Америка глазами русского ковбоя

АНАТОЛИЙ ШИМАНСКИЙ

АМЕРИКА ГЛАЗАМИ РУССКОГО КОВБОЯ




ПРЕДПОСЛЕСЛОВИЕ ДРУГА
АМЕРИКА ГЛАЗАМИ МЕДЛЕННЫМИ

Читая Шиманского, вспоминаю: Арсеньев, Пришвин, Бианки; уходя дальше в детство: Миклухо-Маклай, Ливингстон, потом — Крашенинников, адмирал Невельский; детское чтение: «Враг под микроскопом» (про Пастера), «Верные друзья» Нины Раковской, Мичурин...
В детстве же — Майн Рид, «Морской волчонок» и «Всадник без головы», естественно, с Пушкина начиная! — Фенимор Купер, чудом — Кэрвуд, Чарльз Робертс, Сетон-Томпсон — «Маленькие дикари», «Животные — герои», «Рольф в лесах»...
Затем взрослое путешествие по Америке — с Керуаком (1959 — 1960) и Набоковым, его «Лолитой», суровые «Гроздья гнева» Стейнбека...
А для кого-то возникает «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова — но это уже лет в двадцать; заодно проштудировав в школе Маяковского «об Америке», где безработный бросается в Гудзон с Бруклинского моста, нешто — перепрыгнул Манхэттен? (Этот мост переброшен не через Гудзон, а через океанский пролив, называемый Ист-Ривер.)
...Но кто не читал этих книг?
В «дневниках» не может быть все интересно, как не интересна вся жизнь, интересно лишь ее преломление в глазах очевидца или рассказчика.
Дневник как жанр подразумевает не занимательность, а наблюдательность.
Шиманский увидел многое. Многое из того, чего я не узнал за двадцать лет жизни в Америке — за неинтересностью ли материала, за чужеродностью (чужеземностью) его, за неохотой вглядываться в чужую жизнь...
Америка Хемингуэя, Фолкнера, Драйзера и Джека Лондона, Сэлинджера и Апдайка оставалась «книжной» страной, без соответствий с реальностью, за пять лет в Техасе и пятнадцать в Нью-Йорке наблюдаемой, в основном, по телевизору и не вызывающей ни малейшего интереса, существующей параллельно, вовне.
Она также не совпадала с вычитанным, как, допустим, Франция «Трех мушкетеров» Дюма — с Францией реальной, Францией ксенофобов и лавочников Мэгре-Сименона (столь похожей скучностью на реальную Россию 50—60-х годов).
...Америка рекламных щитов и однотипных мотелей, штампованных домов и одинаковых в своем разнообразии машин, Америка, которую я проехал вдоль и поперек, как-то не отложилась в моем сознании: Даллас похож на Хьюстон, и оба — на Нью-Йорк, в промежутках же — какие-то многомиллионные типовые коттеджи, похожие как две капли воды. Разнообразие на уровне убогой фантазии миддл-класса (подтверждением может служить серия отснятых Шиманским почтовых ящиков: в форме сапожного молотка или шприца — ветеринар, значит, ракеты или чего-то еще столь же заурядного), словом — не впечатляет...
Лошади живой в Техасе за пять лет не видел! Один раз отснялся с осликом, да однажды тащил из грязи корову — вот и скотоводческий штат ковбоев...
Но, возможно, я не смотрел. Не интересовался.
...Видел и амишей (анабаптистов), и менонитов, превращенных в туристский аттракцион, бывал на скучнейших ярмарках (детская ярмарка в Ленинграде, с барахолкой, приблизительно в 1950 году, запомнилась куда как круче!), случалось, шел пешком по шоссе и видел словно бы фанерные фасады магазинов инвентаря и похоронных бюро, а за ними, казалось, домов и нет — пустые поля, ни души, как в каком-то фильме ужасов...
Словом, виденную уже и не увиденную Америку, я увидел — глазами Шиманского. И его лошади, мерина Вани...
Упоминавшимся Ильфу и Петрову приходилось соблюдать «политическую линию», везли их по Америке ныне лишь обозначившиеся супруги-коммунисты, о чем встречено мною немало статей, интервью-воспоминаний, в которых они оправдываются в чем-то, а в чем — я так и не понял: то ли они не показывали чего-то Ильфам по приказу ЦРУ-ФБР, то ли, наоборот показывали не то.
Шиманский сам смотрел, что хотел. Как Миклухо-Маклай.
... Самое удивительное, что совершил он это путешествие, практически не имея денег. Но таковы американцы. Помнится, сразу по приезде, после заметки обо мне (точнее, о моей собачке, которую я вывез под видом пуделя) в New York Times, меня отловила по дороге американка, подвезла нас на Толстовскую ферму, где мы обитали, и, увидев отсутствие посуды и прочего, вернулась, привезя свой свадебный сервиз и прочую кухонную утварь: «Но вам же надо как-то начинать!»
Имя ее забыл, поскольку больше не виделись, но доброту ее — помню.
Эту-то доброту почти всех встреченных и описывает наш лошадиный путешественник.
Наше прошлое — биофак ЛГУ, 1957 — 1960-е, я — несостоявшийся герпетолог (ушел болтаться по геологическим экспедициям), а вообще-то специалист по змеям и крокодилам. Толик же занимался партеногенетическими ящерицами Кавказа, живущими и размножающимися без присутствия мужеского пола. И я хотел туда же, в пампасы, но убедившись, что ни Южная Америка, ни Африка мне не светят, двинулся по Сибирям, геологом, геофизиком, как все поэты, от Горбовского до Бродского...
И все друзья, поголовно, общие: зоофотограф Саша Коган, сделавший за бесплатно сотни фот для моей антологии «У Голубой лагуны»; Ростик Данов, покойный зоохудожник, приславший мне определитель землероек по их, гм, мужским органам; и Боб Шепилов, мой соперник в любви к Олесе, художник-сюрреалист, утонувший в Кристательке; и детская любовь моя с Дворца пионеров еще, зеленоглазая биологиня Наташа Князева; и семейство Мальчевских (моих ближайших родственников по четвертой жене, из семейства Голубевых-Мейерхольдов-Пуниных-Ахматовой), чей дядюшка сделал первую пластинку с птичьими голосами на Ворскле; и еще художники Адольф Озол и Марик Штейнберг, выставлявшиеся на биофаке в 1960-м, вместе с лауреатом премии комсомола Славой Кушевым, потом работавшим лодочным сторожем с поэтом Владимиром Ибрагимовичем Эрлем со товарищи. Искусствовед Слава Затеплинский, с тремя дипломами, по прозвищу «лихо одноглазое», человек с внешностью и замашками Бурлюка, разгромивший в 1959-м стихами Сэнди Конрада (Сашу Кондратова из Лесгафта); поэт Яков Гордин и защищавший его юный Иосиф Бродский.
Мир тесен до безобразия, куда ни плюнь — в знакомого попадешь, и неизбежно нам было встретиться в Хьюстоне, в 1977 — 1978-м, в доме художника и философа Яши Виньковецкого, тоже друга Бродского (и Волконского, и Хвоста, и Бобышева, и моего, и ), равно и с Коганом, и со Славой Гозиасом, и Саввой Жукоборским (нежно любимым за фамилию!), и с изобретателем теплообменника (забыл имя, а именно он грозился из своих грядущих биллионов субсидировать мои немалые проекты! Александр Кали-на — немудрено и забыть, с такой распространенно ресторанной фами-лией) — в нашей микротютельной техасской эмигрантской тусовке...
А потом — совместное житье-бытье в «Некрасовке», у Вильямсбургского моста, где я держал нечто вроде галереи и выставил под сотню русских нью-йоркских художников во второй половине восьмидесятых годов, дом Володи Некрасова, под завязку набитый нетрудовым и неденежным элементом: скульптором Олегом Соханевичем, переплывшим Черное море, вятским иконописцем Витьком Володиным, биологом и таксером Шиманским, актером нью-йоркской богемы Сайзом (он же Саша Ямпольский), натурфилософом и беглым штурманом Володей Пархоменко, поэтом и изготовителем артефактов Генрихом Худяковым, легендарным и бессмертным художником Василь Яковлевичем Ситниковым....
Многое нас связывает с «порутчиком Антиноем Шиманьским», как я обозначил его в антологии, приведя единственное восьмистишье его юности в томе 4Б моей Антологии поэзии (см. также в тексте дневников), — современное гусарство, фантастические ночные эскапады по веселым и очень черным девушкам Манхэттена — незабываемые кадры: рассвет, Шимань драйвит, красотки лезут к нам в открытые окна, хватают за... гм, машина идет сикось-накось, феи машут в воздухе длинными ногами, спохватываемся — бумажник у лобового стекла на месте, но денег в нем нет... съездили еще за деньгами и пошли по второму кругу, воплощая мечту и думы Миклухо-Маклая о любви с белозубыми и иссиня-черными папуасками.
...Пито было и говорено ночами напролет, и вот — явление Шиманя с «бортовым журналом» путешествия, набор дневников на моей программе МЛС, не расшифрованной «окнами», распечатки и правки, редактура и корректура...
И вот он, читаемый дневник путешественника, братка — а я, объездивший на машинах пол-Америки, и сотой доли виденного не усмотрел: скорость, мелькают за окнами какие-то дома, дороги и поселки — нет, чтоб, как Толик, неспешно, вдумчиво, медитативно, на лошадке — мечта!..
Скорость, поспешательство — губят нас, превращают в туристов по маршруту: «поглядите налево! направо!» — ан и уж, промелькнуло, и нет.
А нет чтоб — не спеша, по обочинке, на лошадке. Я вот все мечтаю ослика, чтоб за восемь миль в Хэнкок за продуктами ездить, или верблюда-бактриана, двугорбого — а Толик уже собирается на верблюдах вокруг Австралии...
Когда-то в университете мы мечтали о путешествиях, о Южной Америке, Африке — начитавшись и насмотревшись Ганзелки и Зигмунта, Тура Хейердала и Аркадия Фидлера...
Толик — осуществил, хотя бы по Северной...
А я уж — вряд ли...
Поэтому мне (не знаю, как вам) так интересно читать его дневники-зарисовки — глазами как бы даже и своими, хотя они и его...
КОНСТАНТИН К. КУЗЬМИНСКИЙ






ВВЕДЕНИЕ

Только обыватели, сидя в полумраке своего жилища, любят думать, что путешествия уже не раскрывают никаких тайн; на самом деле горный ветер так же будоражит кровь, как и всегда, и умереть, пускаясь в достойную авантюру, всегда было законом человеческой чести.
В. Набоков.

Родился я во время войны и в детстве не помню хотя бы одного дня, когда был сыт. Мама одна тянула нас с братом и бралась за любую работу, чтобы хоть как-то нас прокормить. В четыре года научился у старшего брата читать, и с тех пор книги заменяли мне пищу и позволяли путешествовать по миру вместе с их героями. С «Детьми капитана Гранта» я путешествовал в Патагонию, а с Томом Сойером и Геком Финном плавал по многоводной Миссисипи.
В юности верил я в то, что должен быть счастлив, родившись в самой лучшей стране мира — Советском Союзе, и жалел всех, кому с этим не повезло. Окончив школу, уехал в Сибирь и два года работал на «стройке коммунизма» — электрификации железной дороги Москва — Владивосток. Там увидел кошмар обыденной жизни советского человека и засомневался в правдивости легенды о «стране победившего социализма».
Поступив на биофак Ленинградского университета имени А. А. Жданова, я вскоре вошел в группу студентов и аспирантов, которые хотели свергнуть коммунистов и приступить к их «фонаризации» — вешанию на фонарных столбах. Вечерами собирались мы на лютеранском кладбище и на могиле какого-то Карла Маркса жгли «Манифест Коммунистической партии», написанные двумя провокаторами рабочего движения, Фридрихом Энгельсом и «Карлой» Марксом.
Но не долго мы резвились — вскоре КГБ внедрило в наши нестройные ряды доносчика. Несколько человек арестовали, а меня стали таскать на допросы в Большой дом. Я исхитрился под чужой фамилией устроиться в геологическую экспедицию и несколько месяцев пережидал в Казахстане, пока закончится следствие и суд.
Вернувшись в Ленинград, я через год защитил кандидатскую диссертацию по генетике ящериц и комфортабельно устроился научным сотрудником Биологического института в Старом Петергофе. Я был счастлив, отправляясь ежегодно в экспедиции по Средней Азии и Северо-Западу и публикуя в журналах научные статьи, которые никто не читал. Где-то к сорока годам наступил климакс неудовлетворенности рутиной жизни. Опротивела семейная жизнь, страх надвигающейся смерти привел меня в лоно йоги, буддизма и суфизма. Я решил уехать в Индию и где-то там, в Гималаях, присоединиться к монахам, чтобы остаток жизни промедитировать в пещере.
Как в анекдоте — «съисть-то он съист, да хто ж ему дасть», вырваться из «совка» было непросто. Но к тому времени открылась форточка еврейской эмиграции. Уехали мои друзья и прислали вызов от «родственников» в Израиле. Два года бился за право выезда. Чиновникам ясно было, что никакой я не еврей и нет у меня родственников за границей, но так уж я им надоел, что выпустили как русского, но по еврейской визе.
Оказавшись в Австрии, узнал, что Индия не принимает иммигрантов, и только США, Канада и Австралия согласны меня принять. Выбрал США и не сожалею о содеянном, а может, и сожалею, но скрываю от себя и других. Ведь хорошо там, где наших нет.
Пришлось работать лаборантом, садовником, охранником. Жил в Техасе, в Калифорнии, а потом перебрался в Нью-Йорк — самый чудесный и ужасный город мира. Здесь же я поступил в аспирантуру престижного Колумбийского университета и два года водил такси, чтобы оплатить обучение и собственное проживание. Защитив диссертацию по охране окружающей среды, устроился на работу инспектором ресторанов, бань и бассейнов. Взяли меня на эту «хлебную» работу после того, как десять инспекторов попались на взятках и были отправлены в тюрьму.
Три года я каждый день ходил на работу, получал зарплату и мог так жить до скончания века, да и в следующий переползти таким же образом. Но как любая социальная система мой Департамент общественного здравоохранения имел внутренний отдел шпионажа за своими сотрудниками. Как много лет назад кагэбэшники предлагали быть их сексотом, так и здесь мне предложили доносить на коллег, мотивируя это благородными соображениями выявления преступников. Не сомневаюсь, что когда Иуда предавал Христа, он тоже руководствовался добрыми намерениями избавления еврейской религии от ее разрушителя.
Отверг я это гнусное предложение и уехал в Англию, чтобы жить в любви и согласии с прекрасной Джин. Хватило меня всего на год — человеку, привыкшему к открытым пространствам России и Америки, жизнь в скученной Европе противопоказана. Еще хуже приходится, когда ты влюблен и потерял свободу выбора.
В США я вернулся абсолютно сломанным неудачной любовью и год наслаждался страданием. В тот период начал разваливаться СССР, и я приехал туда помочь семье и друзьям пережить трудные времена. Я вернул себе русское гражданство и потерял не одну тысячу долларов в попытках ведения бизнеса с бесчестными и несчастными партнерами.
Вернувшись в очередной раз в Нью-Йорк, я встретил Петра и Николая из города Иваново, которые на двух телегах, запряженных владимирскими тяжеловозами, проехали Европу. В Антверпене они продали лошадей и отправили телеги пароходом в Нью-Йорк. Здесь они пытались найти спонсоров, чтобы проехать таким же образом Америку. Четыре месяца мы безуспешно старались привлечь чужие деньги для финансирования теперь уже нашего общего мероприятия. В конце концов, я вложил собственные две тысячи, и мы купили двух красавцев-тяжеловозов Бонни и Клайда.
Снежным утром мы отправились в путь из города Катона, что находится в 50 километрах севернее Нью-Йорка. Через месяц мы были в окрестностях Филадельфии. К тому времени битва за лидерство между нами достигла кульминации. Я счел за лучшее предоставить партнерам возможность продолжать ее без меня и вернулся в Нью-Йорк.
На третий день тягостных раздумий о будущем я встрепенулся, как Архимед, и вскричал: «Эврика!» На автомобильной стоянке в Манхэттене оставалась вторая телега, которую нужно выкупить и организовать собственную экспедицию.
За три недели удалось насобирать три тысячи долларов. После чего погрузил телегу на грузовик и привез в столицу штата Пенсильвания, город Харрисбург. Там на аукционе купил за 1525 долларов девятилетнего мерина-тяжеловоза бельгийской породы по кличке Джейк. Предыдущими хозяевами этого мерина были фермеры секты амишей, которые не признают современную цивилизацию и ведут хозяйство на лошадиной тяге.
Лошадь я назвал Иваном, а экспедицию — «Из России с Любовью и Миром». Ехал я к Тихому океану, пытаясь следовать совету Конфуция,:
Поняв других, ты будешь мудрым.
Поняв себя, ты озаришься.
Победив других, будешь ты сильным.
Но только победив себя,
Ты сделаешься могущественным.


