Как-то среди ночи оба разом проснулись. То, что незаметно жило все это время с ними и в них, что душило их — вечный шорох дождевых струй — стих. Тучи отползли далеко на запад, и на востоке, в ожиданье зари, сверкали льдистые звезды.
- Василий! — строго сказал Рената. — Вы… ЧУВСТВУЕТЕ? МНЕ… МНЕ… холодно…
Вася и сам продрог, но метнулся тотчас согреть своего Ренаточку.
Но Рената вился и шептал в объятьях Колючкина:
- Яйцо не греет, не греет… Больше не греет… Оно… ПОДОХЛО!..
- Не, Ренатик, оно вовсе теплое, а это у вас почему-то жар!.. — закричал Василий.
Он схватил Ренату и укутал его, точно в теплое одеяло.
- Войдите в… МЕНЯ!.. — прошептал Рената. — Но Я… все равно вас… НЕ ЧУВСТВУЮ…
Вася привычно ловко пиханулся мускулистыми оковалками и тотчас вошел.
Жар Ренаты передался Василию. Не хочу про очередную постельную сцену тут перед вами распространяться, но уж очень всё это как-то незабываемо!
Однако вот все равно не стану. Потому что Рената простудился и заболел. Не помог и мед, который нанесли ему в попу пчелы еще до дождей.
Теперь Вася словно поселился в Ренате, только для естественных нужд вынимая, а так жил все время, не просыхая. Питался всякими мошками, которых после дождей тьма развелась. Он ловко хватал их губастым ртом, питаясь за себя и за Ренату, который в беспамятстве все шептал:
- АНКОР, мон ами… ах, ЕЩЕ, ах еще… да, ТУДА,… туда — АНКОР!..
Вася аж взмок. Рассвета он не заметил, — а ведь это был первый за многие дни настоящий рассвет, рассыпавший снопы золотых, розовых, пламенных лепестков в облаках!
А было так. Небо прозрачно, льдисто зазеленело, потом налилось теплым соком. О, как оно походило в эти минуты на дремлющее яйцо!.. А затем край небес вспыхнул, подожженный быстро встававшим из-за черных деревьев солнцем. Это походило на то, как если бы божество, прильнув губами к зубчатой каемке ельника, вдруг огненно улыбнулось.
Нет, ничего этого, вечного и святого, Васенька не заметил. Он всем своим существом уже судорожно делал одно: жил в Ренате. Сглотнул рой мошек, — и снова с торопливой сладостью разрядился.
Рената глубоко, хрипло стонал и всё мотал головой так, словно хотел, чтобы она оторвалась. И шептал, шептал восторженно-укоряюще-горестно:
- О, этот НАВОЗНИК!.. О, этот ПРОКЛЯТЫЙ… навозник!..
Но шептал он это исключительно по-французски, так что Вася, слава богу, ничего и не понял. Тут солнце поднялось уже высоко и необычайно ярко зажглось в листве дерева. И этот тяжелый печальный и хищный блеск, — он затмил ровный матовый свет яйца.
- Гляньте, Ренаточка! Роскошь-то, роскошь… — лепетал Колючкин.
Рената очнулся. Широко, изумленно он распахнул глаза:
- А?.. Что?.. Я… Я ничего НЕ ВИЖУ! Ах, еще, ЕЩЕ!.. Вы, наверно, — тот мрачный ШЕРШЕНЬ?..
- Какой же я шершень?! — удивился Вася и даже обиделся. — Я же боец Колючкин! Бывший, конечно…
- Ах… это ВСЕ РАВНО! — простонал Рената.
Вася еще пуще обалдел от этаких слов, но списал их за счет болезни.
- Ренаточка, я сейчас покажу вам, какая теперь везде красота настала! Даже жалко, что мы так не вовремя померли…
Он схватил Ренату крепко-крепко, обнял туго-натуго, впечатался в него, чем надо, глубоко-глубоко (прежде он и не догадывался, что так глубоко тоже МОЖНО!) и вылетел из гнезда.
Воздух был теплый, с легкой горчинкой, ветерок едва шебуршал листвой.
Сильно взмахнув крылами, Вася с Ренатой поднялся над деревом. Сверху лилась яростная лазурь, — она словно звенела от собственной яркости. А внизу всё необычайно празднично, даже помпезно сияло и золотилось.
