Take my hand
B. and C.
[romantic dead version]
Капля пота, рискнув нарушить момент, скатывается по высокому лбу и, миновав кустистый берег бровей, ныряет в озеро широко раскрытого глаза.
Мужчина средних лет моргает, боясь пошевелить поднятыми над головой руками.
Прямо в лицо ему смотрит прожорливое дуло Кольта “Питон Элит”.
Момент тишины, секунды спокойствия и умиротворенности. Мое любимое время в этих бесконечных банковских стенах. Сейчас все такое, какое должно быть. Настоящее. Ни грамма лжи. Ни капли фальши. Только голая грудь обнаженной правды. Только настоящие мысли.
Говорят, чтобы понять человека нужно вместе с ним послушать тишину.
А по мне нужно просто предложить вариант с Кольтом.
Все из себя что-то мнят. Все думают, что они другие, что они лучше.
Но глядя в черную дыру ствола, маски сами собой соскальзывают с лиц. Шелуха придуманных образов и необоснованных надеж облетает сама собой.
Стоит только взвести курок и – бац! Перед тобой настоящий человек. Ничего лишнего. Только правда.
- Ну, что, Михаил Сотников? – читаю я на белой табличке, прикрепленной к идеально выглаженному джемперу. – Будем сотрудничать?
И отчаянно потеющий мужчина кивает. Кивает прилежно, несколько раз.
- Это хорошо. – я улыбаюсь, и в электрическом свете банка сверкают три вставных золотых зуба. – Так чего же мы ждем? А?!
И мужчина не знает, что сказать, он пожимает плечами. Блики лампы скачут по аккуратно обстриженной лысине.
- Я думаю, ты хотел принести деньги. – кривая улыбка.
Но он не понимает ее, он все еще стоит на месте. Вспотевший, испуганный и совершенно лишенный мозгов банковский служащий. Такой же, впрочем, как и все остальные.
Я машу стволом Кольта перед его носом, и он начинает выполнять мою простую просьбу: сложи все в этот мешок, будь лапочкой. – я бросаю в него толстый серый мешок с завязками. – И ради всех святых, поторопись!
И Михаил, хищно вцепившись в мешок, начинает суетливо запихивать в него пачки новеньких банкнот.
Меня зовут - Свобода.
Что я делаю здесь, в этом богом забытом городе, в банке с кольтом наперевес?
Все просто: я бегу на встречу мечте. Мне больно смотреть на мир, превратившийся в жалкую побрякушку в лавке старьевщика. Я просто не собираюсь зависеть от придуманных законов. Мне не нашлось места в расчерченных жизненных путях реальности.
Просто я – свободный человек.
Но я не один.
Плешивый бюрократический винтик со своей среднестатистической жизнью набивает мешок деньгами.
На полу, возле стойки и у больших окон, закрытых жалюзи, лежат семеро человек, заложив руки за головы и не двигаясь.
У входной двери, на полу сидит полный охранник в насквозь пропитавшейся потом синей рубашке.
Еще один блюститель порядка собирает подаренный мной кубик Рубика, сидя на полу, неподалеку от меня. Видно, что он не старается и вряд ли сумеет составить все правильно.
В дверях стоит Bера. Длинные темно-русые волосы собраны в хвост.
На ней обтягивающая, до колен, черная юбка, кремовый кардиган поверх расстегнутой на три верхние пуговицы белой сорочки с синим цветочным рисунком.
Большая черная брошь в виде паука.
Плоток по-ковбойски засекречивает нижнюю половину лица, а верхняя скрыта большими прямоугольными солнечными очками в белой оправе.
Еще на ней кеды на босу ногу. Обыкновенные черно-белые кеды.
Bера пересчитывает дулом Смит Вессона всех наших сегодняшних зрителей.
Каждый раз она останавливает счет на охраннике, что приютился у ее ног, и тот прячет лицо от дула.
Я слежу за тем, как Михаил Сотников набивает мешок деньгами, и насвистываю старую добрую “Чи Май”.
Bера постоянно твердит, что я выгляжу как босяк. Порой это надоедает. Сейчас я думаю почему-то об этом. В эти волшебные секунды тишины и правильности.
Сегодня я сделал ей подарок и оделся пристойно. Пришлось, правда, заехать в один магазинчик, но это мелочи.
В результате на мне черные остроносые туфли, темно-синие джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами, черный шнурок слегка распущенного галстука и черные зеркала очков. Пиджак я оставил в машине.
