Часть вторая
РАЗЛУКА
Глава I
Кто даёт, тот и отбирает...
Потянулись однообразные серые дни, похожие друг на друга, как близнецы. Весна чувствовалась повсюду: снег порыхлел и почернел, в лесу, расковыряв сугроб, можно было найти проклюнувшиеся сквозь влажную, травянистую почву, подснежники. Город, раскинулся на горах и весенняя дымка, туманя старые бревенчатые дома, сползала вниз, к пруду. Дороги стали скользкими и водители, чтобы машины не елозили на крутых подъёмах и спусках, надевали на колёса цепи. Аля по–прежнему работала на заводе, и ходила на пост, живот ещё не был заметен, зимняя одежда скрывала его.
Война катилась на запад, но в городе, далёком от её пожирающего огня, это совсем не чувствовалось.
Аля жила письмами. Вся жизнь её разделилась на периоды: от письма - до письма. Сначала, получив заветный треугольник, она проглатывала его содержание, забывая об окружающем. Потом внимательней читала во второй раз, потом в третий, пятый, десятый, пока содержимое не выучивалось наизусть. И только после этого садилась писать ответ. Это занимало ещё несколько дней. Лишь, после отправки письма, начинался второй период: ожидание ответа оттуда.
Борис описывал бои, своё солдатское житьё-бытьё, украшал письма лозунгами, взятыми из газет, о том, что наше дело правое, и мы победим. На полях часто появлялись его рисунки товарищей и командиров, или какие-то смешные рожицы. И всё это перемежалось такими пронзительными словами нежности, что у Али сладко ныло сердце и слёзы наворачивались на глаза. Эти письма придавали ей сил, внушали надежду…
А она писала Борису о заводе, о своих переживаниях, о первом движении ребёночка, о том, как она скучает и ждёт.
Она знала, что и Борис ждёт от неё весточек и хранит их у сердца, и перечитывает помногу раз. Незадолго перед отъездом Бориса они сфотографировались, и каждый взял себе фото. Теперь его фотография стояла у неё на столике, и когда она писала, смотрела на неё и разговаривала с Борисом. Иногда она теряла реальность, ей казалось, что он тут рядом с ней, протяни руку и коснёшься его.
Весна незаметно перешла в лето. Теперь можно было собирать в лесу грибы и ягоды, и это было хорошим подспорьем к бесконечным крупам, картошке, и консервам.
Аля с подружками, такими же заводскими девчонками, иногда, приходила в госпиталь, ухаживать за ранеными. Это вносило некоторое разнообразие в монотонное существование. Раненые радовались их приходу, девушки напоминали им оставленных где-то родных.
В углу одной из палат лежал лётчик-капитан. Он почти всё время молчал, в общих разговорах участия не принимал, только смотрел своими чёрными глазами пристально, как будто сверлил человека. Аля чувствовала его взгляд на себе. Однажды, обернулась и нарочно уставилась в лицо, в глаза его, но он не отвёл взгляда. Медсестра рассказала ей, что он сбил больше двадцати немецких самолётов, дважды прыгал с парашютом из горящего самолёта. Звания Героя ему не дали потому, что нагрубил какому-то начальнику, послал того подальше. И ещё рассказала медсестра, что вся семья его погибла, расстреляли под Киевом, в Бабьем Яру.
После этого Аля внимательно рассмотрела капитана: он был красив, даже шрам на левой щеке не портил его, а только подчёркивал мужественность. Светлые, прямые волосы, разделённые пробором, спадали на лоб, и он отбрасывал их рукой. Вся его худощавая фигура выражала порывистость, резкость, решительность.
Ну прямая противоположность Борису, подумала Аля и, вдруг, поймала себя на мысли, что смотрит на капитана заинтересованно, как на мужчину, и от этой мысли покраснела.
Частенько, перед ранеными выступали школьники со стихами и песнями, после этого объявляли танцы. Госпиталь располагался в бывшем сельхозтехникуме, и всё происходило в актовом зале.