НАЧАЛО
20 февраля

Наконец-то я в пути, и Ваня неспешно цокает копытами вдоль бровки шоссе номер 36, а я заполняю «вахтенный" журнал. Встречные автомобилисты машут приветственно, коровы глядят тупо-любопытственно, а собаки, как положено, лают, но задумчиво, ведь невидаль-то какая — лошадь на дороге.
Телега моя украшена американским и русским флагами. Слева на зеленом пластике тента белыми буквами написано по-английски: «Из России с Любовью и Миром». Сзади висит оранжевый треугольник, предупреждающий, что телега быстрее 30 км/час двигаться не может, да и не хочет. Ниже треугольника болтается пластиковое ведро-поилка, а сбоку приторочена коса.
Влачит мою кибитку партнер Ваня, до этого звали Ваньку Джейком, сокращенно от Джоан, что, вроде бы, тоже Ванька, только по-английски (ведь большинство христианских имен — библейского происхождения) Типично русское имя Иван ведет начало от Иоанна: Джоан — Джон — Иоанн — Иван.
Красавец он у меня — цвета каштанового, с сивой гривой и такого же цвета роскошным хвостом. Ну что поделаешь, кастрировали его в жеребячестве, и сделался Ванька мерином, да еще сивоватым, и не знает он этой дурацкой поговорки: «Врет как сивый мерин».
Принадлежал он фермеру из религиозной секты амишей, которые не пользуются современной технологией, электричеством и телефоном, пашут же на лошадях. Не знаю, чем Ванька провинился, но они решили его продать, и вот теперь он послушно везет меня по дорогам Пенсильвании. Стучат копыта, грива развевается, селезенка екает — хорошо нам вдвоем, ни начальников, ни подчиненных.
Ваню вчера первый раз в жизни подковал кузнец по фамилии Плэстерер и не взял денег за ковку. А сварщик за работу на 100 долларов взял только 20. «У тебя и так полно расходов, заплатишь, когда станешь богатым и знаменитым», — сказал Роберт, заваривая поворотную ось телеги.
Перед этим я неделю прожил на ферме Фреда Шампаня, выхаживая лошадь от подхваченной на аукционе простуды. Покинул ферму с облегчением и сожалением: Ваня продолжал кашлять, но и Фред продолжал ежедневно пить свое пиво. В одурении он требовал, чтобы вместо Фреда его называли Кугуаром, так как на последней охоте в горах штата Аризона он умудрился по пьянке укокошить это благородное животное. Был он первым и последним американским алкоголиком, встретившимся мне по дороге .
Февральский дождь обрушился после обеда. От Вани пар клубами пышет, а я спрятался под козырьком фаэтона и едва различал дорогу. Приблизившись к мосту, Ваня вдруг круто развернулся и попер в противоположном направлении. С трудом останавливаю его и, привязав к столбу, возвращаюсь к мосту. Вместо бетона или асфальта он покрыт металлической решеткой, и Ванька испугался бездны, открывавшейся внизу.
Пришлось взять его под уздцы и перевести, хрипящего и упирающегося, через первое серьезное препятствие, которое, уж наверняка, не последним будет.
А дождь нахлестывал круче, фары встречных машин ослепляли, и пора было думать о ночлеге. Но вдоль дороги ни ферм, ни конюшен, только косые плети дождя стегают кибитку. Ан, нет! Есть еще люди на земле — навстречу шла хрупкая девчушка с зонтиком, прогибавшимся от порывов ветра. Левой рукой она с трудом удерживала парусившую картонную коробку с пиццей.
— Простите, вы не подскажете, где в этих окрестностях найти место для ночевки? — спросил я, в то время как Ваня брезгливо обнюхивал пиццу.
— С лошадью?
— Ну, а куда мы друг без друга.
Она попросила подождать и минут через пять вернулась с приятным, но несколько неожиданным предложением. Ее мама разрешила использовать под стойло примыкавший к дому гараж.
Когда я подъехал к дому, мощная, как положено быть немке, Элизабет Штрох вышла босиком под дождь и руководила процессом выруливания машин из гаража на улицу и водворения туда Ванечки. Мы съездили с ее дочкой Тиной на ближайшую ферму и привезли сена и соломы. Соломой покрыли бетонный пол гаража, в который Ваня с трудом втиснулся. Пришлось его привязать, чтобы не поранился об косилки и культиваторы.
На кухне нас ждала еще горячая пицца, кофе и джин с тоником, приготовленные Элизабет. Она позвонила мужу на работу и предупредила, чтобы тот не удивлялся, найдя по приезде мужика в доме и лошадь в гараже. Обзвонила она так же соседей и знакомых и пригласила их на ужин. Вскоре я был в компании железнодорожника, штукатура, каменщика и страхового агента — тех самых простых американцев, гостеприимных, наивных, но поначалу подозрительных. Мы пили джин и виски, говорили о России и лошадях, о любви и одиночестве, о дорогах, которые мы выбираем. Кэрол Осборн спросила, а зачем я таки решил поехать в это путешествие. Я перевел ей на английский стих Александра Городницкого о Матюшкине, лицейском товарище Пушкина:

Жил долго этот человек
и много видел, слава Богу,
поскольку в свой жестокий век
всему предпочитал дорогу.

На это Кэрол заметила, что преимущество моей экспедиции состоит в том, что я ничего не рекламирую, и люди по дороге будут ко мне относиться как к человеку, а не продавцу.
Выделили мне отдельную комнату с огромной двуспальной кроватью и кипой старых журналов. Прочел несколько строк и провалился до утра в легкую и счастливую бессознанку.
Нет ничего приятнее, чем проснуться от запаха жареного бекона. Поспешно приняв душ, я насладился американским завтраком из оладий с жареным беконом и кленовым сиропом. Хозяйка рано уехала на работу, и завтрак приготовила ее мама, маленькая и беленькая, как божий одуванчик, и красивенькая, как старенькая Золушка, миссис Шорн.
До начала Второй мировой войны Дита жила в Швейцарии и, выйдя замуж за немца, бежала с ним из фашистской Германии, вначале в Аргентину, а потом в США. В 1941 году Америка присоединилась к антигитлеровской коалиции и объявила войну Германии. Сразу же после этого муж Диты был арестован властями и помещен в лагерь. То же самое сделали с большинством немцев, недавно приехавших в США.
Всех граждан США немецкого происхождения невозможно было арестовать, поскольку четверть американцев имеют германские корни. В этом плане нашим немцам повезло значительно меньше, хотя и жили они в России со времен Екатерины Великой. Все они были посажены в теплушки и отправлены в Казахстан, где выжили только самые сильные.
Четыре года Дита с двумя детьми на руках ждала мужа, которого освободили только после окончания войны, но даже не извинились за необоснованный арест. До сих пор, вспоминая уже столь давние времена, миссис Шорн плачет.
Со времен жизни в Европе сохранился у нее посох, принадлежавший когда-то отцу. Ниже ручки был прикреплен велосипедный звонок, чтобы предупреждать прохожих о приближении. Еще ниже было крепление, как у велосипеда для насоса, туда была вставлена бутылочка шнапса, служившего «горючим» немецкому бюргеру начала века. Вот этот посох Дита и подарила мне. С тех пор я хожу с ним на прогулки, заменив шнапс любимой до бессознанки «Смирновской» водкой. За что успел даже получить штраф от полицейского, сообщившего мне заодно: в Нью-Йорке запрещено открыто нести по улице бутылку со спиртным, а нужно ее прятать в бумажный мешочек.
В удовольствие наговорившись с Дитой, позвонил в полицию штата, чтобы узнать о возможности проезда на телеге по мосту Скотт-Ферри через реку Сасквехана. Полицейский был на удивление доброжелателен и объяснил, что по дорожным правилам я не имею права ехать на телеге по шестирядному хайвэю, ведущему к этому мосту. Но, зная мою ситуацию, он обещал, что предупредит полицейских, чтобы их не было в районе моего проезда между 11 и 12 часами дня, и арестовывать меня будет некому.
Огромные грузовики, трейлеры, бензовозы и другая механическая нечисть со свистом проносились слева, удивленно сигналя и обдавая выхлопными газами и грязью. Ваня возмущенно фыркал, но исправно тянул телегу. Но вдруг справа, метрах в ста по ходу дороги, показался головной электровоз поезда, включивший фары при виде моей телеги.
Только сейчас я увидел, что железнодорожные рельсы проходили вдоль хайвэя, и всего в 20 метрах. Вероятно, машинист тоже был несказанно удивлен видом телеги с лошадью так близко от вагонов. Я уже знал, что сейчас он нажимает кнопку гудка, и, пока звуковая волна (кажется, 330 метров в секунду) колебалась в нашем направлении, я успел соскочить с облучка, одним прыжком достигнуть головы лошади и курткой закрыть глаза и уши Ванюши. Если бы я этого не сделал, он при звуке гудка мог шарахнуться влево, под колеса грузовиков. Ведь в пенсильванской глуши, среди кукурузных полей, где он вырос, поезда редко встречались с лошадьми.
Наконец-то я достиг моста через реку Сасквехана. Все там было нормально, но на подъеме Ваня резко остановился и развернулся влево. Вот тебе – опять двадцать пять, а может, и больше. Ему мешают пройти стальные пилообразные зубцы поперек дороги. Они расходятся или сходятся при изменении температуры мостового пролета. Приходится брать его под уздцы и переводить на другую сторону: «Ох, кореш, за тобой глаз да глаз».
После моста, взяв круто влево, оказался в мире без вонючих грузовиков и мерзких мотоциклов. Проселочная холмистая 849-я дорога, извиваясь между фермами и недавно построенными домами, вела к жилью и отдыху.
А вот и ферма подходящая. Кричу — никто не отзывается, только занавески шевелятся подозрительно. Но с дороги сворачивает могучий трактор со свисающим с плуга рулоном прессованного сена. Водителем оказался Джон Лэйтор, дорожный строитель на пенсии, который устроил моего Ванечку под навесом, рядом со своим трактором. В сарай он побоялся его поставить, так как Ваня по-прежнему кашлял. У Джона было там несколько лошадей и коров, правда, больше для развлечения внуков, чем для фермерства. Он боялся, что Ваня заразит их своей непонятной болезнью.
Несмотря на мучительный артрит, жена Джона, Патриция, приготовила роскошное блюдо, зажарив баранью ногу. На званый ужин хозяева мои пригласили живших отдельно детей и соседей. А потом мы уселись напротив камина, и мне долго пришлось объяснять им, почему у нас в России так плохо. Трудно объяснить, почему мы гордимся быть нацией пьяниц и невеж, почему кидаемся из крайности в крайность. После посещения России в 1917 году знаменитый английский писатель и шпион Сомерсет Моэм отметил в записной книжке: «В жизни русских большую роль играет самоуничижение, оно легко им дается; они смиряются с унижением, потому что получают от него ни с чем не сравнимое чувственное наслаждение». Возможно, мы нация мазохистов.

