Под сенью змеиного дерева

Иллюстрация: еврейский богач в феске прогоняет бедных немцев. Из антисемитской книжки для детей, 1936 год, Германия.

Под сенью змеиного дерева. Об антиисламской фантастике и не только.

Где-то далеко, в жарких тропических лесах, растет реликтовое змеиное дерево. Люди всегда обходят его стороной, зная: стоит присесть на минутку отдохнуть под его приветливой кроной, как очень скоро можешь заснуть вечным сном, отравившись ядовитыми, сродни змеиному укусу, испарениями. Обратившись к современной российской словесности, можно тоже надышаться ядом змеиного дерева. В 2005 году в московском ультраправом издательстве «Яуза», в серии «Войны будущего» вышел любопытный роман Елены Чудиновой «Мечеть Парижской богоматери».
Он сразу – а иначе и быть не могло – привлек к себе внимание. Вскоре последовали допечатки, переиздания, переводы, последний из которых – французский, вышел в мае этого года, а имя автора стало крепко привязано к «Мечети…».
Хотя Елена Чудинова является автором других романов в условном жанре «православная фантастика», и, по отзывам ее почитателей, гораздо более интересных, чем пресловутая «Мечеть Парижской богоматери».
Например, роман «Держатель знака» (Самара, 1993), созданный на основе семейных архивов Чудиновых и Альбрехтов, повествует о борьбе двух ветвей масонства, белом подполье Петрограда 1919-21гг., подпоручике, перерождающемся из эпохи в эпоху, помнившем еще Нефертити… Заманчиво? Хочется почитать? Еще бы! А если вспомнить, что Елена Чудинова – дочь знаменитого ученого, друга и биографа палеонтолога-фантаста Ефремова, филолог, подарившая читателям статью о волшебном мире Востока в поэзии Гумилева, переводчица древнеанглийских легенд, то знакомство с ее новым романом обещало стать не менее интересным.
Но «Мечеть Парижской богоматери» оказалась пародией на антиутопию, романом бесталанным, скучным, наполненным ляпами и пропагандистскими клише, которые странным образом сочетались с чертами интеллектуальной прозы - двумя типами примечаний, пространным авторским предисловием, погружением в нешуточные теологические глубины.  Практически все критики подметили крайнюю художественную слабость текста, его возвышенную неубедительность, и, не побоюсь этого слова – страстность нелюбви, переросшую в пристрастность.
Только сюжет романа - о мусульманской Европе 2048 года и совместном русско-французском христианском сопротивлении, положил начало антиисламской фантастике – молодому жанру, о котором здесь и пойдет тяжелый разговор.
Мне этот роман, естественно, не понравился, и спокойно об этом написала в маленькой заметке «Читать нельзя» на сайте Проза.ру. Тогда я и не думала, что, высказавшись в духе «это не та великая русская литература, которую люблю», придется снова поднимать старую тему. Более того, мне казалось, что насыщенный ксенофобией текст романа  должен находиться вне цивилизованного информационного пространства, в котором возможна равноправная дискуссия и адекватный ответ, а лучшей реакцией на него станет умолчание.
Но повод вернуться к этой теме, как ни странно, нашелся: за один месяц март 2009 года на Прозе.ру появилось сразу два (!!!) романа разных авторов, являющихся намеренными клонами чудиновской «Мечети Парижской богоматери». Два романа с тем же сюжетом – это еще как-то можно объяснить единым информационным полем, общностью геополитических страхов, банальным совпадением видений будущего, подстегиваемым ТВ и Интернетом. Но три романа  – это уже тенденция.
Первый роман-клон, принадлежавший перу начинающего автора, Натальи Неждановой, называется «Мечеть Казанской богоматери» и напрямую производится от «Мечети Парижской богоматери». Беременная женщина в транспорте читает роман Чудиновой, ей мерещится, что Казанский собор превращается в мечеть, а спустя годы это видение становится реальностью, в которой ее дочь, родившаяся в наше время, выросла и встала на путь борьбы с иноверными захватчиками. Оценить его художественный уровень пока нельзя – автор выставляла черновик, и я сужу по началу романа, который затем Нежданова убрала с Прозы.ру. Сколько еще чудиновских клонов появится, страшно подумать, подумала я тогда, но ждать долго не пришлось.
Спустя недели две на Прозе.ру появился второй клон – роман «Евангелие от Магомета» Юрия Уралоффа (псевдоним), очень похожий на текст Неждановой. Та же внелитературная небрежность, некорректность, и разве что вплетенная любовно-эротическая линия немного отличает роман Уралоффа от романа Неждановой. Впоследствии он был удален модератором Прозы.ру по п.3.2. правил сайта – аналогу 282 ст. УК РФ.
Но два этих текста не просто пересекаются – они существуют в одном сюжетном пространстве близкого будущего, где русские патриоты борются с «мусульманской оккупацией», только уже не во Франции, а в России. Это пространство создано именно «Мечетью Парижской богоматери», использует ее повороты, заимствует ее героев, пропитано ее патетикой. Да и оба писателя – Нежданова с Уралоффым - подчеркивают свое восхищение Еленой Чудиновой и считают ее великой писательницей.
Среди героев романов Неждановой и Уралоффа обязательно оказывается девушка, сразу, по молодости, не осознавшая, что Родина в опасности, а затем, под влиянием смелого героя яростно втягивающаяся в священную войну. Я не ошиблась – освобождение мира от мусульманской экспансии  воспринимается их героями не иначе как священная обязанность, некий аналог джихада, хотя такого понятия в христианской теологии нет и сам термин «православный джихад» является бессмысленным гибридом.
Почему персонажи этих романов-клонов заимствуют идею сопротивления у тех, кого считают опасными врагами, не очень понятно. Авторы имели в виду христианский ответ на мусульманский вызов? Или речь идет о сознательном переносе идеи джихада в русское православие, по принципу «учись у врага, чтобы одолеть его же оружием»?
Сама постановка сюжета задает еще один каверзный вопрос.
За что сражаются герои этих романов? Отстаивают ли они христианские ценности или желают умереть за нечто иное? Вырисовывается странная коллизия: герои не являются христианскими фундаменталистами, более того, до определенного этапа в жизни они далеки от религиозных проблем, будучи номинальными христианами. Они могут всего лишь носить крестик, не придерживаясь христианских заповедей, но, столкнувшись с «исламским вызовом», вдруг ощущают себя подлинными спасителями христианского мира. Перерождение светской молодежи в защитников христианства происходит мгновенно, потому что рядом с ними живут мусульмане, и только противопоставление себя им заставляет вспомнить о своей религии. Интересно, что бы они делали без мусульман?! Так и остались бы в тисках неверия?! Но где ж тогда благодарность за свое духовное прозрение?!
Слабо сказать – ребята, вы мне глаза открыли, я смотрел, как вы соблюдаете законы своей веры, и решил так же соблюдать свою, которую забыл, или вовсе не знал. Но если вы думаете, что, осознав себя христианами, герои этих романов быстро перейдут в разряд праведников, то глубоко ошибаетесь.
Начав борьбу с «иноверными захватчиками»,  полагая ее главной своей христианской миссией, они утруждают себя православной риторикой.
И по-прежнему совмещают свое «слово и дело» с повседневной жизнью общества потребления. Какая это жизнь, объяснять не надо. Считая себя выше смертных, приподнимаясь над «быдлом», герои присваивают себе право говорить и действовать от имени православия, которое они, по сути, не только не исповедуют, но и не знают.