- Как я это… как я всё это ЛЮБИЛ!.. — прошептал Рената. — Прощайте, деревья! Прощайте, цветы!.. Прощайте и вы, МИЛЫЙ ШЕРШЕНЬ!..
- Да какой же я, к ляду, шершень? — опять изумился Василий.
Но Рената закрыл глаза, и отблеск неба синевой лег на его веки, виски.
- Рената!.. — прошептал Колючкин испуганно. — Вы такой… вы такой нынче КРАСИВЫЙ!..
Ему сделалось совсем жутко. Не вынимая себя из Ренаты, он сделал широкий круг над теплым золотым сияньем внизу и вернулся в гнездо.
Вася бережно снял Ренату с себя, положил его на самое дно гнезда и только теперь заплакал.
Рената лежал прекрасный. Краски на его крылышках чуть поблекли, словно подернулись сединой. Но в остальном он был еще как живой…
Вася зарыдал. Рыдал он, наверно, с час. Потом вдруг заметил, что в гнезде что-то слишком просторно сделалось.
Он огляделся.
Яйцо исчезло!..
- «Сперли!» — подумал Василий. И тотчас заметил на дне какой-то мусор. Он нагнулся. Это были остатки скорлупы. Они походили на прозрачный мешочек.
Колючкин даже о горе забыл. Он то внюхивался в мешочек, то оглядывался на небо.
- Дурила ты, воин! — туго прогудел пролетавший мимо навозник. — Всё, что в нем было, в яйце-то твоем, — вот оно, вокруг тебя. Гляди и радуйся, покудова солнышко!
- А дальше что?! — закричал Василий испуганно.
- А дальше — известно, что! — прогудел навозник, усаживаясь на бортик гнезда. Морда у него была бойкая, наглая, авторитетная. Этот-то точно знал, зачем он на этом том свете живет. — Не горюй! День-то покамест начинается только, весь впереди.
- А потом?
- А потом — суп с котом. Полетели?..
*
Они летели над полыханьем осеннего леса, над его сухим жалобным шелестеньем. Но жук, казалось, не замечал этих грустных красот. Говорил он просто, но много и с удовольствием:
- Зовут меня Жорж, ты можешь просто — Георгием. Родился я в самой бедной семье. Отец и мать занимались извозом навоза по деревням. Но и весь народишко жил тогда скудно, не как сейчас, и особенно возить было нам нечего. И мы голодали. Как все!
Жорж опустился на голую уже ветку. На верхнюю веточку он забросил ножки. Перед Колючкиным возникла крепкая круглая задница, чуть в шерсти и страшно решительная.
- Жги! — приказал Жорж.
Последовала очередная постельная сцена, которую мы, из уваженья к читателю, конечно, опустим. Впрочем, Вася был благодарен Жоржу: тот по-своему, по-мужски отвлек его от горестных мыслей. Поэтому вставил боец ему аккуратно, щедро прослюнив сперва весь немаленький лаз.
Лаз у Жоржа был разработанный, дело быстро закипело, аж до пены коричневой. Но Васе было не до вонины: душа Колючкина саднила еще и жизнь замечала рассеянно.
Посему и мы поставим на место все припасенные уж подробности. Они, впрочем, были обычные, и если вы их не знаете, мне вас искренне жаль.
Кончив, Вася по знаку Жоржа сразу не вынул, а полежал на друге.
Жорж же продолжил рассказ:
- Я понял: здесь, в деревне, не жизнь, и полетел в Москву. В столице я увидел много нового, интересного, прошел, как говорится, огни и воды. Но особенно мне понравились медные трубы. Там, внутри них, такой осадок всегда питательный!.. Короче, я образовался там, в трубах, как личность, получил профессию. Главное — я отъелся! Полетели?..
Летели они теперь очень плавно. Вася так и не вынимал себя больше из Жоржа, а по возможности по ходу лета и проворачивал.
- А тут, бля, войнища, бля! — горячился в рассказе Жорж. — Еще та, первая мировая. И я сам полетел на фронт. Там нужного для жизни — ешь не хочу, как и теперь вокруг, слава богу!.. И вообще, там, на фронте, проснулся во мне военный…
Вася слушал с непонятным себе восторгом.
- Отстань покудова! — приказал неожиданно Жоржик. — Вынай, говорю, свое барахло! Быстрей лететь уже нужно. Всё до заката тебе показать.
Теперь, без Васи в жопце, Жорж мог махать крыльями в полную силу.
