать, хотя я не просил назначать меня на такой вредный пост. То есть я бы с удовольствием всё делал, но в нормальной группе и с нормальными подчиненными. И с таким инструктором, который хоть минимально ценил бы мои титанические усилия по наведению порядка в среде открыто меня посылающих ненормальных подчиненных.
Если я пытаюсь устроить уборку территории, например, то выглядит это так: на мой совершенно правомерный и адекватный приказ Лимойн реагирует словами «отстань, дай дочитаю, тут интересно», Браун – словами «отстань, дай доем, это вкусно», Нокс и Стэнли кидаются в меня шариками из мятой бумаги и ржут, братья Морроу встают слева и справа впереди от меня и начинают передразнивать каждое мое движение, как два дурацких зеркала, Рейн меня игнорирует, как и всё остальное на этом свете, а мерзавец Эштон с койки цедит: «Яволь, майн фюрер, прям щас» и переворачивается на другой бок, причем близнецы щелкают каблуками и синхронно вскидывают руки.
Гады. Как можно так работать?
Только Глория тяжело вздыхает, смотрит на меня с неясным выражением лица и говорит им всем: «Мальчишки, нельзя так». Эштон немедленно отзывается: «Можно, причем с полпинка и запросто, миссис Коннор Эйс». Ирландцы фыркают, хотя не ясно, что тут смешного, какой повод для подобных высказываний давали мы с Глорией, а главное, почему ее так явственно передергивает. Она привычно молча показывает рыжему средний палец в спину, а он, не оборачиваясь, отвечает, что она сама такая и ей того же и туда же.
Я их не понимаю.
Но Глория – хорошая девушка, поэтому убирать территорию мы с ней идем вдвоем. Справляемся сами, и только на финальном этапе присоединяются честно доевший Браун и поругавшийся с другом Нокс, которому нечего делать и скучно.
Остальные заняты: Рейн спит или в коме, никогда не известно наверняка, Брай со Стэнли устроили армрестлинг, Эштон отобрал книжку у Лимойна, и они в проходе увлеченно отрабатывают друг на друге свежие связки приёмов, а Бретт щекочет выключенному Рейну нос перышком, чтоб тот чихнул.
В отсутствие инструктора с ними невозможно, и это не моя вина.
Зато когда он здесь – все шелковые.
Он обычно пинает дверь, останавливается на пороге, оглядывает нас и иногда спрашивает, все ли живы. Кто-нибудь вроде Морроу перебивает меня, когда я готовлюсь дать инструктору отчет о состоянии группы, и заявляет, что вроде да, но насчёт Рейна не факт. Шон кладет руку на спинку койки Рейна – она у самого входа – и тот открывает глаза и чешет нос.
А Шон отвечает Морроу, что касательно нас он всецело уверен, а вот если мы угробили кого-то еще, он хотел бы заранее знать количество тел, реальную причину и проект отмазки для начальства.
Болтуны типа Стэнли выкладывают сводку новостей по базе, причем не тех, какие рассказал бы я, а мелких и незначительных, но он выслушивает, и ему интересно. Потом Дэлмор идет спать, а у меня наступает золотое время, потому что заставлять никого больше не надо.
Все сами быстренько и чётко наводят порядок, подтягивают хвосты по тем редким теордисциплинам, на которые Дэлмор разрешил ходить, лихорадочно выясняют, у кого лучше всех получается то, чему он учил в прошлый раз, и добиваются того же уровня, что и у счастливчика, как минимум, а то и стараются переплюнуть.
За несколько часов казарма превращается из лежбища в нечто приличное, причем безо всяких усилий с моей стороны.
Моя должность в других группах – тяжелый, но благодарный и интересный труд, почетный даже, а у нас… Я не нужен либо потому, что Дэлмора нет, и слушать меня вместо него им кажется откровенно глупым делом, либо по диаметрально противоположной причине, потому что он есть, и какой тогда к чертям я?
 Сложно.
Но когда лейтенант Будворс поставил нас в известность, что инструктор Дэлмор выбыл и его обязанности будет исполнять кто-то другой… стало не просто сложно, а как-то совсем невозможно.

Мы молчали. Все.
Даже я не сумел почему-то произнести ни слова, когда лейтенант с тревогой спросил, поняли ли мы его.
Команды «вольно» не было, но строй никто не держал, он сам держался на оцепенении. Морроу переглянулись, Глория медленно прижала руки к лицу, а ее взгляд, которым она уставилась Будворсу в район второй пуговицы на мундире, был таким, что лейтенант занервничал и явно засобирался вон.
Ему в спину прозвучал очень слабо знакомый мне голос:
– Кто?
Рейн вышел на шаг вперед. Повторил испуганному Будворсу:
– Если он – нет, то кто?
Лейтенант суетливо, скомканно сообщил, что решение не принято, но в ближайшее время… Рейн мрачно – а если Рейн мрачнеет, то это как мрачность в десятой степени – перебил офицера:
– Никто. Таких нет.
Отвернулся и сел на свою койку в присутствии высшего по званию. Но меня это даже не колыхнуло, как и Будворса. Он уже вылетел в коридор и заворачивал к выходу, наверное, спасаясь от наших вопросов. Я хотел догнать, действительно спросить, как теперь и что, надо ли что-то конкретно делать мне, как помощнику инструктора, как скоро будет замена, какой распорядок на завтра и как вообще нам дальше…
И куда он ушел, и почему…
Но, пока я прособирался, лейтенант исчез, а мы остались.

***

Сразу получилось так, что почти все сели. Вперемешку, кто где стоял, на чужие койки, хотя обычно на эту тему начинался дикий ор и драки. А теперь тишина.
Морроу всегда держались одинаково, даже не думая об этом, но сейчас один сгорбился, другой откинулся назад и уставился в потолок. Браун не пошел к своей койке в другом конце комнаты, опустился рядом с Рейном, и тот подвинулся. Только Глория осталась стоять в проходе, как статуя на картинке, или в странной стойке «смирно, прижав ладони к щекам». Я чувствовал себя, конечно, слегка оглушенным такими переменами, но вполне вменяемым – на мне ответственность. Надо успокоить девушку…
– Глория, всё в порядке.
Знаю, говорят, глупая фраза, хотя мне такой вовсе не кажется, но не успел я даже взять ее за плечи, Глория развернулась ко мне так, что я инстинктивно напрягся, чтобы уйти от удара в челюсть.
Он у нее сильный, Эштон вот убедился. Но я-то при чем?
Она оттолкнула меня, ушла на свою койку в дальнем углу, легла и укрылась.
Теперь я торчал посреди комнаты с глупым видом. Подходить, не подходить? Не знаю…
 Стэнли, бледный, будто от потери крови, шепотом позвал Нокса:
– Эй… пошли покурим.
Тот странно кивнул, не глядя ни на кого, на ощупь раскопал в тумбочке помятую пачку, зажигалку. Как? Вообще-то, нельзя держать курево в казарме… по крайней мере, так в открытую… ха, какая теперь разница.
Хотя, если подумать, разница кошмарная.
Это нашему прежнему нестандартному инструктору было наплевать, что у нас по тумбочкам хранится: хоть абсент, хоть порно.
Он даже, помнится, не наказал Эштона за бутылку бурбона под матрасом.
Тот бурбон пригодился, когда мы отпаивали Стэнли с Ноксом после их танковых приключений. Дэлмор поглядел, как они на койке дрожали, в одеяла укутанные в жару, и за кофе хватались, как припадочные, и Эштону так – давай, что у тебя там. Явно ведь если у кого и было запрещенное, так это у рыжего. И он мигом кинулся за своей заначкой, потому что ребят жалко было, хоть и идиоты, и Шон не приказал, как инструктор, а по-другому как-то…
Дэлмор половину бутылки в них влил, а вторую – в себя, а Эштону сказал, что должен ему будет и при случае сквитается. Тот аж покраснел.
Правда, потом побледнел обратно, когда инструктор, уходя, потребовал напомнить, чтоб он как-нибудь при случае назначил Эштону взыскание за хранение спиртного в казарме. Наглый поганец пробормотал ему в спину – значит, пиво под кроватью можно?
Он шепотом, и Дэлмор был уже в конце коридора, метрах в пятнадцати, но отозвался – я всё слышал, Эштон.
Даже напереживавшийся Стэнли заржал, глядя на то, с какой рожей Эштон, дождавшись хлопка дальней двери, в абсолютной тишине одними губами выдал – fuck!..
А уж я-то был очень доволен.
Но Дэлмор так и забыл. И я теперь ему напомнить не смогу.

Да, теперь придется следить за собой. И не только насчет содержимого тумбочек. А вообще…
Жизнь-то поменяется. Сильно. Очень.
Никаких отлучек вышестоящего, никаких неформальных разговоров, никаких вольностей, никакой свободы…
Как меня это злило всегда, мы же в Армии. Другие группы шли строго по графику и систематично совершенствовались, мы же двигались непонятно куда в странном напряженном хаосе, только удивительным образом любой из нас был почему-то сильнее любого из них, и «Пурпурные Сердца» достались нам, а не им. Я не понимаю, но это было так.
А теперь… Рейн прав, таких, как Дэлмор, больше нет в Мидлтоне, так что сбудется моя мечта о правильном обучении. Но почему ж мне так не хочется радоваться…
Неужели я всё-таки привык, испортился?
Дэлмор ведь неправильный, я всегда это знал, с самого начала. Он всё делал не так, не следовал никаким правилам, не говоря уж об армейском распорядке – вообще никаким, даже здравому смыслу, даже юридическим законам! Разве можно было делать то, что он делал?
Угонять БМП и приказывать нам штурмовать полицейский участок?
Я был в шоке и подчинялся приказу только потому, что это приказ, и я обязан подчиняться. Я же солдат, и это мой долг, какой бы ни был приказ. Я не должен ни обсуждать, ни игнорировать приказ, это святое…
 Но это был бред. Нельзя такими способами решать проблемы, особенно проблемы дурных Морроу!
А изображать бандитов-насильников опять же по его приказу?
Набрасываться на испуганную девушку на ночной улице Индианаполиса, ржать и дергать ее в разные стороны, нагонять страху… Я вот пошел с ними, потому что Дэлмор взял с собой на дело Лимойна, Нокса, меня, Стэнли и Эштона. Как я мог отказаться, если инструктор приказал? Никак.
Вот только он забраковал меня перед самым началом, хотя обоих Морроу отсеял еще в казарме под странным предлогом – «больно рыжие». Они и правда чуть ли не в темноте светятся, на их фоне Эштон так себе, как поджаренная хлебная корка. А я вот не рыжий, совсем, но Дэлмор критично меня осмотрел и отодвинул в сторону – не потянешь. Подождешь тут, за углом.
А эта банда вполне потянула: перебили фонари, слегка намазались камуфляжной мазью, нашли где-то гражданское и дождались девчонку. Она показалась мне немного знакомой, где-то виделись, но далеко до нее было, и не узнал я, а там завертелось. Она аж шарахнулась, чуть не упала, когда эти вывалили из машины и окружили, изгаляться стали. Меня туда прямо инстинктивно потянуло, я б им рожи набил всем, особенно Эштону, этот гаденыш старался больше всех! Даже надорвал ей платье на плече, а она заплакала от ужаса…
Но Дэлмор наблюдал спокойно, держал меня за локоть, а потом отпустил, но тихо прорычал:
– Отставить, Эйс.
И отзвонился кому-то с одним-единственным словом: «Пошел».
А я стоял на месте, потому что инструктор приказал, и не мог ничего поделать, чтоб помочь бедной девушке. Я не имел права нарушить приказ!
Раскидал этих четверых Браун…
Взялся ниоткуда, он не с нами ехал в город, что он тут забыл? А налетел, как коршун, они по сторонам посыпались, рыпнулись на него, а он, как герой, пластанул их по нашим схемам, со стороны загляденье.
Вот только почему-то они не отвечали, как умели и могли, а умели из них по крайней мере двое – Нокс и Эштон – куда лучше Брауна. Но парни не включились на полную мощность, как Браун включился ради девушки, они вообще не включились, попадали на асфальт и не поднимались, стонали громко, а Эштон матерился и держался за челюсть, что меня порадовало.
Это Браун за ее платье особо обозлился.
Ухватил девчонку за плечи – как ты? – куртку свою на нее набросил, весь такой из себя защитник, победитель. Лимойна пнул, тот скорчился. Как она на Брауна смотрела… а Дэлмор ухмылялся.
А я ничего не понимал.
Ушла эта парочка. Парни повскакивали, отряхнулись, всю обратную дорогу ругались сквозь хохот, строили планы мести и заранее распределяли какую-то награду. У Эштона губа разбита была, так Шон его подозвал, сам ему пластырь наложил, и тот затих, не орал больше, тихо остаток пути досидел. Болело, наверное.
Эх, как я удивился, когда Браун потом вернулся позже нас, и я видел, как он перед всей компанией и, главное, перед Лимойном и Эштоном извинялся… Не они перед ним, что напали на его девушку, а он перед ними за синяки! Эштону он чуть не свое лицо подставлял – бей, не стесняйся, отомсти! Тот не стал, отшутился ядовито, но улыбался другим, неповрежденным уголком рта.
Психи.
Ту девушку Браун еще и к нам в Мидлтон привел, в день свободных посещений. При свете дня-то я ее узнал – не в первый раз тут ошивается, это она же ему по щеке смазала на Рождество, полмесяца назад, и Браун здорово переживал, как будто маленький, разве важны какие-то там девчонки, когда учиться надо?
А тут снова она, и Браун уже не дурак-отстань-пшел-вон-урод, а гордый и с расправленными плечищами, а девочка на нем висит и от себя не отпускает, а он аж светится. Даже к Дэлмору ее таскал знакомиться, вот зачем? Банде этой Браун пиво поставил в баре, сколько сумеют в желудки залить, а с девчонкой запропал на сутки в городе, мы по приказу Дэлмора его еще и прикрывали.
Всем хорошо было, только я ничего не понял. И пива не досталось.

Странный у нас инструктор был, чего там. Причем до предела.
И жизнь при нем была странная. Даже рассказывать бесполезно, проще сказать, что у нас правильного было.
Ничего.
Но ведь получалось же что-то… А самое интересное, что вот именно теперь, когда всё кончилось, я склоняюсь к тому, что мне, похоже, как ни ужасно, это, наверное, даже нравилось.
То есть знать-то я знал, что в принципе так быть не должно, что надо готовиться по программе и уметь участвовать в парадах, надо жить по уставу и соблюдать хоть что-нибудь, что мы тут реально в Мидлтоне выродки… Но я жил так, я приспособился, я даже начал закрывать глаза на бардак, хоть и не мог заставить себя ни устраивать дискотеку в казарме, ни участвовать. Пока они танцевали – все пьяные, а Глория с Эштоном! Сволочи… – я уходил на полигон и тренировался.
Всё б хорошо, но я-то тоже нарушал, потому что ходить по территории после отбоя запрещено, как и лезть на полигон без разрешения.
Остальные приспособились быстрее, лучше, легче. Кому-то вообще себя ломать не пришлось, Эштону, например, чтоб он сдох. Он и так безбашенный. А я… это я на их фоне суперправильный и скучный, а как быть, если меня на фон ребят из Х-47, например? Не говорю про элитные части… Чёрт.
Что делать.
Почему всё так? За что мне это? Хоть бы Дэлмор никуда не девался, при нем как-то всё устраивалось.
Хоть мы и нестандартные до ужаса, но он нас в обиду не давал, никого. Ни Лимойна, которого штрафники однажды ловили и поймали, а Дэлмор вовремя за их спинами вырос, и дальше Лимойн не рассказывал, только бледнел.
Ни Глорию, которую препод по истории войн хотел завалить на экзамене, а может, и не только на экзамене, а Дэлмор натаскал ее и всех нас за ночь так, что баллов ниже 94 не было ни у кого. А препод от нас, таких умных, почему-то с тех пор шарахается, как от чумных.
Вообще, все шарахаются, если честно.
Дэлмор даже Эштона, которого бил какой-то богатый тип, заслонил, хоть он того вряд ли заслуживает.
А потом, кстати, было и такое, что Эштон Дэлмора заслонял. Это когда в один пьяный праздник капитан Уоллес поймал нас на вещах, которые в нормальных группах не практикуются, и Дэлмор чуть не вылетел с должности.
Вот в тот момент у нас у всех дыхание перешибло. Еще хуже, чем у еле живого рыжего ублюдка, который по разрешению инструктора знатно получил от Глории. Получил за дело, я так за нее болел.
Мы все были нетрезвые: и после бара, и от азарта. Я не очень себя понял. Я, наверное, был слишком сильно пьян. Но я поддержал Эштона, когда он в одиночку, еле держась на ногах, оскалился на командира базы и так отчаянно ждал помощи… Я не знаю, почему, но я встал рядом с ним. Уоллес считал, что Дэлмор не прав, давая Глории возможность отомстить, но мы-то считали, что Дэлмор прав! Мы все были заодно в этом, а уж если сам пострадавший Эштон настолько интересно отшиб себе мозги, что взял и возглавил наш минибунт…
Нет, представить себе только, как у нас было всё наизнанку.
Но всё равно мы потом не пожалели. Дэлмор на нас так странно посмотрел, когда ушел Уоллес, пожал плечами и сказал, что мы только что фатально стормозили и упустили железный шанс от него избавиться. Сразу послал в тренажерку работать до утра, чтобы спиртное с потом вышло, утром вернулся откуда-то и задрал нас до изнеможения минами и акробатикой, но никто не хотел обратно тот самый шанс.
Мы на адреналине не спали чуть ли не двое суток, а он у себя спал, и Лимойн с Глорией зачем-то то и дело гуляли в коридоре из конца в конец, а Эштон вообще торчал под окном на улице. Для надежности, что ли?
С Дэлмором было ужасно суматошно, непредсказуемо, удивительно, но всё равно как-то спокойно. Он мог отмазать от многого, если считал нужным. Нас весь Мидлтон знал в лицо, и никто к нам не лез. Мы были уверены, что хоть он нас и вымотает до тошноты, но каждый день пройдет не зря, что-то новое получится. А теперь? Что за ерунда?! Что выходит?
Какое «спокойствие», какая «уверенность», о чем я… говорю же про хаос! Неувязка. Как так может быть, когда и то, и то одновременно? И вообще, вот что всё у Z-51 было неправильно – это ведь на сто процентов точно! На двести!
Не-пра-виль-но!
А когда это самое «всё» ушло и пропало, причем уже точно навсегда, не перед кем нам вставать и защищать инструктора, потому что он сам от нас ушел, не удержали, его же никто не увольнял… почему-то кажется, что как раз эти перемены и есть самое неправильное, что только может случиться.
Я ничего не понимаю.