Защита христианства – это маска, за которой скрывается нежелание расставаться не с христианской цивилизацией, а с соблазнами общества потребления, с его мнимыми свободами, которые, если верить предсказаниям Чудиновой, как раз и довели Европу до полного падения. Так, герои романа «Евангелие от Магомета» Юрия Уралоффа возмущаются, прежде всего, ограничениями на продажу спиртного и возможностью скорого его запрета, тем, что любимую водку вынуждены покупать втридорога в магазинном закутке да еще нести в черном пакете. В романе Неждановой «Мечеть Казанской богоматери» гнев девушки вызывает обилие платков на головах ее сверстниц и предполагаемые ограничения ее феминистских прав в случае полной исламизации России. Вот где причина их бунта! Читателям предлагается умереть за право хлестать отраву, за бумажные, недействующие привилегии, а вовсе не за христианскую веру. Она здесь фон, тема для трепа, детское оправдание пролитой крови. Спасение христианства? Нисколько. Борьба за сохранение «постхристианского мира» в том виде, в каком застали его авторы в наше время? Именно то.
Мне даже стало их жалко. Героев пошло обманули, сказав, что они умрут за христианство, а погнали защищать неведомую «демократию», которая, по идее, должна быть настоящим христианским фундаменталистам столь же чуждой, как и мусульманам. Разве можно отдать жизнь за однополые союзы, пип-шоу и драг-сторы, не говоря уж о свободной продаже водки? Если вы спросите это у любого человека, он, разумеется, покрутит пальцем у виска.
Герои сражаются за то, чего давно уже нет на свете. Они, как им кажется,  бьются за исчезнувшую еще в 1870-е годы «христианскую Европу», за сгинувшую «Русь православную», приказавшую долго жить после октябрьского переворота 1917г.  То есть за то, чего уже нет, за фантомную химеру, идеологический призрак, за исторический миф.
Впрочем, все это объяснимо: Чудинова – писатель ретроспективный, ее сочинения (что отнюдь не упрек!) посвящены прошлому, которое она любит. Те, кто по-настоящему увлечен историей, склонны находить в ней ответы на мучительные вопросы настоящего и выстраивать будущее. Не избежала этого и она. Очень может статься, что представления о будущем в «Мечети Парижской богоматери» с ее клонами порождены не настоящим – а прошлым, давними мечтами, страхами и надеждами. Не случайно она считает крестовые походы замечательной страницей в истории христианской Европы, и в интервью «Невскому времени» (2005) Чудинова призналась: «…Я люблю крестовые походы. Мода приписывать крестоносцам корыстные мотивы пущена, едва ли ошибусь, энциклопедистами. Папские извинения за них - предательство веры предков. Сейчас уже вовсю идет Полумесячный поход - джихад. Если мы не начнем крестового похода, полумесяц восторжествует…» Интересно, а инквизицию Чудинова любит? Наверное, тоже считает важным этапом в развитии христианской цивилизации. Таким образом, роман -  отражение душевной боли автора, причем  отражение искаженное.
Это заметно по тому, с каким сладострастным мазохизмом Чудинова пишет о переносе папского престола в Краков, ибо из Рима его выгнали исламские радикалы, о переходе на арабицу и повсеместном распространении арабского языка, о переименовании стран и городов, об исламизированной Украине, сидящей в потемках с оттяпанным Крымом. Чувствуется: она действительно хочет, чтобы так было! И более: Елене Чудиновой  гораздо проще признать мир исламским, нежели наблюдать за всесторонней и неизбежной деградацией христианства. Мысль угадывается одна – побыстрее б кончились свободы, поскорее б Европа признала несостоятельность либеральной демократии, склонила бы колени перед завоевателями и началась б глобальная война! Потому что нет ничего лучше для русского интеллектуала, кроме как радостно вскричать на сломе истории: а я предупреждал/а, а я писал/а, что так оно и будет!
Повезло – но это, кстати, везенье сомнительное, Чудиновой еще и в том, что продвижению ее романа никто не оказал препятствия. Напротив, для раскрутки она использовала политических идеологов, чьи имена в 2005 году были на слуху – Дмитрия Рогозина и Михаила Леонтьева. А отрицательные отзывы о своей книге Чудинова умудрилась превратить в очередное доказательство собственного успеха. Мол, раз меня так клеймят, значит, я права. Хотя я уверена, что в Европе распространение такого текста было б немедленно запрещено властями, в том числе и ради безопасности автора. Экстремистская «Мечеть Парижской богоматери» сразу после публикации очутилась на международной книжной ярмарке, правда, позиционировалась сначала как трэш-боевик, а затем как молодежная книга, стала рекламироваться православными СМИ, и постепенно превратилась в настоящий бестселлер. Вялые протесты раздавались только с самого маргинального края: ну не воспринимать же всерьез возмущение партии «Яблоко», пары-тройки либеральных правозащитников весьма одиозной репутации, которые сами ничем не лучше Чудиновой! Протащила роман в высший литературный круг активная «православная общественность» самой разной степени радикальности, уже хорошо знакомая с ее художественными произведениями и публицистикой.  Из интервью Елены Чудиновой журналу «Нескучный сад»: «.. я была просто потрясена волной внимания и уважения, высказанной мне со стороны духовного сословия, которое вызвано появлением моего романа «Мечеть Парижской богоматери». Я встретила столько одобрения, поддержки, понимания и вопросов ко мне как к писателю и как к мыслителю…»
Единственный отрицательный отзыв о романе из уст православного священника, протоиерея Георгия Митрофанова, назвавшего этот роман «позитивом на костях», вскоре был нейтрализован публичным его опровержением во всех православных масс-медиа, якобы он имел в виду совсем другое, а слова были вырваны из контекста и переделаны журналистами. Помимо всего прочего, время для рождения  антиисламской фантастики выбрано самое подходящее. Она не могла не появиться и не могла не снискать громкую славу.
В своем интервью агентству Росбалт (2005) Чудинова призналась: « … я на нее (скандальную реакцию) надеялась. Боялась, что эту книгу удастся замолчать…»
Не замолчали, пользуясь столь нелюбимыми Чудиновой инструментами демократии – свободой слова и печати. Если б не хулимая ей демократия, с романом вышла та же история, что и с запрещенной в 1980-е годы попыткой написать диссертацию о поэзии Николая Гумилева. Кстати, не кроется ли исток ее исламофобии в истории с  зарезанной диссертацией? Чудинова пыталась написать исследование белогвардейской лирики Гумилева, но по понятным идеологическим причинам это оказалось невозможно. Тогда она немного сместила акцент – с гражданской поэзии на ориентализм, на всех этих жирафов, озеро Чад и прочие впечатления Гумилева от восточных странствий. Часть ориентальной лирики Гумилева, известно, навеяна знакомством с мусульманским миром. Получив отказ в исследовании, Чудинова ограничилась статьей (1988) и подсознательно невзлюбила Восток как таковой, связанный теперь с невеселыми воспоминаниями о погубленной диссертации. Мелочь, скажете? Но кто знает, от каких случайностей и совпадений зависит творчество?!
Все было рассчитано точно, подобрана правильная стратегия продвижения романа, так что я не верю заявлениям автора, будто идея «Мечети…» пришла к Чудиновой случайно, без веского информационного повода, оторвав от работы над другим текстом, историческим романом «Лилеи». Позднее, в своем ЖЖ, она поведает, насколько страшно было браться за столь некорректную тему, как боялась разделить участь Тео Ван Гога, как сомневалась, нести, или не нести роман в издательство, как делилась отрывками с друзьями, спрашивая их, можно ли будет такое напечатать…
Самое грустное  – Елена Чудинова, первооткрывательница жанра «исламофобской фантастики», вовсе не является инфернальной особой.