В один из таких дней девчонки уговорили Алю остаться на танцы. Она совсем не собиралась танцевать, животик уже немного выпирал, и приходилось надевать свободное платье, чтобы он был меньше заметен. Ей просто захотелось посмотреть, она давно не была на таких вечерах, только в школе, до войны. И атмосфера ожидания чего-то необыкновенного, которая всегда присутствовала на танцах, захватила её.
Капитан подошёл незаметно, и пригласил её:
- Разрешите.
Она, неожиданно для себя, согласно кивнула головой. Они танцевали медленный фокстрот. Узнали как зовут друг друга, и капитан начал рассказывать истории из своей, ещё довоенной жизни. Аля чувствовала запах мужского тела, он перебивал запах хозяйственного мыла, которым мылись раненые. И этот запах волновал её, она уже отвыкла от него. Они станцевали несколько танцев, Аля почти всё время молчала, говорил капитан. Он оказался неплохим рассказчиком.
Потом они вышли на веранду подышать свежим воздухом. Капитан достал мятую пачку папирос, но, видимо, раздумав курить, положил её обратно в карман. Они стояли близко, Аля чувствовала рядом тепло его тела... Капитан положил руку ей на плечо, развернул, прижал к себе, и впился губами в её губы. Аля попробовала вырваться, но капитан держал крепко, другая его рука уже шарила по её телу, залезла под платье, скользнула по упругой попке между ног. Аля напряглась всем телом, чуть отодвинулась, и со всей силы ударила его кулаком в лицо. От неожиданности и боли, капитан опустил руки и Аля отскочила к стене, обхватила руками живот, тихо охнула и сползла на пол. Теперь он боялся к ней приблизиться. Она справилась с собой, с трудом, раскорячась, поднялась, и молча смотрела на капитана. Тот, держась за разбитую скулу, выдавил из себя:
- Простите.
И тогда она выпалила:
- У меня муж на фронте, - и добавила, чуть погодя: - и я жду ребёнка.
От этой последней фразы капитан вздрогнул и сжался, как–будто снова получил удар:
- Простите... я не знаю, что со мной, я два года не касался женщины... вы так красивы...
Он достал ту самую, мятую пачку «Беломора», щёлкнул зажигалкой и выпустил клуб дыма:
- А мои дети погибли, во рву лежат...
Но Аля уже повернулась к нему спиной и пошла, а он всё бормотал ей вслед:
- Проcтите...
Подходил к концу сентябрь, приближалось время рожать. Аля много наслушалась рассказов об этом процессе, но всё–равно боялась. В большой пятиэтажной больнице родильного отделения не было, она вся была отдана под госпиталь. Гражданские в эти годы болели редко, а если и заболевали, лечились дома народными средствами. Но гинеколог был всегда загружен, от непосильной работы, простуд, плохого питания и переживаний, многие женщины болели.
Осень постепенно вступала в свои права, желтели и опадали листья, и шуршали под ногами, когда Аля выбиралась в недалёкий лес. Стояла чудная погода – «бабье лето». Аля не работала уже, и это блаженное состояние, согретое природой и взволнованными письмами Бориса, очень помогало ей перед родами.
Вот–вот, должны были начаться схватки, и доктор предложил ей лечь в больницу, чтобы не нервничать, и не бегать по улице, когда роды уже подойдут. В больнице ей отвели маленькую коморку с туалетом рядом, и она редко выходила оттуда, боясь встретиться с капитаном. Но того уже выписали, и он уехал на фронт.
Роды начались ночью, доктора вызвали из дома, и он прибежал весь заспанный и взлохмаченный, но в хорошем настроении, и сразу приступил к делу. Роды прошли легко, и Аля даже не поняла ничего, когда к её лицу доктор поднёс фиолетового цвета младенца, и весело закричал:
- Дочь у тебя, дочь!
Заботы о дочке полностью захватили Алю, она даже Борису стала реже писать. Самое главное, что у неё было молоко, и в первые месяцы этого хватало. И мать, и соседи, и рабочие с завода старались проведать её, и принести чего-нибудь съестного.
