Странный он был дедок, этот Лазарь Иваныч. Рома не сразу заметил: сладострастно слюнявая жабка – лишь одна из его личин. Иногда плоская губастая мордочка старика делалась изжелта-бледной, словно бы восковой, и Рома думал с тихой мстительной радостью: «Таким ты будешь в гробу, скоро!»
Порой старик зудел на одной ноте, чем-нибудь сосредоточенно занимаясь. Мордочка жабки при этом делалась рассеянной и мстительно-мечтательной.
Зудя так, Лазарь Иваныч, например, поливал цветы (Роме почему-то это не доверял) или торчал у телевизора в жестком расхлябанном кресле.
Кормя свои кустики, Лазарь ласково, на равных, с ними общался:
- У-у, хорошенькие мои! Подсохли, подобрали лапочки… У, ты какой! Проголодался, - прямо, как хуем, хлюпаешь…
Порой глаза старика вспыхивали темной, нечеловеческой, ликующей остротой.
Рома понял: не вся крыша у Лазаря протекает. Пронзив Рому такой вот вспышкой, старик и оставил его, - «пока».
Анатоль был очень доволен. А для Ромы потянулись тоскливые дни. Время словно оцепенело, и парнишка как бы со стороны видел эту захламленную пыльную двухкомнатную хавиру, полную каких-то коробок и допотопной громоздкой механики.
Квартира казалась навсегда обезлюдевшей. Себя и эти соитья (Лазарь часто безо всякого толку наваливался на Рому) парнишка со стороны не видел. Они проходили, как облака, где-то над душою, над головой…
Мучительней всего были у Лазаря ноги. Ногтей Лазарь Иваныч не стриг, наверно, лет десять. Загнувшись, они впились в подушечки пальцев. Рома вздрагивал от этих царапающих копыт, а старикан, словно исподтишка нашалил, - хихикал.
Почему Роман не сбежал? Хотел ведь: впервые выйдя за хлебом. Да такой выдался серый холодный денек, так припечатал к гулкой, насквозь продуваемой арке липкий холодный дождик, что Рома понял: лучше (пока?..) вернуться…
Раза два в неделю наезжал Анатоль. Он ебал Ромку при Лазаре со всей энергией вездехода. Анатоль полагал, что неплохо устроил Рому и вообще тот от него без ума. Но именно эти поебушки казались Роме (особенно после ухода гостя) особенно мерзкими.
Когда Анатоль уезжал, Лазарь делался как-то поснисходительней, допускал Рому к своим рассказам. В качестве утешения, может быть, рассказал ему об одном своем давнем друге, который еще при совке сел «за вот это за самое, за НАШЕ». На зоне друг Лазаря устроился парикмахером при начальстве. После каждой стрижки-бритья начальство молча расстегивалось.
- Там и спился, с одеколона начав. Обидней всего ему было, что МОЛЧА…
Почему-то Рома подумал, что Лазарь рассказал не о друге, а о себе.
Впрочем, никакого одеколона старикаша не пил, но каждый вечер – наливочку. От нее у Ромы голова раскалывалась.
В этой квартире он жил, как жучок в коре зимнего дерева. И хотя Анатоль орал, чтобы Роман помогал хозяину, парнишка делал всё кое-как.
На восходе солнце упиралось в окно. Но плотные жалюзи не впускали его в комнату Лазаря. На закате солнышко вновь являлось, заливая кухню и необитаемую комнату ( когда-то спальню Лазаревой жены, - спали они, значит, порознь?..)
В кухне, где в этот час ужинали Рома и старикан, всё плавилось. Морщины и дряблость – нет, ветхость! – Лазаревых телес и бурые на них бородавки обнажались с самой беспощадной, как под ножом, наглядностью.
Все в комнате жены было белесым от пыли, к тому же тюль на стеклянной двери делал ее еще больше похожей на больничную палату.
Жена Лазаря умирала долго, мучительно, бестолково будя мужа среди ночи колокольчиком. Померла – Лазарь Иваныч тотчас выбросил колокольчик, хотя тот был фарфоровый-расписной, 19 столетье.
Лазарь любил понты. Но все это было такое жалкое, старомодное, несло на Рому от этого от всего тоской незадавшейся чужой, помирающей уже, беззащитной жизни.
Почему Рома запомнил про колокольчик?..