Ей нельзя отказать в уме, логике, в смелости отстаивания своих взглядов, и даже некоторую безыскусность «Мечети…» рискну объяснить тем, что русская литература еще не выработала художественных средств изображения будущего «Pax Islamica». Об это и я споткнулась в своем романе «Аль-Русия 2032»: каноны футурологической фантастики здесь нередко бессильны, и нужен подлинный талант, новый язык, новые образы. Первопроходцев не судят строго – им многое еще неизвестно.
Не претендую на изобретение понятия «антиисламская фантастика» хотя бы потому, что явление это пока только зарождается. Но скоро оно отчасти подменит родственную ей «антисемитскую фантастику», существующую еще с Серебряного века, сбросит с пьедестала достопочтенного «списателя» Нилуса, все эти «Протоколы Сионских мудрецов»….
Причем тут «Протоколы», спросите вы, это ж из другой оперы! Опера та же, только акт новый. Есть версия, и первой ее высказала не я, что жанр исламофобской фантастики рожден субкультурой русского антисемитизма. Плоть от плоти, кровь от крови. Нормальная эволюция. Дело вот в чем.
То, как в романе Чудиновой и ее клонов изображаются мусульмане и их новообращенные европейские «вероотступники», поразительным образом совпадает с традиционными для антисемитской литературы портретами евреев. < Образ Тамары Бендавид в одноименном романе Крестовского пересекается немного с Софьей из «Мечети…» Чудиновой. Обе героини еврейского происхождения, но выбравшие христианство, обе патриотки России, отрицающие свои корни, обе участвуют в антиисламской борьбе. Тамара Бендавид в романе Крестовского, сбежав из постылого местечка, идет сестрой милосердия на русско-турецкую войну 1877-78гг., которая воспринималась продолжением крестового похода, за освобождение от иноверцев православных народов Балкан. Да, Тамара Бендавид не воюет с турками, но будни сестры милосердия в самые опасные моменты русско-турецкой войны – вполне сравнимы с настоящим участием в крестовом походе. А вот Софья, прорисованная Чудиновой с намеком на героиню белого движения, баронессу Софью де Боде, посильной женской помощью не ограничивается, она фурия 9 крестового похода, и честно в этом признается… >
Речь идет не только о простом переносе стереотипов, не об одном автоматическом бессознательном заимствовании схемы «свой-чужой» с ее примитивным манихейством.
Здесь нам придется завернуть в иную степь и вспомнить историю. Хорошо, что стереотипы восприятия меньшинства большинством исследованы  западными славистами, и мы можем выделить самые живучие образы антисемитской субкультуры, перенесенные в жанр «исламофобской фантастики». Однако это требует обращения к самому понятию «антисемитская субкультура» и ее сравнению с современной исламофобской фантастикой. Сложность подобных сопоставлений - в том, что эти стереотипы действуют не поодиночке, а в комплексе, составляя причудливый мифологический узор, да еще меняются под влиянием эпохи.
Итак, что послужило причиной создания антисемитской субкультуры рубежа 19-20 веков?
1. Религиозный фактор. В христианской стране странным образом очутилось нехристианское меньшинство (наверное, из космоса свалилось).
2. Ментальный фактор. В национальную элиту входят носители иной ментальности, зарождается смешанный бытовой уклад, переплетаются обычаи и традиции, меняется питание, одежда, отношения.
3. Экономический фактор. В национальный бизнес внедряются – и очень успешно – «чужие», создавая параллельно «свои» структуры, основанные на круговой поруке и всесторонней поддержке единоверцев.
4. Демографический фактор. Несмотря на изначальную малочисленность, меньшинство имеет демографический перевес над большинством, что грозит со временем превращением его в большинство. Скажите, есть ли в наборе этих факторов, породивших более века назад антисемитскую субкультуру, хоть один, который нельзя сейчас перенести на мусульман  Европы и России? По-видимому, нет. И представление о нехристианском вторжении в христианский мир, и непонятная большинству иная ментальность, и страшилки о воротилах исламского бизнеса, скупившего старушку-Европу на корню, и демографические кошмары восточной многодетности – все это есть поныне, только применительно к мусульманам, а не к иудеям.
Последних, конечно, клянут, но больше по привычке, за компанию, чтобы помнили станцию Аушвиц и поезд, что стоит «на запасном пути»….
Так как понятие антисемитской субкультуры разработано достаточно подробно (это очень любопытная и грантоёмкая тема), то нетрудно назвать три ее кита:
1. страх перед чужим
2. тяга к тайнам
3. идея всеобщего заговора.
Для русского обывателя того времени, как столичного, так и провинциального, испытывающего страх перед «понаехавшими» из украинских и белорусских местечек евреями, трясущегося за свое будущее и любящего всякие леденящие душу страшилки о «конце России» и «иноземной оккупации», все это было весьма привлекательно.
Традиционная нетерпимость к чужакам совместилась с придуманной группой интеллигентов идеей о неких тайнах, хранимых евреями, и о сплетенном ими заговоре против христианства, цель которого – установление мирового господства. Спустя сто лет, в начале 21 века, эти представления были искусственно введены в общественное сознание, а еще ранее, в перестроечные годы, реанимированы и обновлены неофашистскими кругами.
Впрочем, если учесть что российская история развивается циклами, то это выглядит вполне естественно, а интеллектуальное родство черносотенных изданий дореволюционной России с их современными преемниками более чем очевидно. < Здесь будет характеристика СРА – субкультуры русского антисемитизма с позиций современных филологов-русистов...>
У истоков антисемитской субкультуры 19 века стояли два одиозных человека – Яков Брафман и Иван Корнилов. Брафман, выходец из старинного еврейского семейства, наделенного талантами (он сын известного раввина-просветителя, впоследствии станет дедом поэта Ходасевича), прославился скандальными нападками на бывших своих единоверцев. Корнилов был известен всему Западному краю негативным отношениям к евреям, а так же к полякам, и на этой почве сдружился с Муравьевым, называемом в Царстве Польском душителем и вешателем. Потеряв место преподавателя в Минской православной семинарии, Брафман обратился к Корнилову, попечителю Виленского учебного округа, с просьбой помочь найти работу. Корнилов очаровался юрким выкрестом, похвалил за смелый разрыв с иудейской религией, и пробовал устроить Брафмана на должность цензора еврейских книг, но безуспешно. Тогда, видимо, с отчаяния, Брафман при поддержке Корнилова (о чем свидетельствует их переписка) издает «Книгу кагала», топорный фальсификат под документы еврейской общины, ставший настольным для многих поколений антисемитов.
Затем последовало «Еврейское братство», где утверждалась идея единой цепи еврейского заговора. Корнилов, будучи знакомым Достоевского по делам Славянского благотворительного комитета, сделал все возможное для популяризации книг Брафмана в петербургской литературной среде. Позже в бульварных изданиях, расходившихся большими тиражами и рассчитанных на читателей мещанского сословия, только начавших приобщаться к печатному слову, стали появляться бесчисленные антисемитские рассказы. < Здесь будет пример нескольких текстов из периодики времен дела Дрейфуса ….>  Обычно их публиковали под загадочными псевдонимами, маскировали ссылками на перевод и украшали характерными иллюстрациями с подтекстом. Например, изображали паучью сеть – образ еврейского заговора, охватывающего весь мир, а самих евреев –  человекоподобной фигурой в черном одеянии и причудливом головном уборе, обычно остроконечном, или реже – в условном восточном тюрбане, намекая на то, что евреи – выходцы с Востока. В руках евреи держали взрывчатку – ну чем не нынешняя карикатура с бомбой?! Рисунки эти были навеяны террористическими актами конца 19-начала 20вв., намекая на то, что соучастниками, подстрекателями и спонсорами эсеров-бомбистов является мировое еврейство. Достаточно чуть изменить детали, надпись сделать не ивритским квадратным, а вытянутым арабским шрифтом, и хоть вставляй в датскую газету. А мы-то гадали, с какого панталыку Остап Бендер грозился объявить джихад Дании?! Зачем изобретать новое, когда проще приспособить старое?
