Фокстерьер. Будто свалянный из войлока и хвост, похожий на остроносую сардельку был тем местом, за которое держали фокстерьера во время валяния. Бело-серого окраса с большим желтоватым пятном, лёгшим на голову и уши и чёрным пятном – на хвост и часть спины. Фокстерьера зовут Ника и у него (у неё) по-женски игривый взгляд и характер. Меня Ника встречает с радостью, хотя никогда прежде не видела и со мной незнакома. Удивительно, я всегда полагал, что собаки меня не любили и при первой возможности старались цапнуть за ногу или рыкнуть, если такой возможности не представлялось. Видимо, наконец сказался результат моей долгой работы над собой по улучшению характера. Я доволен. Ника бьет меня передними лапами по животу, пританцовывая смешно и быстро на задних. Я стараюсь погладить собаку по голове и от этого её танец становится ещё живее. Но в целом мне не до Ники. Я пришёл к её хозяину сделать перевязку и, потрепав напоследок собаку по шее, прохожу в квартиру. Надо помыть руки. Ника опять оказывается возле меня. Но не прыгает, как раньше, а ждёт пока я открою кран с водой, намылю руки и смою грязь. Поймав мой взгляд, Ника начинает тоскливо и протяжно тявкать. Мне почему-то становится не по себе. Точно у меня просят кусок хлеба, а я отворачиваюсь в сторону, зажав в руке целый батон.
- Может она хочет кушать? – спрашиваю я хозяина. – Слышите, как просит?
- Она не голодная, - отвечает мне хозяин.
Хозяину шестьдесят шесть лет, он собаковод со стажем, несколько его питомцев добивались престижных наград на собачьих выставках – медали висят на стене рядом с вырезками из газет, и не мне его учить, как ухаживать за собаками.
Я начинаю заниматься делом. Снимаю старый бинт, закрывающий большую рану на бедре Иннокентия, хозяина Ники, вынимаю просоченные гноем тампоны, обрабатываю рану специальным раствором, дезинфицирую края, словом, выполняю весь комплекс процедур, предназначенный в таких случаях. На всё про всё уходит минут двадцать и я напрочь забываю о Нике. Ника напоминает о себе сама. Она взбирается на кресло рядом с кроватью Иннокентия и глядит на хозяина грустно и виновато. Словно у неё болит эта гнойная рана и словно ей делают перевязку со всеми этими промываниями-дезинфицированиями. Удивительная чувствительность. Иннокентий между тем благодарит меня за работу и как-то недобро смотрит на собаку. Я ничего не понимаю. Складываю перевязочные материалы в свою сумку – у меня ещё несколько пациентов впереди, а Иннокентий тихо шуршит тапочками в угол комнаты. Там он наклоняется к полу, что-то подбирает, вытирает и направляется с небольшим свёртком в руке в ванную. Ника спрыгивает с кресла, заглядывает через притворенную дверь на Иннокентия, но из ванной слышится недовольный голос: «Иди отсюда!» и потупив взор, собака медленно и тяжело возвращается к креслу. Она ложится в кресле на свои лапы, смотря куда-то вниз под пол, словно он прозрачный и открывает перспективу в бесконечное подземное царство.
- Вот собака, - ворчит под нос Иннокентий, возвращаясь из ванной, - нагадила, пока мы были заняты делом, - и я начинаю понимать беспокойную радость Ники, встретившей меня возле входной двери и её непомерную грусть теперь, когда её желанию быть выгулянной не суждено было осуществиться.
А я... Кому какая разница, что думал я...