Долго тянуть с выбором имени она не могла, надо было регистрировать ребёнка, а обсудить это с Борисом никак не получалось. И тогда она выбрала имя сама. Имя, каких в этом городе отродясь не давали детям. Имя, напоминающее о далёкой, жаркой стране на берегу тёплого моря, о диковинных плодах, которые она никогда в своей жизни не пробовала.
Аля назвала свою дочь Оливией.
Она с тревогой ожидала, как воспримет Борис рождение дочери, ведь он так хотел сына. Но он даже обрадовался, дочь вносила какую-то нежность и таинственность в его представление о детях.
Зима кончилась, и победная весна стучалась в заклеенные окна. Борис писал, что они уже идут по Германии.
В один из таких тёплых солнечных дней, случилось то, что разделило её жизнь на две неравные части.
Пожилая почтальонша, которая всегда приносила ей письма от Бориса, вручила ей письмо и на этот раз. Потом согнувшись, поправив тяжёлую сумку, быстро, быстро ушла. Аля взяла письмо и даже не посмотрела на него, на руках крутилась и капризничала дочка. Наконец, успокоив дочь, воткнула ей в рот соску-пустышку, посадила на скамейку, и только тогда взглянула на письмо. Сердце бешено заколотилось, незнакомый почерк. Она трясущимися руками разорвала конверт.
»Ваш муж Борис... погиб».
Солнце померкло ... небо раскололось... она закричала, потом завыла, упала на рыхлый, мокрый снег и царапала его одеревеневшими пальцами. Неизвестно сколько прошло времени, она очнулась, громко плакала замёрзшая на скамейке Оливия. Аля схватила дочку, прижала к груди:
- Одни мы теперь остались, доченька, нет уже нашего папы.
И слёзы ринулись из глаз её, и запричитала, и забилась в истерике… Такой застала её вернувшаяся с работы мать. Она увидела конверт и сразу всё поняла. Обняла Алю с дочкой и повела в дом. Посадила Алю на диван, Оливию уложила в кроватку, а сама вскипятила чай, заварила покрепче, и поставила на стол перед дочерью, уже час смотревшей куда–то в пространство пустыми, безумными глазами.
Целую неделю Аля не могла прийти в себя: то плакала навзрыд, то сидела каменная, упёршись в стену невидящим взглядом. Потом вышла на работу, оставив Оливию на попечение матери. На заводе ей стало легче, знакомые участливые лица, люди, с которыми она проработала уже четыре года, и многие из которых, так же как и она, потеряли близких.
Теперь у неё осталась только дочка, как память о дорогом человеке, с которым и пожить–то как следует не успела.
Чтобы отметить Победу, начальство организовало банкет, наверное, впервые за всю войну. Аля сидела рядом с пожилой табельщицей, которая проработала на этом заводе двадцать лет. Выпили водки уже по третьему бокалу, все захмелели. И тогда пожилая женщина, обняв Алю за плечи, сказала ей слова, которые сразу нашли отклик в душе её:
- А ты, девонька, не верь, что он умер, а жди его, и думай о нём. В жизни всё бывает, и мёртвые воскресают.
Лето подкралось незаметно. В том, победном году, лето на Урале стояло жаркое... Холодильников не было. Только крупы хранились, да овощи с огорода. Город за эти годы почернел, везде торчали груды неубранного мусора, старые гнилые доски, ржавые железные изделия.
По городу поползли заразные болезни. Сразу стали издаваться строгие приказы о прививках, поголовно и в обязательном порядке, в больнице организовали инфекционное отделение.
В выходной Аля с Оливией пошли на пруд купаться. Пруд был довольно большим, километров десять в длину, он расположился у подножья гор, после того, как лет двести назад заводчик Демидов построил плотину для нужд нового железоделательного завода.
Маленькая чистая горная речка с коротким татарским названием образовала водохранилище, куда весной и в летние дожди, огромные, жёлто-мутные потоки несли всю городскую грязь. Пруд служил единственным источником водоснабжения, и несмотря на всевозможную очистку, воду нельзя было пить без кипячения.