Накладывалось эта пропаганда ненависти на крайне нервозную обстановку пореформенной России конца 19в., всеобщую неуверенность в завтрашнем дне, ожидания потрясений. Так же, как и сейчас, общество окутывал страх перед будущим, соединенный с наивными надеждами на новый век.  Слово «террор» не покидало русскую речь, только масштабы опасности были тогда намного меньше. Террористы прошлого не сумели атаковать дворец аэропланами, начиненными взрывчаткой, хотя идея принадлежит им, да и взрывная сила динамита, запрятанного в корсеты, не сравнится с нынешними поясами смертников. Но русский обыватель, живший в крупном городе, боялся быть взорванным не меньше, нежели теперь. Ему, обывателю, очень хотелось знать, что же происходит, к чему все идет, и когда подсунули миф о жидомасонском заговоре, то сразу стало как-то легче: враг есть, и он известен. Такой же вздох облегчения вырывается у читателей Чудиновой с клонами: мол, теперь знаем, чего бояться, спасибо, родненькие, просветили!
Вместе эти опасения и страхи, подкрепленные дешевым чтивом, образовали на стыке 19-20 веков слой антисемитской субкультуры, оказавшейся настолько мощной, что впоследствии ей уже и евреи не понадобились.
В советское время антисемитская субкультура угодила под негласный
запрет, что не помешало некоторым ее элементам органично войти в новую идеологическую систему. Место евреев заняли абстрактные шпионы, вредители и диверсанты, иногда изображаемые для пущего ужаса с длинными крючковатыми носами и зооморфными чертами (вроде треугольных ушей оборотня, волосатых рук, острых когтей). Что, впрочем, не мешало ей процветать в русском зарубежье.
Выйдя из-под спуда в конце 80-х годов 20 века, в репринтах общества «Память» и перепечатках в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», субкультура антисемитизма дореволюционной России была востребована недолго. Все-таки времена изменились, и, когда новизна открытия запретного приелась, она сползла на самый маргинальный край, в листовки РНЕ. Казалось, будто уже ничто не способно вернуть ее в общественный оборот. Но к рубежу 20-21 веков внимание из-за известных событий привлекла новая тема – международный терроризм под псведоисламскими знаменами, а на арену массовых кошмаров вышли неведомые вахаббиты. Звездным часом их стали события 9.11, вызвавшие небывалую антиисламскую паранойю во всем мире. Однако общественное мнение нужно постоянно поддерживать и подкреплять ужасами, особенно в промежутках между террористическими атаками. Сделать это было возможно, только вдохнув новую жизнь в мифы и шаблоны антисемитской субкультуры. Свято место, как известно, долго не пустует. На вооружение, помня о весьма низком художественном уровне антисемитских романов прошлого (особенно в России, где их создавали литературные поденщики), решили взять не кого-нибудь, а более-менее известных профессионалов слова. Самое сложное состояло в том, чтобы убедить писателей и журналистов, будто работают они по личному почину, для себя, а не обслуживают чьи-то политические интересы. Но и с этим справились успешно. Меня не удивило, что первый роман в жанре исламофобской фантастики создала именно Елена Чудинова, известная в определенных кругах и до этого романа. Прошло время, когда длинные опусы о заговоре кропали полуголодные «литературные негры», эксплуатируемые жадными издателями низкосортного чтива. История не сохранила их имен, могилы неизвестны, и разве что теперь, где-нибудь в Гарварде студентка раскроет их псевдонимы, напишет заметку….
Чудинова не лишена самого главного, что необходимо писателю – харизмы.
Она умеет привлечь к себе людей, ее не потопило даже получение анти-премии «Абзац» за ксенофобию в романе «Ларец», которая другого автора низвергло б на обочину. А главное – Чудинова уверена в себе, в своей правоте, она верит, что, демонизируя мусульман, помогает христианам.
Как положено человеку образованному, чьи интересы – история белого движения и русской эмиграции, Чудинова просто не могла не наткнуться на ряд текстов, относящихся к дореволюционной антисемитской субкультуре. Особенно ей близко творчество Всеволода Крестовского, искренне верившего во всемирную паутину еврейского заговора, использовавшего то систему масонских (и парамасонских) лож, то социалистические партии, то национально-освободительные движения. Предположу – ибо чужая душа потемки – читанное ранее произвело на писательницу такое сильное впечатление, что автоматически, непроизвольно было переложено в роман «Мечеть Парижской богоматери» и не только в него.
В творчестве случается, когда подцепленные где-то идеи и образы машинально вклеиваются в свой текст, даже не помня первоисточника, это ни в коем не плагиат. Такие истории происходят даже с классиками, а что уж говорить о посредственных сочинителях!
Это – осознанная, планомерная, целенаправленная подмена одного объекта ненависти, уже выпадающего по ряду причин из сферы общественного интереса новым, внимание к которому неуклонно возрастает. Антисемитская субкультура, как ни прискорбно, вечна. Но она способна чутко реагировать на малейшие изменения социально-политической обстановки, отвечать новейшим культурным веяниям. Антисемитская субкультура многогранна, она успела побывать и народным лубком, замаскированным под детскую сказку, и серьезным толстым романом, и постмодернистским вольным повествованием, книжкой-загадкой, поэмой в ямбах, анимацией, плакатом. Ну чего ей, пережившей века, стоит стать на какое-то время исламофобским романом? Публика тоже устает от разоблачений «жидомасонского заговора», и требует соответствия актуальнейшим вопросам повседневности.
Где и когда произошел этот перенос нехитрых шаблонов антисемитской литературы на этот новейший, еще не названный жанр? Кто был первым? Теперь уж поздно разбираться оставим этот вопрос будущим литературоведам, пусть стараются. Главное – мы не увидели ничего принципиально нового, и жанр «исламофобской фантастики» оказался старым, успевшим надоесть, литературным воплощением антисемитской субкультуры. А раз антисемитская субкультура давно и хорошо изучена, то бояться ее не надо. Тем более что и возникла она не по нашему недогляду, а по личным соображениям писателей. Слову-то не прикажешь!
Почитав и пораскинув, пришла к выводу: Чудинова взъелась на мусульман по весьма экзотичной причине. Исламский мир ей не только чужд, но и малоизвестен, что очевидно каждому читателю романа. Личные претензии здесь маловероятны.
В интервью агентству Росбалт (2005) Чудинова призналась, что: «… в лицо я их (мусульман) видела достаточно мало, читала все их сайты, форумы…» Так же она заявила, что не считает нужным читать Коран. Впрочем, создатели антисемитской литературы прошлого тоже вряд ли были специалистами по гебраистике и проводили дни напролет в еврейских гетто. Пример одного антисемитского публициста в Германии, 19 лет прожившего среди иудеев и выучившего весь корпус талмудической литературы с целью дальнейшего его разоблачения, скорее исключение из правил. Живые люди – одно, а мифы – совсем иное, и чтобы их создать, врага не изучают.