***

Чёрт, я ведь курил до Мидлтона. И сейчас так захотелось, хоть помирай! Так, у Нокса пачка. Я вылетел следом за парнями, догнал у поворота за угол, где в слепой от камер зоне у них был уютный уголок с ящиком для посидеть и пепельницей.
– Подождите!
Прежде я ни за что бы так не сделал. Сам не знаю, что со мной.
– Дайте мне тоже.
Они обернулись, уставились на меня, такие странные. Я ничего не попросил бы у этих двоих никогда.
– Пожалуйста.
Они никогда бы мне ничего не дали, только на смех подняли. Мы всегда были ну не то чтобы как чужие, но не сильно близкие. Вот от пули бы и я любого из них закрыл, и любой из них меня тоже, но в бытовой мелочевке мне как-то не доверяли… 
А тут Стэнли сразу протянул мне уже прикуренную.
– Держи.
Я не знал, говорить ли спасибо, но они не стали ждать. Ушли к себе за угол, а я побрел обратно к главному входу.
Последняя затяжка чуть не пошла не в то горло, потому что за плечом кто-то не сказал, а, скорее, лязгнул:
– Эйс.
Дьявол, у Рейна проблемы с голосом, его надо использовать чаще, чем раз в полмесяца три слова.
– Ты должен найти.
Лаконично. Чёртов индеец, сам ищи себе курево! Если ты попросишь вслух у той парочки, они под впечатлением отдадут тебе всю пачку.
– Его.
Что?.. Он, видать, понял, что я не о том думаю, и дожал. С ума сошел?!
– Где я тебе Дэлмора найду?!
Смотрит, только моргает. Молчит. Никакой, как столб от навеса. Ай, мне аж сигарета пальцы обожгла…
– Нет.
И опять пауза на не знаю сколько. Я его убью.
– Ты вообще сдурел, что ли, Рейн…
Он отвернулся, шагнул в сторону, примерился к навесу, а я всё в ступоре от его запроса моргаю, как дурак. 
– Да кого найти-то?!
Рейн подпрыгнул, повис на краю крыши, оглянулся на меня и выдал:
– Винсента.
Подтянулся и исчез наверху. По крыше шумнуло и к середине простучали шаги, затихли. Это природное создание ушло выть на луну. Мо-о-олча.
А я аж моргать бросил.
С какого перепугу я, видите ли, должен искать этого гада? Лично новости ему сообщать? Он все последние дни неуклонно срывался с катушек, от транса до бешенства и обратно, а потом по новой. На всех кидался с пеной у рта, обматерил трех преподов, сломал оборудования без счета, только одна Глория к нему подходить не боялась, хотя он и ей синяков наставил, я видел ее потом в безрукавке.
Она ему что-то говорила в сторонке, в столовую тянула, жрать-то хотя бы изредка полезно бывает, а Эштон ухватил ее за плечи, тряхнул, оскалился, шипеть что-то начал… Я подлетел, двинул ему в челюсть – он на девушку руку поднял! Да как он вообще посмел, после тех дел, что натворил на День Независимости! Я думал, он кинется на меня, припомнил хороший приём из продвинутого уровня, напрягся, а досталось мне в результате от Глории.
Эштон сплюнул красным, посмотрел сквозь меня и ушел к чёртовой матери в непонятно какую сторону, а она мне по шее съездила и выругала, чтоб не лез, потому что не соображаю нихрена.
Даже не спорю.

Я вообще Эштона не переношу.
Просто на дух. До такой степени быть злобным, колючим и поперечным – это не каждый сумеет, а ему удавалось на высший балл. Одна его мерзкая привычка именовать меня и мою должность на нацистский манер… Убил бы! Попробовал бы он сам призвать к порядку это скопище своенравных головорезов, из которых первейшая скотина – сам Эштон.
Неужели у него получилось бы?! На моем месте? Чёрт… кто знает? Не зря же Дэлмор ему тогда сказал.
И это бесило еще ужаснее.
Мы летели в Колумбию в голом железном чреве маленького транспортника без малейших удобств, практически вповалку друг на друге, но вдохновленные и окрыленные предвкушением настоящего задания. Не учебного – боевого, нужного стране и миру. Всерьёз.
Оружие проверяли, вспоминали кодовые жесты, потому что глупо орать по-английски в окрестностях охраняемого армией наркогенералов бункера с драгоценным сырьем и лабораторией. Я как раз организовывал предстоящие действия отряда, пытался устаканить их дурацкое возбуждение, они же меня традиционно посылали, невзирая на наличие инструктора в пяти метрах.
Я обиделся, обреченно послался и решил отдохнуть. Отполз от их гомонящей компании как можно дальше, устроился посередине, на равном расстоянии между спинами Морроу и Дэлмором в конце салона, закрыл глаза, типа, сплю. Имею право. Вот Дэлмор почему-то ничего никому не объяснял и не организовывал, хотя, по-моему, это его прямая обязанность, раз уж привлек нас к боевой миссии… стоп, если честно, мы сами привлеклись.
Поймали на середине прохода Эштона с глазами безумного маньяка, в боевой экипировке, вышибли из него информацию, что Дэлмор собирается куда-то по важному делу, и дружно навязались с ним. Проситься.
Я очень хотел помогать инструктору, это моя прямая должностная обязанность, но я не стал бы так напористо давить на командира, если он сказал «нет».
А он сказал. Но когда это Эштон чего слушал?
Он вопил громче всех, а народ ему подпевал, и Глория кинула идею – учиться плавать можно только в воде, а не махая руками на берегу. Дэлмор остановил на нас взгляд, и Эштон дожал в тишине – ты нас полгода с лишним наизнанку выворачивал для галочки в отчете Уоллесу или нет? Ты в нас не веришь или нет? Докажи.
И вот мы летим в Колумбию. 
Дэлмор полулежал на полу в хвосте самолета, подложив под голову сумку с оружием, наблюдал за ними, не вмешивался. Потом просверлил взглядом Эштона, и тот сразу отвлекся – он Брауна материл за тупизну и ремни на разгрузке ему перестегивал. Я не слышал, чтобы Дэлмор Эштона звал, но рыжий сразу с места сорвался и протолкался к нему, а по дороге мне на ногу наступил и не оглянулся. Урод.
Дэлмор сел ровнее, указал Эштону на место рядом с собой. Тот замер там, как деревянный, а от вопроса инструктора вообще дышать перестал.
– Это твоих рук дело? Ты их всех сюда притащил?
Эштон помотал головой, но как-то неуверенно, а Дэлмор продолжал, не глядя на него:
– А ты готов к тому, что обратно мы полетим не все? Там реально открытая вода, парень, даже не бассейн для барахтанья, там океан, и довольно неспокойный. Вам это так надо через полгода с лишним? Вы хотите, чтоб я в вас верил, а вы сами-то как, в себе уверены? Это твоя идея, Эштон, я тебя знаю. Скажи мне, что ты будешь о себе думать, если сам выживешь, но в Мидлтон мы привезем – тела? Вот его…
Он на меня кивнул!
– Близнецов, обоих или одного из них? Ее?
Дэлмор замолчал, давая побледневшему, закусившему губу Эштону возможность ответить. И тот медленно, задумчиво сказал:
– Да, это моя идея. Но я хотел идти один! Просить тебя только насчёт себя самого. Они захотели тоже, но я никого не тянул и не заставлял, Шон. Я решил за себя, и если получится так, что… тело мое будет… то, значит, судьба такая, и виноват буду я сам, никто больше. А они – вообще, мы тут вроде как солдаты, если что. Если кто-то облажается… знаешь, я всё сделаю, я прикрою, я вытолкну и заслоню, и Глорию, и Морроу, и его даже.
Опять про меня!
– Я выложусь, я всё сделаю, чтоб тел здесь не было, чтоб все живые сидели, как сейчас, клянусь! Но… ты спросил, что я буду думать? Над телами? Шон. Сам думай про меня, что хочешь, только это будет не моя вина. Если я при всем старании физически ничего не смогу сделать, чтоб спасти, то я на себя не возьму.
Вот это гад!..
– Шон, они взрослые, умные и всё такое, они могли остаться и не лезть. Я сам полез – это мое дело, да. А их жизни – это их дело. Помощь это одно, это само собой, но решать главный принцип каждый должен за себя. Я им не пастух, у них свои головы на плечах. Бля, по-дурацки, наверное, всё это звучит, ты и не понимаешь меня, и… – он даже скривился, как от боли. – Но, Шон, если тела повезем, мне плохо будет. Жалко, и погано, и даже из-за него я переживать буду, но…
Вполголоса, убежденно, твердо Эштон закончил:
– Но ответственность я на себя не возьму.
Сейчас Дэлмор его выкинет без парашюта. Это ж надо такой змеюкой быть! Каждый за себя… вину он брать не собирается… нас же учили, сам Дэлмор и учил, что все друг с другом повязаны, что от двоих сообща будет больше толка, чем от пятерых порознь!
Что ж теперь Эштон дистанцируется? Хоть он и говорит про «прикрою, всё сделаю», но, может, он врет? Кого мы тут имеем в группе – предателя?!
Но, судя по всему, Дэлмор ему верит. Даже больше того.
– А ты абсолютно прав, парень.
Неизвестно, кто удивился больше, я или Эштон. Я чудом не дернулся, а он вытаращился на Дэлмора, который смотрел на него в упор, очень серьёзно, без тени издевки или намека на то, что шутит.
– Что?
– Ты верно мыслишь. Глупо и даже преступно взваливать на себя всю ответственность, до которой можешь дотянуться. До первой настоящей заварухи будет казаться, что ты такой важный и нужный, но на деле всё это херня и даже просто опасно. Для людей твоих опасно, потому что они привыкнут верить в тебя больше, чем в себя, а потом не смогут действовать, когда что-нибудь случится, и тебя рядом не окажется. Надо чётко знать, какой груз по тебе, и не брать больше… Некоторые не в состоянии ответить и решить даже за себя. Ты не из этих. А еще плюс к тому, как выяснилось, достаточно умен, чтобы сознательно не впрягаться за остальных. Это достойно уважения.
Эштон не дышал, ловил каждое слово. Дэлмор не ругал его за малодушие, он его хвалил за… за непонятное.
Я напрягся, чтобы запомнить каждое слово, вдруг потом докопаюсь до смысла? Я ж не глупее Эштона.
– Думаю, никто здесь не ответил бы мне так честно, как ты. Стали бы в один голос клясться, что они одна команда, что лучше умрут, чем отступят… Я знаю, Эштон, что ты способен осознанно поймать чужую пулю, но в тебе мало дури. Кое-кто сунется геройствовать по наивности, а потом, провалявшись месяц в госпитале и поняв, что это реально больно, никогда не повторит. А ты зря не подставишься, но повторять будешь до тех пор, пока будешь считать, что это необходимо.
Дэлмор протянул руку и положил на плечо рыжему подонку.
– На этой базе мало кто согласился бы со мной, но я хочу, чтоб ты знал – из всех, с кем я тут знаком, включая офицерьё, задатки настоящего лидера есть только у тебя, Эштон. Не командира, не распорядителя парадов, не штабника – лидера. Тебе пока это не надо, и ты этого в себе не видишь, но когда-нибудь ты научишься принимать то, что тебе будут отдавать. Кстати, отбирать ты не станешь никогда, и это дополнительный плюс. Из Z-51 выйдет толк, потому что в этой группе есть ты.
Эштон прошептал:
– Ты… издеваешься, да? Я ж хуже всех…
Дэлмор откинулся назад на свою сумку.
– Ну, это как посмотреть. Помощником инструктора тебе не быть, но вся эта формалистика тебе полезна в самую последнюю очередь. Ты просто стоящий. Всё, вали. Там уже троим позарез необходимо твое мнение, и они готовы передраться. Иди, разнимай.
На обратном пути Эштон прошелся по мне так, что чуть не хрустнули кости. Я, типа, проснулся и мстительно двинул его по лодыжке, а он даже не заметил. Еще бы.
Неужели он чего-то понял из всего этого?
Дэлмор, наверное, всё-таки прикалывался. Какой из Эштона лидер, кто ему чего отдаст?! Вот успокаивало то, что помощником инструктора ему не быть, и это прекрасно. Какое там, с его-то никчемностью.
Дэлмор совершенно прав – насчет Эштона на этой базе с ним никто не согласится. Я вот точно не соглашусь. Насчет Эштона Дэлмор совершенно не прав. 
Стоп, так прав или нет? Запутанно как-то…
И как это я не согласен с инструктором? По какому праву?!
Ой, бред какой, зря слушал, только голову засорил. Пойду проверю оружие, помогу Эштону разнимать парней. Нет! Это я разниму парней, а Эштон пусть идет к чёрту…

***

Истинная правда в том, что Эштон хуже всех.
И вот это непонятное и противное мне чудовище я теперь должен искать? Среди ночи? Где? Зачем?
Хоть за Рейном на крышу лезь. Но разъяснять он не станет, свой лимит красноречия он исчерпал на полгода вперед.
Вот еще. Делать мне нечего. Пойду-ка я лучше посмотрю, что у нас творится.
Час от часу не легче – в казарме творилось много и разного. Драка, например – осатаневший Лимойн кидался на Брауна, в котором поместится два Лимойна, тот отмахивался, потом они покатились по проходу и врезались в мою койку так, что она отлетела к тем двоим, что пили.
Оба Морроу, мрачные и подавленные, словно у нас кто-то умер, передавали друг другу фляжку, не закусывая.
Лимойн отвесил последнюю оплеуху Брауну, который при желании мог смять его в компактный комок, перегнулся через криво перегородившую проход кровать и выдрал фляжку у Бретта. Жадно присосался к ней. В другое время близнецы порвали бы его пополам, но сегодня был странный вечер.
И разговорчивый Рейн, и щедрый Стэнли, и спятивший Лимойн, сунувший фляжку не обратно Морроу, а утиравшему пущенную им кровь Тэду Брауну... Тот, в свою очередь, отфыркиваясь, протянул мне.
Я устал удивляться…
Отказался. Даже не стал призывать к порядку, требовать поставить мою койку на место, к чёрту, раз такое, потом. Спросил, где Глория.
Они оглянулись на ее место. Там пусто, я же вижу, потому и спрашиваю! Пожали плечами. Вообще не заметили, что она ушла? Придурки. Но мимо меня Глория не проходила, значит…
Точно.
Конец коридора. Тупик, где только одна дверь – в комнату инструктора. Я там редко бывал, в смысле, в том конце коридора, только когда полы мыл, а уж в самой комнате один раз, на минуту, и то с Эштоном. Звали мы Шона к нам… теперь не позовешь. Даже дверь заперта.
Тогда что там делает Глория?
Сидит у противоположной стены на корточках, это же неудобно. Ее выгнали из общей комнаты кретины, которым припало подраться? Я их сам пришибу. Надо подойти, сказать, что они закончили. Вообще можно и поговорить…
У меня как-то с Глорией разговоры не получаются.
Когда я узнал, что буду помощником инструктора в группе, где на девять парней одна девушка, я сразу понял, что с ней надо вести себя по-особому.
Подошел, представился, отрекомендовался в лучшем виде.
Я вообще симпатичный – высокий, ладный, светловолосый, улыбка отличная, меня всегда на коллективных фото вперед ставили, да что там – я в пятнадцать лет конкурс выиграл в номинации «Образцовый Американский Юноша». Чёрт, какое счастье, что я не успел ляпнуть про это никому здесь, а то представляю, что устроили бы по этому поводу кадры типа тех курильщиков! А Эштон… бррр.
Но на девушку-то должно влиять.
И вроде пошло – Глория улыбнулась, я себя героем почувствовал. Мы еще тогда никто друг друга не знали, только приглядывались, и я понадеялся, что успею первым и застолблю единственную леди. Вот все остальные парни обзавидуются… Чтоб закрепить успех, я ей сходу предложил добиться от инструктора Доуза облегчения норм. Ей и так должно было быть попроще, нормативы пониже, но если бы я как-нибудь настоял, то наверняка и еще снизить планку получилось бы. Я думал, она обрадуется.
А вышло наоборот. Глория побледнела, обозлилась, взглядом вкопала меня в землю и не подпускала к себе на расстояние менее двух метров три недели. За это время к ней все по очереди подкатить попробовали, разве что кроме Рейна, и все разнообразно обломались.
Кто-то урок усвоил и отвалил, а некоторые настырные гады, вроде Морроу и Эштона, продолжали цепляться к ней постоянно, но Глория, как выяснилось, сестра трех старших братьев, умело отбивала любые атаки, а я на это смотрел издали и мстительно наслаждался. 
Не мне – так и не вам.

Со временем у нас пошли крутые перемены, Доуза сменил Дэлмор. Причем я до сих пор не верю, что он его убил… так не может быть. Наверное, это всё глупые слухи, и сержант Доуз просто уволился и уехал, потому что не может же так быть! Совсем неправильно.
Так вот, жить стало трудно и странно, зато интересно. Мы так выкладывались, что на разные мысли не хватало не то что времени, а элементарно сил шевелить нейронами. Не говоря уж об остальных частях тела.
В те месяцы мы здорово притерлись, ругаться перестали, на занятиях помогали друг другу все, потому что в одиночку там вытянуть было просто нереально. Курс был так построен. Если у Дэлмора вообще был курс и он его как-то сознательно строил, в чем куча сомнений.
Курсант Стоун нормативы выполняла не только не хуже нас, парней, но и находила возможность выручать при случае, а умела много. Нокса научила, наконец, нормально метать ножи, а он ей в благодарность поставил пару неплохих ударов и научил с закрытыми глазами двигатель разбирать-собирать. Я вот занимался Стэнли,  убил на него месяц, столько полезного выложил, целые лекции читал, замучился… а он хоть бы спасибо сказал.
Бретту Морроу Глория вылечила вывих лодыжки безо всякой медчасти, пока брат за двоих везде отдувался, и после этого у обоих ирландцев грубость из шуточек поисчезала, остались только беззлобные приколы, да они вообще без этого не могут. Браун ее неуклюже подкармливал от своих фермерско-родительских щедрот, а она сладкое незаметно Лимойну спихивала, и тот был счастлив.
Вот с Эштоном у Глории всегда были нелады, он один остался из злобных даже в дэлморовскую эпоху, но покажите мне, с кем Эштон не злобная тварь? Он всегда особняком стоял, ни друга себе не завел, ни компании, абсолютно мне ясно, почему – ядом парень всегда плевался в совершенстве.
Правда, вот чего я не понимал, это почему я-то тоже как-то… особняком. Я же не плевался. Наоборот, к людям с душой. Чтоб порядок, чтоб дело получалось, чтоб правильно всё было. Но что-то как-то они не особо ко мне… Это сегодня и курить дали, и спиртным угостили, и так это было, как бы это сказать… нетипично, что почувствовалось.
Странно.

