Совсем простые истории

 
    ИЛИ...

    Или, например, засыпать влюблённой.

   Просыпаться  от мысли, что тебе двадцать пять, уже двадцать пять, а потом вспоминать, что, боже, всего семнадцать, всего только семнадцать, и убеждаться в том, что руки и ноги по-прежнему живые и юные,  и обнимать себя под одеялом, и думать, что есть такой мальчик, совершенно особенный мальчик, - вылитый Пол Маккартни, - и впереди у вас целое лето, и осень, и зима, и ты не знаешь ещё про разбитое окно и разбитую любовь, про мужские слёзы на двадцатиградусном морозе, про девочку, которая станет его женой, про детей, которые родятся почти одновременно, - у тебя - мальчик, у него - девочка.

   
     МИМОЛЕТНОЕ

    Фоном ушедшего лета была простенькая, несколько слащавая мелодия, - amore, amore, - сквозь любые стены пробивалась она, будто позывные нелегальной  радиостанции, - то нарастая, то отдаляясь, внося нечто легкомысленное и щемяще-забытое, - предотпускное настроение, запахи поездов и вокзалов, - ранней осенью она ещё звучала, и вызывала  снисходительную улыбку, словно неуместная шалость или нежность, - зимой она казалась и вовсе безвкусной,  нелепой, как выцветший морской загар посреди лютой зимы...

    РАЗВИТИЕ СЮЖЕТА

   ах, если вы не согласитесь, это закончится трагедией, - молодой человек,  впрочем, не вполне молодой, скорее, моложавый, - с резкими морщинками на тонкой коже лица,  - он  явно паясничал, переигрывал, закрывал лицо ладонями,   резко хватал её за руку, а после указательным пальцем  проводил по плечу, - он явно ёрничал, проказничал, но именно это и позволяло ей подыгрывать, - притворно хмуриться, вырывать руку, смущённо поправлять бретельки сарафана, - тем летом особенно беззащитной казалась линия шеи и полудетских ключиц, тронутых загаром, - кусая нижнюю губу, она продиктовала номер телефона и торопливо пересекла проезжую часть,  - минуты через две не выдержала, обернулась, - он всё так же складывал ладони, забавно морщил лицо, заглядывая в лицо...другой, на сей  раз рослой, с  роскошной гривой цвета красного вина.


     НИКТО НИКОМУ
    

  женщина-провизор в душной комнате без окон, - всякий, кто протягивает рецепт в зарешеченное отверстие, автоматически становится врагом, - кислород порциями поступает из дальнего окна в коридоре, - очередь движется, - не ищите здесь сострадания, всем плохо, все равны и никто никому не нужен.

         
            ЧАСЫ

Тем летом было плохо ему, и он с готовностью ухватился, втянулся в эту самую увлекательную на свете игру. Воодушевления, как это водится в самом начале, хватило на двоих, на все пасмурные и солнечные дни, что выпали обоим.

Прошло лето, и осень, и зима, - они выстояли. Проваливаясь в сугробы, падая, поднимаясь, карабкаясь по огромным, уплывающим в неизвестное льдинам, - мокли в дожди, хватали воздух в жару, - и вот снова - осень...

Настал её черед. Плохие дни, говорила она, прислушиваясь к падающим стрелкам настенных часов. Стрелки падали, бессильно свешивались, - пугаясь темноты и тишины, такой оглушительной, внезапной, она хватала маленькие наручные часики, но и они показывали ушедшее время.



     МЕСТАМИ ГОЛОЛЁД

 я давным-давно выросла, и даже местами переросла, - себя, этот город, - я давно никого не узнаю, будто пытаюсь укрыться от прошлого, - видимо, я беглец, сторонний наблюдатель, - при упоминании об одноклассниках   перебегаю на противоположную сторону улицы - он давно безнадёжно мал мне, этот чужой-родной город, - как старые одёжки, сношенные башмаки, - ненужный груз, от которого освобождаешься с неприличной поспешностью...  А старушки всё те же, -  бочком входят в вагон метро, стоят с краешку,  - странницы в тёмном, сухонькие, тихонькие, смиренные, - с провалами глаз, щёк,  с заплечными мешками, корзинками, - ведь это уже дочери тех, прежних старушек...или я  чего-то не по...