Причина столь ярой нелюбви кроется в сакральном мировоззрении этой писательницы. Предположение, которое я здесь привожу, не претендует на стопроцентную достоверность, это всего лишь версия, составленная на основе анализа ряда источников. Как оно было в действительности – сказать может только сама Елена Чудинова. Я приношу заранее свои извинения за вторжение в столь личную сферу, к коим относятся факты жизни автора и религиозные убеждения. Но не вижу иного способа раскрыть секрет возникновения скандального романа. Чудинова нетерпима к мусульманам, так как она возлагает на них свою давнюю надежду объединения христиан. Что за бред?! Увидите!
В пору наивной юности Чудинова принадлежала к христианскому движению экуменического плана с уклоном в католицизм, и они собирались в единственном тогда в Москве костёле Святого Людовика. Эти молодые люди  верили в грядущее единое христианство, в возможность преодоления раскола 1054г. под маркой антикоммунизма, считали равнозначными православные и католические обряды, изучали наряду с православными философами труды католиков, особенно благоговея к Франциску Ассизскому. Естественно, что определенным силам – и светским (в лице КГБ) и духовным (Московский Патриархат) эти вольнодумцы не нравились. Потому что экуменические игры были политическим проектом, отвлекающим внимание Запада от преследований верующих в атеистическом государстве, а тут влезают какие-то романтики, портят все дело. Постепенно эту группу интеллектуалов заинтересованные лица начали расщеплять и раскалывать. Совпало это с концом советской власти, ненависть к которой объединяла всех христиан, торжеством национализма, свертыванием экуменизма и реформами католицизма. В ходе этих реформ католическая церковь утратила то немногое, что еще объединяло ее с православием, и надежда на соединение церквей исчезла. Пришло время отрекаться от идеалов. Одна часть этих мечтателей стала русскими католиками, а другая, вместе с Чудиновой, отринув «ересь экуменизма» – православными. Замечу, что до того они являлись неформальной религиозной общиной, не подчинявшейся ни Москве, ни Ватикану, и не считали себя ни католиками, ни православными, а только едиными христианами.
Ясно, что в обществе косных кликуш, коих наплодилось в православной церкви немало, Чудинова мучалась. С ними Франциска Ассизского не обсудишь, а дьякон Кураев при всем своем уме и блеске вовсе не патер Лефевр. Но, уверяя себя, что это – свое, родное, а католицизм иноземщина, притерпелась к кликушам. Во имя высшей цели и не такое сделаешь! Однако мечты о единстве церквей у нее остались, поэтому, наслышавшись антиисламского пафоса старокатоликов Франции (контакты с которыми она вопреки всему сохраняла), Чудинова нашла замену коммунистической угрозе.
Ислам, страшный и непонятный, завоевывающий Европу, бросил христианам вызов (это ей так кажется). И церкви поодиночке  справиться с мусульманами не смогут. Только вместе – православные со старокатоликами, спасут христианский мир. Идея эта не нова, она пользовалась успехом после 1453 года, многие верили, будто мусульманская экспансия способна подтолкнуть греков и славян к принятию Унии. Во второй половине 15 века считалось, что после падения Константинополя Уния неизбежна, вопрос только в том, как именно и в какие сроки осуществится это долгожданное объединение. Не случайно они в романе все причащаются из единой чаши перед смертью. Ведь до сих пор, еще с Флорентийской Унии 1439г., католики и православные никак не могут решить вопрос о таинстве причастия.
Этот эпизод - ключевой, вероятно, Чудинова весь роман сочиняла ради иллюзии единения христиан, обложив его со всех сторон скучной ватой религиозных оскорблений. Поэтому «Мечеть…» и не дает ничего нового в отношении христианских претензий к мусульманам, но зато выражает подспудные надежды автора на грядущую Унию. Настоящую, не Флорентийскую, не Брестскую, а ту, о которой она молилась в московском костёле Святого Людовика. Мысль эта очень даже благородная: единая церковь, единый пастырь, конец раздорам. Редкий христианин не мечтает о единении церквей хотя бы одно мгновение…
Только под угрозой полного исчезновения христианства возможно объединение, полагает Чудинова в лице героев романа, чем ужаснее вызов, чем больше жертв террора, тем лучше. Отсюда и пафос. Именно поэтому в своем романе Чудинова делает ареной борьбы не Россию, как ее клоны, а Францию, страну несбывшихся экуменических надежд, где католики и православные в едином порыве убивают мусульман. Другим путем они почему-то объединиться за тысячу лет раскола не смогли. Неужто так плохо с экуменизмом? В этом смысле «Мечеть Парижской богоматери» явилась призывом к христианам, скрытым, зашифрованным, подсознательным, а не только ксенофобской агиткой.
Но каковы писатели, таковы и читатели: они сосредоточились на эмоциях, пропустив мимо главное. Идея до адресата не дошла, потому что о таких вещах говорить может лишь очень талантливый человек. А Чудиновой это не дано. Дело не только в слоге и сюжете.
Для таких тем одного фанатизма мало. Нужна неподдельная, даже маниакальная уверенность, а вот ее-то Чудиновой не хватает. Серьезный разговор о диалоге Востока с Западом она подменяет борьбой с муляжами, как когда-то русские амазонки учились протыкать шпагой картонных мавров. Чем создает себе имидж – нет, не гордой интеллектуалки, коей Чудинова могла стать, а маргинальной особы, выброшенной на самый край общественной жизни. Которая идет вместе с товарищем Поткиным-Беловым, пишет гневные статьи против таджикских дворников, мечтает раздеть российских мусульманок и размышляет о том, что по мочкам ушей можно определить причастность к терроризму. Сомневаюсь, что Чудиновой весело находиться в этой компании: это не ее люди. Но там она героиня. И православным радикалам, которые ей верят, тоже сподручнее решать свои христианские проблемы, разжигая ненависть к мусульманам, кои тут не причем, вместо обсуждения этих проблем напрямую. Разве мусульмане создали разницу в церковной догматике, изобрели причащение пресными хлебами, ввели догмат о непогрешимости понтификов, противопоставили православный крест католическому, не разрешают католику обвенчаться с православной? Нет. Это мусульманам совершенно до лампочки, иных проблем выше крыши. Тогда почему свои вопросы – через чужую голову?!
А потому что очень приятно обвинить в собственных бедах кого-нибудь чужого и непричастного. Две тысячи лет христианам жутко «мешали» евреи, но, частью окрестив их, частью изведя, остались без привычных козлищ отпущения. Пришлось найти новых врагов.
Может, кого-то это немного успокоит, но Чудинова помимо мусульман не любит еще очень многих. Эстонцев (она назвала их «нацией батраков»), евреев (клянясь в отсутствии антисемитизма, Чудинова допускает вполне антисемитские высказывания в своих статьях), сторонников западной модели либеральной демократии, работающих на западные СМИ российских правозащитников, олицетворением коих для нее является покойная Политковская, «враг России», как она о ней однажды высказалась. Многие критики обратили внимание на сильный антилиберальный пафос романа «Мечеть Парижской богоматери», где главными виновниками возникновения Еврабии стали либералы и их концепция «толерантности». Признаюсь, что толерантность - не лучший способ решения межконфессиональных проблем, а требования замолчать исламизацию Европы как раз и рождают фигур вроде Фалаччи, Вильдерсов, Чудиновых. И в этом ее роман действительно привлекателен для русских патриотов, давно кричащих об опасности перенесения принципов толерантности и мультикультурности в Россию. Читая его, они находят ответ на самые интимные вопросы и все сильнее уверяются в своей правоте.