- Сколько можно копаться, Михаил?! – я вытаскиваю из-за уха сигарету. – Сейчас приедут менты, и мне придется надеть тебя на этот великолепный блестящий шампур и провернуть три раза! – для приличия я вожу Кольтом перед его растерянным взглядом.
Секунду Михаил стоит как вкопанный, после чего принимается трамбовать деньги в мешок с удвоенной энергией, все так же истекая ручьями блестящего пота.
Я вспоминаю, что оставил зажигалку в пиджаке: Bера, есть зажигалка?
- Бросай курить, балбес. – звучит ее насмешливый ответ.
- Спасибо, любимая. – я стучу носком идеальной туфли в бок молодого парня в футболке “Айросмит”. – Эй, Тайлер, есть зажигалка?
Все так же, лежа на полу, парень достает из кармана джинсов желтый Крикет.
- Благодарю.
По помещению плывут облака седого дыма.
Снова тишина, нарушаемая шелестом бумажных купюр и прерывистым дыханием упаковщика.
Мы не собираемся никого убивать.
Это было бы глупо, ужасно глупо.
Просто потом, некоторое время после, все эти люди, будут вспоминать этот день, как свой второй день рождения, как личный праздник. И даже плешивый банковский служащий еще расскажет своим никудышным детям, как он встретился лицом к лицу со смертью.
Мы даем им еще один шанс, шанс вспомнить, что они еще живы.
Такой вот парадокс.
Я подбрасываю в руке желтый Крикет, и он, вращаясь несколько раз в полете, приземляется на мою ладонь. Раз за разом.
Вот он делает еще оборот и застывает в воздухе.
На самом деле он движется, но очень медленно.
Бывает, что время перестает течь, бывает, что оно замирает, затаив дыхание. Это как вздох перед погружением. Секунда, мгновение и все замирает.
Я вижу краем глаза, как ворочаются грани кубика Рубика в руках у охранника. Отчетливо слышу скрежет вращаемых плоскостей.
За стойкой Михаил Сотников медленно направляет руку с пачкой купюр в мешок. Три удара сердца, а рука все еще стремится в мешок.
Слышно, как вздыхает парень в майке “Айросмит”.
И открывается входная дверь, она уходит в сторону, медленно, будто покадрово.
Вера подхватывает под руку Старушку, отводя ее к окну.
По воздуху прокатывается возглас опешившей женщины.
И я понимаю, что не вижу второго охранника, того, что с кубиком.
Еще три удара сердца и рука уже опережает взгляд.
Я вижу его глаза, он вскочил и выбросил руки вперед, ко мне.
Еще три удара сердца. И я выдыхаю.
Все срывается с места, словно Форд Мустанг, проворачивающий колеса и выстреливающий по полосе дороги со скоростью пули.
Звучит хлопок выстрела.
Я целился в плечо, но промахнулся. Пуля ушла правее, прямо в кадык.
Охранник хватается за горло, делая два шага назад и уперевшись в стену, сползает на пол. Он зажимает двумя руками горло, но кровь пробивается сквозь пальцы.
Все летит мимо со скоростью электрички, в окнах которой мелькает солнечный свет мгновений.
Звучит второй выстрел.
Я оборачиваюсь.
Вера все еще держит старушку за руку, а из дула револьвера струится дымок.
Полный охранник лежит на полу, запрокинув голову. Под ним растекается бордовая лужа.
Я снова смотрю на первого охранника. Он все еще держит руки на горле, но хватка слабеет.
Черная кровь сочится между пальцами.
Я вижу его глаза. Взгляд мерцает отчаянием и удивлением, вздрагивает и пропадает.
- Твою мать. – тихо выдыхаю я. – Уходим! – это единственное, что я могу выкрикнуть.
Приходится перепрыгнуть через стойку и вырвать из закостеневших рук мешок с деньгами.
Мы выбегаем на улицу под прицелами летних солнечных лучей.
Я все еще вижу широко открытые глаза старушки.
Несколько человек разбегаются в стороны, тормозят машины.
Я запрыгиваю за руль, Вера уже рядом.
Колеса синего с двумя белыми полосами на капоте Форда Шелби проворачиваются, и с заносом машина уходит по встречной полосе.
Самый шустрый Фордовский кабриолет, лошадка из Лас-Вегаса, мчит прочь от сорванного дня рождения.