     УЖАСНЫЕ СНЫ

     В общем, сны ей снятся ужасные. Один ужасней другого. Утром она честно старается забыть, но вспоминает, что плохой сон нужно рассказать кому-нибудь до полудня, иначе сбудется. До полудня она  приходит в себя, варит кофе, отпивает маленькими глотками, снимает телефонную трубку, выслушивает, кивает головой, так и не успев сообразить, что же пыталась ей продать милая девушка по ту сторону трубки. Она опять варит кофе и идёт к компьютеру. Компьютер включен давно, - вернее, сказать, он вообще не выключается. Но тут опять звонит телефон, - чей-то подозрительно бодрый речитатив, который она никак не решается перебить изложением ужасного сна, - а полдень уже надвигается, кофе выпит, и только за окном шуршат два божьих человека. Они шуршат в мусорке на углу довольно оживлённо. Судя по репликам, им уже хорошо, а дальше будет ещё лучше. У тебя какой размер? - нетвердо вопрошает один, - если надо, растяну до одиннадцати, - отвечает напарник, - она вслушивается, пытаясь сообразить, что же такого тот ему растянет, и ровным счётом ничего не приходит в её несчастную голову, - сон! - почти вскрикивает она и распахивает дверь комнаты.
В коридоре вразброс похрапывают две пожилые таксы. Таксы толстые, и в эту жару они распластываются на полу, раскинув морды, лапы и животы, а она носится между ними с кофейными чашками и телефонной трубкой, время от времени чертыхаясь и вспоминая, что сон, его необходимо кому-то рассказать, но звонит одна славная девушка, и она терпеливо выслушивает  душераздирающую историю о мужчине её жизни, и о втором мужчине, который тоже, не исключено, может занять место того, первого, но для этого  необходимо потрудиться, и выяснить, наконец, кто же из них достоин почётного звания, - сон, вспоминает она, но пристыженно помалкивает, потому как тут решается судьба славной девушки, а она со своим идиотским сном, который не сбудется, ведь правда же?

    До полудня прошедшего дня она уже не успеет, но, может, до завтрашнего полудня кто-нибудь убедит её в том, что плохие сны если и сбываются, то в точности до наоборот...

     Полночь. Божьи люди копошатся там, за её окном, донельзя счастливые, - вообще-то я ношу сорок третий, - это один из них подаёт реплику, разрешающую  гнусные подозрения, - и они продолжают шуршать и щебетать там внизу, подыскивая  пару к найдённому  днём, по всей видимости, ботинку.



      ТАКТИКА И СТРАТЕГИЯ

  Он для тебя - прошлое, - уверенно сообщает мне подруга, и я не успеваю возразить, потому как водопад её красноречия... Ещё бы, её дедушка был раввином, - то ли по отцовской линии, то ли по материнской,  но точно раввином, и потому глаза у неё мудрые, а в голосе нет и тени сомнения, - рефлексия - это мой удел,  вечные какие-то копания, - она вешает трубку, а я продолжаю уныло выкапывать все "за" и "против".

Он - твоё прошлое, - сообщает мне она и, и я просто отчётливо вижу, как светится её лицо, как вдохновенно  горят глаза, - хорошо, - прошлое, - без боя сдаюсь я и устало спрашиваю, - ну, а настоящее? Где оно?

Настоящее ты должна заслужить, отдать долги, понимаешь? - вкрадчиво шепчет она, и я неожиданно воодушевляюсь, - там, уже в обозримом будущем, расправило крылья моё настоящее, - как гордо реет оно и ревёт, и раздувается на ветру, и несётся на всех парусах, - часа полтора уходит на разработку тактики и стратегии, - оно уже буквально у порога, ломится в дверь, грудью бьется в окно,  и вдруг мне становится безумно жаль  безжалостно отсеченного прошлого, которое ещё не знает, что его уценили и отсекли, вот только что...