Воскресный день выдался солнечным, и Аля с удовольствием окунала в воду Оливию. Ей исполнилось недавно 10 месяцев.
Оливия смеялась и брызгалась, чем приводила Алю в восторг. Потом они лежали на крупной гальке, подставив солнышку свои белые тела. Вокруг было много народу, продавалась газировка и пирожки с ливером, которые все любили. Аля тоже взяла себе и Оливии. Та уже всё жевала зубками.
К вечеру Алю начало тошнить, болела голова и живот. Она легла спать пораньше. Ночью проснулась от тяжёлых хрипов и стонов. Подошла к дочке, Оливия горела, была высокая температура. Аля дала ей жаропонижающее, напоила чаем с мёдом, который они доставали в деревне. Дочка уснула.
Утром Аля чувствовала себя плохо, и у Оливии не спадала температура. Аля побежала к соседке, которая работала в её цехе, попросила вызвать врача и предупредить, что на работу не выйдет. Врач пришла через два часа, и вызвала машину скорой помощи, Оливия была без сознания, металась в жару. Аля с ней не поехала, она просто не могла уже двигаться, ей становилось всё хуже. Врач поставил диагноз – дизентерия.
Аля почти не вставала, не могла есть, и только пила теплую, противную воду. Мысль о дочке не давала ей покоя. Наконец, через несколько дней она смогла выйти на улицу и медленно, пошатываясь, побрела к видневшемуся издалека больничному комплексу. В приёмном покое её попросили подождать. Вскоре, к ожидающим вышла розовощёкая, улыбчивая медсестра. Она начала сортировать находившихся в приёмном покое людей. Вот дошла очередь и до Али.
- Как вы сказали, фамилия?
Аля назвала и встала. Сестра долго проверяла что–то по спискам:
- Да, эта девочка умерла три дня назад.
Сестра произнесла эти слова легко и просто, как будто они ничего не значили, и она произносила их каждый день по нескольку раз.
- Этого не может быть, – Аля тяжело опустилась, просто рухнула на стул.
- Что вы мне говорите: «не может быть». Её и похоронили уже.
- Ну, пойдём, доченька, - мать гладила Алю по голове, - ну пойдём же.
Аля лежала на маленькой могилке и никуда не хотела идти. Она желала только одного - умереть. Шли вторые сутки, как она доковыляла сюда, упала лицом в свежую, влажную землю, обняла руками маленький холмик и решила, что никуда отсюда больше не уйдёт. Жизнь кончилась…
Мать еле держалась на ногах, Аля не реагировала на её уговоры, а когда мать попробовала её поднять, резко и грубо оттолкнула её.
Тогда мать сказала: - Я скоро приду, - скорее для себя потому, что Аля её не слышала, - принесу покушать.
День разгорался, в лесу, где находилась кладбище, просыпались птицы, солнышко припекало, но всё это было не для Али. Чёрная ночь опустилась на её разум, и глаза её были закрыты.
- Эй, женщина, - грубоватый мужской голос, словно вернул её с того света, - ты что, ночевала тут?
Она попробовала открыть глаза и сквозь смежившиеся ресницы, увидела половину человека, колеблющуюся в утреннем мареве. Наверное, почудилось...
- Женщина, очнись, ты заснула?
Аля открыла глаза, перед ней стоял мужчина, вернее, пол мужчины сидело на какой-то доске с колёсиками.
- Что так смотришь, ноги мне оторвало, вот теперь катаю сам себя.
Он криво улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. Такие глаза бывают у тех, у кого боль глубоко внутри запрятана.
Теперь она рассмотрела его внимательнее: суровое, мужское лицо в шрамах, пилотка на голове, гимнастёрка без погон, многочисленные ордена и медали на широкой груди.
- Вот приехал навестить своих, жену и дочку, - он кивнул на могилу рядом. - Странно получилось, я на фронте был четыре года и жив остался, а они здесь, в тылу, померли. -
Он говорил, и ему неважно было слушают его или нет, ему нужно было кому–то высказаться, открыться.
- А у тебя кто тут?
- Дочка, - еле слышно прошептала Аля.