ГРАФСТВО ПЭРРИ

22 февраля

На 34-й дороге возле своего сарая нас поджидал коренастый мужичок с рыжими густыми волосами бобриком. Как узнал, что мы с Ваней через Америку своим ходом едем, так и загорелся: «Да я ведь и сам в молодые годы на мотоцикле всю ее проехал, ну, а с лошадью, конечно же, больше драйва. На тебе, Анатолий, 20 долларов, напиши мне с дороги, как у тебя дела». Я попросил его расписаться в моем «журнале друзей», где все встреченные и разговаривавшие со мной люди оставляли свои автографы и адреса. Я предполагал послать им мою будущую книжку. Назвал я ее: «Америка глазами русского, или Пот лошадиный в лицо», как по-русски, так и по-английски.
Неспешно вкатились мы в городишко Нью-Блумфилд, столицу графства Пэрри. Все здесь было на месте: центральная площадь с флагом США на высоком флагштоке, памятник ветеранам войн, тюрьма с полицейским отделением и величественное здание суда, где располагалась бюрократия графства. В канцелярии мой путевой журнал украсился золотой печатью графства Пэрри. Секретарша бесплатно сделала 50 копий одностраничного описания целей моей экспедиции «Из России с Любовью и Миром». В этой экспедиции я наметил следующие цели:

1. Способствовать любви и дружбе между людьми разных стран и религий.
2. Показать на примере, что, если у тебя есть цель, Господь поможет.
3. Напомнить людям, что тише едешь — дальше будешь.
4. Сделать визуальную оценку состояния экологии мест проезда.
5. Показать, что лошадь может быть связующим звеном между человеком и природой.

Незамедлительно прибыл репортер местной газеты Гарри Томас и решил взять у меня интервью, а на это время я привязал лошадь к фонарному столбу. Да вот незадача — покрашенный под чугун пластмассовый столб сломался под напором лошади и задел Гарри. Хорошо еще, что он не вызвал полицию, но не знаю, что уж он после этого написал обо мне.
По дороге на ферму Джеймса Стамбо меня нагнал начальник пожарной охраны города Дэйл Бистон и предложил заехать за мной вечером и отвезти на торжественный обед своей дружины. В маленьких городах США вместо постоянной пожарной охраны существует волонтерская служба, выполняющая те же функции. Записавшиеся в нее добровольцы по очереди дежурят в пожарке и выезжают по срочным вызовам, но не получают за это зарплату. В порядке компенсации они имеют бесплатную медицинскую страховку и налоговые льготы. Раз в год они собираются на банкет, на который я и был приглашен.
Джеймс устроил Ваню на конюшне, а мне отвел спальню на втором этаже своего нового дома. Дэйл заехал позже и отвез меня в пожарное депо, где устраивалось сборище. Там наготове стояли три красные, сверкающие никелированными боками пожарные машины. Монстры, готовые обрушить на огонь тысячи литров и галлонов воды.
Меня посадили в президиум, рядом со священником, начальником дружины и ее казначеем. Около ста волонтеров «скорой помощи» и пожарных прослушали короткую проповедь пастора, потом повернулись к флагу и пропели гимн США.
Подвели итоги прошлого года: сколько было срочных вызовов «скорой помощи» и пожарных, число новых волонтеров. Потом выступил волонтер-адвокат и ознакомил аудиторию с изменениями в законодательстве штата Пенсильвания, поощряющими волонтерство. Затем произнес речь местный представитель в Конгрессе от штата Пенсильвания, Аллен Эгольф. Его речь длилась минут сорок и пересыпана была шутками и анекдотами, но я так и не смог понять, о чем он говорил. Наверное, политику и положено говорить долго и ни о чем.
Он сделал следующую запись в моем журнале: «Анатолий, мы признательны за то, что ты налаживаешь отношения между нашими народами. Я рад, что ты пришел на эту встречу волонтеров и сам можешь убедиться, что делает нашу страну великой. Это помощь людей друг другу и служба общине для взаимной пользы. Мы не рассчитываем на помощь государства в решении своих проблем. Всего доброго, и дай тебе Бог безопасной дороги через нашу великолепную страну».
Я как почетный гость произнес спич. Что-то о важности волонтерского движения и необходимости его развития в России. Не знаю, насколько люди поняли мой английский с рязанским акцентом, но свою долю аплодисментов я тоже схлопотал.
Официальная часть закончилась, и на стол подали ростбиф с картофелем и зеленым горошком, апельсиновый сок и кофе. Поражало отсутствие на столах горячительных напитков и даже пива. Не бегали пожарные и в сортир, чтобы хотя бы там хватануть втихаря. Из всех собравшихся только я и еще один парнишка вышли на улицу покурить. Вот уж, в натуре, борьба за здоровье в действии. Обреченно посасывая трубку, я высказал своему американскому партнеру по курительному несчастью нашу русскую поговорку: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!» — на все у нас отговорка есть.
Меня избрали почетным пожарным города Нью-Блумфилда, а, узнав, что экспедиция не имеет никакой финансовой поддержки из России и спонсорства в Америке, вручили 50 долларов пожертвований.
После завтрака с оладьями, беконом и яичницей жена моего хозяина Джеймса, учительница начальной школы, показала свиноферму, где с мужем выращивала 1000 поросят. Перед входом в помещение мы должны были надеть что-то, напоминавшее скафандры космонавтов, чтобы невзначай не заразить питомцев какими-либо бактериями или вирусами. Все там автоматизировано до такой степени, что только раз в день она заходит проверить, как ведут себя хрюшки.
Раз в неделю самосвалы фирмы, производящей корма, загружают бункеры концентратами. Другая фирма регулярно вывозит на поля навоз, а третья раз в полгода завозит подсвинков элитной породы и забирает откормленных свиней на мясокомбинат. Эх, нам бы такую слаженность!
А меня еще ждали в местной средней школе. Приехав, остановился посреди газона и привязал Ваню к флагштоку. Удивленные, любопытные, улыбающиеся ученики выглядывают из окон. Наверное, я несколько нарушил педагогический процесс, но директор школы пригласил прочесть лекцию о России и моем путешествии.
Учитель седьмого класса, майор морской пехоты в отставке Джо Бэрроу, преподавал историю религии и культуры. Он комментировал мой рассказ лучше, чем я рассказывал,а дети  задавали массу вопросов. В классе оказалась девочка, приехавшая по школьному обмену из Армении. На долгожданной переменке класс высыпал на газон, и детки старались угостить Ваню морковкой или яблоком. Учитель биологии Джозеф Зейден вручил ящик с продуктами для меня и лошади, а также сорок долларов пожертвований от учителей школы.
Двигаясь по 274-й дороге на юго-запад, я заплутал и оказался на 74-й, которая увела на юг. Нет худа без добра — познакомился с массой интересных людей, но стало смеркаться, а до Блэйна, где обещали приют на ферме Ли Каснера, еще несколько километров.
Встречные машины ослепляли фарами, а у меня на телеге, кроме знака медленной езды — треугольника, ни фар, ни мигалок не было. Пришлось вытащить фонарик и размахивать им во всех направлениях в надежде, что встречные-поперечные не врежутся в нас с ходу.
Похоже, и полиция заметила что-то странное на дороге. Патрульный Артур Тирвехтер остановил меня и попросил предъявить документы, а потом объяснил, что я не имел права находиться на дороге в ночное время, если на телеге нет мигалок. А где мне их взять-то или на какие шиши купить?
Пока разговаривал с полицейским, выяснил, что предполагаемого моего хозяина не было на месте, но его сосед, Фрэнк Райс, предложил свое гостеприимство. В тот вечер его сын Дэйв, имевший адвокатскую практику в городе, приехал на ферму убрать за скотом. Зашли соседи — фермеры Джеймс и Мэри Адамс, чтобы предложить помощь, но, узнав, что я уже пристроен, пригласили к себе в гости на следующий день.
Утром Фрэнк заявил, что завтракать будем не дома, а в местном кафе, называемом по старинке «Блэйн отель и ресторан». Отелем давно уже никто не пользуется, после того как вновь построенное шоссе обошло этот городок. Население поселка за последние годы сократилось до 732 человек. Мужская его часть пришла в субботу позавтракать и обсудить цены на говядину и свинину, кукурузу и соевые бобы. Похоже, этой весной цены на зерновые на Чикагской бирже весьма обнадеживающие, а вот говядина упала до 46 центов за фунт живого веса.
Фермеры внешне не выказывают любопытства к моей персоне, но мой хозяин Фрэнк громогласно сообщает о том, что у него гость из России, и тогда все дружелюбно улыбаются, жмут руки, желают доброго пути. Узнав, что я потерял часы, Дэйв Шарп снимает свои и вручает мне на долгую память.
С трудом осиливаю три оладьи с кленовым сиропом и кофе, рассказывая при этом о наших, российских делах-беспределах. Нет в нашей глубинке таких кафе, а оладьи дома пекут, и то по праздникам. Не растет у нас в Ленинградской области кукуруза с соевыми бобами. Яблоки и те не всегда вызревают; картошка-капуста да грибы выручают. Бывшие колхозно-совхозные поля зарастают сурепкой и лебедой, никто не сеет, но все хотят жать.
За соседним столом пожилая пара прислушивается к разговору, и, не выдержав, к нам подсаживается Чарльз Додсон. Он недавно с миссией доброй воли навестил нашу знаменитую ракетную базу в Плесецке. Чарльз был авиамехаником во время Второй мировой войны, воевал на острове Окинава, потом участвовал в корейской войне. В мирное время многие годы проработал в знаменитой авиастроительной компании «Макдонелл-Дуглас».
Выйдя на пенсию, осел в Блэйне. Ухаживает за тремя собаками и курами, изготовляет домашнее вино, бутылку которого мне и подарил. «Пилигрим» называлось. Так я же его на первой стоянке и выпил, только наклейку оставил, уж дюже название с целью моей экспедиции гармонировало.
На улице меня ждала Мэри Адамс, встретившаяся мне вчера и теперь собиравшаяся отвезти на свою ферму. У нее с мужем было всего-навсего 40 гектаров земли, 50 молочных коров, 10 лошадей и 6 детей: Джоан, Джим, Джош, Дженнифер, Джейкоб и Джин; мал-мала меньше, от 6 до 12 лет. Ферма приносит доход порядка шести тысяч долларов в месяц, но более четырех тысяч уходит на выплату долгов банку, ссудившему покупку фермы под 30% годовых. У них нет времени на уход за детьми, но те научились сами за собой ухаживать, да еще при дойке помогать.
Вымя каждой коровы перед дойкой спрыскивается слабым раствором йода, а потом протирается индивидуальными салфетками. Вначале я подумал, что хозяева только при мне выкаблучиваются, используя салфетки, но позднее понял, что это рутинная и необходимая практика. В среднем корова дает 30 — 35 литров в день, и молоко сдается по 30 центов за литр. Таким образом, каждая корова в день производит молока на 10 долларов.
Муж Мэри, Джош, отвез мою телегу к знакомому механику Амосу, который принадлежал к секте менонитов. Они не пьют и не курят, а когда я спросил у Амоса, жуют ли они, по крайней мере, табак, он усмехнулся и предложил вместе с ним пожевать сухую люцерну, отчего мне, курилке, чуть плохо не сделалось. Амос приварил к заднему борту телеги фонарь с мигалкой, установил аккумулятор и зеркало заднего вида. Его десятилетний сын был постоянно рядом — лихо управлял трактором, таскал сварочный аппарат и помогал матери по хозяйству.
Они пригласили меня пообедать, чем Бог послал. Пища была со своего хозяйства, чая и кофе, не говоря уж об алкоголе, в этом доме не признавали. Как правило, жены фермеров знают грамоту лучше мужей, и Линн написала в моем дневнике: «Приятно было с вами встретиться. “Отдайся воле Господней, и он будет руководить тобой”».
На следующий день телегу отвезли на ферму Фрэнка, а я отправился с Анн и ее подругой Джун в поселок Карлайс, на утреннюю службу квакеров.
Эта секта возникла в Англии примерно 300 лет назад. Последователи ее основателя, Джорджа Фокса, называли себя «Детьми Света» или «Друзьями Правды». Существуют несколько теорий происхождения слова «квакер». Наиболее распространенная предполагает, что в состоянии транса они иногда издают квакающие звуки.
Последователи этого учения отвергают лютеранскую точку зрения на греховную природу человека. Они верят, что уже в этой земной юдоли можно освободиться от грехов. Отвергают они также записанную в Библии идею, что Господь разделил людей на избранных и обычных. Правдолюбие является основной особенностью и жизненным принципом квакеров.
В октябре 1682 года к этим берегам причалил английский барк «Привет», с которого сошел основатель колонии Пенсильвания, самый известный американский квакер Вильям Пенн. В руках у него была королевская грамота, даровавшая ему почти королевскую власть над всей этой территорией. Таким образом, король Карл II расплатился за 16 000 фунтов стерлингов, которые был он должен отцу Вильяма, адмиралу Пенну. Но сын сурового адмирала решил идти другим путем и следовать в своей деятельности идеям квакеров, заявив, что «я и мои последователи не имеем права приносить зло людям на этой территории». Этот властитель заявил также: «Воля одного человека не должна быть помехой процветанию жителей этой страны».
Уже в июне 1712 года свободно выбранная ассамблея этой колонии запретила ввоз рабов из Африки. Когда в том же году с Вильямом произошел сердечный удар, его жена Анна взяла управление колонией в свои руки, руководствуясь теми же принципами.
Квакеры отказались от устройства церквей в нашем понимании, но у них есть «Дома Друзей», где последователи этого учения собираются по воскресеньям. Нет в этом «доме» ни распятия, ни Библии, нет даже священника со служками. Для меня еще было важно то, что после службы никто не собирает с прихожан деньги.
Просто люди в течение часа сидят и медитируют. Если кого-то посетило вдохновение — поднимается и говорит, что он чувствует. Мне, изучавшему многочисленные направления йоги, буддизма и мусульманства, было необычайно легко здесь.
Где-то через 20 минут медитации пришел мой ангел-хранитель, обнял за плечи и прошептал: «Все будет хорошо, Анатолий. Ты на правильном пути».