Вера молчит, глядя перед собой. В ее руке револьвер, и палец все еще лежит на курке.
Мы пролетаем через небольшую площадь, автобус пугливо жмется к обочине.
Ветер играет в волосах.
Ощущение полета, но полета неполноценного. Как привязанная к земле птица натягивает веревку во всю длину, но улететь дальше не может. Получается живой летучий змей. Получается игра, представление, а должна быть жизнь.
Вера стягивает платок с лица. Губы плотно сжаты. За черными стеклами очков прячется сосредоточенный, задумчивый взгляд.
Револьвер лежит на острых коленях.
Одно движение руки и оружие улетает на заднее сидение.
Вера держит перед собой серый мешок, запускает в него руку и в небо улетает первый ворох денег, за ним следует следующий, и еще один следом, и еще.
Форд резво подпрыгивает на дырявом асфальте, пряча нас в пересечении городских улочек.
А на площади идет денежный дождь.
Люди высыпали из рейсового автобуса, прикладывая ладони к глазам и стараясь рассмотреть в палящих лучах солнца, водопад манны небесной.
С неба вальяжно опускаются деньги.
Кто-то уже успел поймать первую банкноту и сжать ее в руке.
И люди, взвизгнув, бросаются собирать деньги. Они пихаются локтями, матерятся друг на друга и спорят.
Звонко сигналят останавливающиеся машины, опускаются стекла, и руки проворно хватают пролетающие мимо купюры.
Визг, крики, ругань, сигналы машин – все перемешивается в бесконечную какофонию.
Где-то за всей этой кутерьмой стоят только прибывшие милицейские машины.
Дорога от одного города до другого везде одинаковая.
Колдобины и выбоины вместо асфальта. Бесконечные леса и не менее бесконечные поля по обе стороны дороги насколько хватает взгляда.
Остается только трястись в машине, представляя что-нибудь экзотическое и приятное.
- Когда я была маленькой. – ни с того, ни с сего говорит Вера. – Мы жили с родителями в большом своем доме. – она машинально комкает пятитысячную купюру. – Дом был старый, просторный и красивый. Но меня жутко пугала дверь, ведущая под лестницу, в крохотную кладовку. – она слегка прикусывает нижнюю губу. - Отец брал меня за руку и показывал, что в кладовке ничего нет, но это не помогало, я все равно боялась. Но знаешь… - она впервые смотрит на меня без черных стекол очков, в лучах заходящего солнца ее взгляд трогателен и печален. – Когда я все же оставалась одна дома, я закрывалась в кладовке. В самом страшном месте в доме. Я панически боялась оставаться в полной темноте, в крохотной каморке под лестницей. – она вздыхает и проводит рукой по уставшему лицу. – Я забивалась в угол, прижимала колени к груди и сидела, оцепенев от страха. Мне почему-то казалось, что если я доберусь до дна океана своих ужасов, до самого жуткого места во всем мире, то случится что-нибудь хорошее.
Очередная деревенька рассыпалась домиками вдоль дороги. Лай собак и свет фонарей уплывают назад вслед за закатом.
- Когда мне становилось так страшно, что холодели руки. – говорит Вера. – Я повторяла: пускай пойдет снег, пусть начнется снегопад, пожалуйста. – она смотрит в вечернее небо. – Мне хотелось, чтобы в кладовке пошел предрождественский снег. Но снег, конечно, не выпадал, а я вылетала из своего заточения с жуткими воплями и по нескольку часов рыдала под одеялом, пытаясь успокоиться. Так продолжалось, пока отец не заколотил кладовку досками.
Я включаю фары. Мы движемся прямиком в наступающую ночь.
- Не помню, что был за день, я проснулась рано утром. – она все еще комкает растрепанную банкноту. – Я сразу почувствовала, что что-то произошло, и тут же босиком помчалась к кладовке. Я кричала, плакала, умоляла, и отец не выдержал, сдался. Он отдирал доски, а я стояла рядом с матерью и боялась пошевелиться. Отец открыл дверь и из кладовки посыпался белоснежный снег. – ее глаза блестят, сверкая в наступающих сумерках. - Снег высыпался и высыпался, заполняя прихожую. Представляешь? – она смотрит на меня. – Сугробы в прихожей!
Я поглядываю на раскрасневшуюся от воспоминаний Веру и жду финал истории.