       ЧЁРТОВО КОЛЕСО


    ...у неё потрясающая фигура, молодой любовник и затравленный взгляд. День забит "от и до", - телефонными звонками, визитами в массажный салон, в солярий. Она всегда в курсе, всегда начеку, всегда бодрствует, даже когда спит, - уголки глаз приподняты, кожа натянута где положено, блестит, ресничка к ресничке, волосок к волоску,  - диеты, любовники, шоппинг, педикюр, маникюр, круиз,  держать спину, тянуть ногу, в чулке, на шпильке, - быть колкой, бойкой, искриться, звенеть, зажигать, -  где  "неспешность и подлинность", нега и безмятежность, - колесо, чёртово, дьявольское, летит, запущенное чьей-то меткой рукой, несётся, подпрыгивая на ухабах, поблёскивает спицами, кренится, но не падает...


     ВРЕМЕНА ГОДА

    Она покинула их там же, где настигла год назад, - весной,  на  пересечении  центральных улиц, - весь ужас заключался в том, что никто никого не предавал, никто никого не бросал, - они ещё шли рядом, и даже держались за руки, - вернее, касались один другого, но как это касание отличалось от того, прежнего, - они шли рядом и внезапно остановились,  пронзённые, - она ещё говорила, с жаром, жестикулируя чуть более обычного, - похорошевшая за год любви, осмелевшая, отогретая, - он ещё внимал, любуясь, отстраняясь и отдаляясь, как любуются выросшим ребёнком, уходящим в собственную жизнь, - что это было? - весна, головокружение, головокрушение, - что это было? - а было всё, - они ещё держались за руки, пробираясь наощупь между могилами убитых и воскресших любовей,  разочарований, потерь,    - между бесчисленными тенями покинутых и обнадёженных, -   потрясённые надвигающейся потерей,  опустошенные, они так и не смогли найти повод для разлуки, -   и долго  прощались, сжимая и разжимая пальцы, шутя и посмеиваясь,  и, уходя, обернулись почти одновременно, с нескрываемым отчаяньем...


   СУДЬБА

    Вообще-то, он любил блондинок. С их ломкой несоразмерностью, акварельной анемичностью,  прозрачностью запястий, - примавэра, боттичелли, - бормотал он и пощёлкивал суховатыми пальцами, провожая размытым астигматизмом оком, - он любил блондинок, но получалось с брюнетками, неумеренными в плотском, остро-пахучими, назойливо заботливыми, - странная закономерность втягивала в водоворот утомительных страстей, - брюнетки попадались  с плотно сбитыми икрами,  обильным прошлым, -  с истрёпанной бахромой ресниц,  бездонной влагой  глаз, - их усталые груди легко укладывались в подставленные ладони, а бёдра мерцали жемчужным, -  они жаждали и добивались, -  постоянства, подтверждения, закрепления,  тогда как блондинки оставались  фантомом, ускользающей мечтой окольцованного селезня, ароматной вмятинкой на холостяцкой подушке, мятным привкусом губ,  русалочьей подвижностью членов...

    Женился неожиданно для всех, - на кургузой женщине с тёмными губами, - плечистой и широкобёдрой, - южнорусских смешанных кровей, - ничто не предвещало, но вот, поди ж ты, - всё совпало, - его   птичья безалаберность, её домовитость и властность,  его язва и её борщи, его запущенная берлога и её  маниакальная страсть к порядку.
   
  Его голова, похожая на облетевший одуванчик, его помутневший хрусталик, в котором ещё множились танцующие нимфетки в плиссированных юбочках. Её широкий, почти мужской шаг. Отсутствие рефлексий. Умение столбить, обживаться, осваивать пространство, наполнять его запахами, напевным говорком.  Отсекать лишнее. Оставляя за собой  беспрекословное право. Многозначительной  паузы и последнего слова.