ПРОШЛОЕ

26 февраля

Перед прощанием Фрэнк с гордостью показал свою коллекцию старых грузовиков и тракторов, которые он реставрирует в свободное время. Там был самосвал, произведенный в 30-х годах; работавший на дровах трактор (кажется, у нас двигатель подобного типа назывался газогенераторным); «форд» начала 20-х годов, и другие любопытные древности, прекрасные своей рабочей бесполезностью.
И опять под колесами 274-я дорога, протискивающаяся через парки Биг-Спринг и Тускарора. Высота перевала была всего 600 метров, но далась с трудом — дюже круты здесь горки. По сторонам дороги смотрели слепыми окнами заброшенные фермы и летние дачи. За весь день мне не встретилось ни одной машины, и только два раза прошел желтый школьный автобус.
Укатали моего сивку эти крутые горки — изнемогавший Ваня едва дотащился до фермы Бонни и Мартина Вильсон в местечке Дойлсбург. Увидели они нас, замерзших, с молящими глазами, и пустили странников к себе на подворье.
Мартин — пилот гражданской авиации и каждую неделю летает отсюда к себе на работу в город Атланту, что в штате Джорджия. Жена его, Бонни, домохозяйка и ухаживает за тремя лошадьми, утками, далматскими догами и беспородными курами. У нее хронический бронхит, а в старом доме сыро и пахнет плесенью.
Вскоре подъехали на ферму ее отец Джим и мой друг Чарльз Додсон, решивший, что без вина я далеко не уеду. Вот и обеспечивал меня своей продукцией по дороге. Оба старика оказались ветеранами Второй мировой войны, служили на Окинаве, но впервые встретились здесь, привечая меня. Им-то было о чем поговорить, а нам послушать за единственной бутылкой домашнего вина. (Другую выпивку почему-то не выставили. Видно, надо привыкать к обычаям непьющей Америки.)
Мой хозяин Мартин показал свою коллекцию писем и фотографий родственников — участников гражданской войны между Севером и Югом в 1861—1865 годах. Индустриальный Север победил тогда сельскохозяйственный Юг, шестьсот тысяч погибло с обеих сторон. Отцы воевали против сыновей, а братья против братьев, как в нашу гражданскую. Но по окончании войны мудрый президент Авраам Линкольн заявил, что нет более победителей и побежденных, а есть измученная войной страна, которую нужно вместе обустраивать. Военнопленные были отпущены и никогда в дальнейшем не подвергались преследованиям.
Какой это контраст по сравнению с нашей Россией!.. Победившие большевики, в основном, с индустриального Севера преследовали побежденную Белую армию до самых границ. Десятки тысяч бойцов Белой армии были вынуждены покинуть пределы Родины. Побежденных добивали в портах, и по распоряжению козлобородого председателя ВЦИК Я.М. Свердлова было уничтожено более миллиона казаков, поднявшихся против власти комиссаров. Только в Севастополе Троцкий с приспешниками угробил более 30 тысяч солдат и офицеров, в основном, крестьян и казаков Юга. Потом их добивали в тюрьмах и лагерях ГУЛАГа. Не осталось от них ни документов, ни воспоминаний, ни фотографий. А здесь, в глубинке Пенсильвании, Мартин с гордостью показывал письма и фотографии своих предков, героически воевавших по обе стороны фронта почти полтора столетия назад...
Хозяева рассказали, что в прошлом году, по программе обмена между школьниками США и России, в их семье на пару месяцев поселили шестнадцатилетнюю Майю из Москвы. Недолго она здесь задержалась — слишком примитивна и тяжела для нее была жизнь на ферме. Ведь дома у нее был собственный шофер, домработница, а вечера она проводила в лучших ресторанах и клубах Москвы. Где уж пилоту гражданской авиации Мартину было до ее высот — вот и слиняла через пару недель назад к себе, в Москву, столицу СНГ (Сборища Недостаточных Государств).
После ужина Мартин загрузил в «пикап» 50 мешков картошки и, прихватив меня с собой, отправился в кооператив по выращиванию органически чистых овощей и фруктов.
Руководители кооператива Джим и Моуи Кроуфорд объединились с другими фермерами, которые не применяют искусственные удобрения и гербициды. Кооператив сдает продукцию в магазины типа «Healthy food» (Здоровая пища) по значительно более высоким ценам, чем «химизированные» фермеры. Продукция пользуется огромным спросом, и ряды кооператива растут. Офис Джима уставлен компьютерами, факсами и сопровождающей их чертовщиной, без которой фермеры, бедняги, уже и обойтись не могут. Коллеги из других штатов и стран приезжают сюда на несколько месяцев, чтобы поучиться новым, а практически не очень еще и забытым старым методам хозяйствования без «химии». Некоторые фермеры планируют отказаться от тракторов и перейти на лошадиную тягу. Так что я для них — живой пример.
Чтобы обойти крутые подъемы и спуски 75-го шоссе, ведущего на юг, пришлось повернуть на север, а потом по 35-й и 522-й дорогам ехать на юго-запад. Ехал неспешно, через полуобитаемые деревушки с полусонными жителями, не особенно-то и реагировавшими на мои приветствия.
Дождь вперемешку со снегом слякотью захлестывает кибитку, коченеют руки и колени, немеет лицо, и кровоточат от холода заусеницы ногтей. Мрак вокруг и на душе. Остановиться негде, так как на редко встречающихся фермах обитает только скот, а хозяева живут где-то в других местах, приезжают через день, чтобы задать корма.
Наконец нашел обитаемую ферму, но там не было стойла для лошади. Однако хозяин посоветовал проехать еще пару километров и остановиться на заброшенной ферме, где должно быть сено, а вода рядом, в речке.
Вот, наконец-то, перекресток с 641-й дорогой. Слева, на заснеженном холме, высится громадина двухэтажного дома с фальшивыми колоннами, шелушащимися чешуей белой краски. Окна без света внутри отражают сумеречное, бездушно-серое небо.
А сарай через дорогу от дома, на берегу речушки. И дом, и сарай, хотя и выглядели заброшенными, жили какой-то своей внутренней жизнью.
Пока распрягаю Ваню, наступает кромешная темнота. На ощупь открываю ворота, нахожу стойло, сбрасываю сено с чердака. Где-то внизу журчит речка — отправляюсь помыться и принести воды для лошади. Стоит какая-то мистическая, затаившаяся тишина. Луна отражается в слепых окнах дома, и я инстинктивно жмусь к могучему торсу моего Буцефала. Он возмущенно фыркает и требует за охрану добавочную порцию овса. Лошади чувствуют дьявольскую силу, ну, а если Ваня спокоен, то и мне нечего бояться. Главное, нырнув в спальник, свернуться калачиком и крепко зажмуриться, а усталость свое возьмет.
Рано утром поспешно выскочил из спального мешка и лихорадочно оделся. Это самая неприятная процедура, когда снаружи и внутри кибитки минусовая температура. Вот, хотел сейчас написать, что волосы за ночь у меня смерзлись, да вспомнил, что спал-то я в вязаной лыжной шапочке. Так что нечего врать!
Задав корма лошади и умывшись ледяной речной водой, решил исследовать соседний дом. Поднимаюсь на крыльцо и жму на кнопку звонка. Естественно, никто не отвечает. Неуверенно иду к задней двери и нахожу ее полуоткрытой. Прошлогодние мертвые листья запорошили вход, но дверь легко отворяется и впускает на кухню. На столе сгрудились консервные банки и коробки с кукурузными и овсяными хлопьями. Плита заставлена сковородками и кастрюлями. Поднимаюсь по широкой скрипучей лестнице на второй этаж, а со стен смотрят с фотографий хозяева прошлого. Они в строгих одеждах и омертвелых позах — наверное, возмущаются: что это я без приглашения в их доме делаю?
Любопытство влечет дальше — неужто сейчас найду мертвое тело с перерезанным горлом и засохшей кровью на полу, как в детективных фильмах показывают. Скрип половиц отдается в позвоночнике и разносится по дому. Но никто не окликает и не стонет — только мертвая, трескучая тишина. На втором этаже нашел я просторную спальню с единственной безразмерной кроватью, украшенной балдахином, но без окровавленных трупов, взывающих к справедливости — ни Шерлока Холмса, ни инспектора Мегрэ из меня не получилось. Спустился на первый этаж и, естественно, не обнаружил даже входа в предполагаемый подвал, где все трупы должны были быть аккуратно сложены и упакованы в ожидании отмщения за преждевременную смерть.
Не верю я в преждевременную смерть — помираем мы тогда, когда успели достаточно закоптить собой наше время. Ну что бы бедный Александр Сергеевич Пушкин делал, если бы его не застрелил злополучный Дантес? Ведь «достал» француза наш поэт обвинениями в гомосексуализме и прелюбодействе с Натальей Николаевной. А Дантес был женат на сестре жены Пушкина и благополучно прожил с ней отведенную ему судьбой жизнь. Везучие те, кто своевременно умирают, да еще во славе!
Александр Дюма не мог перенести позора, возложенного русскими на это типично французское имя, вот и решил его реабилитировать, назвав в своей знаменитой книге авантюриста Эдмона Дантеса благородным графом Монте-Кристо.
Поднимаю телефонную трубку внизу на кухне, и гудок зуммера указывает, что телефон не отключен. Просто ушли прошлые люди, не захотели дольше жить в этом огромном и холодном доме привидений, а новые еще не появились. Ну, а я попал здесь во временную щель — между прошлым и будущим.
Чтобы пересечь хребет Аллегэйни, едем на юг по 522-й дороге, а потом на северо-запад по 30-й. Опять измотались, и счастьем было оказаться в тепле дома Алсены и Билла Вэгман, профессорской пары из Балтиморского университета. Они сами только что вернулись на ферму из Балтимора, согреваясь холодным пивом и красным вином. Я с энтузиазмом к ним присоединился.
Купили они ферму больше для забавы, чем для разведения скота. Встретился как-то Биллу сосед и говорит: «Ну, на хрена вам все это, ведь у вас достаточно денег, чтобы купить дом во Флориде и не копаться здесь в навозе». А Биллу нравится такая жизнь. Дети выросли и давно сами по себе, а здесь скот нуждается в твоем внимании, ты здесь Бог и Царь.
Мне всегда нравились еврейские интеллектуалы, с ними можно было выпить и поговорить, и с ними я никогда не напивался в стельку. И действительно: дискуссия была в самом разгаре, а вино кончалось. На подмогу приехал мой друг Чарли из Блэйна и привез две бутылки своего домашнего вина «Пилигрим» и 52 открытки с марками и его адресом, которые я должен слать ему каждую неделю. Ну, это выше моих сил — раз в месяц буду посылать, если получится.
Билл и Алсена еще спали, когда я запряг кашляющего Ваню и по 30-й дороге потащился к Харрисонвиллю со скоростью ниже пешеходной. По дороге дал интервью Дэйву Родсу из «Утреннего вестника» — газеты в Чэмберсбурге и Джеймсу Стютсу, владельцу газеты «Новости графства Фултон», который, весьма кстати, дал мне за это 20 долларов, разъяснив при этом, что журналистам не положено платить за интервью.
Приехав в поселок, отправился на почту, расположенную в том же доме, что и магазин, узнать о ночлеге в окрестностях. А желудок от боли разрывался: смесь пива с вином никогда мне даром не проходила, и за удовольствие я всегда платил. Обрадовался, как дару Божьему, найдя на полке питьевую соду — теперь опять жить можно!
Согласились принять меня на постой Джефф и Мэй Хастон, владельцы молочной фермы «Сосновое дерево». Они только что поженились, и пышногрудая Мэй преданно смотрела мужу в глаза, жаря ему на ужин бифштексы с лапоть величиной. А я только облизывался на эти жарящую и жаримую плоти, по усам текло, а в рот не попадало.
Слава Господу, Ваня пристроен под крышей. Я делаю ему ежедневный укол пенициллина, задаю сена и овса и отправляюсь ночевать в конторку фермы. Пол там бетонный, и я покрываю его тремя слоями крафт-мешков из-под зерна. Благодать-то какая, в тепле спать. Мыши только шебуршились в надежде не дать мне заснуть. Да фигушки им — спал расчудесно.