- Оказалось, что снег был искусственный, заготовленный на новогодние праздники. – она вздыхает, вздыхает бесшумно и в тоже время оглушительно. – Больше я не боюсь, но и не жду, что за дверьми кладовок идет снегопад. – она поворачивается ко мне. – Мне жаль тех ребят.
Я киваю: мне тоже. Они просто не выбрались из своих кошмаров.
Тихо опускается мягкая летняя ночь, шелестя своим роскошным оборчатым платьем. Натертая до блеска брошь – луна. Алмазное ожерелье звезд. И аромат духов, свежий, тонкий, ранимый.
Огни очередного города на ладони перед нами.
По радио уже раз двести кричали об очередном ограблении.
Вера уснула, и я стараюсь вести машину как можно ровнее.
Метрах в двадцати машет соей волшебной палочкой ДПСник.
Колеса пылят по гравию, я проезжаю как можно дальше, заставляя дорожное препятствие немного побегать.
Наконец стоячий полицейский подбегает к машине и голосом умственно отсталого зачитывает свое заклинание.
- Эй, командир, хорош орать. – говорю я, целя словами под козырек фуражки. – Девушку разбудишь.
- Что? – молодой оловянный солдатик из армии справедливости хлопает глазами, как девчачья кукла. – Что вы себе позволяете? Ваши документы! – вскипает солдатик.
- Нету, дома забыл. – я широко улыбаюсь обезумевшему от фамильярности лицу. – Слушай, командир, не кипятись, давай договоримся. Сколько надо?
- Сколько? – переспрашивает современный Шариков.
- Сто. – наобум говорю я, наблюдая, как зависает сотрудник ГИБДД. – Двести, ну ладно, не ори – триста. – и, взяв секундную паузу, добавляю. – тысяч. Пойдет?
ДПСник ничего не отвечает.
- Держи. – две новехонькие пачки прилипают к вспотевшим рукам. – Ну, удачи тебе, командир. Не скучай.
Солдат дорог и генерал обочин растворяется в ночном воздухе, и кажется, что он все так же стоит с пачками денег в руке и широко раскрытыми глазами.
Город встречает нас вереницей искусственных огней.
Он живет, он бурлит, он, как и любой современный осколок цивилизации, не спит.
Люди неспешно прогуливаются по улицам, залитым желтым, электрическим светом.
Мимо проплывают вспышки фар и тут же пропадают рубиновыми звездами в омуте зеркала заднего вида.
Еще один город, такой же, как и все остальные.
Очередной клон, очередной шедевр современного искусства по заполнению пространства.
Когда вместо реальности взгляды стекают по отполированной поверхности искусственного.
Где самое красивое место в городе? Не знаете?
Все просто.
Там, где Макдональдс.
Есть ли в городе фонтан? Это даже не вопрос. Что за город без фонтана?
Загляните в центр, в парк, и о чудо! Там будет фонтан.
Вера проснулась и, потягиваясь, смотрит в лицо городской косметики – иллюминации.
Мы проезжаем мимо небольшого парка, заканчивающегося блюдцем фонтана. Парк упирается в массивное здание местного Дома Культуры.
Фасад ДК подсвечен. Вереницы огней гоняются друг за другом, дырявя ночь красочной вывеской.
- Может сходим в кино? – Вера смахивает с лица последние обрывки снов.
- Давай.
Мы бросаем нашу лошадку из Лас-Вегаса через дорогу от парка.
Повсюду компании молодежи, старающиеся как можно надежнее спрятаться в ночной тени.
Пахнет сигаретами и алкоголем. Шелестят слова и периодически прокатываются волны смеха.
Я закуриваю, и еще некоторое время верчу в руках желтый крикет, затем выбрасываю зажигалку в фонтан.
На входе в ДК приходится постоять в небольшой очереди. Только что закончился какой-то не по-детски поздний сеанс. Большинство детей мирно спят на руках родителей, зачем-то потащившихся в кинотеатр среди ночи.
У каждого города свои законы, может здесь так принято?..
Я обнимаю Веру одной рукой, а она потрошит пачку денег, стараясь разорвать никак не поддающуюся ленточку.
- Это настоящий? – раздается писклявый голосок.
Рядом с нами стоит девочка в розовом платьице.
Я поправляю пиджак, скрывая рукоятку Кольта.
- Ага. – подмигиваю девчушке и шепчу, приложив указательный палец к губам. – Только никому не говори.