   
    ПРОГНОЗ

   Он брал её в аренду, на продолжительный срок, - всё честно, - вместе? - да, - отвечала она взмахом ресниц, сиянием глаз, - эту готовность он выделил моментально, - готовность, смелость, наивность, бесшабашность, - вместе? - его пальцы властно перебирали её лодочкой, ещё робеющую ладонь, - вместе? - ожидая ответа и зная наперёд, пытливо заглядывая в глаза, - туда, за пламенеющую радужку, в темнеющий укол зрачка, - за доли секунд он всё просчитал, - день за днём, год за годом, - не плен, нет, рабство? - никогда, - только честные условия, -её юношеская открытость, рефлексия, пылкость, яркость,  - краска стыда и удовольствия, любопытство, смирение, бунт, - её максимализм, неуверенность, желание нравиться и дарить, - его опыт, умение, почти отеческая нежность, властность, но и детскость, никогда не утоляемая жажда, любопытство, - всё честно, - её гибкость, - его сила, рассчитанная на десятилетия, - да, десять лет, - таков максимальный срок, - всё честно, - пройдет год, два, пять, - она будет так же стоять перед ним, побледневшая, повзрослевшая, теперь уже красивая без дураков, на все сто,  -  несколько томной, бледной красотой, с едва заметными морщинками у глаз, - утолившая жажду свою и его, познавшая бунт и смирение, гнев и нежность, стыд и бесстыдство, - сотни раз переступавшая этот порог, - то с замиранием, то с решимостью, то в отчаяньи,  одержимая  ревностью и обидой,  вновь и вновь пробуждающимся желанием, уже привычным, - когда тело послушно складывается и обретает нужную форму,  - договор будет пересматриваться, - дополняться новыми пунктами и подпунктами, -  с кровью, потугами, потерями, некрасивой и безрадостной торговлей, -   нечестной, базарной, уже без смешного лукавства, без мерцания глаз, без волнующего элемента игры,  - она пойдет на уступки, потеряет лицо,  будет бунтовать, хлопать дверью, уходить и возвращаться, - бренчать цепями,  кандалами,  оковами, - но сроки поджимают, неужели она ещё не поняла, - у них всё честно, всё просто, - пока его глаза горят, а её ладонь несмелой лодочкой, уточкой, птичкой....

  FEMINIDAD

  ...вредно общаться с Л.. Во всяком действии мерещится ей "тонкая связь". Любое событие раскладывается как пасьянс, - карта туда, карта сюда, - видите? вот видите? всё сошлось, - ты ему так, а он тебе - этак, -  в постели она  отстаивает  точку зрения, очерчивает круг прав и обязанностей, - водит партнёра, точно Моисей по пустыне, - выяснение отношений давно стало   навязчивой идеей,   - она ведёт душеспасительные беседы,  перебираясь с зажжённой сигаретой поближе к окну, - убийственно женственная, да-да, именно  так,  в этой непринуждённой раскованной позе, - с голой грудью и сигаретой, - она стряхивает пепел и целует партнёра в затылок, лоб, живот, - партнёр выглядит удовлетворённым и поверженным, - мужчины предпочитают логику, правое, левое, белое, чёрное, - она свято верит в то, что надо ОБЪЯСНЯТЬ, А ЕСЛИ НЕПОНЯТНО, ТО  ЕЩЁ РАЗ, - о! настоящие женщины всегда доводят начатое до точки, - до точки, до карниза, до петли.


   
   ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ


   С передовой он бежал, чтоб зачать мальчика, - собственно, это не было побегом,  - только кратковременной отлучкой, - там пахло кровью, большой кровью, и это был не страх, но некое странное чувство, - да и чувством назвать это было нельзя, - потребность? любовь? желание? дыхание смерти? - он был слишком молод, чтобы задумываться, анализировать, - чтобы соизмерять, положив на чашу весов  глоток свободы и то, что останется из отпущенного ему, - штрафбат, грязь, плен, кровь, - своих, чужих, - что-то жёсткое, неумолимое  толкало в колючий затылок,  в спину, - полумальчишескую, полумужскую, - возможно, эти пять дней и ночей под хмурым небом, этот косой дождь, холод, жажда, желание, страх,  и были последним даром и смыслом его жизни.


   ЧУЖАЯ ИСТОРИЯ

   А, потом, возможно, это не ваша история. Вы в ней - боком, краешком, ненароком. Потому что сольная партия, она уже сыграна, в общем-то, - там уже всё давно происходит или произошло, по всем законам жанра, - вильнув хвостами, плавниками, вы вежливо раскланиваетесь и ныряете - каждый - в свою, зарываетесь в неё, - потому что  история,  в которую вы как бы ныряете, она первей, и, значит, прав у неё поболе, чем...и обязанностей, кстати, тоже. Но с каждым разом, что интересно, ныряете вы всё как-то более неуверенно, что ли, озираясь, - как будто некую частичку себя потеряли в той, случайной, будто бы чужой, потеряли или оставили, так и не успев застегнуть все пуговички, чтобы гладким, совершенным появиться в первой, ну, не в первой, а той, главной. А в главной - о, там всё схвачено, там всё хорошо, тем более, что голос у вас мягкий, даже виноватый чуть, а взгляд рассеянный, в себе, не сосредоточенный на милых прежде сердцу мелочах, - тут идёт штормовое предупреждение, надвигается гроза, и всё трудней дается былая безмятежность, тот самый "райский" как бы уголок, он уже не так благоухает, и птицы райские куда-то намылились. Поспешно , задирая рябые когтистые лапы, в бестолковой и неприличной  панике, оставляя на берегу сами знаете что.