Воздух был как-то по-летнему, но застенчиво уже теплый, лететь в этой прозрачной сини было одно удовольствие.
И Вася подумал, что жизнь, в общем-то, хороша, если относиться к ней без лишней припизди, как вот и делает это молодчага Жорж
*
- Короче, Склифасанский, на фронте я стал настоящим боевым жуком-навозником, — продолжил свой рассказ Жорж. — А тут — бац! — и 17-й год! Началась свобода и борьба с беляками. Ух, я в каждом взятом городе по восемь, наверно, раз женился! Очень мне нравились дамочки, которые, типа, с образованьем, сечешь?.. Ты с бабой-то спал?
Вася соврал. Жорж это понял, но отнесся великодушно: распластался на воздухе кверху брюшком и энергично, разворотисто весь подставился:
- Сыпь!..
Там, внутри Жоржа, всё было такое горячее, скользкое, СТРАШНО удобное. И это всё страшно удобное страшно в каком количестве перло наружу.
- Пасс-ста-а!.. — шипел сладострастно Жорж.
Вася привык уже к запаху друга и работал неистово, закусив губу. Впрочем, про губу — это уже лишняя, нескромная, никому и не нужная, может быть, подробность…
Вася сладострастно пыхтел, а Жорж продолжал свой рассказ с хладнокровием матерого воина:
- С каждой бабой я — ПАСССТАА!... — епкался обычно лишь раз, до очередной новой победы. А после победы старую по башке кувалдой херак и — О, ПАССТАА!.. — здрасьте вам, новая жизнь, новая женушка! Очень уважал я тогда исключительно женский пол. Да и что же с меня возьмешь: молод был, горяч и неопытен… О, ПАССТАА!..
Вася еще не кончил, а Жоржик заторопился:
- Ну, хватит, раздухарился! Полетели пока…
И они пустились в путь дальше. Внизу золотой лес вдруг оборвалась, зевнула синяя щель реки. Затем потянулось изрытое окопами поле сраженья.
- Я уже был здесь, — заметил Вася.
- Мало ли! — оборвал его Жорж.
Но трупов на поле действительно не было, да и все оно, пустое, только жухлым ковылем колосилось.
А посему полетели дальше. Жорж неукротимо рассказывал:
- Но на одну сучечку я запал. Прикинь: сухая, как пацанок, совсем без сисек почти, да еще и брилась налысо и в таких огромадных очках! Короче, не баба, а чистый тебе новобранец! МЕЧТА! И сама умная: чемпион Сызрани была по шахматам. Вот с ней-то я, парень, и снюхался. На себе ее носил, пониже крыльев, где задница. Так Нажопником и прозвал. А она — ничего, иной раз даже и улыбается… Давай!..
Жорж опять раскинулся на теплом воздухе. Теперь он лег набок, так что Вася работал под сложным углом, высекая искру злого-тонкого трения. Такую позу опытный Жорж называл по-военному «доп. пайком».
А потом полетели дальше (Вася все ж таки кончил). Жорж всё гудел:
- И вот, в бою то ли под Кинешмой, то ли под Чухломой пулей ее поймало. Полголовы снесло! А не было бы ее у меня на жопе, меня б самого порешило в задницу. Ну, я-то вперед лечу, ведь бой, а она, чую, никак издохла. А я все лечу: вдруг опять стрельнут, а так хоть прикрыт по нижнему профилю. Тут глянул я на солнышко, а оно-то, бля, черное! Такие взрывы вокруг. Тут-то меня, парень, и осенило насчет солнечных зайчиков. В смысле: мобилизовать на борьбу с белыми бандами солнечных зайчиков. А то что они просто так хуйней маются?..
Внизу показалась деревня. На площади возле сельпо свежеструганною сосной пахла виселица. На ней пять партизан качаются. У каждого на груди по картонке, и на ней что да кто, да за что очень усидчиво пропечатано.
Молодцы фрицики! Не зря Вася с Жоржем летели, — как ведь почуяли!..
*
Всем известно, кто даже не испытал: человек при повешении или а) ссытся, или б) срется и в) всегда у него стояк. Иные делают все три дела сразу. Плюс, конечно же, разложение. Не жизнь жукам, а сплошное для сердца пиршество!..
Напитавшись, Жорж продолжил рассказ:
- Тут-то и въехал я: мы с помощью этих бездельников солнечных зайчиков должны по всей Земле порядок и радость установить! Чтобы на всех площадях нам, жукам, было бы разное угощение!.. Нужна только лупа и знать, в какие места зайчиками лупасить. Валяй!..