Вот даже с тем же Эштоном Глория вообще до кошмарного – перепалки у них жгучие, и обидеть он умеет, как никто, вообще он ее предельно оскорбил, как только можно, и она так отомстила, подрались смертельно, это ведь война настоящая!
А всё равно, замечал я пару раз, как Глория на Эштона смотрит. В последние месяцы особенно. Странно смотрит, непонятно. Казарма-то небольшая, мое место в середине, я часто вижу разное. Спит он, например, измотанный, и улыбнется вдруг во сне по-хорошему так, хоть он наяву сроду такого не делает – а она зубы стиснет.
Почему? Загадка.
А вот тоже однажды, недавно совсем, Дэлмор послал нас на скалодром – по неровностям размером с кулак младенца забираться без страховки на стену с отрицательным наклоном. Лазили мы там с увлечением, по очереди, потому что все сразу не помещались на узкой стенке, а Шон внизу стоял и не то советы давал, не то издевался.
Я-то с Браем нормально слазил, пошли Рейн с Эштоном, следующая очередь была Стэнли и Глории.
Эштон совсем по-чумному выглядел, он, похоже, наркоман ко всему прочему, потому что вчера, вернее, в тот день ранним утром, часов в пять, приперся с самоволки дурной и ржущий в форменной истерике. Вырубился на час и ходил весь день, как зомби.
Дэлмор его даже не трогал. Молчал, комментировал других, а Эштона как не замечал совсем. Эх, дурной знак, подумал я тогда, вылетишь ты отсюда, рыжий паразит, досрочно, и будет всем здорово.
Эштон до верха долез, хоть руки дрожали так, что было видно всем, долез на чистом упрямстве и сорвался.
Метров восемь высоты там было… третий этаж.
Глория взвизгнула, так по-девчачьи, зато Эштон промолчал. Пока парень летел спиной вниз, раскинув руки, затылком в бетон, Дэлмор успел отвлечься от Рейна.
Поймал он рыжего на руки, крепко так и надежно. Даже показалось на миг, что так и удержит в той позе, в которой мужчины невест таскают, но всё-таки по-другому вышло – Дэлмор увел его в перекат, чтоб энергию погасить, и в результате получилось еще прикольнее, я чуть не заржал.
Шон на спине лежит, Эштона шального за талию держит, а тот сидит у него буквально на бедрах и глазами круглыми моргает в полном охренении…
А Дэлмор усмехнулся очень непонятно и сказал ему что-то. Никто из нас не разобрал, но я потом подслушал, как Лимойн недоумевал перед Глорией. Он умеет по губам читать, и она на него насела с ножом у горла – что Шон ему сказал?!.. Лимойн клялся, что фраза была: «И это тоже вариант».
Причем после этого загадочного суждения Эштон позеленел, всхлипнул, прыснул, зажимая себе рот, взлетел и унесся в казарму, даже не спрашивая у явно давившего неуместный смех инструктора разрешения покинуть скалодром.
Что смешного в том, что курсант чуть не гробанулся? Почему это называется вариантом, и вариантом – чего? Глория прошипела, что нихрена в случившемся у стенки не понимает. Лимойн горячо согласился. Ну, и я присоединился.
Странные они все.
После этого Глория на Эштона пристально смотрела. А он не замечал.
Кстати, тоже странно, потому что парень кидался на всех с самого начала за хоть какой-то интерес к нему. На простые вопросы для знакомства Эштон отвечал рычанием или язвительными отгавкиваниями. Ну лезть и перестали.
Он взгляды чуял всегда. Как дикий. А в последнее время как выпал куда… Всегда невыносимый был, то на сто баллов из ста, то из тысячи на миллион, а как стало его пробивать на поржать с непонятных поводов, так он вообще привязку к реальности потерял.
Говорю же – наркоман. Я такое точно чую.
Ему пофиг было на ее интерес, и это глупо с его стороны, потому что если девушка парня изучает, то это неспроста. Конечно, это выше моего понимания, что она нашла именно в нем, в этой сволочи, но я б на его месте клювом не щелкал и ловил бы удачу! Дурак Эштон ко всему прочему, шансы пропустил.
Глория уже злилась. Ну естественно – он то лез к ней, как липучка, то теперь взял и в игнор поставил, и что у него в башке за дребедень творится?
Да пофиг на Эштона, мне про себя б подумать.

У меня-то, похоже, шанс наклевывается. Остальные парни мне давно не конкуренты, у нее с ними по-братски. Эштон хоть и загадочная тварь, на что девчонки падки, но вот самоустранился, за что ему прям спасибо. Да еще и рассердил ее на себя.
Даже после их дикой драки у складов Глория так на Эштона не бесилась, как после того дня, когда он под остаточным эффектом дури жахнулся Дэлмору на руки, как последний идиот.
Тут я ее, наверное, понимаю – я-то тоже хоть и смеялся про себя, но негодовал. Ну что это за поведение для курсанта, скажите?! Бесконтрольная разнузданность, откровенная слабость, недопустимая при выполнении поставленной задачи, пусть она пока еще учебная, но нельзя же так позорно срывать тренировку? Наркотики, вообще…
Совершенно Эштон распоясался, правильно Глория на него косо смотрит. Не дело это.
Вот, может, об этом мне с ней и перетереть… Удобный случай. Мы наверняка сойдемся во мнениях, и это прекрасный повод зацепиться.
Вообще, мне Глория нравится. Даже очень.
Много в ней, правда, такого, чего в девушке не должно быть – жёсткости, силы, но мы ведь в армии, чего тут искать другого? И я ей, наверное, нравлюсь, не зря же она меня часто поддерживает перед этими животными? Мне даже кажется, что Глория со мной согласится, если я ей выдам свою сокровенную идею, что с Дэлмором было безумно круто, но без Дэлмора будет правильнее.
Это он Эштона распустил, развратил с этим бурбоном и травкой, точно. И Глория про это тоже определенно думала, потому что если Дэлмор что-то объяснял или показывал Эштону лично, то она так прилипала к ним взглядом, что отвлечь ее ни на что было невозможно.
Глория правильная девушка, она переживает за группу и самое ее слабое звено в лице рыжей гадости, мы с ней тут единственные нормальные…
Миссис Коннор Эйс, надо же…
Ладно. Подойду.
Очень уж она мне нравится, ни разу так не бывало на гражданке. Я, похоже, тут в этом дурдоме тоже мутировал, раз мне не милая девчонка с белыми волосами в белом платье по ночам снится, какая и должна сниться такому, как я, а черненькая курсант Стоун в повседневке Мидлтона. Интересно, она догадывается?
Рискну…
Да ладно, мне и переживать-то особенно не стоит. Пусть я промахнулся в начале со своим предложением снизить нормы, она гордая оказалась, что ж. Теперь-то я всё знаю, понятливый, как-никак, и просто поддержу девушку в трудную минуту, хотя для нее ничего особенно трудного, по идее, быть не должно. С Z-51 всё теперь будет правильно, я позабочусь!
А мне можно доверять, достаточно мне в лицо посмотреть, и уже видно, что я просто настоящее воплощение надежности, а что еще девушке надо?
Всё будет в порядке. Всё будет отлично.
Я пошел.







Глава 2

***

Ч-чёрт, чтоб я сдох… Как трещит голова.
Темнотища, под ноги подворачивается всякая херня, как нарочно, хотя иду вроде по обочине главной дороги, и херни быть не должно…
Хрен я теперь знаю, что должно быть, а что нет.
Фляжка, сокровище мое… Морроу просто классные парни. Что я на них ругался? Ну кто еще меня под холодную воду башкой совал бы, чтоб опухоль со щеки спала, кто б еще меня так вовремя угостил горючим?
Сначала, как я в общую комнату ввалился, обзывались размазней, но потом испуга-а-ались… Даже в постель после водных процедур запихивали, оба сразу, отдыхать типа, но я не стал.
Пошел гулять.
Там прохладно, ночь, и в казарме я сидеть больше не хочу.
Ирландцы даже согласились на то, что их фляжечка пойдет гулять со мной, говорю ж, замечательные ребята.
А это уже не обочина. И не главная дорога.
Куда-то я свернул… А, ладно, пофиг. Полоса препятствий прямо под носом – ну уж не-е-ет. Хватит с меня острых ощущений. Хотя… Даже не знаю, либо я в таком состоянии ляпнусь носом под первый же турник, либо пройду полосу так, что рекордсменам не снилось. Хрен знает, что вероятнее.
Ай, не буду напрягаться. Пошло оно всё. Если пройду – будет обидно, что никто не видел. А я не хочу больше, чтоб было обидно. Хватит.
Но что никто меня сейчас не видит – хорошо.
Курс на вышку для прыжков. Недавно был тренинг, мы сигали оттуда вовсе без парашютов, хоть башня – шаткая площадка на высоте  восьмиэтажного дома – торчит над Мидлтоном, как Эмпайр Стейт Билдинг. И никакой страховки. Дэлмор сказал, что нам достаточно троса, протянутого к земле под таким углом, чтоб обеспечить плавное снижение. Нифига оно было не плавное, многие так звезданулись… и что я тогда не убился нахер.
Там, за вышкой, за узкой посадкой подстриженных деревьев – наглухо запертый бар. Нет, я, конечно, не туда, хоть у меня уже на донышке… я его не взломаю за добавкой, я не такой… А как иногда мешает, что я не такой.
К ч-чёрту всё.
Вот это да. Ночью тоже бывают тени. Раньше я думал, что это только в песнях поется про лунные тени, самому как-то в башку не приходило приглядеться, но вот же она… тень от площадки в черном небе. Черный квадрат на черной утоптанной земле.
Встану-ка я посередке, точно в центре пересечения воображаемых диагоналей, так будет правильно. Так мне кажется.
Ну, хотя бы пара глотков у меня там осталась…

Я аж облился.
Запрокинув голову жестом пьяницы, чтобы вытрясти последние капли в рот, я заметил то, чего сроду бы не рассмотрел иначе.
Площадка огорожена, естественно, там наверху как глухая комнатка с крышей и двумя дверями, проёмами без створок: на вход, с лестницы, и на выход, с тросом, которого сейчас, понятно, нету. Так вот, в выходном, если можно так сказать, проёме, на пороге, свесив ноги в восьмиэтажную пустоту, сидел Эштон.
Это был точно он, я б мог поставить свою жизнь на эту догадку. Ну кто еще?! Последний глоток застрял в районе третьего позвонка. Ну что за ****ская сволочь?! Ну как так можно?!
Фляжка упала, стукнулась об ботинок. Он там точно не услышит… Какого долбаного хрена?! Я сейчас как заору…
Уже рот открыл. И одумался.
Что я ему скажу? Самое такое естественное – слезай, урод, немедленно?! Эштон всегда, ну просто всегда делает всё наоборот. Особенно, когда он в таком состоянии, в котором людям прикольно поболтать ботинками над бездной. Особенно, если слезать прикажу я.
Да он нарочно не слезет. Он спрыгнет.
Умышленно.
Ему похер будет, что он приземлится в паре метров, и на меня попадут брызги. И что я буду смотреть об этом сны всю жизнь до пенсии. Эштон такая скотина, что он специально только из-за этого эффекта и сверзится оттуда, из чистой вредности. И что мне делать?!
Орать ему с учетом обстоятельств – прыгай, козел, немедленно? Вот он удивится. И всем будет говорить, что помощник инструктора Коннор Эйс подстрекал курсанта своей группы к самоубийству. Мутная какая-то идея, тупизна получается…
Полезу-ка я туда.
Нет, это надо – вешать мне на баланс труп?! Отличненько просто, спасибочки, так не хватало острых ощущений, и в эту ночь мне полный комплект… Набью ему морду лично, с колоссальным удовольствием. Благо, он меня еще не заметил, иначе бы уже точно хоть как-то отреагировал, а он сидит и не шевелится. У этого психа трансовая фаза.
Я его сейчас расшевелю.
Истертая множеством ботинок лестница так скрипела! Я опасался, что зря напрягаюсь. Он услышит и выкинет что-нибудь непредсказуемое. Хотя, тут все возможные предсказания сводятся к одному – к пустой площадке и черному пятну внизу, еще чернее лунной тени.
Бля!.. рука скользнула. Дьявол, такими темпами развития событий пятна может быть и два. Симметрично так. Сосредоточиться…
Фух. Долез. Дыхание такое, что напрасно я переживал за скрип. А Эштону всё равно пофиг. Сидит, сгорбившись, ну как на стуле, спокойно так, смотрит то ли вниз, то ли на что-то в руках. Книжку он там, что ли, читать задумал?!
Чёрт, и что с ним делать? Как правильно заговаривать с самоубийцами, которые сидят на пороге прыжковых вышек? Тихо, громко или как обычно? О чем: об их личном идиотизме, о ценности человеческой жизни вообще или о погоде?
Бля, как надоели всякие непонятности…
– Эштон!

Как он вздрогнул…
Я сам подскочил от неожиданности, а его так тряхнуло, что из ладони что-то вылетело, маленькое и блестящее, бесшумно ушло вниз. Он и правда на что-то пялился в лунном свете. Других мест нет порассматривать серебристые штучки?!
Я уже открыл рот сказать ему об этом, но до Эштона дошло, что он упустил свое личное главное сокровище для сумасшедших, и… он явно искренне решил, что кратчайший путь подобрать – это полететь следом.
Рыжий молча качнулся туда, в свежую прохладную ночь, я даже слышал шорох его штанов о занозистые доски площадки, он распрямлялся и сползал, почему-то медленно, или это просто я так видел, а троса не было, и страховки тоже, и я слышал стук его сердца, или это было мое…
Честно говоря, я не помню…
Очнулся я от боли в кулаке, который только что вбил в скулу этого окровавленного гаденыша, лежащего подо мной на середине крохотного пространства площадки. Судя по тому, что в следующий миг у меня в организме включилось еще как минимум пять источников боли – моя собственная скула, ухо, ребра, локоть, область печени – я как-то пропустил мимо сознания довольно знатную потасовку на высоте восьмого этажа над Мидлтоном. Причем победоносную лично для меня.
Вот только я почему-то не улыбался и не получал удовольствие, как собирался, а, оказывается, стонал в голос:
– Господи, Винсент, да что ж ты творишь…
Он даже не сопротивлялся.
Я, если откровенно, тоже замер и охренел. Я и не подозревал, что способен называть Эштона по имени. Я вообще забыл, как его зовут, вот Рейн сегодня напомнил…
Мы поморгали друг на друга, как ненормальные, и оба как-то… встряхнулись.
Он легко скинул меня с себя так, что я треснулся больным локтем о дощатую стенку. Она чуть ли не прогнулась, до чего ж тут дурацкое место для драк, опасное…
Ну что за идиотство.

Мы расползлись по противоположным углам и позамирали там в одинаковых позах. Разговор как-то не завязывался.
Спросить его, что он в натуре творит? А то я не понял… Всем хреново, а ему хреновей всех. Это видно. Как-то у парня всё с перехлестом – и ненависть, и безнадёга… Только вот причину я не знаю, а он чёрта с два скажет.
Он вообще как неживой, от цвета кожи до дурного такого взгляда вдаль. Или это луна так действует? Слышал я, что она на нестабильных влияет, они начинают ходить во сне, и их тянет вверх. Так что – это веский повод тут прохлаждаться?
А я-то чего? Мне б спать в третьем часу ночи, а не шляться в пьяном виде в поисках прохлады и не торчать в результате на вышке. Тоже нестабильный теперь? Проклятье.
Дьявол, а он крепко мне вмазал. Но и я не промахнулся, он тоже морщится и сплевывает.
– Эштон…
– Заткнись сразу, Эйс.
Ну и ладно. Я и так не знал, что говорить.
Ветер промчался между нами, как поезд, мокрая ткань на спине, на боках заледенела. Как мне тут неуютно, кто б знал. Чёртова будка скрипит и ощутимо подрагивает. Ненадежно. Ненавижу, когда так. Мне плохо, когда я не чувствую почвы под ногами. Я рожден стоять ровно и прочно, я не люблю шататься и висеть в пустоте…
– Эштон, а меня Глория послала.
Есть такая тема, да. Само вырвалось.
Он пару секунд не двигается, но всё же медленно отводит лицо от дышащего ночью проёма и смотрит на меня.
Молчит.
– Она мне сказала, что я тупой, как насекомое. Это же неправда, я не такой, я терпеть не могу насекомых, даже не давлю. Я не насекомое, Эштон.
Когда я уже не жду ответа, он хрипло отзывается:
– Тупой, как пробка – тебя устроило бы больше?
Пожимаю плечами. Плохая идея, больно. Локоть разбит. Сука ты, Эштон.
Я ж тебя спасал. Или я спасал статистику по группе от мерзкой строчки «выбыл в связи с несчастным случаем, отягощенным летальным исходом»?
Почему пробка тупая? Пробка бывает в бутылках. Ну, она и правда не острая. Но и не глупая же, не глупее стекла. Но стекло бывает острым, если разобьется. А пробка – нет.
Ничего не понимаю…
Бутылку бы мне, не разбитую и не пустую, можно без пробки.
– Она сказала, чтоб я к ней никогда не подходил. Никогда. И ни слова не говорил. Как же так можно? Так не получится. Мы ж в одной группе. А спарринг? Если прикажут? А диалог в секции иностранных языков, если зададут? Совсем ни слова? А в столовой?
Господи, луна плохая подсветка для зубов, Эштон смеется, как мертвец…
– Мать твою, Эйс, настолько – это даже не забавно.
Так не ржи тогда, сволочь.
– Ты смеешься… надо мной?
Странная ночь. Не стоило просить закурить у Стэнли и Нокса! Начав с этого, я закончил невообразимыми вопросами Эштону на прыжковой вышке между небом и землей.
– Нет. – Он противоречит сам себе. – Я не… Эйс, ты пьяный?
– Нет. Я не… Наверное.
– Обалдеть.
Его даже заинтересовало. Оживился, разглядывает меня. Отвлекся, что ли? Ну да, цирк в исполнении помощника инструктора Z-51, не пропустите, только у нас, только сегодня. Если начнет издеваться, я его сам скину…
– У нас там весело теперь, да? – а голос у него такой, что без ветра всё леденеет.
– Весело.
Хотя в казарме никто не смеялся, это только он тут лыбится в темноте, как череп. Но это лучше, я думаю, чем лежать внизу.
– Ты надрался и полез к Стоун?
– Нет. Да. Я полез, а потом надрался.
– И что ты ей… ха, молчи, ты насквозь прозрачный. Наш образцовый Коннор Эйс снизошел до смертных.
Скину! Почему они все обзываются? Откуда он знает про «образцовый»?! Догадался?
Прозрачный… разве быть мутным лучше?
– Я не образцовый. Давно уже нет. Я хотел, чтоб ей стало лучше. Я сказал, что, наверное, я ее люблю.
Слава богу, он промолчал. А то бы я его реально скинул.
– Глория плакала. Я подошел, а она в слезах. На полу сидит. Девушкам нельзя на полу.
– В комнате на полу?
Дурак какой, что б ей в комнате-то на полу, она б на койку села.
– В коридоре. В конце.
Он снова вздрогнул, не так сильно, как вначале, но я почувствовал через доски. Что страшного, если в коридоре? Место как место.
Эштон смотрел на меня, качая головой, как будто не верил. Либо в то, что я говорю, либо в то, что я такой.
– То есть ты… Эйс, ты чудовище. Хочешь сказать, ты сунулся к девушке со своими признаниями в тот момент, когда она рыдала по другому?..
Какому еще другому…
Говорить загадками – нехорошая привычка. Или это мне лично кажется, что остальные говорят загадками? Они-то друг друга чаще всего понимают.
– Я тупой, да?
– Как пробка.
Мы еще помолчали.
Действительно, как весело. Это местечко начинает казаться мне вполне уютным. По крайней мере, я всё лучше понимаю Эштона.
Он вот умный. Резкий, злой, ядовитый, но уж точно при этом не насекомое и в любом случае не тупой. Он странный, а значит, умеет разбираться в странном. Вдруг сегодня настолько всё необычно, что он мне поможет?
– Скажи… если она так со мной… это ведь не к тому же, что… Но девчонки иногда говорят наоборот! Уходи, говорят, а надо обнять вместо этого. Я знаю! Я думал, так и надо, а она меня ударила!.. Почему? Она не так делает, как надо… Эштон, она ведь меня не любит?
Опять у меня в голосе совсем посторонний стон. Ерунда какая-то.
– Нет. Она тебя не любит.
Сволочь ты жестокая. Чтоб ты сдох. Самодовольная тварь, хочешь сказать, ты всё-таки замечал ее взгляды на себе?!
Только он не злорадный, а то бы я на него сразу бросился, он такой… будто ему меня жалко.
– Эйс, на случай, если до тебя до сих пор не дошло – Глория любит… его.
Эштон запнулся на последнем слове, не сказал имени, но я всё равно понял. Вот какого «другого» он имел в виду, вот по кому Глория плакала! Чёрт, всё сходится. Дэлмор ушел, и она расстроилась.
Только вот вопрос – почему она при этом срывалась на Эштоне, вызнавала у него что-то, следила?.. Почему именно Эштон, какая к чёрту связь? Тут муть такая, что просто непроглядная. Пошло оно всё.
Ясно одно – я не вовремя. Пока Глория о Дэлморе не забудет, я не конкурент. Но ведь она же забудет, обязательно. Правда?
Спросить?
Не буду. Боюсь.