ПЕРЕВАЛ

1 марта

Опять вверх по крутой дороге, к перевалу через Голубые горы. По пути остановился у ресторана напоить лошадь, да и самому подзаправиться. Хозяйка его, Бесс Жуилфой, угостила меня бутербродом с ветчиной, который я запивал пивом «Будвайзер». Между делом она рассказала, что года три назад молодая женщина с тремя детьми проезжала на телеге по этой дороге из Ланкастера, что в Пенсильвании, в Солт-Лейк-Сити, штат Юта.
Муж ее умер, и, принадлежа к секте амишей, она не могла пользоваться современным транспортом. Вот и отправилась к родственникам в Юте на лошади с телегой. Совсем как ее предки ехали на Дикий Запад 150 лет тому назад. Так что нечего мне, мужику, геройствовать. Эту дорогу сотни тысяч людей проехали на лошадях, и не охали они от желудочных болей, как я сейчас.
Ну, а все ж крута гора. Мой Ванечка каждые 50 метров останавливается передохнуть. На одной из остановок, около молочной фермы, из ворот вышла женщина лет тридцати, в потрепанных джинсах и кофте грубой вязки. Лицо морщинистое, как у большинства деревенских женщин, не имеющих времени для ухода за собой.
— Как жизнь? — спросил я.
— Да что мне жаловаться — на всем готовом. И жилье, и пища, и одежда бесплатно — хозяин обеспечивает. Я у него единственная доярка.
— А сколько он вам платит?
— Сто пятьдесят девять долларов в две недели.
Я чуть с облучка не свалился, до того мизерной была ее зарплата по нынешним временам. Да, опять же, не мое это дело — чужие деньги подсчитывать. Попрощавшись, потянулся дальше вверх. Минут через десять она догнала меня на «пикапе» и попросила разрешения сфотографировать. Ну, мне-то это не впервой. После фотосеанса она сказала: «Мне хотелось бы, чтобы вы прочли эту книжку о жизни Иисуса Христа» и протянула мне компактную книжку под названием «Величайший человек, который жил на земле». Имени автора не указано, а издана она была сектой «Свидетелей Иеговы».
Много лет назад, живя в Ереване и работая над диссертацией о бесполом размножении ящериц, я часами просиживал в библиотеке Армянской Академии наук. Читал там и книгу о жизни Христа, написанную Эдмондом Ростаном, — захватывающее чтиво. Так что не очень мне нужна была ее книжка, но кто же от подарков отказывается.
«Спасибо, весьма вам признателен», — поблагодарил фальшиво и потянулся дальше. Однако через каждые десять минут езды следовал отдых. Достигнув перевала, я успел прочесть и книжку. Насколько понял, главная идея ее в том, что Христос был замечательнейшим человеком, но отнюдь не Богом, Иеговой. А я и сам так всегда считал, не зная, что, оказывается, был единомышленником «Свидетелей Иеговы».
Приехав в город Бризвуд, решил остановиться на ферме, где выращивают лам. Да только никто меня там не ждал. Свищу, кричу, а в ответ — только глупые ламы зыркают на нас с Ванечкой и шарахаются при каждом движении, вот и поговори с ними. А видок у них страхолюдный — нелепая смесь овцы и верблюда. Смотрят из-за забора злобно-испуганно и щерятся прорехами передних зубов. Людей с такими зубами считают самыми сексуально-озабоченными. Наверное, и эти ламы ни о чем кроме секса не думают.
Наконец появился управляющий фермой и определил Ванечку под навес, а телегу – в сарай, где и мне предстояло спать сегодня. А ветер-то пронзительный, вот и пришлось из мешковины и обрывков пластика сооружать Ване подобие попоны.
Соседи по ферме, Боб и Пат Уолтен, пригласили пообедать в ресторане со «шведским столом», где можно набирать на поднос блюда, сколько позволяют совесть и желудок. Сегодня я здесь знаменитость — две местные газеты опубликовали обо мне статьи. Обслуживающий персонал просит автографы. Ужин обильный, атмосфера теплая: остановись, мгновенье, ты прекрасно!
Вернулся в сарай, а там холодище — ночью ртуть опустилась до минус 7° по Цельсию. Спальный мешок-то у меня хоть и на рыбьем меху, но чуток спасает от ветра, а каково там Ване? Скорей бы утра дождаться, ну а по дороге согреемся.
Утро вечера всегда мудренее, а удалось оно солнечным, искристым.. Ваня решил пробежаться и я последовал его примеру
Через восемь часов добрались до фермы Пола Форда, расположенной в здании бывшей гостиницы. В ней когда-то останавливался первый президент США Джордж Вашингтон, что удостоверяет голубая табличка на стене.
Хозяину фермы Полу было за восемьдесят. Когда-то владел он бизнесом по продаже сельхозтехники, теперь этим занимается его младший сын. Старший же сын умер недавно от рака легких — курякой и пьяницей был. Ох, я-то ничем его не лучше, а все еще небо копчу.
В тот день его безутешная жена Кэролайн с сыном Натаном и дочкой Сарой-Марией приехала навестить стариков. Она работает администратором (вероятно, эта должность соответствует должности мэра) города Титусвилла, расположенного в северо-западной части штата Пенсильвания. Все главные решения о финансовых, экономических и культурных аспектах развития города в ее компетенции, и она очень этим гордится.
Городской совет поставил перед ней задачу сохранить качество жизни обитателей города в теперешнем состоянии (статус-кво), не допутить ни депрессии, ни бурного развития экономики города. Депрессия вызывает безработицу, и люди вынуждены покидать город в поисках работы где-то в других местах. При экономическом буме жизнь обывателей становится неуютной из-за появления новых, чужих людей. Такой подход к проблеме экономики меня восхитил и несколько удивил. Ведь в крупных городах только и забота, как бы побольше рабочих мест создать.
С сыном Кэрол, Натаном, мы отправились к соседнему фермеру Джеймсу Зиммеру за сеном. Он вышел к нам в обтрепанных, дырявых джинсах и такой же куртке. Узнав, что я русский, он улыбнулся и заявил: «Да берите сена, сколько хотите, денег не нужно. В какие-то веки ко мне в гости русский заезжал». Мы загрузили пару тюков сена и отправились на поля, окружавшие ферму Фордов.
Натан, гордясь красотой своей земли, привез меня на холм с панорамным видом на земли своего деда, граница которых проходила по берегу бурливой речушки. Показал он и старое кладбище посреди стерни кукурузного поля с оградой из валунов и галечника. Плакучие ивы склонялись над старыми надгробьями, под которыми лежали предки прежних хозяев фермы. Форды сохраняют могилы из уважения к людям, когда-то распахавшим и засеявшим эти земли.
Вечером меня пригласили к семейной трапезе со свечами на столе и обеденной молитвой «Отче наш...», только произнесенной по-английски Полом. Было что-то трогательно американское в этом сборе трех поколений семьи за столом. Людей, живущих на этой прекрасной земле, страдающих и радующихся вместе, глубоко религиозных и оптимистичных, глядящих с надеждой в будущее.
После обеда жена Пола написала в моем дневнике: «Анатолий, ты постучал в мою дверь, и я ответила тебе и открыла. Благослови Господь твое путешествие... Когда будешь стучаться во Врата Небесные, надеюсь, тебя тоже впустят. Искренне, Этель!»
Спал я в той самой комнате, где, согласно легенде, когда-то почивал Джордж Вашингтон. Только не грозило мне воевать с англичанами и быть президентом этой страны.
Снег шел всю ночь, но утром стал таять и превратился в грязную слизь, которой обдавали нас проходившие машины. Водители-то в кабинах сидели в тепле и не могли понять, каково человеку и лошади быть мокрыми на пронизывающем ветру. Правда, в сапоги я вложил пакеты с химическим обогревателем, но не помогали они от ветра и хлыстов града.
Края эти знавали кровавые битвы между англичанами и французами за право владения Северной Америкой, в которых участвовал будущий президент США Джордж Вашингтон. Будучи военачальником, он чаще проигрывал, чем выигрывал битвы, как против французов во главе англичан, так и против англичан во главе американцев.
Так, 3 июля 1754 года его батальон потерпел поражение от французов около форта Нессесити (необходимость) в долине реки Огайо. Ровно через 21 год Джордж возглавил Континентальную армию, которая дралась за независимость Америки от Англии. Фактически он был преступником, поскольку, как офицер, нарушил данную ранее присягу королю Англии и воевал против своих бывших соратников. Так что и в истории Америки хватает черных пятен.
На второй день езды в слякоти, подъезжая к горам Аллегэйни, увидел справа табунящийся скот, а слева фанерный щит с названием «Кедровая ферма», и за ним красный дом с мощными кирпичными стенами и двумя дымоходами, устроенными почему-то снаружи. Заворачиваю к парадному входу — только собаки изводятся лаем, но подойти боятся. Уж больно велик для них Ваня — 750 килограммов очень живого веса.
Хозяин Ричард Дэрроу вскоре подруливает на джипе и ничего не имеет против того, чтобы приютить нас на ночь: «О’кей, сена-зерна у меня полно, лошадь устроим под навесом, ну а ты переспишь в холодной половине дома. Накроешься бизоньей шкурой — будешь как в бане».
У него стадо из 90 бизонов и около 500 голов скота, а также полно уток и гусей. Под пашней и пастбищем 500 гектаров. Управляется с двумя помощниками, а на летние месяцы нанимает местных школьников. Бизонов Ричард стал разводить случайно — купил для развлечения пару, потом еще несколько пар, так и пошло дело.
В конце прошлого века, после интенсивного отстрела, оставалось в США не более 1000 бизонов, и они были на грани исчезновения. Но законы об их охране, а также создание заповедников и национальных парков привели к постепенному росту популяции этих великолепных жителей прерий. Сейчас в США на свободе и на частных фермах пасется их более 130 тысяч. Бывший владелец телевизионных каналов Си-Эн-Эн Тэд Тернер, женившись на киноактрисе Джейн Фонда, сделал ей свадебный подарок, купив ранчо в штате Монтана, где паслось более 10 000 этих животных. После этого он с ней развелся, поскольку жена оказалась жуткой стервой, будучи в состоянии хронического климакса, но бизоны продолжают размножаться.
Так что будущее бизонов оптимистично, и они приносят солидные доходы владельцам бизоньих ферм. В ресторанах отбивная из бизонятины тянет на 40 долларов и более. Высоко также ценятся их шкура и рога, поэтому все больше фермеров берется за разведение бизонов. Вот если бы так же взялись у нас за разведение беловежских зубров!
А Ричард при ферме открыл магазинчик, где в летнее время его жена торгует копченой говядиной и бизонятиной. Сам он — фермер в пятом поколении и все время учится новым методам ведения хозяйства. Получает ежемесячно дюжину журналов по специальности и пристально следит за ценами на бирже в Чикаго. Этой весной цены на говядину упали до доллара за килограмм, так что за теленка весом 350 килограммов он получает всего 350 долларов. Компенсирует потери продажей кукурузы и соевых бобов, цена на которые подскочила за последние месяцы в два раза.
— Ну и как жизнь, Ричард? — спрашиваю. — Не скучно ли, не трудно ли?
— Да ни на какую другую не променяю. Сам себе хозяин, соседей в радиусе двух километров нет. Дом мы никогда не запираем.
«Ну да, — подумал я, — а твои три полкана на дворе?»
 В прихожей, за стеклянной витриной стоят пять винтовок и ружей, на стене висит пара пистолетов (а может, наганов — я в этой терминологии никогда не разбирался).
Устроился на ночь под бизоньей шкурой, и снился мне хозяин ее.