- Ну, что ж, живым - жить, ты молодая, красивая, нарожаешь ещё.
Аля чувствовала, что попадает под обаяние этого сильного, грубоватого, но мужественного человека.
- Аленька, - из-за сосен показалась мать, - я поесть принесла.
- Во, как раз, кстати, - мужчина достал из рюкзака бутылку водки, - помянем наших.
Он привычно плеснул в жестяную помятую кружку, и протянул Але. Она взяла, чуть помедлила и, вдруг, неожиданно для себя, выпила залпом. Мать уже расстелила на траве платок, выложила нехитрую снедь. Аля хрустнула огурцом, силы возвращались к ней.
От мужчины исходила уверенность:
- Теперь заживём, война кончилась, мы остались живы, должны жить и за тех, кого уже нет.
Эти, такие простые и такие важные слова, перевернули всё в Але. Она слегка захмелела, щёки её порозовели, в глазах появился блеск. «Мне ведь только девятнадцать лет, только девятнадцать лет», пронеслось у неё в мозгу, "впереди вся жизнь".
Глава II
Одна
Тополиный пух летал в воздухе, опускался на землю, собирался там в кучи. Дворники собирали эти кучи в большие мешки. Если успевали до того, как пацаны их поджигали. Тополиный пух горел как порох, вспыхивая в момент, и упустить такую возможность - устроить костёр, ребята просто не могли.
Город постепенно очищался от следов войны, восстанавливались разрушенные дома, а кое-где строились новые. Открывались магазины, в ларьках торговали вином на разлив, как, когда-то, до войны. На углу дородная женщина продавала с передвижной тележки газировку, разбавляя пузырившуюся воду тёмно-вишнёвым сиропом из высокой колбы.
Аля взяла стакан газировки и пила, не спеша, маленькими глотками. Людей, в этот ранний час было ещё мало, и никто не торопил её, не мешал размышлять.
Этот человек, со странным именем Мозель, уже две недели хочет с ней заговорить, но она равнодушно передёргивает плечиком и проходит мимо. Он, далеко не первый, кто пытался завязать с ней знакомство за эти два года, которые прошли с того времени, как они вернулись из эвакуации. Но она решительно пресекала все эти попытки. Ей казалось кощунством, предательством перед Борисом, сходиться близко с кем-либо из мужчин, и даже просто знакомиться.
Она была очень привлекательна. Красота её расцвела, в светло-зелёных глазах отражалась мудрость, бледная тонкость лица скрывала в себе таинственность. Фигура её оставалась по-девичьи тонкой, походка была как и прежде лёгкой и изящной. В то же время в ней уже угадывалась зрелая женщина. И это необыкновенное сочетание притягивало к ней взгляды встречных мужчин. Ей, с равным успехом можно было дать, как и её реальный двадцать один год, так и значительно больше.
Она шла на работу. Работала она в строительной конторе инженером, хотя никакого строительного образования у неё, конечно, не было. Научилась она быстро, и сейчас мечтала поступать в строительный институт. Для этого надо было получить аттестат зрелости, и Аля пошла в вечернюю школу. Учёба давалась ей легко, она везде успевала, только на развлечения и на мужчин времени не хватало, но она была даже рада этому.
День пролетел незаметно. Алю радовало, что дни не были похожи друг на друга. Строительство, вообще, процесс со многими непредвиденными обстоятельствами, требующими принимать решения на ходу, и Але доводилось, если и не принимать эти решения самой, то просчитывать их по просьбе тех, кто принимает. А это было ответственно, и очень увлекательно.
Она уже подходила к дому, когда издалека увидела Мозеля. Ну, сейчас для полного удовольствия надо столкнуться с ним лицом к лицу, подумала она. Но и уйти в сторону или выждать, казалось ей унизительным.
- Здравствуйте, - Мозель вежливо приподнял шляпу и наклонил голову. Аля увидела лысеющее темечко, окружённое венчиком седеющих волос.
- Здравствуйте, - она хотела, как обычно, пройти мимо, но он загородил ей дорогу.