Любопытно, что реакция Достоевского на западное туркофильство очень похожа на отповеди Чудиновой западным и российским либералам. Фёдор Михайлович явно не чужд современной православной общественности. Достоевский в свое время видел отступничество Европы от своих католических ценностей в демонстративном поклонении перед турками: 'В наше время чуть не вся Европа влюбилась в турок более или менее. Прежде, например, ну хоть год назад, хоть и старались в Европе отыскать в турках какие-то национальные великие силы, но в то же время почти все про себя понимали, что делают они это единственно из ненависти к России. Не могли же они в самом деле не понимать, что в Турции нет и не может быть сил правильного и здорового национального организма, мало того, - что и организма-то может быть, уже не осталось никакого, - до того он расшатан, заражен и сгнил; что турки азиатская орда, а не правильное государство'. (Достоевский Ф.М. Дневник писателя. Слизняки, принимаемые за людей).
Достоевский также предупреждал о возможной фазе 'подземной, рептильной, заговорной войны' римского католичества – и внимание – о возможном нашествии в будущем неких темных орд с Востока, против которых православная Русь должна стоять насмерть. И спасти загнивший Запад, который под влиянием чистоты русского православия духовно преобразится. Однако эти геополитические раздумья писателя, основанные на анализе политической обстановки своего времени, Чудинова переносит в современность, путая истеричную антироссийскую кампанию Запада в конце 1850-х и 1870-х с жалкими ее отблесками в период чеченской войны конца 20в. К тому же в середине и конце 19 века интерес Европы к делам Блистательной Порты – т.е. Турции – был не более чем декорацией колониальной политики. Зря Чудинова записывает Достоевского в свои предшественники, желая облагородить собственные комплексы и придать им видимость исторической обоснованности.
А вот антисемитский писатель 19 века Всеволод Крестовский – действительно ее второе я.
Тайный друг, который из прошлого помогает написать о будущем. Такое литературное сотрудничество двух одиозных фигур, объединенных общим мировоззрением.  < Всеволод Крестовский (1839-95), как и Елена Чудинова - отпрыск обедневшей дворянской семьи, пристрастился к сочинительству еще в детстве. Душевную травму ему нанес инспектор, уничтоживший рукопись рассказа «Вдовушка» – и это сказалось на характере Крестовского не меньше, чем зарубленная диссертация Чудиновой. Молодой сочинитель стал искать виновных. Первой его нелюбовью стали поляки. После восстания 1863 года, исследуя в составе комиссии подземелья Варшавы, Крестовский пишет «Пана Пшепендовского», это  вызывает обвинение в полонофобии. Веру, что революционные идеи в России сеют поляки, а все радикальные движения организационно и финансово связаны с Ржонд Народовы – тайным польским правительством в изгнании, он переносит в роман «Панургово стадо». Параллелью ему в творчестве Чудиновой можно назвать ее роман «Держатель знака», тоже основанный на идее заговора. Вернувшись в Петербург, Крестовский пишет «Петербургские трущобы» - и к нему приходит невероятная слава вкупе с обвинениями в плагиате. В биографии Чудиновой эту же роль сыграл роман «Мечеть Парижской богоматери» - она и Крестовский остаются авторами одной компилятивной книги, сюжет которой намертво привязан к топографии любимого города. В 1868 году Крестовский идет на военную службу  в Ямбургский уланский полк, стоявший в Гродненской губернии. Именно там, в гуще еврейского населения, у него рождается замысел трилогии под условным названием «Жид идет!». Елена Чудинова не могла не столкнуться с еврейским народом, сотрудничая с 2000-х в ряде серьезных журналов, где традиционно и редактор, и журналисты – еврейского происхождения с либерально-западническими взглядами. Важным рубежом в сознании Крестовского стала русско-турецкая война 1877-78гг.: пик панславизма, мечты о взятии Константинополя обострили роль Востока в русской общественной жизни и для Крестовского они были связаны с еврейским влиянием. Для Чудиновой таким рубежом явилась чеченская война и терроризм, и она тоже ищет там еврейский заговор. Крестовский  использует в антисемитской пропаганде случаи нелояльности евреев в русско-турецкую войну (о чем очень любопытно излагается в рассказе Ан-ского «Мендл - турок»). Чудинова заостряет внимание на журналисте Андрее Бабицком, бравшим интервью у Басаева, и на контактах Анны Политковской с кавказским подпольем. Крестовский изучал дальние страны не по чужим статьям. В 1880-81 годах он участвовал в экспедиции адмирала Лесовского, побывал и в Египте, и в Японии, его путевые очерки пользовались популярностью. В 1882 году, генерал-губернатор Туркестана Черняев, хорошо запомнивший отвагу Крестовского в боях с турками, пригласил его на должность чиновника особых поручений в Туркестан. Средняя Азия очаровала Крестовского, он занялся разбором собраний Ташкентской библиотеки, участвовал в археологических раскопках под Самаркандом. Крестовский побывал с миссией в Хиве и у эмира Бухарского, о чем в 1887 году написал книгу. Надо отметить, что Крестовский к теме «Восток-Запад» подошел более серьезно, нежели Чудинова. Он с уважением относился к особенностям восточного уклада, в книге немало ценных исторических и этнографических сведений. Крестовский считал, что евреи в мусульманском обществе играют вредную роль, что присоединение Средней Азии выгодно только евреям, а, следовательно, русским, приходя в Туркестан, надо задуматься, не служат ли они тайным еврейским целям. Впрочем, сейчас есть мнение, будто узел среднеазиатской нестабильности и волны миграции в Россию устроил тайный иудей Ислам Каримов на деньги талибов. По иронии судьбы, последние годы жизни Крестовского прошли опять среди первой нелюбви – поляков. В 1892 году генерал Гурко устроил Крестовскому место редактора в «Варшавском дневнике» - пророссийском официозе, презираемым всем Царством Польским. В 1895 году Крестовский умер, окруженный поляками, слыша вокруг себя ненавистную польскую муву! Это все равно, что Чудинова будет доживать последние дни в Эстонии!  Но как сложится ее судьба, нам пока неведомо… >
Мрачная картина. Что делать? – спросит читатель. Может, написать по этому поводу фетву? Поздно уж! Универсальных рецептов, увы, не может предложить даже прокуратура. Она не любит мараться 282 статьей, да и я понимаю, что в таком случае Чудинова создаст себе образ великой страдалицы, получив еще большую славу. Но кое-что посоветовать могу.
Писатели, не согласные с идеями Чудиновой и ее эпигонов, должны создавать произведения, служащие ей литературным противовесом.
В былые времена из таких попыток создать противовес рождались очень даже неплохие тексты. В конце концов, если дело Дрейфуса и вал антисемитской паранойи, прокатившейся по Европе, когда-то вдохновил Эмиля Золя на знаменитое «Я обвиняю!», то почему современные авторы должны молчать? «Мечеть Парижской богоматери» вполне может служить источником для новых футуристических романов, раз уж они любят возникать из всякого информационного шума, сора и чепухи.
Нужна новая литература, продолжающая классические традиции уважительного любопытства к разным религиозным традициям, далекая от навязанного Чудиновой языка вражды со всеми этими зацикленностями на толстых задницах (Фрейда сюда, срочно!), демонизацией иноверцев и намеренным незнанием основ очерняемой цивилизации.