ОТЕЦ МИХАИЛ
 
5 марта

Поутру Ричард загрузил мою телегу копченой бизоньей колбасой, пеммиканом и другими деликатесами. Денек разгуливался на славу, Аллегэйнские горы ждали подвига их преодоления.
– Анатолий, ты помаши мне флагом, если помощь будет нужна, я за тобой в бинокль буду наблюдать, — предупредил Рич.
Спасибо вам, дорогие хозяева, сколько уже подобных друзей я встретил на пути! Спасибо тебе, мой Ванечка, без тебя никто бы в мою сторону и не посмотрел!
За четыре часа удалось достигнуть перевала Лысая голова, что на высоте 1113 метров. Там стоит построенное в форме корабля здание отеля-ресторана под названием «Ноев ковчег», где должно быть «каждой твари по паре». Отель закрыт на зимний сезон, и бесприютные туристы толкутся рядом, да орлы ненасытные парят над вершинами, самых голодных и глупых мышек высматривают.
Заехал по дороге в ресторан напоить Ваню и дать ему роздых. Сосали там пиво шахтеры, дорожные рабочие, фермеры, и каждому хотелось меня угостить. Если сегодня еще в один такой ресторан зайду, то далеко не уеду.
Этот район Пенсильвании находится сейчас в глубокой экономической депрессии. Большинство угольных шахт позакрывалось во времена президентства Рейгана. Он следовал примеру «железной леди», Маргарет Тэтчер, которая позакрывала все убыточные шахты в Англии. Но хитры капиталисты, и английская компания перекупила наиболее производительные шахты в этом районе, модернизировала их и теперь экспортирует уголь в Японию.
Качество угля отвратительное — слишком много в нем серы. Правда, за последние годы здесь построено несколько теплостанций с новейшей технологией пережога и фильтрации. Стоят высоченные конусообразные трубы, а из них только пар идет и никакого запаха сероводорода.
Утром меня перехватила на дороге местная телевизионная репортерша, а уже в полдень они пустили в эфир информацию о пути моего передвижения. Поэтому после полудня мне машут из проходящих машин и окон домов, люди подходят побеседовать, порасспрашивать о России, погладить Ваню.
В городишке Феррелтон к телеге подошла симпатичная женщина лет пятидесяти. Угостила Ваню яблоком, а потом стала вещать о приближающемся конце света. Спасутся, мол, только те, кто принадлежит секте Адвентистов Седьмого Дня. А мне и ее жалко за фанатизм, и за себя страшно — а вдруг действительно упущу возможность к ним в секту перескочить и гореть мне в геенне огненной.
Спас меня отец Михаил, священник православной церкви Святой Марии, в гости к которому я ехал. Он приехал меня встретить по дороге и, услышав вещания кликуши, прикрикнул: «Замолчи, женщина. Никто, кроме Господа Бога нашего, не знает, когда конец света наступит. Каждый день творения мог длиться миллионы лет, и никто, включая вас, адвентистов, не знает, когда Судный день придет — завтра или через миллионы лет».
По правде говоря, не очень меня волнует дата Судного дня. Ведь рай и ад находятся не где-то в небесах или преисподней, а в нашей душе. А принадлежность к любой «правильной» религии лучшими нас не делает. Но крещен я в православной вере и был счастлив встретить единоверца.
Лошадь поставили в конюшню прихожанина церкви Дэвида Пелаского, а сами отправились в дом отца Михаила, где нас заждалась матушка.
Пахло борщом и котлетами, в ванной ожидали согретые полотенца и свежие журналы. Батюшка достал бутылку самодельного вина и предложил выпить за гостя. После дороги, где снег с дождем хлестали в лицо, а Ванечка отказывался идти в гору и приходилось вести его за собой, задыхаясь от недостатка кислорода, так приятно было расслабиться и откушать от щедрот хозяев.
Большую часть жизни мой хозяин Майкл Миклос прослужил авиационным инженером на базах в США и за рубежом; помотался и повидал свет предостаточно. Выйдя на пенсию, поступил он в семинарию и по окончании направлен был сюда, в Дженнер, священником церкви благословенной Девы Марии. Приход небольшой, всего 60 пожилых сербов, русинов и поляков. Молодежь посещает церковь только по большим праздникам, да еще на свадьбы и похороны.
Церковный совет определяет размер денежного довольствия батюшке, а также решает другие повседневные нужды и устанавливает правила поведения в церкви. Главная претензия к батюшке — курит, да еще в помещении церкви, правда, в подвале, где приходская трапезная. А батюшка в ответ: «Курил и курить буду, не нравится — ищите себе другого, мне пенсии на жизнь хватит».
Кабинет его уставлен компьютерной техникой новейшего образца, на которой он издает и публикует церковные бюллетени. Батюшка связан через Интернет со всеми приходами православной церкви, у которых есть подобное компьютерное обеспечение.
Есть у них с матушкой приемный сын. Работает в штате Флорида специалистом по охране окружающей среды и приезжает к родителям раз в год, на семейный праздник День Благодарения, когда американцы всех вероисповеданий запекают в духовке индейку и объедаются ею, сдабривая клюквенным соусом. А в обычные дни прихожане церкви часто заходят в гости — телевизор починить, машину отремонтировать, просто за жизнь поговорить, сидя в гостиной перед камином.
Переждав три дня пурги, уезжал я из Дженнера при солнечной погоде. Батюшка приехал на конюшню проводить и напутствовал: «Вот тебе, Анатолий, благословение мое. Возьми этот крест, я освятил его. Дай тебе Господь доброго пути, не забывай нас с матушкой. Пиши, звони — всегда рады будем о тебе услышать». Отдохнувший Ваня споро потянул телегу на запад, к Тихому океану.
При подъезде к городу Легионеров я встретился с Филом Зиммерманом. Он работал иконописцем в «Антиохском центре собраний последователей Сирийской православной церкви». Фил приехал со своей дочуркой Наденькой, в которую я влюбился сразу и навечно. Ей семь лет, и светится она красотой наступающей. А как она обрадовалась возможности прокатиться в телеге! Потом нарисовала в журнале себя и лошадь, везущую нас на конюшню.
Лошадь с повозкой мы оставили на ферме Джо Линна, а сами отправились в Антиохский центр, представлявший собой гостиничный комплекс на 100 номеров, в котором были залы заседаний, ресторан и небольшая часовня. Там же находилась иконописная мастерская Фила. Мне предоставили отдельный номер со всеми удобствами и телевизором, а вскоре официантка принесла  ужин.
В тот день происходила конференция активисток православной церкви США, поэтому разнообразию блюд было несть числа. У меня глаза разбегались от обилия женщин и блюд, но уж дюже затрапезный был у меня вид, чтобы надеяться на взаимность первых. К тому же отец Джордж Геа, директор центра, после ознакомительного тура вокруг здания пригласил меня на вечернюю службу. Деваться было некуда — чай, крещен-то я православным.
Фил тоже присутствовал на службе, после которой пригласил к себе в мастерскую на чай. Был он рожден в протестантской семье, но давно перекрестился, решив, что учение православной церкви наиболее соответствует его представлениям о христианской религии. А я, так и не усвоив наибольшей истинности этого направления религии, из православных перешел в квакеры.
В подвале Центра у него устроена иконописная студия. Фил завален заказами на иконы от множества священников вновь строящихся в этой стране православных храмов. Издает он еще специальный журнал для иконописцев православной церкви. У него много друзей-живописцев в Пскове, Новгороде и Москве, но никак не может выбрать время для очередной поездки в Россию. Его жена Донна устроила чаепитие с ореховым тортом и затарила меня пекановыми орехами, которые ей регулярно посылают друзья из Техаса.
Утром Фил повел нас на экскурсию в Музей трагедии. В 1889 году в районе города Джорджтауна дождь шел несколько дней подряд. И вот в «черную пятницу» 31 мая паводок размыл плотину огромного искусственного озера, устроенного значительно выше города. Несколько кубических километров воды обрушилось вниз, увлекая за собой деревья, опрокинутые вагоны и паровозы, дома и церкви.
Местный телеграфист послал в город морзянку с предупреждением о приближающемся водяном вале высотой в 30 метров, но никто в городе не поверил приближающейся беде и не отреагировал. Этот вал смерти обрушился на город неожиданно и погреб под собой несколько тысяч человек.
Последовавшее разбирательство не нашло виновников катастрофы, так как богатые владельцы поместий, окружавших искусственное озеро, подкупили следователей, и дело спустили на тормозах. Никто не сделал никаких выводов и ничему не научился на примере этой катастрофы. Отрыгнулось это в последующих селях 1936 и 1977 годов. Оказывается, что не только мы, русские, можем быть раздолбаями.
В кинозале демонстрировали фильм о трагедии, смонтированный из фотографий, писем и документов той поры, сопровождаемый комментариями и музыкой. Он погружает зрителей в ужас той давней трагедии, женщины плачут и многие не могут досидеть до конца. После этого хочется спрятаться в подвал и никогда не вылезать на свет Божий, полный трагедий и убийств.

СТИРАЛЬНАЯ ДОСКА

11 марта

На следующее утро Фил привез меня на ферму «Белый амбар», где отдыхал Ваня. Ее владелец, Джо Линн, научил меня, как рашпилем удалять зубные камни у лошади. Никогда я не знал, что у лошадей очищают отложения солей на зубах так же, как у людей.
Во время этой процедуры подъехал оператор четвертого канала телевидения в Питсбурге, Кэнделл Кросс. Он снимал экспедицию странно, не задавая вопросов и не комментируя снимаемый материал. Я был вынужден спросить, в чем причина столь необычного репортажа, и Кэнделл, извинившись, объяснил, что местные журналисты объявили забастовку, а по профсоюзному контракту операторы не имеют права выполнять работу репортеров и разговаривать с клиентом. Ну, а нам, путешественникам, значит, страдать?
По 711-й дороге спустился до 31-й и повернул на запад. Барри Ригер из местной газеты «Трибун ревью» фотографировал нас с Ваней на протяжении десяти километров, но вряд ли увижу я эти снимки. Вскоре подъехал репортер второго канала телевидения Дэвид Хайфильд и был так восхищен моей лошадью, что написал в дневнике: «Дорогой Анатолий, ты делаешь то, о чем я всегда мечтал. Я буду думать и молиться за тебя».
На ферме Траутов я получил приют и разговорился с их пятнадцатилетней дочкой Ренэ. Она в прошлом году на родео выиграла чемпионский титул среди девушек-школьниц по выездке лошадей. Вместе с младшим братом Би-Джей (прозывается он так по первым буквам своего имени и отчества — B. J.) Ренэ принадлежит к детскому клубу «4-Н», сельскому варианту бойскаутского клуба. Там учат детей ухаживать за животными, пахать и сеять, объезжать лошадей и бросать лассо.
Узнав о моем приезде, на ферму прибыли любители лошадей-тяжеловозов, братья Дин и Роджер Линхарты. До обеда телегой управлял Дин, потом Роджер, а у меня нашлось наконец время заполнить дневник и навести порядок в телеге. Братья — фанатики езды на лошадях. Каждый год они отправляются путешествовать на своем фаэтоне, запряженном парой тяжеловозов. Они знают все окрестные дороги, а также тех людей, кто держит лошадей. Вот и нашли для меня ночевку на ферме Чака и Джэкки Тиссу.
Чак пристроил Ваню в сарае на холме, а меня поместил в подвале своего дома. Вечером по второму каналу телевидения должны были показать репортаж об экспедиции, снятый Кэнделлом Кроссом. Но в подвале стоял только старенький черно-белый телевизор, не принимавший второй канал. Мои «толстые» намеки Чаку разрешить подняться к нему в дом и посмотреть новости по телевизору ни к чему не привели. Его жена была на восьмом месяце беременности, но это не мешало Чаку ревновать ее ко мне, вероятно, поэтому он и не пустил меня наверх. Чак разрешил мне спать на диване без одеяла и простыни, но порекомендовал убраться с фермы в пять утра, когда сам уезжал на работу.
Ну и дорожки в этих краях — легче было Аллегэйнские горы переехать, чем по этим холмам мурыжиться. Короткие крутые подъемы и спуски, вниз-вверх, словно по стиральной доске, и так десятки километров. Правда, после вчерашнего показа в программе новостей моей телеги и лошади, приходится останавливаться каждые полкилометра. Люди подходят, чтобы выразить симпатию и даже пригласить к себе в гости на пару дней.
На подъезде к Западному Ньютону меня остановил полицейский и от лица главы городской администрации Памелы Флишман попросил заехать в местный дом престарелых. Там старики и старушки ждали меня к обеду и встретили с таким энтузиазмом, что я даже растерялся — ну за что мне столько внимания, что я особого сделал? А они подходили и просили автографы, протягивая для этого салфетки или просто листки бумаги.
Обеды здесь, в старческих домах, знатные. Вообще, в этой стране пенсионеры материально, как правило, более устроены, чем молодые. Система социального страхования позволяет накопить под старость достаточно средств для безбедного доживания. Например, можно заложить в страховой компании свой дом и ежемесячно получать деньги на проживание до тех пор, пока не отправишься в «лучший мир», и только тогда дом переходит во владение страховой компании. Правда, недавно и наши страховщики перехватили эту идею и предлагают старикам продавать квартиры, которые после их смерти перейдут в собственность страховой компании.
У нас старики принадлежат к наиболее нищей части населения. Моя мама, Ольга Кидалинская, разведясь с отцом, воспитала нас с братом, работая то проводницей, то уборщицей всю свою трудную, одинокую жизнь. Выйдя на пенсию, она умудрилась скопить к 1991 году 5000 рублей себе на похороны и на помощь внукам, Стасу и Игорю. Пришедшие к власти после развала СССР демократы не только разорили страну, но и ограбили народ, и особенно пенсионеров. Вместо полноценных «советских» 5000 рублей, равноценных такому же количеству американских долларов, на сберкнижке у мамы оказалось аж полторы тысячи, что эквивалентно 50 долларам.
Так называемые демократы, «новые русские», покупают поместья в калифорниях, а старики с грустью вспоминают благословенные времена брежневского «застоя». Им не нужна неожиданно обрушившаяся свобода без хлеба, равенства и справедливости.
. Переехав реку Мононгэхела, оказался опять в сельской местности. Через пару километров узрел слева мужика, стоявшего у покрытого рифленой жестью сарая. Он призывно махал мне рукой — мол, заруливай сюда, странник.
Это был Эрни Парнелл, местный могильщик. Помимо основного занятия он вместе с сыновьями еще изготовляет саркофаги, в которые укладываются гробы. Они позволяют покойнику оставаться сухим в самые дождливые сезоны и рассчитаны на 20 лет службы. Ну и выкаблучиваются же местные покойники! Он показал мне всю технологию изготовления своей продукции в железобетоне, мраморе или металле. На вопрос, как идет бизнес, ответил, что без работы не бывает. Что хорошо в похоронном бизнесе, так это его стабильность. Случаются, правда, срочные заказы. К примеру, клиент — еврей или мусульманин, и его надо похоронить до захода солнца. Сами-то покойники не спешат.
Давно я не видел такого гостеприимства и благорасположения, как в этой семье могильщиков. Ваню устроили в мастерской, где гробы делают, предварительно засыпав пол опилками. Сыновья Эрни установили на облучке сиденье со спинкой, подтянули тормоза и вызвали коваля Стива Пиша, чтобы перековать мою лошадь.
Он приехал на грузовичке с очаровательной зеленоглазой женой Кэти. И почему это все зеленоглазые женщины красивы? Вот и моя московская подружка Юля такая же. Только почему-то писем не шлет, ревную я ее хронически, а ездить туда по нынешним временам накладно.
Грузовичок был, по сути, передвижной кузницей, где имелось все нужное для ковки лошадей. Чтобы подковы плотнее сидели на копытах, Стив накаливал их и прижимал так, что получался отпечаток, а уж потом прибивал специальными гвоздями. Он не взял с меня денег, а на следующий день, нагнав по дороге, одарил мешком самой любимой Ваниной пищи — смеси плющеного овса, ячменя и кукурузы с добавкой мелассы. Мне предназначена была бутылка «Смирновской» водки с огромным бутербродом. Вот и попробуй в таких условиях бросить пить!
Хозяйка дома, Кэрол Парнелл, созвала многочисленных родственников и устроила великолепный ужин, после которого предложила перестирать все мое грязное белье. Отвечая на звонок газетного репортера о предполагаемом сроке моего прибытия в Калифорнию, наивная Кэрол сообщила ему, что буду я там, вероятно, в четверг. Святая простота — в ее восприятии не умещалась возможность путешествия на лошади от ее дома до Калифорнии, что на Тихом океане. Кэрол предположила, что я еду в городишко Калифорния, расположенный в 15 километрах от Мононгэхела.