- Алевтина Григорьевна, у меня имеются два билета в театр на субботний день. Театр недавно восстановили, и он начал давать пиесы. Не желаете ли посмотреть?
Голос был приятен, а его обладатель вежлив и обходителен. Аля теперь рассмотрела его внимательнее: коренастый, лет под сорок, карие, прищуренные глаза, в которых трудно было что-то прочесть, нос с горбинкой, ранние морщины на лбу. Тонкие губы зажатые в углах могли говорить о твёрдом и жёстком характере. Одет аккуратно, со вкусом, но без броскости. Чувствовалось, что этот мужчина много повидал, и знает себе цену.
- Я не могу сказать,- Аля замялась,- у меня в субботу бывают занятия.
- Ну, так в пятницу сообщите мне.
- Хорошо.
Мать была уже дома, она приходила раньше. Взглянула на озабоченное лицо дочери:
- Дочь, что-то случилось?
- Нет, мама, всё в порядке, – и, чуть погодя: - Мозель в театр пригласил.
Мать живо повернулась к Але:
- Иди, он очень приличный человек, – и увидев замешательство на лице Али:- или он тебе совсем не нравится?
Аля покопалась в себе, пытаясь разобраться в своём отношении к Мозелю, но, так и не определившись, махнула рукой:
- Сто лет не была в театре, схожу, пожалуй.
В театре было торжественно, люди нарядно одеты, приветливые служащие в фирменной одежде принимали плащи и шляпы. Сидя в мягком, обитом бархатом кресле, Аля смотрела на сцену, где актёры старательно играли незнакомую ей драму. В антракте они пошли в буфет, и Мозель угощал её соками и пирожными. Домой возвращались на извозчике.
Аля была настолько насыщена впечатлениями, что всё в ней пело, она чувствовала себя на седьмом небе. Давно она не испытывала такого восторга. Наверное, с тех пор, как ушёл на войну Боря. Воспоминания о Борисе наплыли внезапно, словно укоряя её в том, что, вот, она радуется, восторгается, а он лежит в земле. И, сразу ощутив себя, как в железной клетке обязанности помнить, и поэтому лишать себя удовольствий, она разрыдалась.
В начале осени Мозель попросил её руки. Аля не отказала ему, но и не сказала ничего утвердительно. Вечером состоялся тяжёлый разговор с матерью. Мать была в курсе, видимо, Мозель уже побывал в их квартире.
- Аля, - мать никогда так с ней не говорила,- уже три года прошло, как погиб Борис. Если бы он был жив, давно бы объявился. Ты, что, будешь ждать его до конца жизни. Тебе надо определяться. Мужиков нынче мало осталось, побили всех. Мозель приличный человек, хорошо зарабатывает, и должность у него по нынешним временам хлебная. Заботливый, внимательный, всё для семьи будет делать, чего ещё тебе надо. Кого ты ещё ждать будешь, и сколько?
Аля платком вытирала слёзы, и всхлипывала, как маленькая девочка. Умом она понимала, что мать права, но сердце сопротивлялось, и от этого такая боль рождалась в голове, что,
казалось, плавились мозги.
Она не спала всю ночь. Рабочий день показался ей необычайно длинным. После работы её встречал Мозель. Она дала ему своё согласие.
Свадьба получилась пышной. Жених не пожалел денег, да и связи у него были немалые. Аля была печальна и, несмотря на громкий шёпот матери, никак не могла заставить себя улыбаться. Только после того, как выпила несчётное количество рюмок, отпустило. Жених не мешал ей, он понимал. Она представляла с неприязнью, что придётся ложиться с Мозелем в постель, и его руки будут ласкать её тело, которое предназначено для другого. Но этого, другого человека, уже не было на свете.
Первая брачная ночь ей совсем не запомнилась. Сквозь отуманенное алкоголем сознание, она расслабленно дала возможность Мозелю раздеть себя. Он жадными губами втягивал её тело, мял, кусал, щипал его. В памяти её осталось только его тяжёлое дыхание.