Людей старик не терпел, глумясь надо всем, что предлагал ему мутный прибой эфира.
*
Как-то под вечер, когда Лазарь заснул после требовательного, слякотного соитья, Рома выполз из-под него на кухню.
От солнца она расплавилась, но Рома весь прямо выставился под жар, приник животом к щербатому подоконнику. Парнишка словно упал в поток слепящего света, в котором, как камни, прыгали перед ним черные пятна.
Время, пространство исчезли вдруг. Рома слился с чарующей бесконечностью.
Когда солнце стало сползать с макушки, он запел. Тихо-тихо, еле слышно, настойчиво. Что-то такое стряслось в его голове, - если б Рома не издавал эти звуки, он бы, наверно, свалился на пол.
Пел он все про то же, - про «соле мио».
Он весь вжался в стекло, мутное, годами не мытое.
Упырек?
- Так-так… так-так… - Лазарь Иваныч давно стоял на пороге и наблюдал. Наблюдал больше, чем вслушивался.
Рома сорвался с ноты, замолк. Нехотя, мучительно обернулся.
Старик мечтательно, как гурман, улыбался. Сейчас он походил на жабу особенно.
- Что ж, теперь послушай, как это должно быть НА САМОМ ДЕЛЕ…
…Кряхтя, он ползал среди своих коробок и допотопных каких-то, готовых лопнуть от одного только прикосновенья магнитных лент. Тяжелые огромные диски так и вырывались под стол.
Рома стоял у двери,- молча он ожидал.
И был спокоен, как никогда.
Старик запыхался, шлепнулся на кровать. Он полулежал на ней косо, дышал со свистом. Лицо Лазаря Иваныча сделалось серым и восковым.
На фоне шороха, треска, каких-то словно даже и взрывов полился голосок. Это был именно голосок, - звонкий, но тоненький, отчаянно заливистый, бабий. Он звенел, но тянул гнусаво слова, с апломбом, нарочито мечтательно, нарочито изнеженно.
Всё ту же про солнце песенку.
Лазарь Иваныч махнул ручоночкой в сторону голоса:
- Понял теперь? Были и мы рысаками…
- …да сплыли, - закончил за него Рома. Тотчас и спохватился, не сказал ли он это вслух.
Вроде нет?
И Рома кивнул искренно. Можно сказать - трепетно.
*
Ничего после как будто не изменилось. Рома все так же делал работу по дому, - кое-как, словно сквозь сон, равнодушно. Лазарь все так же у экрана разносил сплетнями современность.
Но к Роме лез вроде б поменьше, - не так бестолково, да…
Парень даже подумал, было, что надоел, - и испугался!
Анатоля он как-то спросил (оба вышли во двор, мужик к машине, Рома – в магазин):
- Лазарь – певец?
- Да пиздец он! Полный! – заржал Анатоль.
- Он сидел?
- Вроде бы… Кто при Сталине не сидел?
Молча открыл машину.
- Вообще-то ты первый, кто у него пришвартовался. Остальные с заходу палились. Шурупит пока старичоночка!..
Садясь в авто, Анатоль заключил, вроде посмеиваясь:
- Гляди, еще квартиру тебе оставит…
Рома тотчас просек, с чего это Анатоль тут тусуется.
Подумал:
- «А если?.. А ВДРУГ?..»
Тотчас понял: как куренку, ему Анатоль бошку свертит…
Начинался август. С неделю еще пекло, а после подкатили сплошные безвыходные дожди, пучками рвали усталые листья.
Пахло не осенью даже, а чем-то бесконечным. Морем в форточку нанесло. Рома вдыхал с детства знакомый запах и с ужасом грезил о близящейся зиме.
Старик теперь спал сутками напролет, сделался квелым. Он умирал?
В том, что Анатоль погонит с квартиры, Рома не сомневался.
*
Однажды ночью дожди прекратились. Утром Рома пошел в магазин. Небо было ледяное-синее, а деревья вдоль бульвара стояли наполовину желтые. В воздухе, еще влажном, как-то даже рдел свежий запах осенней горечи. В арке Рома наткнулся на молодого узбека в зеленой робе. Лицо у того было темное, какое-то деревянно ожесточившееся. Он зыркнул на Рому и тотчас отвел взгляд.
- «А ведь он думает, я тоже богатый!» - догадался парнишка.