- Вы как тот дядя на афише! – восхищенно выдыхает она, показывая влево, на большую тумбу с оборванными листками афиш.
- Грация! Грация! – вспыхивают обеспокоенные возгласы.
И девочка растворяется в родительской толпе, умчавшись на отцовские позывные.
- Какое странное имя. – говоришь ты, просовывая деньги под стекло кассы. – Грация… - ты смотришь на меня. – А мы с тобой выдумали какую-то фигню!
- Это не мы. – я улыбаюсь. – Хочешь, ты будешь Весной?
- Не знаю. – Вера пожимает плечами.
Мы проходим в полутемный зал и усаживаемся на свободные места недалеко от входа.
Зал заполняется неохотно и к тому моменту, как гаснет свет, свободными остаются две трети мест.
Старое кино летит кадрами мимо.
Молодые и красивые Уоррен Битти и Фэй Дэнуэй разыгрывают свой самый красивый спектакль.
Все не так, все фальшиво.
И выстрелы и беготня.
Чувства, бьющие через край.
Все так преувеличено, так неестественно.
Фарс.
Мы уходим с половины фильма.
В след нам летят слова героини Дэнуэй: Клайд. – звучит ее голос, когда я выхожу из зала. – Клайд, стой. – и я закрываю дверь.
Мы проходим по парку и идем вниз по улице.
Медленно проплывая в отражении витрин магазинов и кафешек, мы превращаемся в обычную пару, в тех, кто наполняет опостылевшие будничные вечерне-ночные улицы прогулками.
Мы просто одни из тех, кто отражается в витринах.
Еще одна пара.
- Смотри. – Вера толкает меня плечом.
Впереди, на небольшой свободной площадке пространства развлекает прохожих клоун.
Красный нос и белый грим, пестрый костюм и оранжевый парик – все как полагается.
Клоун кричит: господа, не проходите мимо! Только сегодня! Только этой ночью! – призывно вопит клоун умышленно уродливым голосом. – Чудеса! Только сегодня!
Вера уверенно берет меня на буксир и тянет к уличному шуту.
- Все, что вы хотите! – надрывается клоун, размахивая руками. – Только бросьте пару монет! – орет он. – Сколько не жалко для чуда!
Несколько человек смеются невдалеке от клоуна и его личного цирка.
Ночь разрезает вспышка фотоаппарата.
И Вера бросает на асфальт одну за другой аккуратные пачки денег.
- Вот это удача! – хрипит и пищит одновременно клоун. – Загадывайте желание, милая девушка! – он оттягивает галстук-бабочку, и тот шлепает его по шее, из глаз брызжат струи слез. – Только загадывайте само драгоценное желание! – рыдает искусственными слезами клоун. – Самое-самое!
- Загадала! – серьезно говорит Вера.
- Так тому и быть! – кричит клоун. – Чудо свершись! – и он призывно хлопает ладонями ночному небу. – А-ап!
Клоун замолкает, глядя на нас.
Он так неожиданно замолк, что кажется, будто ты оглох.
Слышно посапывание спящего города. Слышно, как пролетает ветер, как он играет листвой. Слышен далекий автомобильный сигнал.
- Неудача! – весело взрывается клоун. – Бывает! – он пожимает плечами и прыгает по периметру своей воображаемой арены. – Значит не судьба! Подходим! Чудеса! Чудеса! Пара момент и сбудется ваша мечта!
- Как символично. – тихо говорит Вера. – Вот так и случаются чудеса на самом деле.
В жизни все случается не так, как в кино.
Все вовсе не так.
Вера смотрит на меня, смотрит пронзительно и внимательно.
- Я устала. – говорит она. – Просто устала. – ее спокойный и уверенный голос.
Таким голосом заказывают булочку и чашку кофе в уютном кафе.
Вера смотри мне в глаза.
Револьвер чихает пулей, пробирающейся сквозь Веру.
Она вздрагивает и оседает, но так и не отводит от меня взгляда.
Чудо! – звучит у меня в голове голос клоуна. – На площади, посреди города, девушка стреляет в себя! Всего пару монет! И увидите чудо!
Я слышу, как где-то позади, завывают сирены.
Пришлось бросить наш Форд и отобрать у какого-то идиота старую-добрую Бэху.
Вера лежит на заднем сидении, прижимая мой пиджак, пропитавшийся кровью, к животу.
Мой взгляд скачет в зеркале заднего вида, задерживаясь, то на Вере, то на неуверенной ночной пустоте позади нас.