Это не просто, но кое в чем Чудинова облегчает задачу, сама себя выставляя в смешном виде, раздавая противоречащие по смыслу интервью. Например, в предисловии к «Мечети Парижской богоматери» она яростно пугает статистикой: дескать, каждый год только в одной маленькой европейской стране столько-то коренных жителей становятся мусульманами, а процесс исламизации России уже давно идет. Но когда Чудинову спросили журналисты, что она думает, скажем, об этнически русских правоверных, угрожают ли они национальной идентификации, то заявила в уже упоминаемом интервью Росбалту (2005): «… случаев обращения … из русско-православной среды практически нет. Известны лишь имена Вячеслава Али Полосина и Сергея Джанната Маркуса…». Остается предположить, что в том интервью Чудинова забыла о своем предисловии к роману, опираясь на данные из епархий, где, ясное дело, никаких русских мусульман нет и быть не может.
Затем Чудинова вновь поднимает эту тему, заявляя, что проект под условным названием «Русский Ислам» получил благословление мирового масонства и лично товарища Кириенко-Израителя, давно работает, запущено его культурное обеспечение, к коим она причисляет два произведения – старый фильм режиссера Хотиненко «Мусульманин» и старый же роман фантаста Никитина «Ярость». Первое никакого отношения к пропаганде русского мусульманства не имеет хотя бы потому, что показывает участь человека, вернувшегося из афганского плена в родные края, полное отчуждение его и непонимание со всех сторон.
Мало кому захочется попасть в такое же положение, поэтому никаких призывов в этом фильме нет. Что касается второго, то роман Никитина – типичный образец масскульта, и тоже не должен служить моделью поведения для своих читателей. Это вам не Вертер и не бедная Лиза, а сиюминутная вещичка, жизнь по ней не делают. Остается пожелать Чудиновой получше запоминать все записанное и не противоречить в интервью, ведь иначе ее страшилки теряют силу. Но таких парадоксов в словах писательницы немало.
Мне особенно нравятся ее рассуждения о великой дореволюционной культуре, которую Россия потеряла, о чести Белой Гвардии, о чудом выживших белогвардейских старушках, называвших ее Леночкой и веривших, что под ее пером оживут забытые подвиги, а гражданская война наконец-то завершится, не будет больше деления на красных и белых. Дворянкам, впустившим Чудинову в свои семейные архивы, повезло не застать тот момент, когда взлелеянная ими Леночка переведет войну гражданскую в войну религиозную, сменив красно-белую склоку на бело-зеленую. Но мы это  можем увидеть собственными глазами в ближайшей исторической перспективе. Я предсказываю – и как было б здорово, если б это не сбылось! – что под влиянием таких книг православные радикалы перейдут от убийств правозащитников и мигрантов к насилию в отношении русских мусульман (8 глава «Аль-Русии 2032»), потому что они, оказывается, подрывают христианскую идентификацию русского народа.
Линия антиисламской фантастики, порожденная Чудиновой, является сухой – и колючей ветвью русской литературы. Она вряд ли отомрет (ход событий этого не позволит), но ее тернии кажутся искусственно привитыми на прекрасном древе отечественной словесности. Они сухи и бесплодны. Змеиное дерево не дает съедобных плодов, а значит, путь Чудиновой с клонами заведет в тупик, как бы они не старались раздуть сенсацию.
Но «Мечеть…» и подражания ей несут в себе весьма негативный заряд. Ведь «поэт в России – больше чем поэт». Русские люди – особенно растерянная, не утратившая любви к книге провинциальная интеллигенция привыкла верить писателям. Какие аудитории собирает Чудинова в глубинке! Как ее слушают! Ее роман занимает почетное место в чтении православной молодежи, он входит в рекомендательные списки литературы для воскресных школ и православных гимназий. «Мечеть Парижской богоматери» уже не новинка, а краеугольный камень современной православной субкультуры. Достаточно одного фанатика, принявшего ее произвольную фантазию за руководство – и он вполне может убить!
А если развернется дальше? Даже жутко об этом подумать!
Один критик «Мечети Парижской богоматери» предостерег насчет новых гетто, где вместо желтенькой шестиконечной латки нашьют желтенький полумесяц с пятиконечной звездочкой. «… Сравнивать надо с той обстановкой в стране (неважно, какой), в которую неизбежно скатится государство, принявшее жесткую линию. Которое объявит какую-либо религию государственной. Которое введет уроки божьего слова в школе и политзанятия в армии. Которое не даст равного избирательного права гражданину иной веры или национальности. Которое заставит мусульман носить желтый полумесяц на левой стороне груди. Которое, в конце концов, построит концлагерь и забросит туда всех, у кого волосы чернее образца, установленного государственной антропометрической службой. И которое погибнет – или само, или с помощью тех стран, что избежали такого пути развития…» Радий Радутный. Думайте о последствиях!). Но это уже явный перебор.
Считая себя продолжательницей классического наследия, Елена Чудинова попирает это самое наследие. Я, как ни мучайся, не в состоянии представить, скажем, Наташу Ростову или Анну Каренину, избивающих узбеков железной цепью или взрывающих мечеть, не могу втиснуть Андрея Болконского или Пьера Безухова вместе с героями Юрия Уралоффа в ополчение погромщиков. Русской литературе – хотя бы из-за двойственности ее положения между Востоком и Западом, было свойственно терпимое отношение к чужим культурам и верам.
Она являлась образцом толерантности задолго до появления этого слова в международном обиходе. Именно поэтому – а вовсе не из-за конкуренции –  столь рьяно нападаю на Чудинову сотоварищи. Открыв ящик Пандоры (надеюсь, из женского любопытства, а не по умыслу), она начала сеять ядовитые семена ненависти, противоречащие всем традициям отечественной словесности. Любопытно, что сами создатели русской классики, выстроившие мир вненационального человека будущего, где «нет ни эллина, ни иудея», в повседневной своей жизни не чурались ксенофобии и были очень далеки от современных норм политкорректности. Они такое писали – Чудинова отдыхает! Но не делали себе имя на ксенофобии. У классиков было что предложить читателю помимо ругани. Талант затмевал их резкие высказывания, вызванные сиюминутными склоками. Поэтому мы снисходительно взираем на дневники Достоевского, и даже преисполненная грубого шовинизма статья «Константинополь должен быть наш» не меняет отношения к нему. Мы ищем «волшебный» караимский перстень африканца Пушкина, а при виде гор Кавказа невольно вспоминаем строки шотландца Лермонтова. Талант объединяет мир, а завистливая бездарность все крушит и рушит, разделяя и расщепляя. Талант везде дома, будь то светский салон или войлочная кибитка кочевника, когда как бездари в истерике цепляются длинными когтями за гнилой деревянный сарай с воплями «вот мое отечество, бей (нужное вставить)…» Настоящий писатель – при всем уважении к своей нации, приверженности религии отцов и патриотизме остается космополитом и экуменистом. Он не может иначе, ибо творчество немыслимо без любви ко всему и всем, а где только ненависть, исчезает творчество. Русская литература стала всемирно признанной потому, что она, русская, имперская, православная по духу, создаваемая потомками татарских мурз, служилых литвинов и польской шляхты, перешагнула национальные и религиозные границы. Она стала выше России, выше Империи – и осталась, когда ни той, ни другой уже не существовало. России нет, литература есть.
Видимо, кроется в этом парадоксе некий высший замысел, который никто еще не в силах разгадать. Авторы околочудиновского склада напрасно рвут волосы, не понимая, что ход истории вовсе не является ее концом.
А вот деградация настоящей русской литературы в романе Чудиновой и ее клонах мне почему-то не кажется столь уж невероятным. Я не переживала, когда страна поменяла Евгения Онегина на Эраста Фандорина. Но смогу ли примириться с тем, что вместо чеховской Душечки мне предлагают восторгаться псевдохристианской террористской?!
Интересно, а четвертый роман с таким сюжетом будет?!