ВАШИНГТОН ПЕНСИЛЬВАНСКИЙ

14 марта

Каким-таки замечательным оказалось вчерашнее 13-е марта, сколько великолепных людей повезло встретить! Номер 13 всегда был для меня счастливым, но и 14-й хорош своей колючестью. Чем дольше я еду, тем больше оптимизма во мне и окружении. Глядишь, скоро излечусь от хронической мизантропии.
Дорога 136, спустившись с холмов, уже не ныряет вверх-вниз так беспардонно, как раньше. Ванечка может расслабиться, а я — написать пару строк в дневнике. Справа внизу показалось ангарообразное здание бойни. При ней был магазин по продаже мясных продуктов. Назывался этот комплекс «Упаковочная компания 84» — поди, разберись, почему 84. Хозяин Гэри Грэгг изготовил огромный бутерброд и дал с собой два кольца копченой колбасы. В моем журнале он расписался и поблагодарил нас с Ваней за то, что при виде нас у людей появляется улыбка, и они вспоминают детские мечты о путешествиях куда глаза глядят.
Репортер местной газеты Байрон Смялек нашел нам пристанище на ферме Джона Скэнлана. Он — вице-президент страховой компании, дочь устроена в престижном Четэмском колледже, жена работает в издательском бизнесе. Для единственной дочери держали они арабского скакуна, на котором она тренировалась для ежегодных соревнований по выездке лошадей.
Я встретил Бетти на конюшне чистящей и оседлывающей своего красавца-жеребца. Одета она была в жакет с позументами, такие я только по телевизору видел. Молодые, тугие бедра обтягивались бриджами телесного цвета так, что были видны все детали фигуры. Я с трудом удержался от желания их погладить — старый козел, когда ты уймешься? А никогда! Поелику красота женская и создана для того, чтобы нас возбуждать-побуждать на подвиги!
Покормить-то меня покормили и ужином, и завтраком, но в дом дальше кухни не пустили. Спал в телеге, но зато Ванечке было раздолье на зеленом пастбище. Вот уж он там навалялся, снимая накопившуюся за много дней чесотку. И наконец-то прекратился его пугающий кашель. Почитай, месяц колол я его антибиотиками и уже терял надежду избавиться от этой заразы. Вероятно, все-таки время — наилучший целитель. Возможно также, что стыдно ему стало при виде такой женской красоты быть больным.
В городишке Вашингтон я направился к зданию суда, где располагаются главные учреждения графства. Привязал лошадь к фонарному столбу на автобусной остановке — и напрямую к начальству, за подписью и печатью комиссара графства Вашингтон. Делопроизводительница Кэти Мак-Кулог-Тиста ставит золотую печать и расписывается, а комиссар графства Брэкен Барнс самолично спускается вниз погладить Ванечку.
А там, на автобусной остановке, придурочный шофер автобуса припарковался прямо перед носом лошади и, не знаю уж сколько минут, смердел выхлопными газами. Комиссар персонально выругался и прогнал автобусника с его законного места.
Пока мы копошились вокруг лошади, ко мне подошла местная нищенка и спросила, есть ли смысл ей переехать в Россию и нищенствовать там.
– Нет, — заявил я ей твердо, — оставайся здесь, на своем рабочем посту. Мы там, в России, все сами нищие. Приезжай лет этак через тридцать, авось и разбогатеем к тому времени.
Насколько я понял, предметом гордости аборигенов Вашингтона являлся первый открытый в США крематорий. А еще они помнят, как в 1794-м жители этого города восстали против слишком высоких цен на виски. Я, наверное, тоже тогда присоединился бы к битве за дешевое спиртное.
Миновав пригород, я въехал на 40-ю дорогу, проложенную в начале прошлого века для соединения восточных и западных территорий США, называлась она Первой национальной дорогой. Сейчас ее функцию выполняет хайвэй 70, вдоль которого она сиротинкой идет. На ней мало движения, поэтому-то я и выбрал ее для продвижения на запад.
Неспешно добрались мы до городишка Клэйсвилл. Приютил нас бывший аукционер Эдисон Кэлдвелл. Ему недавно шунтировали сердце, после чего пришлось продать коров, и доживает он потихохоньку в окружении детей и внуков.
Эд глубоко религиозный человек, активный член местной баптистской церкви. Вечером к нему пришли супруги Тиш пообщаться со мной и обсудить некоторые религиозные проблемы.
В этот вечер их волновала проблема непорочного зачатия и, естественно, возможности сексуальных отношений в раю. Эд настаивал, что мы все там будем бесполыми ангелами. Лу же предполагал, что пол мы свой сохраним и сможем там с новой силой взяться за секс — какой же без секса рай? Я глубокомысленно молчал, но ночью мне снились женщины, и сон был беспокойным. Рай всегда там, где нас нет!


ЗАПАДНАЯ ВИРДЖИНИЯ

16 марта

С какой стати Западная Вирджиния отделилась от штата Вирджиния, никто не знает, сколько ни спрашивал. Незаметно пересек ее границу — те же пустые банки и бутылки вдоль дороги, вздувшиеся трупы сбитых машинами оленей. По закону, если ты сбил случайно на дороге оленя, имеешь право разделать его и взять с собой, но никто этим не занимается — ленивые.
Здесь, в окрестностях горы Эхо, произошла в 1782 году последняя битва времен Революции между «янки» и благопристойными британцами. Победили, как известно, первые, а все равно — жалко. У меня всегда Британская империя вызывала симпатию, будучи когда-то достойной соперницей империи моей — Российской... Загубили ее подлюки коммуняки, перекрасившиеся, да еще и перекрестившиеся!
Все круче и круче дорога — еду в гости на ферму Стэна и Мэри Мак-Кэрдл, которые устроились на горном плато, подальше от людей. Они удивленно наблюдают с порога дома, что за чудак решил подняться к ним на гору, да еще на телеге с лошадью. А у меня и не было другого выбора — это единственная сохранившаяся в здешних местах ферма, окруженная поселками новых домов, в которых лошадь на ночь не устроишь.
На ферме живут: 14 лошадей, 8 кошек, 4 собаки, 40 куриц, 3 утки, 2 павлина, один хряк да индюк. Как признался Стэн, это наиболее убыточная ферма в штате Западная Вирджиния. Он ведет меня в сарай и показывает своего любимца — хряка весом килограммов под 300. Зовут его Би-Пи, потому что, будучи маленьким, он был снят в рекламе нефтяной компании «Бритиш Петролеум». С тех пор сделался он любимцем Мак-Кэрдлов, и рука у них не поднимается заколоть его и попробовать свежатинки-свининки.
Тропинку от сарая к дому нам перегораживает огромный индюк с роскошным, топорщащимся во все стороны оперением и красными брыльями, свисающими по бокам клюва. Он клекочет в ярости и даже как будто готов броситься в атаку, вот за эту повадку Стэн и назвал его Джорджем Бушем.
Стэн всю жизнь проработал шахтером. Сейчас, будучи на пенсии, строит модели самолетов, их у него штук 20, в разной степени готовности. Ну и, конечно же, много времени отнимает уход за живностью.
Сын Стэна женат на дочери Мэри от предыдущего брака. У них на двоих 13 внуков и 5 правнуков, которые и потребляют продукцию фермы. Похоже, у Мэри нет времени заниматься собственным домом — грязища несусветная, и даже душа нет. Но сколько теплоты и душевности нашел я на этой убыточной ферме!
Мэри приготовила ужин из бутербродов с эластичной, как резина, колбасой «болонья» и растворимого кофе. А потом завели мы насущный для сегодняшней Америки спор о праве женщин на аборты. Мэри утверждала, что при каждом аборте убивается человеческая душа. Я же возражал, что душа бессмертна и ничего страшного не произойдет, если она поищет более подходящее тело.
При теперешней перенаселенности планеты каждый новорожденный отнимает у братьев наших меньших кусок пространства и ресурсов. Человечество, как раковая опухоль, уничтожает все живое на Земле. Человек — враг природы.
Исходя из теории реинкарнации, душа вечна и во времени только меняет человеческую оболочку, перевоплощаясь в ту или иную личность. Душа не может делиться или размножаться. И приходится делать вывод, что в нашем размножающемся мире на всех душ уже не хватает. Вот так рождаются и живут новые миллиарды бездушных!
Я недавно узнал из передачи учебного телевидения, что сейчас миром реально правят 5—6 тысяч человек, по одному на миллион. Вероятно, 2000 лет назад элита такого же плана управляла обществом, только было ее поменьше.
На прощание Мэри сделала запись в моем дневнике: «Дорогой Анатолий, когда я увидела на твоей телеге послание Любви и Мира, это тронуло мое сердце. Наш Господь пришел на землю учить нас любви и миру. Если бы все учили и жили согласно этому посланию, этот мир был бы прекрасен. К сожалению, мы недостаточно богаты, чтобы помочь тебе материально, однако наши молитвы всегда будут о тебе. Надеюсь, Ваня в надежных руках, это прекрасное животное. Ваши во Христе Мэри и Стэн».
Следующим утром Стэн и Мэри долго махали мне, пока спускался я вниз по серпантину дороги, чтобы встретить новых друзей...