Тело затекло, хочется расправиться, хочется ветра в лицо, а он летает снаружи и сюда, к нам, не заглядывает.
Я встаю, и Эштон отворачивается. Шаг вбок, к проёму, и тут уже лучше. Темный воздух ласкает разбитое лицо, это приятно. Почему я раньше не ценил ночь? Дурак… Так здорово. Преступление спать, когда так классно – темно, высоко и пусто.
И луна, зовущая нестабильных.
– Эштон, почему так получается? Можешь ты мне объяснить?!
– Я не телепат.
– Тогда сам ты пробка, ублюдок. Смотри, я ведь достойный. Я реально образцовый, у меня есть подтверждающие документы. Меня всегда таким считали, все говорили, все хвалили. Я призы брал, я спортом занимался, я красивый, я всё могу выучить и затренировать, я умею быть четким и прозрачным, я – надежный! Я никогда не бросал девчонок!
– Они сами сбегали… – бормочет Эштон.
– Заткнись. Я умею делать правильные вещи. Я знаю, что хорошо и что нехорошо, очень чётко знаю. И стараюсь жить по-первому, а не по-второму! Ну почему не я, почему он?! Почему муть?
– Пить ты не умеешь, Эйс. Успокойся, – презрительно кидает он. –  Твой идеал – такой белый домик с заборчиком и собачьей будкой, трое детей, жена в клетчатом домашнем платье, газонокосилка и барбекю по воскресеньям с бутылочкой пива одного и того же сорта, и никогда не с двумя. Всё такое пра-виль-но-е. Ты получишь это, я уверен. Не с Глорией, так еще с кем-то, а может, и с Глорией, только попозже… Эйс, пойми ты – таких, как ты, женщины дико ценят. За таких, как ты, женщины с радостью выходят замуж и гладят вам рубашки.
Он подается вперед из своего угла, и глаза сверкают. Мне жутко.
– Да, вам они рожают детей! С вами они трахаются по субботам в полдесятого по заведенному распорядку, и с вами они стареют! …Но любят они до конца жизни таких, как он!!!
Я даже отшатнулся. Что он такое говорит?
Мне трудно думать.
Пришлось вцепиться в косяк, потому что ветер крепчал, площадка качалась всё сильнее, но ветер нес жар, и это было нелогично…
– Да почему?! Ну почему – как он?! Вот почему она любит его? Он же такой…
Эштон напрягается, но мне плевать.
– …Такой неправильный! Сильный, да, крутой. Но это всё у него не в дело! Он никогда ничего не добьется… Что он может дать ей?! Ну умеет он много всякого разного, но как он любить-то ее будет, если его вечно нету?! И непонятно где он, и что там делает, и когда вернется, и вернется ли вообще!
Эштон делает такое движение, словно хочет вскочить, но остается сидеть, потому что я кричу ему прямо в лицо:
– Его нельзя любить! Это как раз и есть тупо, и даже очень тупо! От таких, как он, от неправильных – одни несчастья, почему она выбрала его?! Он непредсказуемый, он ее бросит, он уйдет и не вернется, она никогда и не узнает, жив ли он, и кто у него следующий!
Эштон медленно встал.
Если он на меня сейчас кинется, это уже не важно. Мне в спину наконец-то ударило ночным воздухом из проёма, и стало легче гудящей голове. Если Эштон меня выкинет, я просто лягу на ветер, и ничего со мной не случится.
А он шагнул ко мне, но как-то слепо.
И дрожал так, будто мой жаркий пустынный ветер для него был морозным и прохватил его до костей. Эштон съёжился на миг, словно хотел сжаться и исчезнуть, потом распрямился и улыбнулся так, что мне очень не понравилось.
– А ведь ты прав, парень.
И удивляться мне не нравится, и что он меня хвалит – тоже, мне всё уже не нравится. Он просто страшный сейчас.
– Ты не тупой, Эйс, я зря так думал. Ты всё верно понимаешь. Это я дурак. Немыслимый, чудовищный дурак…
Бред. Самое ужасное, что Эштон не издевается, он всерьёз. Он сошел с ума. При чем здесь то, что он дурак, если я говорю о Глории? Я никогда его не понимал и не научусь.
Он шепчет:
– Ну почему я не такой, как ты?
Как будто кто-то другой отвечает ему за меня:
– Думаешь, мне проще?
– И тут ты, наверное, тоже прав.
Мы оба сошли с ума. И весь мир с нами заодно.
Не хочу больше на него смотреть. Нет, мне не противно, не тревожно, как обычно в его присутствии, не страшно, что он кинется – в это не верю…
Странное чувство – он чужой. Но не лично мне, а всему миру сразу, вообще всему. Как люди, которые на первый взгляд не отличимы от спящих, но лежат не в постелях, а в гробах. Вот они – чужие.
И он такой. У меня одноклассник умер, я был на похоронах, я знаю, что говорю. Чувство то же самое.
От Эштона сегодня шла чернота.
С той минуты, как я поднялся на вышку, это было видно. Но я только нынешней ночью научился видеть тени в темноте, я не сразу различил, что здесь, в этой долбаной комнатке и не на земле, и не на небе, слишком черно и пусто для простой осенней ночи.
А может, я просто слишком пьяный.
А у Эштона просто депрессия.
Это диагноз, я знаю, читал. С некоторыми бывает, говорят, даже серьёзное заболевание. Ему лечиться надо.
Как бы мне от него не подхватить.
Я никогда еще в жизни так много не думал о сложном. У меня кошмарно болит голова, я не привык к таким нагрузкам, пусть я буду лучше и правда как пробка, так спокойнее. Господи, если Эштон завидует мне, то какой же ад внутри у него самого…
Я отвернулся, захотелось вдруг подышать полной грудью. Не чернотой, что он тут развел. Хотя что уж там, мы оба виноваты, моя доля тут тоже есть.
Дверь в ветер.
До рассвета еще далеко.
Я и забыл, что он стоит у меня за спиной, забыл! Помни я об этом, чистый инстинкт не позволил бы взяться за косяки обеими руками и встать на самый край. Это опасная поза, особенно если за спиной тот, кому слабо доверяешь.
Еще опаснее, если ночь такая, когда не доверяешь и себе.
Я так налакался, что рассказал Эштону про то, какой я хороший. Потом еще про Дэлмора и Глорию. А отвечал мне Эштон непонятно, иногда совершенно невпопад, но кое-что из его бреда засело в мозгу и не дает покоя.
Смысл того, что он говорил обо мне и моем идеале в клетчатом домашнем платье, начинает доходить до меня только сейчас.
– Подожди, послушай себя, ты несешь ерунду… Почему рожать – одному, а любить – другого? Так не бывает, чтобы по отдельности, ты сам ничего не понимаешь. Что это за хрень такая?!
Я не вижу Эштона, он где-то там, в своей черноте за моим плечом,  я смотрю на ночной Мидлтон, а там вместо аккуратных домиков и прямых дорог одна сплошная чёртова муть.
– Значит, что? Значит, я доучусь, получу звание или найду хорошую работу, встречу хорошую девушку. Мы с ней поженимся, и – да, я планировал троих детей. И белый цвет мне нравится. Просто нравится, и всё! Без всяких этих смыслов, он красивый, чистый… Так вот что же это получается, Эштон? Ты говоришь, что она, та моя девушка, нет – жена… Я-то ее любить буду! Это точно! Я всё для нее сделаю, и цветы дарить буду, и покупать всё, что ей понравится, и в Париж съездим, или в Милан, куда ей захочется… Эштон, твою мать.
Мне жарко. Воздух уносит звуки, кидает их за плечо, и я себя не слышу.
– Эштон, ты серьёзно думаешь, что моя любимая жена в полдесятого вечера в субботу… бля, или в пол-одиннадцатого! Или в пятницу, или в воскресенье, неважно! Она будет лежать подо мной, и стонать подо мной, и кончать подо мной – а видеть вместо меня кого-то вроде вас с Дэлмором?!!
Ветер – действительно отличная опора.
Ух ты, а отсюда видно даже крышу нашей казармы, и Рейна на ней! Прикольно… Я ему сейчас скажу, что можно не беспокоиться, я Винсента нашел. И с ним всё в порядке.
В точности, как со мной.
– Коннор!

***

Господи, как прикольно…
Локти теперь болят оба, и спина, и затылок, а всё равно смешно! Как всё перекрутилось занятно – теперь он на мне сидит и орет мне в лицо мое имя. Чёрт, я даже свое начал забывать.
Он меня, правда, не бьет, но прижимает так, что мы сейчас продавим пол и полети-и-им. Без страховки и тросов.
– Да прекрати ты лыбиться, кретин! Проклятье, Эйс, ну пожалуйста… Да ты что – правда бы прыгнул?!
Эштон такой напуганный… Он вообще-то парень неробкий, если его что-то вышибает, то, может, и мне есть смысл побояться? Ай, ничего я не знаю.
Так и скажу.
– Не знаю.
Вот. Съел?
– Отпусти меня.
Он хмурится, оценивающе так. Я тебе сейчас вдарю, Эштон, только руки соберу. Пальцы колючие… это занозы. Из косяков.
Эштон тяжелый, но теплый и в то же время живой. А прохлады мне почему-то уже не хочется. Совсем. Он на меня дышит, и это не раздражает.
Ха… Живой. Встрепанный и растерянный. Виноватый… глупость какая. Любопытно. Ладно, пусть посидит, мне не жалко.
– Коннор, ты двинулся… не ожидал я. Да что ж ты мне веришь? Я же херню несу… Всё у тебя хорошо будет. Девчонка твоя достанется тебе девственницей, и максимум, чего нафантазирует, это Брэда Питта. Точно тебе говорю. Запомни.
Я улыбаюсь, а он больше не ругается из-за этого.
– Точно?
– Точно.
– Брэда Питта?
– Его самого.
– Ты дурак, да, Эштон?
– А ты тупой, Эйс, как пробка.
Он сам улыбается. Странно так и непонятно, словно ему легче стало. Оскорбления всегда помогали ему самоутверждаться.
– Слезь с меня, рыжая сволочь.
Мы еще минут пять посидели в своих любимых углах. Это удивительно, как зрение может приспособиться к темноте, потому что теперь я вижу всё в подробностях, а до рассвета по-прежнему не близко. Но светлее стало. Я все занозы даже повыдергал.
Эштон встал, пригляделся к пейзажу в нашей с ним любимой двери.
– Это Рейн там, что ли?
– Ага.
Он прислонился плечом к косяку, где всё еще полно заноз, и спокойно произнес:
– Вставай. Пора вниз.
Он как-то так это сказал… Я замер.
А он не оглянулся.
– По лестнице, Эйс, по лестнице. Хватит, налетались. Наидиотничались. Вполне достаточно. Жить надо.
– Как? – почему-то спросил я.
– А как получается. По-всякому. Как выйдет.
– Я не хочу возвращаться.
Плевать, что прозвучало по-детски. Он не будет издеваться сейчас.
– И я не хочу. А надо.
– Кому надо?
– Отвяжись, Эйс. Подними свою задницу и лезь первым, потому что мне неохота, чтоб ты топтался у меня на голове.
Внизу я очень постарался не наступить на лунную тень, даже отпрыгнул с последней ступеньки вбок, чтобы не коснуться. Странный поступок. Я сам теперь себя не понимаю.
Заразно это.
А Эштону плевать, он спустился тяжело, плотно утвердился на пыльной земле, постоял немного, прежде чем отпустить перекладину. Оторвался от нее с трудом, шагнул в сторону. Глянул на меня:
– Ты куда? Еще гулять будешь или домой пойдем?
Я же вместо ответа на простой и логичный вопрос выдал:
– А какого чёрта ты там сидел, Винсент?
Он промолчал, потому что это было бестактно, тупо и пробочно, но я не мог не спросить.
– Дьявол, мне простительно идиотничать, меня кинула девушка. Не кинула – послала. Совсем и безнадежно, потому что Глория не забудет его и никогда не разлюбит, и вообще, она не носит клетчатых платьев. И Брэда Питта не уважает, у меня нет шансов. Скажи мне, ради всего святого, какого долбаного хрена на вышке для прыжков забыл ты?
Он так долго на меня смотрел, что мне показалось – мы таким образом тут романтично встретим рассвет. Но без ответа я его не отпущу.
– Ты хочешь знать, почему?
Его голос напомнил мне Рейна.
– Да!
– Я тебе скажу только одно, Коннор Эйс. Если честно, у меня с Глорией Стоун дьявольски много общего.
Я моргнул.
Еще раз.
У него взгляд больного человека. Или смертельно раненного. Или чудовищно уставшего. Или такой, словно я сейчас прикажу «пли» шеренге из десяти стволов.
Жуть какая-то.
– То есть… ты хочешь сказать, что…
Он, по-моему, не дышит. А я просто стою и старательно хренею.
– Твою мать, ты имел в виду, что на пару с Глорией не выносишь Брэда Питта?! Ты издеваешься, ублюдок?!
Он тоже моргнул. Медленно выдохнул.
И начал ржать…
А я стоял, как дурак. Обалдеть как смешно. Я не понимаю таких шуток!
– Эштон, ты подлая скотина, и ты об этом знаешь!
– Бля, Эйс, – простонал он, – а я еще и платьев не ношу, прикинь?
– Заткнись! Ненавижу тебя!
– А ты мне наоборот, всё больше нравишься.
Мерзкая рыжая тварь.

Прохохотавшись, Эштон уцепил меня за больной, конечно же, локоть, потащил к казармам.
– Так, хватит тут торчать, патрули заметут. Пошли снимать Рейна с крыши. А у того, кто тебя поил, еще есть?
– Ай, чёрт!
Точно! Я выдрался и огляделся. Вот она, фляжечка! Не то чтобы я боялся реакции Морроу, но нечестно, если я лишу их такой полезной штучки.
Эштон выхватил у меня, поболтал в воздухе, скривился.
Наивный. Пустая, конечно же. Так я и оставил, обойдешься. Тебе-то по-любому дадут, сразу же, любой из них.
Ты ж не я. Ты ж с задатками.
Да, кстати…
– А ты тоже что-то потерял!
Он уже успел отойти на пару шагов, непонимающе обернулся.
– Я?
– Да. Ты сидел и уронил. Беленькое такое. Найди, не могло далеко улететь, я подожду.
Эштон почему-то не торопился реагировать, и я предложил:
– А если скажешь, чего конкретно искать, я помогу, а то реально патруль скоро пойдет, а мы тут.
Он не смотрел на землю, как естественным образом поступает любой, потерявший какую-то вещь, он подчеркнуто, нарочно не опускал глаз. Он вспомнил, потому что лицо у него на миг опять помертвело, и я так испугался.
– Пошли отсюда, Эйс.
– А как же…
– Нет.
– Что, не будешь искать? Не важное?
– Важное. Не буду.
– Но…
Он повернулся и зашагал к казарме без меня.
Чёрт… я поозирался безнадежно – ночь всё-таки, да и не знаю, что разыскивать. Ладно, тут место глухое, под вышкой мало кто ходит с этой стороны, лестница-то там, а под тросом не гуляют и не занимаются. Не найдут, мало шансов.
Пусть валяется, он одумается, наверное, и сам придет, раз важное. Хотя… что это я, речь же об Эштоне. Когда это я его понимал?
Я догнал его у дороги, слегка запыхавшись и чуть не подвернув ногу, и остаток пути до казармы мы шли вдвоем.

***

А там, у входа, Эштон как ни в чем не бывало подпрыгнул, подтянулся до крыши, но не полез. Уперся локтями, позвал:
– Рейн, а ну слазь! Поболтаем.
Я на его месте убедился бы, выполняется ли распоряжение, а он не стал, пошел внутрь, но Рейн и правда сразу же появился следом и согнал пьяного Стэнли со своей койки.
Моя кровать уже стояла ровно, зато большинство остальных парни сдвинули так, чтобы сидеть кругом. Если раньше усаживались подобным образом, так это чтобы попировать, но теперь не было тумбочки-стола посередине, только пара пустых бутылок и несколько расплющенных пластиковых стаканчиков.
Тут военный совет, что ли? Сидят, молчат.
Потеснились моментально для Эштона, а он сел так, что места осталось и мне.
– Ну, что? – спросил он, и никто не ответил.
Глории среди них не было, она покачивалась в своем уголке, обняв подушку, и выглядела так, что не хватало таблички: «Ушла в себя».
Бретт Морроу принял у меня фляжку, сунул под матрас. Потом обратился к Эштону, словно только его тут все и ждали:
– Слушай, ты, может, в курсе, какого хера происходит, и как он вообще…
– Заткнись, – хладнокровно оборвал его Эштон. – Я не в курсе, и никто не в курсе. И не будет никогда. Просто вот так – и всё.
Брай дернулся, но Эштон пригвоздил его тяжелым мрачным:
– И точка. Нечего гадать, бесполезняк. Приняли как данность, тему закрыли.
Парни опустили головы, действительно глотая все незаданные вопросы. Сами-то они тут уже без нас наорались, наверное, вдоволь, а ничего нового мы им не сообщим. Кстати, вообще-то, это ко мне они по логике вещей должны обращаться за разъяснениями… ну и ладно. Пусть Эштон. У него получается.
Лимойн нервно почесал бок через майку.
– И чего теперь дальше будет, а?
Спросил вроде бы всех сразу, но они смотрели на Эштона, и он отозвался:
– Да то же самое. Учиться будем.
– У кого, бля?
– К кому поставят. Нам год еще, ребята, и дотянуть его надо.
С нескольких сторон одновременно послышалось:
– Да мы же…
– Ничего себе!
– И как это, интересно…
– Ничего страшного! – прикрикнул Эштон. – Да, мы особенные, или нестандартные. Или выродки, как хотите. И вся база об этом прекрасно знает. К нам всегда будет особое отношение, но мы, как самые умные и хитрые, рыпаться не станем, хотя бы поначалу.
Он подался вперед, в центр нашего круга, оперся на колени. Его пальцы, черно-серые от налипшей на мою кровь пыли, мелко подрагивали. Стаканчик на полу противно дребезжал на сквозняке. Глория скрипнула постелью, но никто не обернулся.
 Мы его слушали.
– Так, народ, предлагаю делать следующее – жить, как жили. То есть не бунтовать, не распускаться, не сбегать. Никаких драк, как бы ни лезли, а кретины найдутся. Запомним и в свое время вздуем, а сейчас – осторожно. Никаких самоволок, найду и сам охоту отобью. Нельзя нам выдрючиваться, парни, потому что прикрывать нас больше н-некому.
Никто не возразил. Браун кивнул. Нокс молча грыз ногти.
– Начальство само прихренело. Будворса вы видели, а я с Уоллесом… – он осекся, но вернулся к мысли. – Они не сразу нам замену дадут. И в это время в наших интересах не светиться, чтоб всё было штатно и нормальненько. Морроу, к вам обращаюсь!
– Да ладно… сам-то? – проворчал Брай чисто по инерции, но брат всё равно толкнул его под ребра.
– И сам я в первую очередь, а как же. Будем ходить на занятия, на теорию, как примерные детки. Молчать там будем, как рыбы. Уроки учить. Надо ж хоть чем мозги занять, верно ведь? И потом – практику не запускать! Как обычно, полоса, трензалы, стрельбище, тренажерки, вот на полигон не пустят… ну и ладно. Обойдемся. Лимойн, ты у нас проныра, будешь узнавать, что где свободно, когда окна у других групп, потому что за расписанием к начальству ходить не стоит.
– Сделаю, – сосредоточенно подтвердил тот.
Что-то я хотел такое умное спросить у Эштона, но он и сам повернулся ко мне.
– А ты, Эйс, будешь выполнять свои обязанности. Отличная тебе возможность развернуться во весь рост. Ты будешь у нас за инструктора в переходный период.
– Чего? – в один голос переспросили сразу несколько человек, в том числе и я.
– Чего слышали. Он у нас уникальный тип, умеет по-уставному разговаривать, и вообще очень достойный и образцовый.
У меня дыхание перехватило, но Эштон не щурился, как обычно, когда говорил гадости.
– Народ, мы же подразделение. Нас и построить надо, и привести на точку, и задания распределить, и по парам для тренинга раскидать… Нужна вся эта лабуда, особенно когда на нас будет смотреть в упор вся база. Вот Коннор Эйс как раз и пригодится, он умеет и не подведет, представит нас в лучшем виде. Правда?
 Я прокашлялся, сглотнул и покивал. Не отвечать же ему «так точно, сэр».
Даже уставившись в пол, я всё равно чуял на себе взгляды ребят. Эштон всех успокоил:
– Да ладно вам, поизображаем правильных, это ненадолго. Максимум неделю, там Уоллес очухается, назначит нам кого-нибудь. Эх, уговаривать ему придется… А там еще разок соберемся, обмозгуем, по обстоятельствам выберем стратегию. Идет?
Он обвел наш круг глазами, остановился на каждом – не со злостью, с ожиданием. И никто не стал с ним спорить.
– А если нам Майера назначат? – фыркнул Нокс.
– Я тогда ему крупно не завидую, – улыбнулся Эштон. – Ага, вы всё выжрали, уроды, а меня забыли?
Стэнли тут же перекрутился, полез в тумбочку.
– Обижаешь… Вот, тут заныкали спецом для рыжих. Держи.
Эштон обрадовался, сцапал две крохотные «самолетные» бутылочки виски.
– Здорово, я вам должен буду.
– Только, Винс, учти – увеличенные версии, и никак иначе. С процентами!
– Само собой.
Эштон встал, собрался перелезть наружу, за границу круга, но я тоже вскочил, чтоб успеть, пока он еще тут. А то я не уверен.
– Подождите!
Они на меня внимание обратили, не как на Эштона, конечно, но обратили.
– Бля, вы серьёзно меня слушаться будете? И тут, и перед всеми? Строиться там, как это, распределяться? Потому что если вы меня пошлете нахер перед всей базой, то я на это не подписываюсь!
– Кончай истерить, – твердо, но беззлобно перебил Эштон.
Повернулся к остальным, добавил в голос холода. Смотрел на них, но говорил мне.
– Мы будем тебя слушаться. Все. Чисто по приколу, но на все сто. Так ведь, парни?
Они переглянулись, вздохнули – и согласились.
Лимойн, сидевший по-турецки на постели, шутливо вытянулся и преувеличенно серьёзно отдал мне честь. Эштон ничего не сказал. Но под его взглядом Лимойн смутился, спустил ноги на пол и пробормотал:
– Да я ничего… Я как все.
– Вот и чудненько. Так, народ, койки по местам, подрыхнуть пару часов рекомендую от всей души.