Примечание 2012г.: мои догадки об "эволюции" чудиновского пера в сторону Вс. Крестовского оправдались: в трилогии "Декабрь без рождества" Чудинова отдала дань теме масонского заговора. Но, видимо, чтобы не совсем превратиться в Крестовского 21 века, выступила с апологией ордена иезуитов. Оказывается, именно иезуиты в начале 19 века спасли православие в России от масонов.... Ну какие тут возможны комментарии?! И так все ясно.
                      


Рецензии
Великолепная рецензия.

Что же до мадам Чудиновой, то читая ее приснопамятный опус все время вертелось что-то эдакое... что-то очень-очень знакомое.

И вдруг вспомнил:

— Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой... с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.

Все пошевелились; совсем не того ожидали.

— Да ведь они и все так пишут, — отрывисто заметил Разумихин.

— Ты разве читал?

— Да.

— Мы показывали, Родя, мы... советовались давеча, — начала сконфузившаяся Пульхерия Александровна.

— Это, собственно, судейский слог, — перебил Разумихин, — судейские бумаги до сих пор так пишутся.

— Судейский? Да, именно судейский, деловой... Не то чтоб уж очень безграмотно, да и не то, чтобы уж очень литературно; деловой!

Именно это сразу же вспомнилось мне, когда я читал глубокомысленнейшие рассуждения автора о исламском богословии да гуриях: "Вроде бы, не то, чтобы уж очень безграмотно, да и не то, чтобы уж очень литературно; деловой!".

И сразу же всплыло другое воспоминание.

Во времена оне сидел я с неким шиитским священнослужителем. Ахриман подбил меня спросить его мнения о этимологии слова "фереште" (она же обольстительная пери восточных сказок). Сей почтенный муж сурово нахмурился, подобрал полы своей абы и отрезал:

— Фереште, сынок — жены джиннов и ифритов!

Мне хотелось тогда возразить ему, начать дискуссию, напомнить, что слово "периште" связано с соответствующим персидским глаголом "перидан", рассказать доисламскую историю зороастрийских душ в женском обличье, что так грозно являются умершим перед мостом Чинват... и вдруг понял, что все сие бесполезно.

Бесполезно религиозному мракобесу, облаченному в абу, да грозно насупившему брови, что-то толковать о науке да персидской изящной словесности.

Его слова — Позиция, а не Аргумент. А когда начинается война Позиций, музы молчат.

И, как добавил герой М.Ф.Достоевского: "...там есть еще одно выражение, одна клевета... и довольно подленькая". Рассуждая о гуриях, да прочих тонких материях на уровне безграмотного шиитского попа, мадам Чудинова пишет своим деловым высоким штилем, что они, судя по всему, инкубы. Вот этого я ей уж никак не прощу-с. Все это уж очень по-деловому, слишком уж по-судейски. Вся изящная арабская, персидская и среднетюркская литература в этот момент, верно, закрыла лицо, полная омерзения.

Во всем остальном полностью с Вами согласен.

Искренне ваш,
Мехти Али.

Мехти Али   03.12.2013 15:56     Заявить о нарушении
Вот как важно бывает обратиться к классике! В ней всегда найдешь то, чего не хватает!

Юлия Мельникова   04.12.2013 14:51   Заявить о нарушении
На это произведение написано 12 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.