Он подумал, что в любой миг окажется рядом и даже ниже, - у чурки вон хоть работа имеется…
Вернувшись из магазина, Рома еще в прихожей услышал редкое: Лазарь говорит с кем-то по телефону. Лишь Анатоль теребил старца по телефону. Сам хозяин никому не звонил из принципа.
На этот раз он курлыкал хоть и с апломбом, но как-то польщено, а временами даже растерянно.
Опустив трубку, Лазарь не сразу увидел Рому. А заметив, велел поскорей прибраться.
Удивленный Рома поплелся за веником.
- Эй! – крикнул старик вдогонку. – Не хуй! Пускай всё, как есть: в собственном, блядь, соку… Больно велика им честь будет…
Но вместо драных треников облачился в серые, с пятном на коленке, брюки.
Через полчаса позвонили. Рома открыл…
На пороге стоял… точно такой же Рома. Правда, чуть круглей и чуть выше, и чуть белей, - и вообще, это оказался шатен с мелированной прядкой на лбу. Одет он был, - Рома сразу догадался: одет, как и следует. Большой букет откормленных чайных роз, впрочем, полускрывал пока это создание.
Почему Роман сразу догадался, что это был такой же вот Рома?
При всех понтах сквозило в юноше что-то вылизанное, торопливо-лакейское.
И еще: гость тоже каким-то чутьем-нутром тотчас понял, кто такой здесь невзрачный его двойник.
- К Лазарю Ивановичу. От Мамоны Кубреновича, - четко выговаривая все звуки, произнес Рома Шикарный.
Кондитерски-сладостное облако прошелестело мимо Романа.
Но этот тяжелый и жадный запах цветов мешался с тонким ароматом никогда Ромой не нюханного еще парфюма. Рома остался в темноватой, заваленной хламом прихожей, сам как сброшенный рваный тапочек.
Он слышал холодное воркованье посланца от Самого, - воркование чуть растерянное, чуть-чуть снисходительное сперва. Впрочем, Лазарь был милостив, как монарх.
- До встрэчи, - бросил Рома Шикарный Роме-Тапочку, проходя к двери. Бросил машинально, не повернув головы.
Хлопнула дверь. Рома продолжал стоять в тесной прихожей, весь растворившись в сказочно-свежем запахе ушедшего человека.
Мамона Кубренович!
Сам?..
Это жирное губасто-глазастое лицо, эту рожу капризной закормленной девочки Рома видел только на афишах и по телевизору.
Он и не думал, что пути их пересекутся.
- Эй! – позвал Лазарь.
Рома немо явился.
- Слыхал? Он собирается меня навестить! Он снисходит! Считает своим учителем! Да ебать его в сраку штопаную! Тоже, певичка хуева, памятник из фанеры…
Старик чиркнул взглядом по Роме:
- Архив, падла! Чует сердце: архив запросит!
- «Да кому он нужен-то, твой архив?» - подумал Рома. И впервые вдруг такая ненависть к старику захватила всё Ромино существо, что он даже вздохнуть не посмел.
Лазарь искоса глянул на Рому:
- Ну-ка, иди сюда!..
Рома не понимал, о чем это он.
- Давай-ка, давай! Дрочи на них, Ромочка! На могильные эти кущи!
Старик хохотнул. Торжествующий клекот кипел в его горле.
Рома подумал: Лазарь или умрет сейчас, или сошел с ума.
Он уставился на хозяина. Тот откинулся в кресле. И такое злорадное любопытство, такая брезгливая жажда жизни играла на губастом лице этой избалованной, а после раздавленной, а после какой-то непонятной силой из слизи слепившей себя опять жабки, что Рома.
Он восхитился?
Он ужаснулся?
Он расстегнулся и выставил.
Но от растерянности сейчас разве что пИсать мог.
- Соберись, соберись! Я загадал… Сумей, Ромочка…
Через минуту вязкие капли шлепнулись на цветы.
*
Удивительно: хитрый, капризный, злобный старик не обманул Романа! Шиш он богу показал, что ли, этим? Показал небесам язык?.. Теперь парень живет в его квартире, - уже с год, как один. Он владелец. А Анатоль сгинул куда-то, - тогда же. Придавила его тень Мамоны Кубреновича, - но каким, хочется понять (и никогда не узнаем!) образом?..
Каждому в этой жизни светит свое лишь солнце.
Остальное - таинственно.
© - Copyright Валерий Бондаренко