Сейчас мы похожи на кадры гангстерского фильма. Завывание сирен погони, кровь, мешок с деньгами и полный газ на горизонт.
Но все это лишь повод, всего лишь причина, чтобы побежать, чтобы сдвинуться с места.
Все не такое, каким кажется.
Это как музыкальное сопровождение, как настроение, как мысли.
Ты думаешь, что смотришь боевик, думаешь, что смотришь триллер?
Нет.
Ты даже не смотришь кино.
Ты смотришь в зеркало, смотришь в окно.
А что уж ты там увидел…
Пыльные проселочные дороги ведут в самый центр земли. По крайней мере, так кажется.
То и дело из ночной пустоты появляются деревеньки, стоящие на берегу реки или на опушке леса. Этакие населенные пункты посреди бесконечности. Будто начальная точка, всегда отсутствующая на карте. Место не обозначенное ничем. Просто самый центр Земли.
Вера слабеет. Это видно даже через зеркальную поверхность.
Я сворачиваю к одиноко стоящему посреди поля ангару.
Вера безвольно лежит у меня на руках.
С трудом мне удается открыть высоченную тяжелую дверь.
Ангар пуст. Огромное пространство тишины.
Я опускаю Веру на землю.
Даже в заброшенном ангаре, посреди ночи, где-то в самом центре ничего, я вижу, как синеют ее губы.
- Тебе придется бежать без меня. – и она пытается улыбнуться, ничего из этой затеи не выходит. – Тебе нужно научиться жить без Веры.
Слышны вопли громкоговорителя за стенами ангара.
- Знаешь, что я загадала? – шепчет Вера.
И я киваю: знаю. – я говорю. - Просто возьми мою руку.
Она улыбается. Она сжимает мою ладонь.
Звучит бесшумный взрыв и пространство замирает.
Солнечные лучи нового утра режут ночь на черные лоскуты.
Лучи забираются в ангар, пробиваясь сквозь пыльные окна под потолком.
Из темноты появляется твое белое лицо.
Я ловлю твой взгляд.
Уставшие, сонные глаза. Они медленно, неуверенно исчезают в утренних окнах, затем касаются меня, после устремляются вверх и останавливаются.
Я держу Веру на руках, сидя на земле посреди пустого огромного ангара, за стенами которого мир, рассыпавшийся летними утренними лучами.
- Выходите! – доносится с улицы. – С поднятыми руками!
И пространство снова оживает, качнувшись и разлетевшись на миллиарды песчинок.
Большие белые хлопья снега опускаются из-под крыши ангара.
Жарким летним утром, за воротами заброшенного ангара валит снегопад.
Снежинки опускаются на застывшие глаза и таят, соскальзывая слезами.
Открывается дверь ангара.
Я чувствую касание ледяного ствола, уперевшегося в небо.
Звучит хлопок выстрела.
Снежинки опускаются на крышу, появляясь из ниоткуда и неспешно вальсируя, поднимаются с земли.
Будто кто-то перевернул шар с игрушечным домиком и снегом.
Приоткрытая дверь в летний мир.
Обратный снегопад.
И два человека в луже крови посреди пустого ангара.
- Стоп, Снято! – зычный голос режиссера. – Так, кто за кровь отвечает?! Ну какого ж хрена вы сделали?! Это разве похоже на кровь, что это за говно?! А?! Мне кто-нибудь ответит?! – орет человек в клетчатой рубашке и бейсболке. – Так, перерыв двадцать минут! Актеры свободны! И ради всего святого выключите этот полиэтиленовый беспредел!
Снег заканчивается, и его сметают в импровизированные сугробы, готовя к следующим дублям.
Муравейник людей, появившихся из пустоты, заполняет ангар.
Вера недовольно вытирает салфетками испачканные руки.
Свобода разговаривает по мобильному, не обращая внимания на дырку в голове.
“Никому не доверяй наших самых страшных тайн.
Никому не говори, как мы умрем.
В этой книге между строк спрятан настоящий Бог.
Он смеется, он любуется тобой.
Ведь ты красива, словно взмах волшебной палочки в руках
незнакомки из забытого мной сна.
Мы лежим на облаках, а внизу бежит река.
Нам вернули наши пули все сполна.”
Сплин “Бонни и Клайд”
"Как все цветы становятся милей от солнечного света и росы, так и этот старый мир делается более ярким от жизней подобных тебе."