Жорж бодро уперся мордочкой и передними лапками в воротник ватника, под которым разлагалась незнакомая девушка. Вася ввел.
Жорж выпростал из ватника губы и продолжил как бы уже для всей площади:
- За эту идею про зайчиков я стал комполка, комбригом, комдивом. У меня уже были: Орден Камасутры 2-й степени, ордена Пизды Родины 1-й степени, Орден Красного Прекрасного, Орден Прекрасного-Далекого-Жестокого, Орден Чебурашка-в-Меду-с Мечами-и-Саблями и куча медалей, — с котелок, наверное. О, ПАССТААА!.. Я женился на трупе Нажопника и отлично с ней жил. А тут вдруг хлобысь — 37-й, репрессии. О, ПАСССТАААА!.. Короче, к ногтю и меня хотели сперва. Но вместо того послали в одну точку, — в какую, я не скажу, секрет. И там — О. ПАССТААА!.. — в этой точке напали на нас желтые муравьи. И я бросил наперерез им наших всех, а также и солнечных зайчиков. О, ПАССССТААААА!.. И хотя уцелели только солнечные хитрожопые зайчики, но мы все равно одержали верх… О. ПАСССТААА!.. И я получил Орден Камасутры 1-й степени с бриллиантами. О. ПАССТААА!.. Ну ты че там, кончил ли? Не «сейчас кончу», в вынай давай и продуй-ка дуплеш. Да не, воздухом продувай! Натер же!.. Во-от… Теперь можно лизнуть.
- «Конечно, натер! — думал между делом Василий, — если каждые полчаса… Я тоже себе вон натер…»
Он сказал об этом Жоржу.
- Ты боец! Жалеть тебя нечего. Лижи и не рассуждай! У нас одна голова на двоих, и она на плечах у меня. Усек?
- «А у меня что, брюква, что ль?..» — подумал Колючкин. Но команду, естественно, выполнил.
- После муравьев я стал готовиться к новой войне, потому что ТАК НАДО! Полетели?..
Они сделали прощальный круг над таким вкусным селом и вернулись в лес.
Солнце снизилось, длинные тени, как пальцы ночи, легли на землю. Лес уже не горел золотом, а уныло отливал антикварной бронзою.
- Не боись! — велел Жорж. — Победа все одно будет за нами!..
- «Хули?..» — подумал Колючкин с сомнением.
Жорж точно спиной уловил эту мысль бойца. Он тотчас лег на воздух плашмя:
- Ну, ты как?..
Уверенность и бодрый дух Жоржа передались Васе, и он сработал.
Но жить всё же пока хотелось…
Жорж сел на голую ветку. Вася прижопился рядом, грустный.
- Не нюнь! Жуки-однолетники не бывают…
- А я разве — жук?..
- Ты — боец. Но они живут тоже довольно долго, некоторые…
- А я… некоторый?..
- Ты, перво-наперво боец, — строго одернул Жорж. — Смогешь?..
Солнце ушло из леса. В синих сумерках он словно бы весь подернулся пыльной дымкой усталости.
Вася влез в Жоржа, но с невольным сомнением.
- «Я не жук…» — горестно думал Василий по ходу дела. И, наконец, спросил:
- А я… я умру?..
Паста из Жоржа шла что-то особенно густая, пахучая.
- Не отвлекайся! О, ПАССТААА!..
И вдруг Жоржик притих под Васей, точно он к чему-то изумительному прислушался.
Вася кончил испуганно. Член его выпал из Жоржика сам собой.
Стало вдруг совестно.
- Сколько в вас этого! Пасты-то!.. — сказал Колючкин, чтобы подлизаться, смягчить вину.
Вася весь развернулся к Жоржу.
Но Жорж вдруг икнул, пукнул и тяжело повалился с ветки.
- «Заебал я его!» — горько подумал Вася.
Вокруг стало совсем черно, так что Колючкин не видел теперь даже своих конечностей.
Сделалось очень знобко.
Вася расправил крылья, но не взлетел, а укрылся ими, как плащ-палаткой, и прилег на нагретую попой веточку.
И все равно от холода можно было окоченеть.
- «Зато я выжил… — думал боец, засыпая. — Зато я выжил… Выжил он… Выжил я… ух… ВЫЖИЛ…»
6.07.2009
© — Copyright Валерий Бондаренко