    САКАРТВЕЛО ЛАМАЗО

  Тамазу                                                


  ...В последний раз я видела его в собачьем парке "Яд ле-баним".
Увидев меня, он как-то жалко улыбнулся и плавно опустился на траву, - похожий на своего пса, - такой же породисто-седой, с пепельными глазами, нелепо-высокий, - всегда подтянутый,  всегда джентельмен, он сидел в странно-неловкой позе, как кузнечик, с надломленными коленями, в полурасстегнутой рубашке, - красивый грузинский мужчина, рождённый  грузинской мамой для долгой и счастливой жизни, - для накрытых столов и витиеватых тостов, для рейсов "Москва-Тбилиси", для собственной галереи, для этих охламонов,  -  сумасбродных, гениальных детей,  -  художников,  - грузинских и армянских, - ну, ты понимаешь, Карина, - для прелестных женщин, - одна в Москве, другая - в Тбилиси, - и ещё одна, совершенно необыкновенная...бабочка...

Он оказался лишним, решительно лишним в этой новой жизни, - в тесной съёмной квартире маленького городка, без друзей, без столов,  и дело не в мукузани, и не в чахохбили.
Воздуху, понимаешь? - мне не хватает...
Тем летом ему исполнилось бы пятьдесят.


    ХОРОШО БЫТЬ ПОЖИЛЫМ КЛЕРКОМ

Голубоватые виски, вкрадчивый голос. Выспрашивает. Оттенки - от песочного до терракоты. Пикейный жилет. Галльская лёгкость. Благожелательность. Европа. В двенадцать - ланч. Газета. Гарсоны - узнают, похлопывают, усаживают подальше от кондиционера. Чтоб не сквозило. Кофе без кофеина, круассан. Пресса. Улица Ротшильд. Бульвар. Девушки на велосипедах. Во время сиесты просматривает порносайты, раскладывает кресло-диван в офисе, освобождается от обуви, жилета, спит голый. Ровно час. Потом опять - бульвар, кафе, приморский ветерок. Жизнь полна сюрпризов. Хорошо быть пожилым клерком, говорящим по-французски.

    НОСТАЛЬЖИ

  В сорокоградусную жару она ходит  голой по пояс, - развесив  малоаппетитные архитектурные излишества по обеим сторонам рыхлого тела, ходит босая по липкому полу и взывает в раскалённую телефонную трубку, - алё, гверет, - медабер русит? русит?*

В шабат ездит к морю, а потом пьёт тёплую водку и жалуется, впиваясь в меня буравчиками мутных глаз, - они нас за людей не считают, ну, кому мы нужны...

Хотя, кажется, недавно она нашла "хавера"** и немного успокоилась, и по вечерам возвращается довольная, в смазанной морковного цвета помаде и тесном в подмышках платье.


* - говорит по-русски?(ивр)

** - друг(ивр)

  ***

    ГОРОДСКОЙ ПЕЙЗАЖ

Он всё так же сидит в летнем кафе, худенький, с выступающими под рубашкой лопатками.
В немодной кепке. Пьёт зелёный чай. С жасмином. Кофе нельзя, давление. Рядом - исписанные неровным почерком листки. Рисунки, похожие на стенограмму. Послания. Куда, кому? Ворох листков разлетается с порывом ветра, - он пытается поймать их, размахивает длинными руками, - будто птица неизвестной породы. С тонким профилем, растерянными глазами за толстыми стёклами очков. 


    ИСТОРИЯ

Они сидят на скамейке около полусгнившего амидаровского* барака. Он и Она. Одинаково прозрачные, крахмально-бледные, в аккуратных одёжках.  Похожи на случайно уцелевших узников Аушвица. Держатся за руки. Наверное, уже лет пятьдесят, не меньше. А, может, всю жизнь. С рождения. Так и уйдут.