Пока мы таскались с мебелью, Эштон успел переодеться. Сволочной какой-то из Морроу поставил мне ножку кровати на ботинок, но, по-моему, он это не нарочно. Он даже извинился и хлопнул по плечу. Это что-то новое.
Парочка наших снабженцев недозволенным, Нокс со Стэнли,  пошептались и подвалили к Эштону за разрешением «сгонять в город железно до рассвета в последний раз затариться для всех на глухой период кровь из носу без палева». Он устало пожал плечами, удивился, что он-то тут при чем, и отослал их ко мне. Типа, вон наше начальство, с него и спрос.
Вот зараза. Я должен разрешать такое?
Они с опаской повторили мне то же самое, запинаясь и уже жалея, что начали, но я, если откровенно, против хорошей выпивки совсем ничего не имею. Более того, завтра у меня будет похмелье. Более того, меня ждут нервные дни. Так что я полез в тумбочку, вывалил им все деньги, что нашел навскидку, и заказал всего и побольше.
Они переглянулись, заулыбались. Спросили – курева тоже? Я зачем-то ответил, что не курю ихние вонючие сигареты, и нечего так подозрительно поднимать бровь. Парни кивнули, поклялись, что всё поняли, но в те кварталы до утра по-любому не успеют, даже ради Винса, так что в следующий раз.
Хрен знает, что они имели в виду.
Чёрт, за всеми этими дурацкими разговорами я чуть кое-что не пропустил.
Эштон медленно подошел к Глории, которая замерла на постели и смотрела куда угодно, но не на него, не стал дожидаться реакции и сел к ней сам. Протянул ей одну из двух бутылочек.
Ему пришлось долго-долго держать руку на весу, но, в конце концов, Глория сдалась. Взяла, вылила в горло всё сразу, отчаянно сморщилась, закашлялась… А пока приходила в себя, стуча по груди ладонью, он ее обнял.
Не как парень девушку, если вы меня понимаете, не лицом к лицу – он просто положил руку ей на плечи и немного привлек к себе, а так они сидели бок о бок и спиной к нам.
И она оцепенела, но не вырвалась.
И он чуть расслабился.
Потом она тихо заплакала, а Эштон шепотом обзывался на нее редкостной дурой и незаметно гладил грязной ладонью по растрепанным волосам.
А я даже не заревновал… ну их всех к чёрту. Общего у них много… непонятные. Мне есть, чем забить голову, и спать жутко охота, а помощник инструктора не имеет права проспать подъем ни в коем случае, и я даже раздеваться не буду, сэкономлю минутку, а утром ребята принесут мне горючего, и, может быть, даже сигаретами поделятся, потому что я из-за глупого всплеска правильности фатально промахнулся с заказом…
Ничего, в следующий раз…





Глава 3

***

Одна из странных для меня ночей в Мидлтоне случилась, когда кое-кто из нас демонстративно перестал скрывать свое наркоманство. Еще одну ужасно странную ночь в Мидлтоне я, в основном, провел на вышке для прыжков.
Причем оба раза главный герой был один и тот же.
Но, как выяснилось, это всё было лишь подготовкой к охренительно ненормальному дню, который грянул на четвертые сутки после того, как меня так здорово признали, наконец, официальным главой Z-51.
Пусть ненадолго, и с подачи Эштона, но это всё неважно.
Я так хорошо всё делал, самому нравилось. Я добился того, чтобы они ходили в столовую в свою смену, а не по ночам, когда надо спать, научил их перемещаться по территории базы строем, я содержал казарму в порядке не только своими собственными силами. Правда, не рискнул требовать разучить хоть одну речевочку, но не проблема, я их сам не сильно люблю.
На нас постоянно косились, но Эштон правильно всех настроил, и мы не реагировали, а подначки и их авторов крепко запоминали на будущее.
На вопросы офицеров, кто я вообще такой и по какому праву, я бодро и уверенно рапортовал, что являюсь помощником инструктора и до поступления дополнительных распоряжений начальства намерен выполнять свои должностные обязанности. Они хмурились, обещали всё выяснить и отходили, а я мысленно показывал им в спину нехороший жест.
Был странный момент – на второй день самостоятельного плавания мы были на стрельбище, далековато друг от друга, и я не сразу заметил, что Эштона окружили незнакомые парни, человек восемь, из старших… Лимойн прошипел:
– Бля, это штрафники.
Я приказал нашим действовать, но до того, как мы сомкнули круг и начали отрабатывать на них козырные приёмы, Эштон отмахнулся: типа, отбой, свои, не лезьте.
Я послушался, отвел ребят, но весьма недалеко, и оружие никто не бросил. Прикладами мы их раскатали бы враз, только пальцем бы его...
Но мрачный Эштон перетер с ними вполне цивилизованно, и они мирно свалили, даже кивнув нам напоследок. А уж Винсу трое из них руки подали, и он пожал.
На наше законное любопытство ответ был лаконичный:
– Знакомые. Кэспер, Роуд, Джефф… из «К». Что вы, как дикие?
– Чего им надо?!
– Да то же, что и всем, – туманно произнес Эштон и пошел дырявить мишень.

Так что на чужих мы не кидались, сначала разумно присматривались.
Поэтому в то утро, когда мы по наводке Лимойна заняли хорошую тренажерку поблизости от южного полигона, и к нам посреди занятия зашли те двое, ничего мы сразу предпринимать не стали.
Продолжали качаться, как ни в чем не бывало, напряглись немного, но реагировать не торопились. Игнорировали, можно сказать. Эштона всё равно нету, он только что прищемил палец, расшипелся и смылся от встревоженной Глории в душевую на том конце зала.
Мы присматривались к чужакам, а они – к нам.
Ладно, зрелище уставших потных курсантов у нас пока бесплатно, а первый ход за ними. Я бросил взгляд на Лимойна, тот незаметно дернул плечом – нет, вроде не штрафники.
Вообще, и правда не похоже. Эти двое были старше, чем основная масса нашего старшего призыва, но младше офицеров, лет по двадцать пять. И вообще в гражданском. И вообще такие странные, что хоть как-то связать их с базой в голове даже не получалось.
Я аккуратно опустил груз тренажера на стойку позади себя и вгляделся. Нет, они посторонние, определенно. Озираются тут, как впервые – так делают гости Мидлтона в день посещений. Но не с восхищением, как молодняк до зачисления, не с затаенным страхом, как родители молодняка, и не с брезгливостью, как тот богато одетый мужчина, который вызвал Эштона из этого самого зала когда-то, чтобы избить на виду у всех.
Если эти тоже пришли бить рыжего, мы будем против.
Некому теперь прикрывать? Как бы не так.
Я не позволю.
Один из них, напряженный темноволосый мрачный парень, просветил нас всех, как рентгеном, презрительно сплюнул и сунул руки в карманы дорогих обтрепанных джинсов.
– Что за дырень… Малолетки, бля, слов нет.
Это он про нас так?
Ребята с ближайших тренажеров подобрались, недобро сощурились, но я приказа не давал. Рано.
У парня под безрукавкой такой рельеф, что понятно – те годы, что у него по сравнению с нами в плюсе, он зря не тратил. Он не пустой понтярщик вроде того денежного типчика, я б лучше натравил своих на восьмерых штрафников, чем на него одного.
Второй – тоже высокий, но не такой мощный длинноволосый цветной в белой куртке, от чего он казался еще смуглее – лениво отозвался:
– Завязывай негатив гнать, надоел. Давай по-быстрому и валим, раз тебе тут так не по душе.
А расслабленность у этого притворная. Усыпляет бдительность, типа, ничего ему не надо… знаю я такое. Меня одна сволочь сколько раз так на ринге ловила, я в результате ученый стал и в других вижу. Этот тоже опасный.
Дьявол, чего они тут забыли?
Тот, что не цветной, уничтожающе зыркнул на внешне безмятежного приятеля, который, тем не менее, очень внимательно нас сканировал. Отвернулся от него к нам:
– Вроде, должен быть рыжий.
С таким видом, словно мы были товаром на полках, указал на побледневшего Брая.
– Этот, что ли?
Латино поперхнулся.
– Мать твою, не настолько же!
Пихнул того первого локтем, не без облегчения продемонстрировал ему Бретта на дальнем тренажере.
– К тому же, он явно не должен быть в двух экземплярах, о таком предупреждений не было.
– Как мне всё это не нравится… – скрежетнул зубами белый.
Мне это тоже откровенно не нравилось.
Двоим неприятным парням нужен Эштон, тут идиот сообразит. Подозрительные они, и это слабо сказано. Он что, вляпался в какое-то дерьмо в городе? Парочка не похожа на копов, скорее, наоборот. Всё равно нихрена они не получат!
Пользуясь своей удачной позицией – недалеко, но не в поле зрения опасных пришельцев – я поискал, кто ближе всех к двери душевой. Глория. Одного косого взаимного взгляда нам хватило, и она начала плавно смещаться в нужную сторону.
Его надо предупредить, дать шанс свалить, пока не разберемся. А если надо, мы серьёзно разберемся, и с этими, и со всеми остальными их дружками, не зря же нас целый год тренировал Дэлмор.

Глория не успела.
Из пахнувшей паром двери показался Винс – в одних тонких камуфляжных штанах, раскрасневшийся, яростно терзающий полотенцем волосы.
В полной тишине он сделал шагов пять-шесть, мимо беспомощно закусившей губу Глории, мимо медленно выраставшего за его спиной Рейна, на середину прохода между тренажерными установками, в начале которого его ждали те двое.
Эштон еще не понял, почему у нас так тихо. Ему мешало полотенце.
Когда он его, наконец, стащил с головы и остался полуголый посреди того самого проклятого зала, такой беззащитный перед двоими взрослыми чужаками, я почуял, что должен отдать приказ на атаку.
Все ждали, все были готовы. Ждали моего слова, моего движения.
А я молчал и не дышал.
Не знаю, почему.
Я думал потом, но так и не понял.
Это был хороший момент, но я сознательно пошел на то, чтобы его упустить. Чёрт знает что у меня тогда в башке крутилось. Они ведь могли достать оружие, и кидайся, не кидайся, мы могли и не успеть. Они были похожи на киллеров, да. Все наши так и думали.
Но они доверили решать мне, и я решил.
Я промолчал.
Что-то в тех двоих мне показалось не то чтобы знакомым… смутное такое ощущение, дикая дурная интуиция… Я не знал, что во мне это есть. Я теперь еще больше горжусь собой.
Они остановили тяжелые взгляды на Эштоне.
Он замер напротив.
Инстинктивно мгновенно напрягся, попытался оценить обстановку, но ему явно не хватало данных. Они не знакомы. Эштон понял, что дело в нем, но не готов действовать, попросту растерян… мы ведь еще не профессионалы. Малолетки.
Парень с лицом убийцы удовлетворенно произнес в мертвой тишине:
– А вот это – он.
И второй убежденно кивнул:
– Самое то. Его вкус.
Если кто-то что-то и понимал, то это был не я и никто из нас, я уверен.
Кроме Эштона.
С ним …что-то начинало происходить.
Полотенце выскользнуло из ослабевших пальцев и шмякнулось об пол с неожиданным грохотом. Так нам показалось. Он механически сделал несколько шагов вперед, к ним, и каждый шаг был короче и медленнее предыдущего. Лицо у Винса было невыразительное.
Они изучали друг друга, все трое, впитывали. Чужаки смерили Эштона взглядами с головы до ног и обратно, а он не отрывался от их лиц.
Латино набрал воздуха, но что именно он хотел сказать, осталось неизвестным, потому что Эштон странным голосом произнес:
– …Рамирес Вентура?
Тот хмыкнул.
– Вопрос снят. Дэрек, в точку.
Эштон перенацелился на белого.
– …Дэрек Смит?
Отвечать тот не стал, скривился только, но и не нужно было. Разговаривать не стеснялся один длинноволосый:
– Нас прям как ждали. А пацан в курсах, да? Хотя ничего удивительного.
Вот неправда. Удивительным было вообще всё.
Винс, по-моему, обходился без воздуха. У него по виску бежала к шее прозрачная капелька, еще одна, скользнув по лопатке, темным пятнышком впиталась в ткань повседневки на пояснице.
Горло у него напряглось, губы шевельнулись, но на большее его не хватало. Хмурый Смит многозначительно усмехнулся, глядя на его мучения, а латино, видимо, у них там коммуникабельный за двоих.
– Дэрек, выключай подавиловку, смысла в этом никакого. Парень тебя даже не боится, правда? Рыжий?
Винс не ответил.
Он словно не мог решить, на кого из них ему важнее смотреть, как будто пока он фиксирует одного, второй возьмет и растворится в воздухе, а за ним и оставшийся…
Вентура – вроде бы так? – отвлекся от приятеля и сосредоточился на Эштоне. Чуть подался вперед, понизил голос, посерьёзнел.
– Послушай, нам представляться ни к чему, верно? Ты угадал. Так что можно сразу к главному – мы за тобой.
Винс очень медленно отступил на шаг. Маленький шаг назад, на полступни. Это он так, кажется, отшатнулся.
Он не в своем режиме, он вообще не в себе.
– Не зависай, парень. Он же тебя, вроде, предупреждал и про нас, и про то, что заберет, правильно? Просто так вышло, что он сам не смог, но прислал нас. Мы тоже за считанные дни еще не вполне въехали, но наши новые документы, чтоб начальству твоему под нос сунуть, мы забрали уже по пути сюда, понимаешь? Как только, так сразу ты. Он так поставил.
– …Он?
У Эштона совершенно непонятное состояние.
Наверное, не мне одному, потому что Вентура с сомнением тянет:
– Ого, только не говори, что у тебя провалы в памяти. Причем такие занятные, что про нас с Дэреком ты помнишь, а его – нет.
– Никаких провалов, – ровно ответил Эштон. – Я всё помню. Прекрасно помню.
– Так кончай болтовню и чеши собираться, кретин! – рявкнул потерявший терпение Смит.
Я думал, что Эштон отшатнется еще дальше, но он только прищурился и немного наклонил голову.
– Нет.
Правильно! Нечего куда-то там мотаться с этими типами к какому-то загадочному «нему». Куда-куда они Винса забирать вздумали? Он нам самим нужен.
– Что?! – офигел латино и испепелил взглядом заметно растерявшегося Смита. – Ты этого ублюдка не слушай и не бойся, к нему привыкнуть надо. Но проблемы себе он уже обеспечил!
Белый ублюдок слегка притух и сделал вид, что ничего не слышал и не говорил, а Вентура, видимо, собрал весь дар убеждения, какой у него был.
– Эштон, не дури. Ты что, не понял? Он просто занят, и ты поедешь с нами, только и всего. Там с ним и увидишься. Пойдет?
Винс глубоко вздохнул, отвел глаза от обоих, и я подумал, что он не дрожит от напряжения, наверное, только потому, что его тело не справляется, и такая интенсивность просто визуально как раз и выглядит в точности как его заторможенная медлительность.
– Нет, – повторил он совершенно окончательным тоном. – Вряд ли. Нихера такой вариант не пойдет.
Отчеканил:
– Никуда. Я с вами. Не поеду.
Те двое переглянулись – Вентура с досадой, Смит с недоумением, и обоим было явно не по себе. А Эштон стоял перед ними прямой и как-то странно потемневший, но уверенный.
Понятия не имею, что тут происходит на наших глазах, но я всей душой за Винса. А остальные наши? Я оглядел их – все такие же. Если надо будет, и сейчас еще не поздно…
Рейн.
Он стоял почти в проходе, почти за спиной у Эштона, на одной линии с ними, но вдалеке, и Рейн что-то видел. Нечто такое, что… подобного лица у него еще не бывало ни разу. Индеец был изумлен, прямо как нормальный человек.
Но, разумеется, молчал.
А от входа, оттуда, куда он уставился, из-за спин чужаков прозвучал вдруг кошмарно знакомый голос.
– А со мной?