Мозель поселился в их квартире. Он строил дом, но дела продвигались медленно, и этому строительству не видно было конца. Мозель, конечно, видел, что Аля холодна к нему и жаловался матери. Но та утешала его:
- Перемелется, мука будет. Надо быстрее ребёночка родить, тогда она уже ни о ком другом думать не сможет.
Аля была беременна, и это состояние не доставляло ей радости, как тогда, на Урале. Она с досадой думала, что придётся пока расстаться с мечтой об институте.
Летом пятьдесят второго Аля родила девочку. Её назвали Нелей. Говорят, что зачатие и роды предопределяют судьбу ребёнка. Судьба Нели не будет счастливой.
А пока она была симпатичной, послушной дочкой и мама учила её ходить. Неле пошёл второй год, она росла смышлёной и самостоятельной девочкой. Мозель заказал в какой – то мастерской большой манеж, чтобы Неля могла в нём двигаться и играть. Теперь не надо было следить за ней непрерывно. Но её «тихого» поведения хватило только на два месяца. Она становилась на ножки, держась за сетку, и пыталась перевалиться через неё, чтобы выйти наружу. Когда ей это не удавалось, она начинала кричать и реветь, и трясти сетку так, что та могла в любой момент рухнуть.
Отношения Али с мужем сложились ровные. Она от него не требовала ничего, сделает, и ладно, не сделает - тоже не страшно. Она и сама умеет всё. И Мозель, хотя и обеспечивал семью продуктами и деньгами, не требовал от Али того, что было против её воли.
Спали они в одной кровати потому, что так было принято, да и места в квартире лишнего не нашлось бы, но близость уже ушла. Такое положение могло бы, наверное, продолжаться долго. Они зависели друг от друга, и прожить поодиночке было затруднительно. К дочке Мозель относился терпимо, но не более, она не вызывала в нём никаких нежных чувств.
Но, однажды, произошло то, что перевернуло их жизнь.
Аля каждый день ходила к живущей на соседней улице женщине за молоком. Той привозили его из деревни, с расчётом и на Алю, так они договорились, чтобы продавщице не развозить молоко по всем квартирам. Иногда Аля брала сметану и вкусное деревенское масло. Вот и сегодня, зайдя к соседке, и наполнив бидончик молоком, она заболталась с ней, хоть с кем-то поделиться наболевшим, и сейчас заторопилась, вспомнив, что Неля, хотя и спит в это время, но может проснуться, а её присматривает древняя бабуля, что вечно сидит на скамейке у подъезда. Аля попросила её посмотреть за дочкой, на всякий случай, вдруг, проснётся.
Быстрыми шагами, Аля приближалась к подъезду и, вот–вот, должна была войти в него, но какая-то неодолимая сила заставила её на секунду замешкаться и оглянуться. По улице шёл высокий мужчина в военной форме, он удалялся, и видна была только спина. Аля прислонилась к дверному косяку, руки её дрожали. Эту спину она узнала бы из тысяч, нет, из миллионов других спин.
Она рванулась и пошла за этим человеком, ноги сами понесли её, как когда-то давно, в сорок третьем. Она шла, а спина его удалялась, тогда она пошла быстрее.
Сердце сжалось в маленький комок и стучало, казалось, у самого горла.
Она уже бежала, загремел, откатившись, бидончик, и раскрылся бледным молочным пятном на сером булыжнике мостовой.
Она бежала, ноги стали ватными, глаза застилала пелена, она бежала.
Она бежала уже давно, дни сменялись днями, месяцы пролетали – она бежала...
Она бежала сквозь эти дымные годы, смерть и могилы...
Она бежала сквозь одинокие, проплаканные, бессонные ночи, искусанные губы, ногти, впившиеся в ладони.
Она бежала от постылого человека, ставшего её мужем...
Она бежала к тому, кто живой или мёртвый, но остался для неё навсегда единственным.
Вместо дыхания – свистящие хрипы, вот, он уже близко, ещё немного... больше нет сил, ещё шаг... всё, чёрная мгла опустилась...
Мужчина обернулся, и едва успел подхватить потерявшую сознание Алю.