* дешёвое государственное жильё в Израиле



     ЧУВСТВО РОДИНКИ

Сегодня проснулась от оглушительного мужского окрика за окном:
- НАДЯ, ты курва!
Как хорошо всё-таки ДОМА.
(и хорошо, что я не Надя)

  ПРОЛЕТАЯ НАД ГОРОДОМ

У меня есть тайна. Маленькая тайна, о которой не знает ни один человек. Этим летом я собираюсь взлететь. Отращиваю крылья. Слежу за весом. Крылья уже отросли. Нежные, упругие. По утрам я поглаживаю их, расправляю пёрышки. Ночью я любуюсь городом. Становлюсь на карниз, балансирую на краю, но что-то меня ещё удерживает.


     СИМПТОМЫ

Симптомы заметны сразу.
По тому как ровно она держится. Ухоженная. В свои неважно сколько лет. Подтянутая, с измученным приветливым лицом. Морщинки отретушированы, подлакированы. Тени в подглазьях, резкие складки, идущие от крыльев носа к подбородку. Тщательность, некоторая скудность речи, малороссийское благозвучие чередуется покровительственным металлом. Держит бразды узкой рукой. Ох, не выпустить бы. Кажется, она и спит так, с напряжённой спиной, с маникюром, с уложенными платиновым домиком волосами. Кушает полезное. В телефонной книге - завидный порядок. Нужные имена подчёркнуты красным. Выстраивает карьеру мужа по кирпичику. Делает его. Растит. Холит. В девять - травяной чай, таблетка.Ремонт, отпуск. Всё на ней. Бедная.
А ведь звали Светочкой. И  ямочка на левой щеке куда-то подевалась. Вместе с провинциальным выговором, привычкой громко смеяться, вплетать ромашки в лён волос, быть
счастливой.



   
   РОМАН

Скажите, ведь у нас роман? Роман, да? - разве можете вы не оправдать её ожиданий, - ожиданий напичканной любовными романами институтки, - смущаясь, она читает  стихи нараспев, раскачиваясь гибким как юное деревце телом. Только вам. Эти стихи. Из общей тетради в линейку, украшенной виньетками и росчерками. Если вы пожелаете, то и сами поверите в то, что вы - тот мужчина, который... Ну, из её снов.   
 

   
   
СТАНЦИЯ МАТАРО

Он похож на птенца, выпавшего из гнезда, -  узкогрудый и смуглолицый, загадочный, точно магрибский дервиш,  он плачет,    ритмично раскачиваясь надо мной, - но не жалость нужна ему, не  жалость наседки, - я принимаю его,  упираясь ступнями ног в стену, -  таковы обстоятельства и условия игры, и я в достаточной мере гибка и сообразительна, - инстинкт диктует позу, порой нелепую, неэстетичную, но менее всего меня заботит это обстоятельство, - почти молитвенно отношусь я к  обоюдному наслаждению,  к этой утончённой игре, с плавным кружением вокруг самки, с мерным постукиванием каблуков и кастаньет,  с обещанием, с многозначительным и постепенным сближением, с внезапным и болезненно-жгучим соитием...


  Сегодня  я готова к встрече  с мужчиной моей жизни,  - стоило лишь намечтать его себе,  - молчаливого, с раздвоенной уздечкой языка,   -  пощёлкивая жёстким клювом, отмахиваясь от вороньим крылом нависающей чёлки, он покачивает мальчишескими бёдрами,  надвигаясь на меня,  - сегодня кудри мои завиваются  кольцами, а сердце просит любви, - оно поёт  низким голосом, и я совершаю обряд омовения, неспешный, подробный, и ставлю свечу покровителям всех влюблённых и всех блуждающих по извилистым тропам любви, - сегодня зрение и слух не подведут меня,  хотя кончиками пальцев я увижу гораздо больше, а губами, наощупь,  я услышу как звенит его тело, какие звуки исторгает оно, - будто ребёнок плачет, потерявший во тьме любимую игрушку, - деревянную лошадку с разноцветной сбруей, - о, я утешу его, я осушу его слёзы и выпью жаркую муку его глаз, я опутаю его сетями и отпущу на все четыре стороны, чтобы остаться свободной и успеть к поезду, отходящему со станции Матаро*, к возвращению мужа.