За миг до того, как мы все сорвались бы с мест, Шон отмахнулся от нас каким-то жестом, лишь слегка напоминавшим кодовый. Потом мы спорили, что это было, но не договорились, зато в тот момент никто не усомнился, что Шону не до нас.
Так что мы остались по местам, никто не вякнул, и зря Смит на нас оскалился:
– Не двигаться, он сказал!
Да поняли мы.
Те двое развернулись к нему, и вот тут точно без сомнений – они все друг друга знали. Смит моментально про нас забыл, с облегчением выдохнул:
– Чёрт, ты ж говорил… тогда еще лучше, потому что этот тут выделывается!
Вентура оттеснил его с тихим:
– Да всё, завянь. Парень непрост, мы бы всё равно облажались, а теперь они разберутся.
Разберутся?
Проклятье, так этот самый «он» – Дэлмор! Что за интересные дела, то Глория по «нему» плакала, теперь вот вообще не пойми что… Всё, куда ни кинь, упирается в Дэлмора. Невероятный человек.
Он не стал отвлекаться ни на кого. Двинулся к Эштону, но остановился. Рыжий одновременно с ним тронулся с места, не сводя с него глаз, но тоже остановился.
Эти двое в гнетущей тишине, в паре шагов друг от друга, были центром напряжения, и никто не чувствовал себя вправе сломать молчание.
Я не знаю, о чем они говорили без слов. Что видел державшийся из последних сил Эштон в Дэлморе, по которому, как всегда, ни о чем нельзя догадаться? И не только, наверное, мне…
Почему Эштон, стиснув зубы, дышит тяжело, смотрит прямо, бесстрашно, просто огненно как-то, а Шон – исподлобья? Почему такое впечатление, что Эштон в любой момент может сорваться с места и исчезнуть, а Шон, наверное, не приказал бы тогда догнать и притащить, хотя те двое могли бы, но постоял бы еще несколько секунд, а потом повернулся и ушел – так же молча, в то же самое Никуда, откуда возник сейчас...
До чего же они все мутные, и как всё непонятно…
Наконец-то. Хоть какое-то движение.
По телу Эштона проходит волна заметной дрожи, но он моментально справляется с ней, закусив губу, и концентрируется. Преодолевает два из трех проклятых шагов между ними, вытягивается перед бывшим инструктором в некое подобие стойки «смирно», с чем-то абсолютно шальным в глазах чётко формулирует:
– Разрешите неуставное действие, сэр?
После едва заметной настороженной паузы Дэлмор хрипло соглашается:
– Разрешаю.
И… господи, я не поверил в то, что вижу. Буквально. Такое со мной впервые.
Свидетелем такого удара правой в лицо я не становился, наверное, никогда.
Такого сокрушительного – по силе, скорости, внезапности, такого мастерски направленного и исполненного, искреннего, такого – правильного…
Эштон колоссально много вложил в этот совершенно исключительный удар.

Любой другой отлетел бы и проехался по полу, да там и остался надолго, но Дэлмор лишь втянул воздух сквозь зубы, сплюнул красным в сторону, под ноги своим спутникам.
У меня пронеслась паническая мысль – да они же сейчас его убьют! Не Дэлмор – эти… Но они так же охренели, как все мы, и один из них даже прошипел другому:
– Нихера себе! А вот теперь он начинает мне нравиться.
Курсант Эштон прилюдно вмазал не просто инструктору – офицеру Дэлмору…
Ведь на том была форма, причем невиданная. Не полный комплект, без фуражки и мундира, но на рубашке совершенно сверхъестественные знаки отличия, на мой взгляд, соответствующие как минимум полковнику, только непонятно какого рода войск. Каким чудом за три недели отсутствия, стартовав от уровня тех самых Джеффа и Кэспера из корпуса «К», он сделал настолько сногсшибательную карьеру?!
Дьявол, мне не удалось поразмышлять над миллионом странностей, поужасаться из-за поступка одногруппника и попереживать насчет реакции и последствий.
Дэлмор, наконец, отреагировал.
И снова я не поверил.
Не знаю, что бы выглядело логичным… всплеск злости? Возмущение? Ответный удар? Но уж точно не это.
Не то порывистое движение, которым Шон притянул к себе невменяемого Эштона и крепко его обнял.
На виду у всех.
У меня в мозгах толкнулась неуместная тупая мысль – кто-то проклял Эштона этой тренажеркой. Вечно то в ней, то в ее окрестностях с ним случаются какие-то демонстративные истории.
– Винсент.
Дэлмор держал его так – поперек спины и за затылок – что шансов вырваться не было ни одного, но рыжий не двигался. Замер, прогнулся весь навстречу, как магнитом его притянуло, тело к телу, а ведь железные эмблемки на форменной рубашке наверняка острые и царапаются…
Боже, какая хрень, но о чем мне еще думать?
О том, что пальцы Дэлмора бережно запутались в еще влажных темных волосах на затылке Эштона?
О том, что Эштон немного ниже ростом и почти висит на поддерживающей его чуть ли не за талию смуглой руке – к Эштону не пристает загар так, как к Шону, или он просто белокожий, бывает…
О том, что Дэлмор прижимает его к себе и негромко шепчет:
– Прости меня, парень.
Стискивает на миг.
– Прости!
Чуть отстраняет, но не отпускает, вглядывается в его плывущие от волнения глаза.
– Я всё понимаю. Я виноват перед тобой. Так получилось, и это выглядело, как подлость, но… Никаких но. Просто я виноват. Знаешь, я ничего не забыл, ничего не отменилось, я отправил их, но сообразил – ты такой, что не пойдешь, и вот всё-таки сумел сам. С моей стороны всё в силе, слышишь? Я заберу тебя отсюда, Винсент, как и договаривались. Я за тобой приехал. Если… если только ты еще не передумал.
Пару секунд между ними висит молчание.
Шон еле заметно разводит руки в своем невозможном объятии, на сантиметр, не больше, чтобы при желании дать Эштону свободу отойти. А сам неотрывно смотрит на него и ждет.
Недолго. У Эштона, видимо сил осталось совсем мало.
Он поднял безвольно до того висевшие руки, неумело, неловко положил ладони Шону на плечи, безо всякого уважения к знакам отличия сгреб их вместе с тканью в дрожащие кулаки, слабо тряхнул не отпускавшего его мужчину:
– Я тебя ненавижу!
Тот абсолютно не логично просветлел и молча улыбнулся, с облегчением возобновляя захват.
– Я передумал?! – всхлипнул Эштон. – Да я пойду с тобой хотя бы только для того, чтобы всю жизнь тебе мстить, сволочь!
– Согласен. Заметано.
– Я серьёзно!
– Кто бы сомневался. У нас с тобой вообще всё предельно серьёзно, Винсент. Не замечал?
– Что?
– На этот раз истерика ограничится такой презренной мелочью, как пара моих коренных зубов?
– Чтоб ты сдох совсем…
Эштон разжал кулаки, продвинул руки вперед, обдираясь об острые края офицерских железок, сцепил у Дэлмора на затылке и спрятал лицо где-то в районе его погон.
– Мать твою, я ведь думал, ты не вернешься.
– Ну и дурак.
– Ага…
Они – бесстыдно сумасшедшие люди. Оба.

Шон потрепал парня по засохшим торчком волосам, усмехнулся, слегка потянул его за ухо.
– Эй, ты от меня ненадолго отлипни, хорошо? Не стоит приучать народ к подобным зрелищам, разбалуются. Привыкнут инструкторов гасить направо и налево…
Уши Винса при упоминании о народе мгновенно заалели. Он одумался, отшатнулся от Дэлмора, чуть ли не заметался. Он что – совсем забыл, где он и что?
Шон удержал его за плечо, мягко подтолкнул к своим приятелям.
– Иди-ка к ним, вы уже сконтачили. Погоди пару минут, я тут поговорю.
Смит скептически поднял бровь, но сразу подвинулся на скамье штангового тренажера и потянул потерянного Эштона упасть рядом с собой. Вентура же пробормотал что-то, смерил взглядом дрожащего то ли от нервов, то ли от осенней прохлады полуголого парнишку, стянул с себя роскошную белую куртку и безапелляционно накинул на него. Мало что соображающий Эштон, не поднимая головы, благодарно в нее завернулся.
А бывший инструктор Z-51 обратился к нам.
– Слушайте, я долгих речей не толкал ни в первый день с вами, ни в последний не собираюсь. Хочу, чтоб вы имели в виду две вещи. Во-первых, в Мидлтоне еще есть чему научиться. Даже вам. Я обещаю позаботиться о том, чтобы Z-51 достался достаточно вменяемый инструктор, а от вас требуется вести себя цивилизованно. Во-вторых, через год вы закончите курс, и я обещаю, что приду на ваш выпуск. Поняли? Именно на ваш. И я буду не только пить с вами за ваше блестящее будущее. Я собираюсь проверить ваш итоговый уровень и на основе общей оценки, отзывов на тот момент живущего инструктора, а также личного впечатления предложить кому-то из вас работу.
Вот это… вот это да.
Все слегка отвлеклись от удивительного Эштона, потому что своя собственная судьба – она еще интереснее, чем чья-то несусветная удача.
Год, это не так уж много. Ничего себе нам предстоит экзамен! Воззвания к совести из уст Дэлмора весьма условны, у него как-то не тот профиль, но вот такой стимул… Ради этого стоит вкалывать! Не совсем ясно, что именно за работу он предложит, но определенно не в супермаркете расставлять бутылки, и перспектива чертовски заманчивая. Во всяком случае, я собираюсь попробовать и твердо намерен обставить всех.
Правда, похоже, всех досрочно и безнадежно уже обставил Эштон, но проклятье, не один он достоин джек-потов!
Об этом подумал не один я. Нокс взволнованным голосом выкрикнул:
– А вакансия там у тебя… на одного?
– Почему же, – пожал плечами Шон. – Не обязательно. Любой, кто максимально себя проявит, не пожалеет.
Братья Морроу переглянулись, заговорщицки кивнули друг другу, приятели-курильщики тоже, Браун воодушевленно сжал кулаки, Глория покосилась в сторону штангового тренажера и прищурилась. Все очень сосредоточенно о чем-то с собой договорились.
– Не забывайте, я буду за вами наблюдать, – Дэлмор еще подлил масла в огонь, как будто мы пропустили мимо ушей такое обещание. – Раздолбаи и слабаки мне не понадобятся.
Это вот Эштон-то не раздолбай? Эх, ладно… он, видать, вне конкурса.
Я нихрена не понял ни про договоры на забирание Эштона за год до выпуска, ни про то, что тут делали те странные двое, которые будто взяли съёжившегося рыжего под стражу с обеих сторон. Хотя нет, не под стражу – под защиту. Я не понял, почему Эштон не стоял перед Дэлмором, как полагается, а то бил его, то висел на нем, а потом не извинялся, а ругался.
А тот не ругался, а извинялся.
Вот не удивлюсь, если как-нибудь окажется, что Эштон Дэлмору брат или вроде того, потому что в любом другом случае всё происходящее в упор необъяснимо.
Это дурдом. Я даже напрягаться не буду.

Шон бросил нам:
– Не прощаюсь, Z-51. Увидимся.
Кивнул своим – уже троим, и парни потянули Винса за собой, но почти у самого порога тот застопорился. Смит об него споткнулся, зашипел:
– Нет, ты опять, мелочь? – осекся. – В смысле, в чем дело?
Эштон посмотрел не на него – на Шона.
– Я… вроде как «до свидания» скажу, можно?
– Разумеется, Винсент.
Дэлмор пропустил чужаков мимо себя на выход, прислонился к стенке у двери, а Эштон в слегка висящей на нем белой куртке, которую он не замечал, вернулся к нам.
Постоял немного на том же месте, где сегодня свалилось на него так много разных переживаний, оглядел нас, забросивших тренажеры и собравшихся вокруг, и обратился ко всем сразу:
– Ребята, вы… – голос у него срывался. – Вы на меня не… вы не злитесь?
– Бля, с чего бы? – опешил Стэнли.
– Ну я… вот так резко… рву отсюда когти, а вы остаетесь. И вообще… я, может, чего не сделал, или не так сделал, может, кто в обиде? Так я…
– Чего ты несешь? – фыркнул Бретт Морроу. – Нашелся центр вселенной, тоже мне, мы что, без тебя не обойдемся?
Он тут же замолчал под непривычно холодным взглядом брата. Брай оттеснил его, тихо сказал:
– Ты много сделал, Винс. Очень. Ты талантливо умеешь корчить из себя гаденыша, даже круче нас, но всё равно прокалываешься. Ты хороший парень, и знаешь, не одни мы это заметили. Так что прекрати молоть чепуху, лови удачу за хвост и вали отсюда, пока зовут, а мы без тебя реально до поры до времени обойдемся, хоть и тоскливее здесь станет намного.
Сконфуженный Бретт быстро добавил:
– Я это самое и имел в виду! Честно. Не оглядывайся. У тебя своя голова на плечах, решай сам за себя. Да ты уже решил, и если хочешь знать мое мнение, очень даже правильно.
Лимойн протолкался вперед.
– А ты с Шоном приедешь к нам на выпуск?
– Не знаю… – Эштон такой непривычно растерянный. – Если получится – обязательно!
– Только попробуй отвертеться!
– Да мне на вас смотреть будет стыдно, на таких крутых. – Винс знакомо прищурился, но выглядело это совсем иначе, чуть ли не с надрывом. – Я-то неучем останусь…
Лимойн вместо ответа закатил глаза.
Эштон весь был какой-то новый.
Вроде бы по-прежнему свой, но уже за чертой. Он стремительно отдалялся от нас, привычных и родных ему после всех наших совместных дел, ссор и передряг, он отчаянно боялся будущего и не мог этого скрыть… У меня даже в груди защемило, неприятное такое чувство. Всё эта рыжая скотина виновата.
Он как услышал мои мысли, повернулся ко мне.
– Эйс, ты ведь будешь следить за этими придурками?
– Куда ж я денусь. Это мой долг.
– Это твоя прямая должностная обязанность, да?
– Так точно. Я призван обеспечивать порядок…
– …Всеми силами, – перебил он с той же интонацией.
– И буду осуществлять неусыпный контроль…
– За выполнением…
– …Всех распоряжений вышестоящих официальных лиц, чтоб им пусто было.
– Коннор! Какой же ты…
Он не договорил, схватил меня за руку, сильно встряхнул и тут же совершенно неожиданно коротко обнял.
– Какой же ты тупой.
– Как пробка? – зачем-то поинтересовался я.
Винс промолчал, уточнять не стал, за что ему отдельное спасибо, но улыбнулся, и совсем-совсем не ехидно.
Он еще нашел какие-то слова для каждого.
Что-то там про девушку покрасневшего, как помидор, Тэда, пара фраз на причудливом жаргоне с Ноксом и Стэнли. Морроу ему что-то клятвенно пообещали, Лимойн успел оскорбиться на него и следом же расхохотаться, Рейн внятно пожелал ему удачи, употребив не менее пятнадцати в основном не односложных слов.
А Глория так и стояла за спинами парней, молчала, но Эштон к ней протолкался. Несколько долгих секунд между ними происходило нечто неозвученное и абсолютно непонятное.
Потом он зачем-то заправил ей за ухо выбившуюся из хвостика прядку и спросил:
– Ты меня всегда ненавидеть будешь?
Чёрт возьми, а ведь между ними всё-таки что-то было! Иначе чего бы он так говорил? Он никогда не признавался, что Глория к нему неравнодушна, переводил стрелки…
Но чего б ей тогда ненавидеть Эштона, если любила она Дэлмора? Тот, кто уходит, бросает, тот и гад, разве нет? Плевать ей на Эштона должно быть, что он уходит… Тут уж тогда ей Шона ненавидеть надо, насколько я понимаю.
Но вряд ли у нее хватит духу ненавидеть Дэлмора, если она даже не подошла к нему и не поговорила. Да, вскрываться очень трудно, могу представить, я-то вот вскрылся и получил по морде… Глория бы не получила, в прямом смысле точно, но это – трудно.
Я знаю.
Тот, кто вскрывается, вправе называться смелым. Мне вот неприятно, конечно, но за себя не стыдно. А она, если струсила, сама виновата.
Мне почему-то кажется, что Эштон, при всей своей беспримерной мутности, ни разу не трус.
А повод для ненависти… может, у них речь про ту схватку у складов? Когда он полез к ней спьяну и выставил себя жутким идиотом перед всеми, включая Шона? Скорее всего… Взаимные счеты у них двоих, вроде, закрыты, но он, наверно, просто на всякий случай удостоверяется, что она не в обиде. Вот такую ситуацию я бы с легкостью понял.
Что самым мерзким образом, как пить дать, свидетельствует о том, что всё гораздо заковыристее. Ну и ладно, мне не привыкать.
Глория ответила Эштону не сразу.
Пристально взглянула поверх его плеча в сторону входа, задрала подбородок и тихо процедила:
– Я стану лучшей в выпуске с громадным отрывом, и тогда посмотрим.
Он тут же кивнул, успешно пряча фирменный хитрый прищур, с готовностью согласился:
– Да, конечно. Увидимся через год.
В спину ему она громко сказала:
– Ты мерзкая ехидная скотина, Винсент Эштон, ты об этом знаешь?
– Лучше, чем ты думаешь, Глория, – мягко отозвался он без тени обиды. – Береги себя, девочка.
– И ты… – прошептала она, но он уже не слышал.

За пару метров от выхода, где навстречу ему уже подался терпеливо ждавший Шон, Винс обернулся, широко улыбнулся, махнул нам всем и весело выкрикнул:
– Парни, про те две бутылочки я не забуду! За мной два ящика, если что!
И его силуэт, светлый на фоне непривычно яркого осеннего солнца, исключая темную руку Дэлмора, лежавшую у него на плечах, растаял почти сразу же. Но мы еще довольно долго глупо смотрели вслед, а к тренажерам в тот день так и не вернулись.
Я б тоже не отказался остаться неучем на таких условиях.
Глория, мы еще поглядим насчет громадного отрыва, не будь я Коннор Эйс!
Эштон… хоть ты и в самом деле порядочная сволочь, и всё, что с тобой связано, раздражающе непонятно, но я всё равно рад за тебя, парень.
И это, наверное, правильно.