    МАВРИТАНИЯ

...не было у них ничего, не было ничего, - только музыки немного,- кажется адамо и дассен, или кто-то еще, может, далида, а руки большие, мягкие, как из чёрной замши, и такие же губы – как у оленя, - вот так, трогать ладонью и дышать, тихо-тихо, - но не было ничего, - это она сразу так решила, - приняла, можно сказать, решение – хотя на руках носил, огромных чёрных руках – и что-то там напевал, - и акцент у него был смешной, - ты такая, такая, - так и носил всю ночь на руках, убаюкивал, как ребёнка, - огромный мужчина из далёкой страны, похожий на слона, - он вбирал её всю хоботом и мягко раскачивал, - вперёд-назад, - вперёд-назад, - это было даже лучше чем в детстве, - о, гораздо, гораздо лучше, - новый год, день рождения и каникулы в один день, и сплошные сюрпризы, и хлопушки, и огромный чёрный олень уносит по заснеженному лесу, - в чужую страну – мавританию, - с настоящими слонами и волшебными птицами, - так быстро всё закончилось, - и не было ничего, - хотя было всё и даже больше, много любви, очень много, куда-то неслась всё время, опаздывала - но чтобы чёрный олень в новогоднюю ночь..нет, этого нет.





     О ВЕЧНОМ   

    Отчего глаза у них, будто талые лужицы, - в них проваливаешься и оказываешься в зябком апреле, в могильной птичьей зыбкости, несовместимой с эклектикой городских окраин, рядами девятиэтажек с чернеющими провалами подъездов и бесстыдно раскинувшейся черёмухой у входа в торговый комплекс «Родничок», - отчего бредут они себе спозаранку по пыльной обочине, вечные христовы невесты с раздрызганными тележками, полными ненужного хлама и дикой черемши, - их дёсны живо перемалывают вымоченную в молоке чёрствую булку, разношенные ступни будто обуглены и навеки утратили чувствительность, - напрасно отводишь ты взор от неровных ногтевых пластин на изувеченных артритом пальцах, - одну из них точно зовут Верой, а другую – Любовью, - к ним тянутся бродячие псы и хромые кошки, - когда ты начинаешь свой день, они уже в пути, - бредут к своему детскому богу, вцепившись намертво в обмотанные изолентой ручки, устремив молитвы в  омытое дождями  небо,  бормоча заклинания и заговоры от сглаза и неурожая, - однажды на рассвете они сбросят дряхлую кожу и превратятся в птиц, зорко высматривающих заплесневелые корки и комки хлебного мякиша среди семечковой шелухи. Где же Надежда, спросите вы, - что ж, я отвечу, - надежда не умирает никогда...

   ЭТО НЕПРИЛИЧНО

Это неприлично, - быть несчастным, не так ли?
Голодным, грустным, опустошённым, - в тупике, - пресыщенным, старым, ненужным, -  неприспособленным, несостоявшимся, - больным, ослабленным,  одиноким.

Неприличнее всего - потухшим, наверное...



  О ПРОШЛОМ

  В дверь постучится прошлое - присядет с темным лицом на краешек дивана - тенью скользнет вдоль стены - угости его мятным чаем и доброй беседой.
После ухода плотно прикрой дверь. И думай о настоящем. Исключительно о нем.

   ПЛЕМЯ

Их  музыка вызывает спазм сердечной мышцы и подгоняет в пляс.
Их пряная пища вызывает раздражение слизистой, но щекочет язык и нёбо.
Их шумная речь кажется провокацией, их взгляд проникает в душу.
Мистическое в их молчании, пугающее в молитвах. Они  обильны, болтливы,  вздорны и одновременно таинственны. Что-то женское, болезненное в воздевании рук, в чрезмерной жестикуляции, мимике лиц.  С ними утомительно, без них - пресно. Но когда смычок касается  струны,  душа   источает влагу. Когда древняя старуха поёт колыбельную,  будьте уверены, она поёт её и вам, - сердце ваше вдруг понимает эти смешные и страстные переливы, -  стенания, в которых боль и желание, страх и любовь, отчаянье и жалость, но никогда ненависть.
Влага, соль, огонь. Огонь в крови, трепет в пальцах.
Маленькая звёздочка зажигается в небе, она манит и тревожит, ласкает и обжигает.
Опалённые внезапной мукой, вы призываете Его, вы просите и вопрошаете, не замечая, как в речь вашу вплетаются чуждые слова, звуки и междометия.
Вы раскачиваетесь у стены и бормочете заклинания, древние как мир.
Взор ваш обращён на восток, потому что оттуда приходит солнце.

      ТРЕТЬЕ ВРЕМЯ


    Время  грезить.  Время пробуждаться.  Просыпать крупу, просеивать её, прокаливать на медленном огне, застыв над горелкой  птицей, вечно зябнущей, вечно с краешку, в ожидании лучших времён, в ожидании страшного, в ожидании спасения, утешения, забвения, наконец.

   Время парить, время кружить в  танце,  - время домашнего, затрапезного, доверчиво-округлого,  - змеинно-скользящего, волнующего, перехватывающего горло, озноба, жжения под ложечкой, дрожи под коленкой, - в шорохе ночных крыльев, топоте каблучков, - когда влага - тяжёлыми каплями, когда жар под веками, медный звон, серебряный перезвон, перестук, перепев.

  Время забывать и время забываться. Опрокидываться, доверившись,  проваливаться в сладость, тяжесть, лёгкость, сбрасывая ороговевшее, омертвевшее, заволакиваясь плёнкой, детской кожицей, - с детскими же страхами и детским восторгом, - время - пройтись по раздетому, обнажённо-прекрасному, в руинах и проказе, городу  детства. Когда ты любим и желанен, обласкан и обцелован, -  припадать к источнику, неиссякаемому, щедрому, - раскинув запястья, дышать молоком, негой, сном...

  Перескакивая лужи и обходя воронки, - время уклоняться от воспоминаний. Натягивать светлые одежды, убирая подальше, с глаз долой, зимнее, вчера - спасительное, сегодня - нестерпимо-душное.


  Время находить время, время терять его бездарно,  возвращаясь к уже пройденному.

  Время сожаления, когда жжёт нестерпимо, подбрасывая посреди ночи, заглаженная, замоленная, трижды оплаченная ...вина, как просроченная виза, держит, не даёт уйти, прорваться, проскочить.

  Не проскочить. Будто кто-то фонариком в лицо  тебе, спящей, - и манит пальцем, и ведёт, сонную, по насыпи, по шпалам, - с завязанными глазами, с обрывающимся сердцем. Туда.

  Ты знаешь. Ты всё подсчитал. Все свои минутки, - как горсть мелочи, по карманам, - торопливо, - наскрести ещё на одну поездку, туда и обратно, хоть самолётом, хоть поездом, хоть трамваем,  Еще осталось много лишних. Нерастраченных. Когда  на перроне под часами, когда после уроков, - когда пару отменили,  когда любовь умерла, -  когда  пластинка вертится, а звука нет, - только шипение иглы, - будто прощай-прощай, - когда свидание не состоялось, когда   треснуло и разъехалось, а столы накрыты.  Ты хозяин праздника, виновник торжества, но тебя нет, ау, ау, - кричат гости, - а ты - в боковой комнатушке, вжавшись в стену, сам как стена, ждёшь когда накатит и отпустит.

   Время провожать и время собираться. Время транжирить и время собирать по крупицам.
   Время желать. Время вспоминать о желании. Как о недосягаемом. Когда поезд трогается,  и  попутчики продолжают путь, увлечённые беседой. А за окнами - будто безумное, несётся время. То самое, которое ты искал...
 


    ТАРАРИРАРА

Движения отрывисты, как у впавшей в отчаяние птицы. Голову склоняет набок, будто прислушивается к чему-то. Резко умолкает. Ошеломлённая. На несколько секунд. А потом опять, с удвоенной энергией, щебечет, - тарарирари - тарарирара, татарирари, тарарирара. Спит сидя, фрагментами. А, может, делает вид, что спит. А потом снова - летит, не в силах остановиться,  жестикулирует, декламирует, а в глазах - бездна, мука, пепел - тарарирари, татарирара, боже, когда это закончится...