Глава 4

***

Я всё видел.
Я даже практически всё слышал – после начала масштабной модернизации оборудования в Мидлтоне у меня есть качественные глаза и современные уши почти повсюду, не исключая все тренажерные залы.
Поэтому можно было не особенно торопиться с назначением нового инструктора Z-51 – я отлично знал, что кризис у толковых ребят миновал, и они на удивление стабильно держатся самостоятельно.
Ну, надо всё же признать, что достойной версии преемника у меня по-прежнему не возникло.
Те же данные с камер успокоили меня насчет Эштона. Нет, не успокоили, но…
Тогда, после нашей с ним «уборки» в комнате безнадежно отсутствующего  инструктора, я не хотел поручать ему относить коробку с вещами Дэлмора на склад, планировал заняться этим сам или, на худой конец, поручить Будворсу, но Эштон практически проявил неповиновение – дождался меня у выхода из казармы, аккуратно вынул у меня из рук чёртову коробку, игнорировал всё, что я пытался сказать, и ушел в сторону складских помещений.
Ладно, подумал я, может, хоть частично сбудется план насчёт избавления от ранящих деталей, множество которых, как оказалось, связывало нестандартного курсанта с идеально подходящим ему инструктором.
Я поспешил к себе, на наблюдательный пункт, и успел удостовериться, что коробку Эштон благополучно сдал без малейших намеков на инцидент. Зато потом, с наступлением темноты, стёрся начисто. Нигде его не было: ни в казарме, ни на периметре, ни в одном помещении, даже в закрытом баре, даже в опечатанном хранилище опасных препаратов в медчасти… Я искал, но не находил. Эштон не покидал Мидлтон, но бесследно исчез.
Я прислушался к себе и… решил рискнуть – дать ему ночь на примирение с собой. Не поднимать секьюрити и не искать парня силами охраны. Наблюдал за казармой, ждал, когда он, наконец, объявится, и их общая мрачная попойка шла почти мимо сознания. Не стоит этот инцидент вмешательства. Это, разумеется, против правил, но, чёрт возьми – им не повредит, и даже, я надеялся, пойдет на пользу.
К утру Эштон действительно не обманул моих ожиданий – вернулся, живой и адекватный, в неожиданной компании Коннора Эйса.
Причем, судя по дальнейшему взаимному поведению двоих антицентров группы, им обоим пошла на пользу, как ни странно, именно пропущенная пьянка. Они больше не грызлись между собой – ни эти двое, ни остальные. Ночная несерьёзная драка Брауна и Лимойна оказалась последней.
Z-51 замерли, сосредоточились и стали маленьким монолитом.
Оба парня – лидеры формальный и неформальный – на удивление разумно взаимодействовали, забыв вражду, поддерживали друг друга. Эштон спокойно подчинялся Эйсу, вводя меня в ступор, Эйс самозабвенно кидался защищать Эштона от штрафников на стрельбище… Сумасшествие заразно. Я здорово угадал с материалом для дэлморовских экспериментов.
Они изменились. Причем эти двое – как-то враз, а из них Эштон интересовал меня куда больше.
Неужели Коннор Эйс сумел так благотворно подействовать на нестабильного, опасного в своем ужасающем саморазрушительном состоянии Эштона? Неужели примерный, исполнительный, надежный, но, прямо скажем, не самый умный и бесспорно не тонко организованный курсант сумел за одну ночь чёрт-те где – где они там прятались? – довершить начатое мной?
Я неожиданно для себя самого вышиб идущего ко дну своей души парня из депрессии на уровень глупой надежды, с четвертой на третью ступень, так неужели Коннор Эйс взял и дотащил его до верха?
На первый взгляд так и есть – Эштон был вполне разумен и готов не только тупо подчиняться, но и действовать самостоятельно, он не хватался за оружие вне стрельбища и не кидался на людей, он не огрызался и не орал ни на кого, он не разбивал двери кулаками…
Он не был на второй ступени. И уж точно не на первой.
Он был, похоже, внизу.
Парень, видимо, за ночь ухнул к чёртовой матери до самого «ground zero».
Он наверняка снова пережил депрессию – спасибо мне, это я дважды прогнал его этими душными тоннелями… –  и я не знаю, присутствовал ли при этом Эйс, понимал ли он, что происходит, помогал или мешал.
То, что теперь Эштон ровно к нему относился, ничего не значило – в те дни у нас был новый Эштон, потому что прежний… потому что прежнего не стало. У нового могло обнулиться всё, вплоть до отношения к власти. Это прежний был ершистым и задиристым, ядовитым и непримиримым бунтарем, а тот, кто спал на койке Винсента Эштона после той ночи, мог быть в корне иным.
Ведь Эштон, в конце концов, прибыл в пункт назначения – на станцию Принятие. И вот результат…
Мальчишка оказался сильнее, чем я думал.
Процесс завершился, а он сумел сохранить живыми тело и даже разум. Вероятно, ему пришлось заплатить за бесценный опыт своим характером, своей наивностью, вероятно, чем-то еще таким же незаметным, но важным, но я недостаточно знал Винсента Эштона, чтобы судить.
Да и времени у меня оказалось немного. Может, я и разобрался бы… но ситуация ураганным образом изменилась.
И я благодарю бога, что оказался на рабочем месте и мог за всем наблюдать.

Будворс влетел в кабинет и выдал, что на территории базы находятся двое из АНБ.
Я вздрогнул, а лейтенант повторил, выделив голосом ключевое слово – два совсем незнакомых аэнбэшника.
Что за новости… Я проследил их путь по Мидлтону, удостоверился, что административный корпус не входит в сферу их интересов, и похвалил себя за методичный подход к установке камер. В том тренажерном зале сложно было заподозрить потенциальную способность стать ареной эпохальных событий, но там же в данный момент были Z-51… а этот факт объяснял буквально всё.
Странное стремится к непонятному – новый закон природы.
Я как раз увлеченно ломал голову над причудливым разговором двоих явно нестандартных – и такое тоже бывает? – сотрудников НацБеза и одного из курсантов – не знай я, догадался бы с трех раз, какого? – когда с КПП поступило новое сообщение.
Еще один из АНБ. Полковник. Молодой.
И парень с периметра заикался в телефонную трубку.
Ну, я всё уже понял…
Да нет, разумеется, не всё. Но я привычно отключил свою способность удивляться, и эта разумная мера спасла мое мироощущение в очередной раз. Даже когда они объявились на пороге моего кабинета – вдвоем, Дэлмор и Эштон – я выглядел собранно, трезво и очень здраво.
Никто не стал крушить мне новую дверь. Эштон открыл очень аккуратно: разумеется, его активная фаза гнева уже нашла свое воплощение в недавнем мастерском хуке справа. Теми несколькими драгоценными кадрами я буду наслаждаться еще не один десяток раз.
Мальчишка в вопиюще не похожей на форменную куртке обошелся  без приветствий, скользнул в сторону, а из-за его спины вышел тот, навстречу кому я – встал.
Капитан во мне не мог не сделать этого перед полковником.
Но я молчал. И он тоже.
Старавшийся быть незаметным Эштон нервно сжал кулаки. Неужели парень думал, что причина этой паузы – всего лишь он?
Во многом, да. Но не только.
Я первым нарушил молчание, потому что кое-что вспомнил: одну давнюю то ли угрозу, то ли обещание.
– Похоже, пришел тот самый момент, полковник Дэлмор, когда мне нужно отдать вам честь? …Сэр?
Тот досадливо поморщился.
– Что за бред, Уоллес. Это лишнее, и всегда будет лишним.
Потом он шагнул ко мне, как-то странно повел плечами, расслабился и улыбнулся.
– Пожалуй, я готов признать право двинуть мне в челюсть и за тобой тоже.
Эштон неудержимо покраснел, я же тренированно справился с моргательным рефлексом и парировал:
– Пожалуй, это тоже лишнее.
Дэлмор с еле заметной ноткой облегчения поднял бровь – ну, как угодно. Вздохнул, облокотился на спинку любимого кресла, сидя в котором, столько раз меня изумлял.
– Так, начнем с того, что я предлагаю отдать Z-51 Норалану.
– Кому?!
– Ты его знаешь, не прикидывайся.
В присутствии курсанта такой тон… давненько я всё-таки с ним не общался, за три недели утратил навык. Но курсант-то… так сказать, из посвященных. Ладно.
– Слушай, какой к чертям Норалан? Он не ты, у него еще выпуска не было!
– У их группы выпуск через одиннадцать дней.
– Как?
– На меня не равняй, я никогда не был с ними официально. Они доучились, как люди. Протащить бумажки поскорее ты сумеешь, ребята запросто дотерпят до его оформления, а Клэй – оптимальный выход для всех.
– Неужели?
– Заметь, я не предлагаю Трикса.
– Еще чего не хватало!
– Норалан толковый, надежный парень, с ними сладит. И они его примут быстро, знают, что мы с ним… короче, найдутся у них с Клэем общие темы. Его характер – прекрасный компромисс. Уоллес, ты же не хочешь, чтобы я достал документы? И я не хочу. Просто подумай: такого, как Норалан, тебе очень не хватает в штате инструкторов.
– Правда?
– Истинная.
– Я подумаю.
– Далее. Вот этого рыжего, – Дэлмор не счел нужным комментировать очевидные вещи даже кивком, – …я забираю с собой.
– Уже в курсе. Спасибо за камеры.
– Я чуял, что ты наблюдаешь. Пожалуйста. Я вовремя свалил из-под твоего тотального контроля.
– Дэлмор, но…
– Тебе не стоит волноваться о нем, я беру его под полную свою ответственность. И официальную, и человеческую… просто он теперь мой. Всё. Он согласен – ты видел это сам. Винсент сирота, вопросов с этой стороны не будет, понадобятся подтверждения, любое бумажное дерьмо – передам через Баккуорти.
– Хорошо, я понял. Дэлмор, а вот с парнишкой проблема всё же есть.
Он насторожился. Не привык, чтобы ему перечили. Но я имею право.
Он обманчиво ровно произнес:
– И какая же?
– А ты чуешь, что, несмотря на свое согласие, он тебе – не верит?
Всё-таки Дэлмор очень быстро соображает.
Он не стал ни удивляться, ни переспрашивать, ни выяснять у меня, что я имею в виду… вот в эту минуту я стопроцентно убедился, что Шон Дэлмор воспринимает меня действительно всерьёз.
Он сразу же повернулся к застывшему Эштону.
– Почему?
Мальчишка глупо хлопал ресницами, переводя испуганный взгляд с меня на него и обратно. Мы застали его врасплох вовсе не с каким-то осознанным чувством, он был ошеломлен, но… не торопился опровергать.
– Винсент?
С каждой секундой промедления Дэлмор всё больше мрачнел.
Медленно приблизился к нему, мягко взял за подбородок, заставил посмотреть себе в лицо.
– Чёрт возьми, парень… что не так?
Эштон с трудом давил дрожь. Глаза повлажнели, в них зарождалась жалкая, виноватая паника.
– Шон, я… Всё так! Ты не думай! Просто… не знаю. Шон… я не…
– Дэлмор.
Оба развернулись в мою сторону: один – с не мне предназначенной тревогой, другой – с неожиданной немой мольбой о помощи.
– Дэлмор, я же не сказал, что он не верит – в тебя. Он тут только поэтому и выжил. Я сказал, что он не верит… скорее всего, в то, что сегодняшние события по-настоящему реальны.
Ведь в учебнике написано, что рядом с гневом стоит отрицание, и этого никто не отменял. Я был абсолютно убежден, что не ошибусь в своем прозорливом предположении.
– Это правда, Винсент?
Умирая от стыда и отчаянного нежелания признаваться в такой постыдной девчачьей слабости, Эштон еле заметным кивком подтвердил. И снова покраснел.
Рядом с Дэлмором он становится таким ребенком… это к лучшему. Если парень, ушибленный нерадостным детством, не стесняется снимать щиты, значит, доверяет. Старшему, сильному, тому, кто не обидит. Эштон же не виноват в том, что сомневается… он знает, что такое обман, он сталкивался с одиночеством, ему через многое пришлось пройти.
А тот самый старший и сильный, талантливо изображая раздражение, пихнул мальчишку к стенке точно рассчитанным движением: чтоб долбанулся затылком, но не слишком сильно.
– Бля, что за дурь! Лунатик нашелся! Тебя разбудить?! Я ведь быстро найду способ.
А Эштон знал, что на самом деле тот вовсе не сердится.
– Не-а… не надо. Не буди.

Самое интересное во всем этом то, что в учебнике не сплошь правда. Там сказано, что дорога по пяти ступеням – это билет в один конец, а я стал свидетелем обратного.
Я так старался помочь со спуском, задержать или смягчить, но добился ничтожного временного эффекта.
Думаю, Эштон всё-таки чем-то обязан Коннору Эйсу за содействие на финальном этапе нисхождения, хотя ничтожен шанс на то, что помощник инструктора группы Z-51 понимал, что творилось, и отдавал себе отчет в важности своей роли.
Наверное, ключ в том, что поднять может лишь тот, кто уронил.
Лестница не стала эскалатором – превратилась в скоростной лифт, вознесла сумевшего не потерять себя мальчишку обратно наверх, и сейчас он еще пока там, в кабине, но она прибыла по назначению, и створки уже раздвинулись.
Поэтому я с полной уверенностью сказал Дэлмору:
– Ничего, это временно. С ним пройдет, очень скоро, только ты никогда – слышишь? – никогда с ним больше так не поступай. И ни с кем другим.
Он тихо ответил:
– Да, Уоллес. Я понял. Но мне больше и не придется. Я добился, чего хотел, дотянулся до всего, на что имею право, и теперь ни с кем такого не повторю. Ты думаешь, мне было легко?
– Нет, Шон. Не думаю.
– Грехов на мне много, но эти были одни из самых гнусных. Я виноват перед таким огромным количеством людей, что мне как-то пришлось научиться с этим жить. Бросать я больше никого не стану, наоборот, займусь тем, что мне больше по душе – буду возвращаться, разыскивать и звать. Извиняться еще, наверное… – усмехнулся он. – Я вот только начал, но мне повезло уже как минимум трижды.
Эштон у своей стенки счастливо улыбался.

Я пожелал удачи им обоим.
Эштон переборол робость, отважно шмыгнул носом и попросил не сильно наказывать Z-51, если они что натворят. Дэлмор настойчиво присоединился к этому требованию, а потом еще осведомился, успел ли я подумать насчёт Норалана.
Я махнул рукой и ответил, что для простоты мы будем считать, что полковник АНБ показал мне свои документы, и завтра же элитник узнает, что у него есть работа.
– А Трикс? – поинтересовался я вдогонку.
Дэлмор туманно сообщил, что того вскорости вызовут в Форт Брагг для продолжения специализации, и чтоб я не мешал.
– Да когда это я чему у вас мешал… – оскорбился было я, но Дэлмор обескуражил меня простым и четким:
– Спасибо.
Подошел к столу, схватил ручку, размашисто написал прямо поперек строчек очень даже важного хозяйственного постановления десяток цифр.
– Это мой прямой номер. Баккуорти мне за это голову открутит, но обломается. Уоллес, звони мне без всякого стеснения, без твоих дурацких субординационных заморочек, даже если будет казаться, что ерунда – всё равно звони. Если тебе придет в голову идея об этом номере, значит, не ерунда.
– Э… но я…
Вау, вот так и сбываются мечты о неофициальных ниточках в высоких сферах. Тут уже даже что-то вроде корабельного каната. Стального троса.
– Серьёзно. Даже не по службе, просто с личными проблемами, вплоть до шумных соседей – звони. Мы так или иначе обязательно решим.
– Мой сосед сейчас – сержант Майер!
– Тем бо-о-олее… – начал Дэлмор, но Эштон воодушевленно перебил:
– Супер! Шон, а можно я решу эту проблему прямо сейчас?!
Покосившись на меня, тот осадил кровожадного мальчишку:
– Не дорос еще. Через год я тебя сюда привезу на финальные испытания твоей группы, не зрителем, а участником, и только попробуй облажаться.
– А если я пройду круто, ты отдашь нам Майера?
– Посмотрим.
Так-так, не забыть выслать сержанта в командировку как можно дальше ровно через одиннадцать с половиной месяцев! Какой бы он там ни был, но подобного он не заслужил.

Под окнами посигналили.
– Нам пора.
Эштон собрался с духом, подошел. Видимо, специально для того, чтобы сделать мне приятно, приблизительно встал по стойке «смирно».
– Капитан Уоллес, сэр, спасибо вам за всё. И – извините.
Я польщенно пробормотал:
– Вольно, э-э, курсант.
Дэлмор встал рядом со своим рыжим. Церемонии привычно соблюдать не торопился, но тихо сказал:
– Я тебе, Уоллес, проблем доставил несравнимо больше, чем он. И мне искренне жаль. Плюс в том, что меня больше не будет, а таких, как я, больше нет. В любом случае – прости меня.
– Не за что, – прошептал я.
Вроде бы не совсем то, но как тут ответишь?
– Да ладно… – невесело хмыкнул он. – Я не подарок, я в курсе. И туплю иногда, потому что тебя не сразу распознал.
Восхитительно – это он. Меня. Распознал, видите ли, не сразу. О, я-то моментально его по полочкам разложил, прям с первого взгляда.
– Так что приношу официальные извинения за во множестве случаев неправильно выбранный тон, капитан Уоллес.
– Прекрати ёрничать, зараза. То есть заткнитесь, полковник Дэлмор.
– Так точно, сэр.
А окончательно поднял мне самооценку тот факт, что полковник спецслужб с высочайшим уровнем допуска молча вытянулся передо мной, скромным капитаном заштатной учебной базы U.S.Army Мидлтон, и абсолютно идеальным жестом отдал мне честь.
Первым.
И он не издевался.
Господи, он, оказывается, прекрасно умеет это делать! Какое счастье, я сумел научить его за полтора года хоть такой уставной мелочи…

Через пару минут внизу, под окном, взревел двигатель, и я начал осознавать, что вот теперь уж точно Дэлмор исчез из Мидлтона.
И тут я треснул кулаком по столу так, что миссис Синклер подпрыгнула в приемной, холодный кофе побежал струйкой на ковер, а мне стало очень даже больно. Но обида и досада затмевали всё…
Я забыл!
Господи, как я мог упустить из виду… вечно в его присутствии у меня вылетает из головы важное… Это так давно не дает мне покоя, неужели я проворонил последний шанс?
Ничего. Не паникуем. Выход есть.
У меня остался его номер, ведь так?
И однажды я напьюсь, доведу себя до нужной кондиции, наберу эти цифры – это совершенно не ерунда! – и спрошу Дэлмора напрямик, будь он проклят до двенадцатого колена…
И я, наконец, узнаю, что же именно он делал тогда в трижды гребаной Анголе!







Глава 5

***

А ведь Уоллес прав.
Я сам не понимал, почему перед глазами плывет, будто я не спал трое суток, почему в ушах такая знакомая Ниагара, которую в тренажерке еще можно было свалить на испорченный душ, но не в административном же корпусе…
Он за мной вернулся.
Когда спускались на первый этаж, на пустынной лестничной площадке я прижал его к перилам и стал доказывать себе, что это не сон.
Неужели у него действительно вампирские острые клыки? Я порезался о его зубы… но двадцати секунд и соленого вкуса не хватило до полной уверенности.
Жестокий. Он отлепил меня и досадливо припечатал:
– Ты так и не научился терпеть.
Да что ты об этом знаешь, гад…
Я промолчал, но он расслышал, привлек меня к себе и поцеловал сам.
– Винсент, осталось совсем чуть-чуть.
И кровь на губах превратилась в знакомое чудо – неоткуда ей было браться. Нет порезов.
В его присутствии, в тесном контакте с ним раны зарастают моментально.
Он еще поймал меня на том, что я дико по-детски ухватился за его руку, когда выходили, и плевать на возможных свидетелей. Кажется, я плакал всухую у него на плече совсем недавно перед кучей народа, так что мне плевать. Я ему отдамся на центральной площади и буду очень громко самовыражаться. Пошли они все.
Так сон это или нет?
Он мягко сжал мне пальцы, но предупредил:
– Будешь так себя вести – Дэрек тебя сожрет.
– Дэрек мной подавится.
– Вот это правильно, – хмыкнул он, заменил ладонь тяжестью руки на плечах, и мы шагнули за порог.
Мне правда трудно собрать мозги…
Разных Винсентов Эштонов было так много.
Первый из них, похожий на всех, одинокий и стандартный, не дожил до своих девятнадцати и умер в тот день, когда нам сменили инструктора.
Родился другой, жуткий, оскаленный и не понимавший сам себя, который достал всех, истерзался вдрызг и отмучился в ту дурманную эпохальную ночь в комнате в конце коридора.
Третьему, счастливому до одури и от этого боявшемуся дышать, на роду оказалось написано совсем мало, но умирал он долго и мучительно. Всё было кончено в той шаткой деревянной коробке на высоте, посередине пути в небо, хотя больше бы подошел подвал. На полпути в преисподнюю я бы точно не остановился.
Следующий Винсент Эштон… я так и не понял толком, какой он был, да и не очень-то стремился разбираться. Ни желания, ни смысла, ни сил на самокопание. Что-то он там пытался из себя представлять… Одно несомненно – он оказался, как бы это сказать, мертворожденный.
А вот за нового меня я намерен держаться изо всех сил, зубами и когтями на всех конечностях. Это не сон, потому что таких снов у нормальных людей не бывает. А если я ненормальный, и это масштабный вынос из реальности в страну Сбылось, то я не дурак и обратно рваться не собираюсь.
Мне и тут хорошо. Я всю жизнь проживу в этой обалденной стране, а если какой-нибудь мудак в белом халате рискнет меня отсюда вытащить и будет ждать благодарности, я ему глотку перегрызу.
Винсент Эштон текущей версии будет последним в линейке. Я так решил.

Когда мы с Шоном вышли из административного корпуса, Дэрек Смит и Рамирес Вентура спрыгнули с бампера нам навстречу.
Да ладно, ему навстречу.
Я тут так, приложение. Пока.
– Шон, чур, за руль ты, – сразу заявил Дэрек, не замечая мое существование в упор. – Я с этим тупьём на периметре больше не общаюсь.
– Да, он с ними поссорился, разобиделся и больше не разговаривает, – покивал Рамирес, направляясь к переднему пассажирскому месту.
Однако Смит просек и успел первым, благо был ближе.
Они еще сами им не надышались.
Рамирес поморщился, но скандалить не стал. Он, похоже, не в пример адекватнее, и мне будет гораздо спокойнее сидеть сзади с ним, чем со Смитом. А на место впереди я до поры до времени и не рассчитываю.
Они как раз такие, как я и представлял. Будет сложно, но я справлюсь. Взгляд Шона в зеркале заднего вида придаст мне сил.
Непривычные к реалиям учебной базы парни глазели по сторонам и наперебой изощрялись, но я не слушал. Чёрт, эта куртка приятно пахнет… Я изучил коленку Рамиреса в подробностях, а когда набрался смелости покоситься налево на него самого, выяснилось, что он в данный момент не стеснялся изучать мой нахохленный профиль.
Какой ужас, когда я отвыкну краснеть?
Шон повернул на второстепенную дорогу, указал Дэреку на здание корпуса «К» в глубине квартала.
– Там я жил одно время.
– В этой коробке?! Хуже канальских бараков…
– Пошел ты нахрен, Смит! – почему-то сразу нахмурился Вентура.
– О да, извини, твои бараки гораздо больше похожи на бараки.
– Дэр, на Фэктори было то же самое, – примиряюще вмешался Шон.
– Тебе виднее, я там не ошивался.
– Ты только ко мне таскался, извращенец, Четтера по ночам ловить не так интересно, правда?
Да, объединяющая их всех «прежняя» жизнь просто бросается в глаза. А ну-ка…
– Шон!..
Они посмотрели на меня. Все.
– Да, Винсент?
Я надеюсь на голос. Твердо, чуть небрежно, по-взрослому:
– Тебя искали. Я не всех знаю, но Роуд, Кэспер, Спарк…
– И они пришли к тебе? – он немного удивлен.
– Ну, вряд ли… к нам, скорее. Но ответил я.
Он не стал уточнять, что же именно ответил тот я, который целых четверо суток учился жить без него.
– Винсент, а они сейчас где, не в курсе?
– Э-э, вроде вон там, у гаражей.
Шон подрулил к обочине, затормозил.
– Ладно, вы тут обсудите архитектуру Канала, а я пойду поговорю со старыми знакомыми.
– Только недолго! – взвился Смит. – Мне тут неуютно.
– Ой, какие мы чутко организованные, – не преминул ввернуть Рамирес, а Шон просто вылез и направился к гаражам.
Дьявол, так и знал. Он оставил меня наедине с ними.

И Смит будто только этого и ждал.
Одним движением перекрутился, двинул по спинке сиденья. Теперь она не мешала ему сверлить меня бешеными зелеными глазами.
Да, цвет не мой.
– Ты, недоносок прыщавый, а ну колись – как тебе удалось затащить его на себя?!
Неправда! С кожей у меня давно всё в порядке. Вот только с мурашками по спине и горлом полный швах.
– Я… не…
– Ага, вот только не заливай, что ты такой неотразимый, что Шон сам на тебя запал!
– Дэрек, – негромко и лениво произнес Рамирес, – против фактов не попрешь. Пацан здесь.
– А ты не лезь! У него своего языка нету, мне ответить?! Чего ты за него вплетаешься, Вентура, думаешь, обломится?
– Мне просто до тошноты надоели демонстрации твоей натуры, Смит. Достал ты до предела за две недели, как Шон с тобой уживался столько лет…
– А вот это не твое уже дело! Раз вернулся за мной, значит, нравилось!
– Да. Шону тебя не хватало.
Это я сказал. Сам не понял, зачем. Они заткнулись. Дэрек хрипло переспросил:
– Чего?..
– Он говорил мне.
– Мать твою…
Что, интересно? Да! Он про вас рассказывал. Наверное, я знаю про вас обоих больше, чем вы обо мне. Вот так.
Рамирес медленно развернулся в мою сторону.
– А… про меня?
– Ну… например, сказал, что ему нравятся твои волосы.
– Это я и так знаю, – довольно усмехнулся латино.
Дэрек плюхнулся на спину, уставился в потолок.
– Нихрена ж себе, Вентура… Дэлмору здесь не с кем было почесать языком настолько, что он обсуждал нас с тобой с этим ущербным недомерком.
– Я не недомерок.
Я совсем не намного ниже тебя, Смит. И да – он обсуждал. Потому что факт действительно остается фактом, я здесь.
– Затухни, мелочь, – задумчиво, с привычной грубостью отозвался тот, кому приходится делить со мной важное.
«Прежняя» жизнь, наверное, примирила между собой этих двоих, несмотря на перебранки. Я же – другое дело.
Ничего, Дэрек, я понимаю. Но молчать не стану.
– Я не мелочь, Смит.
– Да неужели?!
Он снова в боевом бешенстве. У парня ярость подвешена на близкий доступ, на моментал, есть такие приёмы, которые срабатывают до осознания необходимости их применить. А необходимости, может, и нет.
Так что это приёмы для неуверенных.
В чем же ты не уверен, Дэрек? Чего тебе не хватает, или в свое время не хватило? Ты похож на того Эштона, который носил свою любовь в себе, боялся ее показывать и рычал на всех, чтоб не заподозрили…
– Я младше, но не хуже.
– Хочешь, сейчас выволоку наружу и накормлю асфальтом? – шипит он, но я не слушаю.
– Да, это я на Шона запал, а не он на меня! Хотя я ему нравился! Ты удивлен?! И это именно мне пришлось откровенничать, да! Но у меня получилось! Слышишь?! Получилось!
Я просто ору на него, ему в глаза.  Зря, наверное… Он сейчас правда мне врежет, и прав будет. Я нарываюсь. Бля, сегодня такой день, что самоконтроль – это не про меня.
– Дэрек, а ты? Ты ведь тоже затащил его на себя, или как?! Неужели, бля, Дэлмор сам перед тобой откровенничал, а?! Или ты как раз такой неотразимый?!
Точно врежет.
А он не отвечает. Смотрит на меня так, что я его совсем-совсем не понимаю… и отворачивается от нас. Садится прямо, чуть сутулится и упирается взглядом в приборную панель.
Рамирес тихо говорит:
– Это было зря, парень. Но ты не мог знать.
Проклятье… я уже успел порушить что-то к гребаной матери. Господи, выдрать язык… Нет, злоба – это чертовски поганый советчик, неужели я до сих пор не понял, недоумок? Смит прав был… и мы с ним так похожи, да.

Дэрек выходит из машины, хлопнув дверью. Прислоняется к капоту, далеко не отходит, здесь не его мир. Копается в карманах в поисках сигарет, руки дрожат, мне видно.
Я дергаюсь следом.
Рамирес ловит меня за рукав собственной куртки:
– Не надо. Не справишься, он… Сейчас Шон подойдет, всё решит, не ходи.
Нет уж. Я буду отвечать за свои поступки. Любые.
Если Шон подойдет и решит, что они уедут втроем, я хочу быть уверен, что сделал всё возможное, чтобы этого не случилось.
Я встаю рядом, прямо перед ним, почти вплотную. До того, как он сообразит, как реагировать на это, говорю:
– Хочешь – ударь меня, я не впервые тут наемся асфальта, только ты мне нужен.
– Я?!
Он хренеет, и я делаю заметку – его легко удивить.
– Ты. Мне дьявольски нужна твоя помощь, и я сожру столько асфальта, сколько надо, только пообещай мне.
– Иди нахер!
– Его одного, – киваю на Вентуру, – мне не хватит.
И заинтересовать Смита тоже несложно.
– Рамирес, видимо, отличный парень, но кое в чем ты важнее. Это тебя Шон назвал своим другом, и о тебе первом он мне говорил.
– А …его как? Назвал?
Он забыл о пачке в руке, и я мог бы обнаглеть на утащить штучку, но я не хочу засвечиваться, меня трясет сильнее.
– Сказал – он был мой враг, но это, наверное, изменилось же, да?
Ответь мне.
– Точно… изменилось. Но какого хрена ты мне гонишь…
– Дэрек, я ничего о нем не знаю. О Шоне. Я просто малолетка из его группы, который… которому повезло. Я могу промахнуться, а мне важно. Мне он важен, понимаешь? Важней всего.
Ты понимаешь. Ты такой же.
– Я не знаю, что такое Канал, почему там бараки, не знаю Четтера, и почему ты ловил Рамиреса ночью. Я вообще не в курсе, где Шон жил раньше, как вы познакомились, почему он такой и куда он меня повезет… я нихрена не знаю, Дэрек!
Господи, я опять ору.
– Я полный ноль, ты прав, у меня нет ни-че-го, ни родных, ни дома, нихуя вообще, только он! И меня с вами не сравнить, куда мне до Рамиреса, до тебя, я даже не знаю, что Шон пьет, смотрит ли телик, что он курит, водит, слушает, что он ест на завтрак, я никогда с ним не засыпал и не просыпался… Я облажаюсь моментально, я ляпну херню и оскорблю его, как тебя сейчас, и не пойму почему, и чего не надо было говорить… и это будет для меня ****ец! Просто не могу его потерять, не имею права, он – это всё… Я даже не знаю, как извиняться: вот тебе простого «прости, Дэрек» хватит?! Или нет? Скажи мне!
Он отводит глаза.
– Наверное.
– А ему?!
– Не ори. Не знаю.
– Помоги мне. Ты с ним дольше, чем Рамирес, ведь так? Ты должен давать мне по башке на пару секунд раньше, чем я испорчу себе жизнь.
– Ничего я тебе не должен.
– Верно, тогда я прошу. Пожалуйста! Дэрек, будь у тебя раньше кто-то, кого ты мог просить о таком, ты бы… Вспомни.
Насколько я понял, тебе приходилось извиняться в жизни. С твоим, с нашим с тобой характером – да. Разреши мне не повторить твоих ошибок.
– Чёртов мальчишка. Отвяжись от меня.
Слава богу.
– Дашь мне закурить?
– Держи. Это вредно.
– Я переживу. Спасибо.
– Пошел ты.

 Оказавшись снова в машине, я наглею окончательно.
– Слушайте, я извиняюсь, но выпить у вас нет? Я б не отказался.
Внимательно приглядываясь к Дэреку, севшему на свое место одновременно со мной, Рамирес отстраненно качает головой:
– Не в этой тачке, парень. Подожди, за периметром оторвешься.
Потом он вдруг резко разворачивается ко мне и громко возмущается:
– Так, стоп, а с какого это гребаного перепугу мы должны с тобой, pandorgo, делить выпивку?!
Смит заинтересованно поворачивается, я же вообще сползаю. Дьявол, я-то думал… бля, сейчас только полдень, до вечера я не доживу.
– Нет, в натуре, Дэрек, я тут поразмыслил – а ты прав!
Тот смотрит на латино так, будто впервые видит.
– Реально, чего Шон таскает всякое отребье? Так и до благотворительности докатиться можно, что за новости? Мы с тобой понятное дело, Смит, сколько вместе прошли, а это мелкое недоразумение тут каким боком? Ничего, мы вдвоем его так загасим, сам сбежит. Еще и борзеет, на тебя задирается, то курить ему, то выпить… а про куртку мою вообще нет слов!
Он же сам…
– А ну снимай! Чего глазеешь, давай сюда, я серьёзно!
Рамирес со зверским лицом начинает сдирать ее с меня, и я автоматически тоже судорожно выпутываюсь. Толку, правда, выходит мало: секунд через десять дурного барахтанья на заднем сиденье куртка всё еще полностью на мне, теплые ладони Вентуры не раз прошлись мне по плечам и ребрам, за бедро меня очень ощутимо ущипнули, а незаметно от Дэрека Рамирес мне еще и подмигнул.
Господи, я вообще уже ничего не понимаю… я спалил уже все ресурсы организма в плане нервов, я функционирую на распоследних глубинных резервах. Как здорово, что у меня есть опыт находить в себе силы, когда их нет.
– Бля, сучонок еще и сопротивляется! Дэрек, я его сейчас прирежу!
Вместо этого латино с треском получает по затылку, и мы чуть не впечатываемся друг в друга губами.
– Отлезь от него, ты что?! Вентура!
– Не, а что такое?
– Охерел ты к пацану вязаться? Слов нет… я вот Шону тебя заложу, что ты мелкому шмотку пожалел, посмотрим, что он скажет! Ты, как там тебя, не помню, правда снимай его тряпку завшивленную, раз он так осволочел, а что осень на дворе – так я сейчас печку включу, или…
За всем этим мы не заметили, что Шон уже вернулся от гаражей. Садясь за руль, буркнул, не вникая:
– Вы что, какие печки… Так, валим отсюда, – мы уже выруливали на главную дорогу, – а то там чёртов митинг. Народ немножко удивился. Какого хрена я не успел переодеться!
Вот и я тоже. Так и остался в белой куртке, а Рамирес незаметно придвинулся. У одежды его запах. Шепнул:
– Вот тебе и нехитрый секрет непростого в управлении механизма под названием Дэрек Смит. Заставь его делать противоположное и добьешься нужного.
Проклятье, неужели мной тоже так легко управлять через мою поперечность? Надо взрослеть.
Я шепчу ему в ответ:
– А ты? Твой секрет?
– Не всё сразу, – улыбается Рамирес. – Но, вообще, со мной проще.
Его рука чуть дергается, словно он хотел меня коснуться, но раздумал. Я поднимаю глаза и вижу взгляд Шона в зеркале.
Дэрек хмурится:
– Эй, Вентура, ты там еще не угомонился?
– Да всё о-кей, мы договорились, – откидывается Рамирес на дверцу со своей стороны, почти ложится, водружая ногу на сиденье. – Обойдусь без куртки, я и так красивый. А Винс мне должен будет.
– Так вот как его зовут… – бормочет Дэрек.

А я вдруг срываюсь с места и впиваюсь Шону в плечо.
– Затормози!
– В чем дело?
Мы в полумиле от западного КПП, но я кое-что вспомнил.
– Ничего, постой, я сейчас…
Пока лихорадочно пытаюсь совладать со скользкой ручкой, Дэрек изумленно тычет пальцем в окно:
– Он что, в последний раз хочет насладиться?
Там полоса препятствий, и на ней работают какие-то совсем юные ребята под руководством незнакомого инструктора. А в тридцати метрах за полосой М-43, которых я ненавижу, лезут на вышку для прыжков. В другое время я бы перерезал им трос, но сейчас мне важно не это.
Шон за моей спиной задумчиво говорит:
– В той стороне, конечно, бар, но…
Я захлопываю дверь.
Бежать почему-то хочется изо всех сил, как будто от скорости что-то зависит. Хотя это не так: если она там, то она там, если нет – то нет, и ничего не поделаешь.
А в то, что они без меня не уедут, я, наверное, уже поверил.
Но всё равно бегу.
А обратно иду шагом.
М-43 пялятся мне вслед, и сержант Майер тоже, но плевать. Кто-то из зеленых юнцов на полосе запнулся, отвлекшись на меня, и полетел с каната в яму, инструктор решает, а не повыяснять ли, кто я и по какому праву тут разгуливаю в одиночку, но плевать.
Я нашел.
А зрение у меня отменное, и солнце бьет исключительно удачно, так что я …вижу их разговор.
Парни сидят в машине, ждут меня. Рамирес продвинулся вперед между сиденьями, трется, как ласковый кот, об откинувшегося назад Шона виском, скользит ладонью ему по груди. Дэрек косится на это практически мирно, ухмыляется.
А Шон смотрит на меня.
Но я далеко.
Он спрашивает: «И как вам?»
И я чуть не сбиваюсь с шага. Судя по внутренней дрожи, я вроде как лечу с каната в яму. Как я мудро поступил, что вышиб в свое время из Лимойна пару уроков чтения по губам!
Или лучше мне не знать?
А Дэрек без паузы, со спокойным лицом уверенно отвечает: «Этот? Приживется».
Рамирес перегибается еще, пытается заглянуть Шону в лицо. «Слушай, а ты… я так просто, на будущее… ты делиться им намерен или как?»
Дэрек как-то возмущенно реагирует, отвернувшись от меня, так что я не знаю, как именно, но вижу, что Шон отвечает Рамиресу: «Ну, он же не моя собственность. Так что у него самого спросишь. Но – гораздо позже, Вентура, уяснил?»
Рамирес довольно улыбается. «Я такое уже слышал, обнадеживает. Уяснил, дождусь».
 «Ты сорвавшийся с цепи маньяк, Вентура», – тянет Дэрек, – «мальчишку откормить-отмыть надо, потом уже…»
«Сгодится и так, хотя ты прав».
«И мыть его будешь ты, да?»
«Увяньте», – беззлобно обрывает их Шон, – «это я его нашел, и он мой».
Господи, какие у меня перспективы. Но, Рамирес, я подумаю об этом позже, гора-а-аздо позже, потому что еще немного, и я как-нибудь психологично выгоню Дэрека с переднего сиденья и свернусь у Шона на коленях, или мы с ним вообще переберемся на заднее…
Но сперва я закончу.

Я остановился перед бампером, и Шон понял. Никто из тех двоих не умеет читать по губам, я почти уверен.
Он вышел.
Я протянул ему на раскрытой ладони то, что раскопал в пыли под вышкой. Там, где в ту ночь вполне мог лечь и я.
– Ты забыл.
Он вскинул бровь, хмыкнул, забирая:
– И правда. Моя, да? Но там я ее точно не терял.
– Неважно, – отмахнулся я. – Ты ведь за ней не вернулся бы?
– За ней – нет.
Звезда небрежно убрана в карман, его ладонь, пахнущая железом, у меня на шее, на позвонках, но я давно не боюсь, что мой бывший инструктор свернет мне шею.
– За тобой – да.
– Но… зачем тебе я, Шон? У тебя есть они.
– Ты до сих пор мне не веришь? Конечно, у меня есть они. Один когда-то многому меня научил, а другого многому научил я. А теперь я, наверное, слегка повзрослел и дорос до такого, как ты.
Он улыбается так, как никому, только мне и им, подталкивает к машине.
– Так, Эштон, отставить болтовню, забирайся. Вечер будет долгим.
А ночь еще длиннее, правда?

И жизнь.
Я не просто твердо раздумал умирать. Хватит, я достиг истинных высот в этом сомнительном извращении, и, если честно, поднадоело.
Я жить хочу.
И буду.
Всё.


Рецензии
йее-хуу!!! какая история! какой у Шона теперь гарем)))
халифы и султаны нервно курят за углом.
спасибо, ваше творчество мне очень по душе. просто наслаждение проходить с героями все этапы отношений, такой классный и сочный юст.

Анна Семенова Всеядное   21.08.2013 01:31     Заявить о нарушении
Ну, гарем не гарем, но компашка та еще, да!)) Максимум, который автор может позволить герою в его полигамности. Не, нуачо, в конце концов, никто не ханжа))

А в каком плане юст? Насколько я понимаю термин, Ю там от "нереализованное", сексуальное напряжение-то. Вроде Эштону перепало, и вполне реализовано у него, не? Или это про планы Рамиреса?)

Аристар   21.08.2013 02:54   Заявить о нарушении
так потом, после УЖЕ состоявшихся интимных моментов этого нереализованного все равно оказывается просто тонна. как это у вас вышло? Винс так и продолжает искать свой собственный путь в объятия Шона, насмотря на то, что уже там побывал

Анна Семенова Всеядное   21.08.2013 09:21   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.