ОГАЙО
 
17 марта

По дороге к городу Виллинг меня остановили вначале репортеры седьмого, а потом девятого каналов телевидения. Причем зеленоглазая Кэлли Таунсенд, репортер 9-го канала, проехалась со мной на облучке с километр, чтобы на себе ощутить все прелести путешествия на телеге. Добрые пожелания она решила оставить не в дневнике, а на тенте моего шарабана, где большинство моих гостей оставляло свои подписи. Где-то уже через месяц они размывались дождями или выжигались солнцем, как и моя любовь к женщинам, встретившимся по дороге.
Женщина-полицейский помогла мне пересечь мост через реку Огайо, и я оказался в штате с тем же названием. В благодарность я привык целовать женщин в щечку, но полицейских целовать опасаюсь — могут приписать оскорбление путем намерения.
По-индейски Огайо — это «прекрасная река», каковой она и оказалась. Каждый штат США имеет свою символику, и в Огайо птицей штата является кардинал, цветком — красная гвоздика, напитком — томатный сок, животным — белохвостый олень, насекомым — божья коровка, деревом — конский каштан, камнем — кремень, ископаемым — трилобит, а лозунгом: «С Богом на устах — все возможно».
Оказавшись в поселке Лэнсинг, мотался по нему часа два, заходя в бары и на заправочные станции в поисках места ночевки. Спас меня мальчишка лет четырнадцати, Бен Тэйлор, он предложил следовать за его велосипедом на ферму его соседки Вирджинии Злен.
Дома ее не оказалось, но соседи позвонили ей на работу, в ветеринарную клинику, и я получил разрешение на ночевку. Ваню пустили на огороженное хлипким забором пастбище, а мы с Беном занялись установкой на телеге нового зеркала заднего вида. Честно признаться, занялся-то он, будучи более искушенным в слесарничестве. Ну, а я был, как всегда, на подхвате.
В семье Тэйлоров много детей, мать не работает, а отец перебивается случайными заработками. Естественно, у них нет денег, чтобы оплатить дальнейшее образование Бена. Поэтому он и мечтает после окончания школы поступить на службу в морскую пехоту. Отслужившим там три года солдатам положена стипендия для обучения в колледже.
Бен был счастлив, когда я ему вручил значок морской пехоты — «Золотого орла», подаренного мне отставным майором Барроу из графства Пэрри. Мне-то самому вряд ли придется служить в морской пехоте США.
Вскоре приехала Вики, помогавшая жениху на его ферме. Он недавно попал в аварию и не мог один справиться со скотиной. Отец Вики, будучи в моем возрасте, в прошлом году застрелился, после того как от него ушла жена. Он не мог выполнять супружеских обязанностей, заболев прогрессирующим параличом. О Боже, сколько же страданий в каждом доме, и неважно, русский ли он или американский.
После 11 часов вечера, когда мы смотрели телевизионный репортаж о нашем с Ваней путешествии, позвонили из полиции и потребовали: «Приезжайте в город Блэйн и забирайте своего конягу». Оказалось, что мерин нашёл прореху в ограде и решил сам, без меня и телеги, продолжить путь на запад, к океану.
Срочно собравшись, мы приехали с Вики в Блэйн и нашли Ваню привязанным к дереву около дороги. Вид у него был недоумевающим. Мол, с чего это людишки вокруг разбазарились. Что уж — и погулять без телеги нельзя? А рядом тревожно мигала машина штатной полиции. Только сейчас я осознал, что в этой стране люди находятся под неусыпным оком полиции. Иначе как бы они так быстро нашли, у кого я остановился на ночлег.
Поблагодарив полицейских, надел Ване недоуздок и в чернушной темноте повел его обратно на ферму — шесть километров кромешной дороги с проносящимися мимо и сигналящими автомобилистами, которые шарахались от идущей по обочине зверюги. Только уже подходя к дому догадался, что можно было бы и верхом ехать. Все мы задним умом крепки.
Заехав утром по дороге в торговый центр, забираю напечатанные фотографии и знакомлюсь с Юджином (Доком) Хаусхолдером, который в компании восемнадцати претендентов баллотируется в комиссары графства Белмонт. Он рекомендует переночевать на ферме своего друга, Клиффорда Коллинза, живущего в Бесезде.
По дороге туда проезжаю столицу графства, город Сент-Клэрсвилл, где горячка предвыборной борьбы особенно чувствуется. Вдоль дороги понатыканы лозунги с именами кандидатов в комиссары и казначеи графства, телевидение снимает их встречи с избирателями. Похоже, мой друг Юджин имеет мало шансов на управление графством — его лозунги редко встречаются вдоль дороги, наверное, денег не хватает на избирательную кампанию.
Нынешний комиссар Джон Поллар вышел на улицу, чтобы пожать мне руку перед камерами фоторепортеров, а его секретарша сделала бесплатно около 100 листовок, описывающих цели моей экспедиции. Я раздаю их встречным-поперечным в надежде, что кто-то перечислит на мой счет в банке пожертвование. К концу путешествия на мой счет в Обществе русско-американских культурных связей, возглавляемом в Хьюстоне старым приятелем Санькой Коганом, поступило аж 130 долларов.
По дороге в Бесезду по ошибке зарулил на хайвэй 70, где меня поймала местная журналистка и, беря интервью, попросила прокатиться, но катались мы недолго. Уже через пять минут возник дорожный полицейский Дэннис Комал и потребовал съехать с хайвэя на ближайшем выходе. Журналистские связи здесь не помогли.
Проезжая городок Бесезда, я обратил внимание на скопление передвижных домиков, построенных для бедных. Здесь жили безработные и пожилые люди, получавшие пособие по безработице. Такие скопище людей, потерявших надежду, окружает отрицательное энергетическое поле, вовлекшее меня в состояние депрессии.
Приятель Дока Хаусхолдера, намеренного быть комиссаром графства, Клиффорд Коллинз жил один в огромном и пустом доме. Заезжают к нему иногда дети и внуки, но нет женского глаза, уюта, домашнести. Правда, я и сам так живу последние 20 лет, после развода. Был годовой перерыв, когда жил я с любимой Джин в Лондоне, но за уют пришлось платить свободой. Предпочел я таки свободу без любви, чем любовь без свободы.
Развлекается Клифф разведением лошадей, да еще в компании таких же, как он, ветеранов войн, смотрит в их клубе по телевизору футбол. Его необъятных размеров дочь приехала вечером и приготовила нам чай, да мы еще несколько консервных банок супа фирмы «Кэмпбелл» открыли. Суп этот прославил в своих картинах американский художник-модернист Энди Уорхол. Вкус его такой же скучный, как и картины почившего в славе и разврате Уорхола.
Клифф предложил мне остаться на ферме и отдохнуть несколько дней. Я бы не прочь, но в окрестностях не было ни одной женщины в моем вкусе, а я и дня не могу прожить, если не вижу красивой женщины.
При въезде в город Барнсвилл зарядил такой обложной дождь, что ехать дальше было невозможно. И тут, весьма кстати, вижу парня, призывно машущего рукой и предлагающего: «Мне кажется, вам будет интересно заехать к нам на ферму». Действительно, было это не только интересно, но и необходимо. Ведь дождь наяривал, а на последующие дни предсказывали снежную бурю. И это в конце марта, на широте бывших наших Баку и Бухары!
Телегу с лошадью устроили в огромном сарае, где была конюшня для четырнадцати бельгийских тяжеловозов, которых выращивал отец этого парня Том Велех. Ему пятьдесят девять лет, коренаст, бородат и постоянно чем-то занят. Строительную компанию, которую основал много лет тому назад, он передал в управление сыновьям. Остались у него под присмотром 14 лошадей и 100 телят, да еще огромный дом, в котором я плутал неоднократно. Жена Кэслин работает медсестрой в местной больнице и занята каждый день. Выгнав себя на пенсию и отойдя от дел, Том посвятил все время животным. Кто же кроме него напоит и накормит весь этот скот! Он нужен этим животным, а они — ему. Вот здесь мне и подумалось, а смог бы Бог существовать без человека? Или помер бы со скуки?
Вечером поехали с Томом в охотничий домик, спрятавшийся в дебрях огайских лесов. Там по средам собираются местные бизнесмены, чтобы без жен, в мужском коллективе, обсудить насущные проблемы города. Выбрать кандидатуру будущего мэра и казначея, просто покутить вдали от чужого, да и родного, но надоевшего глаза.
Собралось человек 15. За окном пурга, а здесь мужики жарят гамбургеры, играют в карты, пьют виски, шутят друг над другом, да и надо мной. А еще сожалеют, что не могут вот так же собраться и ехать, куда глаза глядят.
Уж не помню кто, Гегель или Энгельс, сказал, что свобода — это осознанная необходимость. Врал он, свобода — это неосознанная необходимость.
Вернулись мы на ферму после полуночи и, не заходя в дом, отправились в сарай к нашим лошадям и припрятанному Томом от жены домашнему вину. К трем часам утра Том признался мне, что когда-то в прошлой жизни мы уже встречались и вот так же разговаривали. На французском языке существует для этого феномена термин «deja vu». Я тоже был близок к признанию этого, но пришла его жена и приказала нам разойтись по спальням.
Меня устроили на кровати с водяным матрацем, но не объяснили, как пользоваться термостатом, регулировавшим температуру воды. Поварился ночь я на кипящей кровати и познал, каково мне в пекле придется.
Утром Том решил угостить меня завтраком в баре, принадлежащем членам «Американского легиона», организации ветеранов войн и бывших военнослужащих. Рядом с нами завтракал местный нищий, тоже ветеран какой-то войны, получавший пенсию, но подрабатывавший собиранием пустых банок. Каждая стоила 5 центов, и за час он мог собрать до десяти банок. Вот и удивился я, когда этот ветеран, заплатив 3,40 доллара за завтрак, добавил официантке 50 центов чаевых.
Будучи в состоянии похмелья, но, пытаясь разогреть мозги, я посчитал, что чаевые обошлись ему в один трудовой час. Про таких, как я, умников говорят: «И прекрасны вы некстати, и умны вы невпопад».
После завтрака Том отвез меня в местную среднюю школу, где пятиклассники, изучавшие русский язык, хотели послушать о моей экспедиции. Эти дети мало отличались от наших, и русский язык знали они не лучше, чем наши английский. Но они не знали голода так, как знают многие наши дети.
Прошлой зимой в Санкт-Петербурге ехал я на метро от площади Мужества до проспекта Ветеранов. Напротив сидела мама с двенадцатилетним сыном, которому она поручила держать буханку серого хлеба. Начал он ее с хрустящей корочки и за полчаса езды до своей остановки успел уплести половину. Как же, наверное, голодно ему было, если серый хлеб за печенье шел!
Такого эти американские детки не знали, и не дай Бог, чтобы узнали. Их учительница написала в моем дневнике: «Дорогой Анатолий, нам повезло, что Вы навестили нашу школу и особенно наш класс. Дети долго будут помнить вашу миссию и те знания, которыми вы с ними поделились. Благополучного вам пути ».
Дети нарисовали в моем альбоме свою школу и себя толпой на проходившем здесь прошлой осенью Тыквенном фестивале. Вручили они мне также пачку конвертов с марками и своим адресом, попросили писать. Я даже сподобился пару раз отправить им с дороги открытки.

ПЕРВАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ДОРОГА

21 марта

Жалко было покидать гостеприимный дом Тома с обогреваемой водяной кроватью, которой я научился пользоваться. Пора было расстаться с джакузи, свежими журналами и обильными завтраками. Но каждое гостеприимство имеет свои пределы, ведь мое присутствие выбило хозяев из привычной рутины. В общем, пора и честь знать.
Снег еще порошил глаза, выбивая слезу, ветер западный — в лицо, проселочные дороги безлюдны. Фермеры не много ездят в такую холодную пору, которая в этом году затянулась. Двигался я в город Квакер-Сити, где надеялся навестить квакерский колледж, но тот оказался закрыт на весенние каникулы. При разговоре с дворником я поинтересовался, отчего именно здесь был основан колледж, и он рассказал прелюбопытнейшую историю об этих краях.
Во время Войны за независимость большинство индейских племен выступало на стороне англичан, которые запрещали белым поселенцам заселять территории западнее Аллегэйнских гор в Пенсильвании. Когда, в конечном счете, 13 бывших колоний обрели независимость, племена ирокезов вынуждены были бежать от новоявленных американцев в Канаду, оставшуюся под британским протекторатом.
Но не все индейцы вышли на «тропу войны», племя пенсильванских делаваров решило креститься и перейти в квакерскую религию, основанную на идее отказа от войны и непротивления насилию. В 1771 году они подчинились уговорам немецких миссионеров и переселились в эти края, основав деревеньку Нэденхутен. Выбросив томагавки, луки и ружья, разводили лошадей и скот, пахали землю и готовы были подставить правую щеку, если ударили их по левой. Но американцы не верили в их благие намерения, считая, что они просто затаились, чтобы ударить когда-нибудь в спину.
В марте 1782 года отряд народной милиции под командой полковника Дэвида Вильямсона ворвался в эту деревню и согнал ее обитателей в церковь, чтобы те смогли перед смертью помолиться. Все 90 человек, включая детей и женщин, после молитвы были вырезаны.
Вскоре их некрещеные родственники из племени алгонкинов сподобились пленить полковника Вильяма Кроуфорда, который никакого отношения к этому преступлению не имел, а замещал Вильямсона, будучи начальником того самого преступного милицейского отряда. Они привязали его к колу на длинной веревке и разожгли вокруг костер. Перед тем они обрезали ему уши и гениталии, головешками проткнули кожу, а еще прожгли ее порохом, стреляя вплотную холостыми патронами.
Вильяму еще повезло — его так ненавидели и не уважали, что позволили показать свое геройство под пытками всего пару часов. Чем больше респекта имели индейцы к своему противнику, тем дольше они его истязали, давая при этом ему возможность проявить мужество.
Комендант французской крепости на озере Гурон Антуан Кадиллак оставил в конце XVII века описание варварского обычая казни пленников, попавших в руки ирокезов:: «Женщина приводит пленника к себе в вигвам, натирает его благовониями, кормит и уговаривает быть мужественным перед предстоящей казнью. Неожиданно ее женственность трансформируется в ярость, и она призывает тени сына, мужа или отца, погибших от рук врагов. Она кричит: “Приди мой сын, сегодня у нас в твою честь пир с жареным мясом, прими в жертву этого мужественного воина. Радуйся, сын, его мы поджарим, вырвав перед тем гениталии, мы будем пить из его черепа, сняв прежде скальп”.
Приходит один из воинов и сообщает: “Мужайся, брат, мы собираемся тебя сжечь”. В свою очередь тот отвечает: “Все нормально, и спасибо за новость, которую ты мне принес”.
В то же время ужасный крик разносится по лагерю индейцев, который называется “сакакуэ”. Они волокут пленника в середину круга и привязывают к столбу. Эти приготовления, которые любого могут привести в ужас, дают жертве возможность проявить презрение к тиранам. Он поет песню смерти мужественным голосом, вспоминая все свои победы над врагами и казни, которым он подвергал их перед сожжением. Он уговаривает врагов не миловать себя, а поступить с ним как с настоящим воином. Я не думаю, что он здесь абсолютно искренен, но ведет себя непоколебимо и остается спокойным.
Но пора начинать бал и смотреть, как главные актеры танцуют. Вначале у пленников вырывают ногти из пальцев рук — медленно, один за другим; потом приступают к зубам. Пальцы без ногтей они помещают в свои трубки и выкуривают их — один за другим. После этого приготовления к пиру пять либо шесть трудяг с помощью головней жгут его запястья, щиколотки и темечко. Они не оставляют это развлечение до тех пор, пока не добираются до костей. Потом его шею украшают ожерельем из раскаленных докрасна томагавков.
Каждый участник пира отрезает ножом кусок ляжек жертвы, поджаривает его на костре и съедает без специй. А у женщин наготове чайники с кипятком, из которых они поливают кровавые раны на заднице.
Время от времени они накаленными прутами протыкают его шею и подмышки. Они жгут его гениталии берестой, дающей жаркое и проникающее внутрь пламя.
Может показаться, что любой, подвергающийся такой казни, должен кричать и молить себя пощадить, но большинство казнимых издеваются над мучителями, обзывая их трусами и бабами, у которых не хватает мужества изрезать его на куски. Если же какая-то часть их тела еще не обожжена, они сами на нее показывают, говоря при этом: “Если вы окажетесь пленниками моего племени и будут вас жечь, не просите пощады — настоящий воин должен умереть, как я’.
Под конец они снимают с него скальп и посыпают горячим пеплом и песком кровоточащий череп, а уж потом отрезают голову. Причем вся деревня издает радостный крик, словно одержали они великую победу.
Любой читающий эти заметки может посчитать, что подвергшийся подобным пыткам должен умереть во время этих издевательств — ведь у человека не остается ни нерва, ни артерии, которые бы не были сожжены или вырезаны ножом, но то, что я пишу, — абсолютная правда. Этот ужасный обычай особенно практикуется среди племен ирокезов, которые жгут своих пленников по сантиметру и продлевают удовольствие на четыре-пять дней».
Вот такую «веселенькую» историю узнал я про здешние нравы, едучи под мирным солнцем благополучной Америки. Двигался я к городку Старый Вашингтон, где был ипподром и возможность пристроить лошадь в конюшню. Мне дали телефон Эда, владельца тяжеловозов породы першерон. После моего звонка он приехал на ипподром, нашел Ване стойло, но ни сена, ни зерна не дал. Пришлось цыганить по соседству, мне к этому не привыкать — вскоре у Вани все было.
Шлендрая по ипподрому, я оказался свидетелем объездки молодой кобылки, предназначенной для рысистых гонок. Хозяин привязал ее позади коляски, и старая, опытная кобыла потянула ее за собой. Молодуха упиралась, ржала, падала на колени, моталась из стороны в сторону и не хотела смириться с судьбой. А предстояло ей быть запряженной между оглоблями и мчаться кругами в жажде победить соперников и украситься ожерельем с голубыми лентами. И никуда она не денется — обломают ее вскорости, и забудет она о лугах зеленых да жеребцах холеных.
Для ночевки мне отвели заброшенную кузницу. Завесил я разбитые окна пластиком, забил тряпьем щели в дверях, нащепал лучин, затопил буржуйку — ну, чем не рай!
Опосля нарезал колбасы, насадил на шампур, из вешалочной проволоки скрученный, и через минут двадцать был готов шашлык по-старовашингтонски. Том дал мне с собой пару бутылок самодельного вина, и оно под шашлык очень даже пригодилось.
Вспомнилось, как вот так же, лет 35 назад, сидел я около буржуйки на станции Яя, и выла пурга, заметая до осей старый «столыпинский» вагон, в котором мы жили с приятелем Славкой Сахаровым.
Приехали мы туда сразу же по окончании школы с надеждой внести свой вклад в строительство светлого будущего нашей Родины. Возводили там тяговую подстанцию для электрификации железной дороги Москва — Владивосток. Ох, какими наивными и счастливыми мы были! Ведь в коммунизм верили и отдавали все силы любимой Родине, здоровье гробили за светлое будущее. И нет уже той великой Родины. А вот есть эта буржуйка в Старом Вашингтоне.
За ночь подвалило изрядно снега, но ехать все-таки можно было. Я решил остановиться в Зейнсвилле, где находился Музей первой национальной дороги. Надо было успеть до его закрытия. Музей был посвящен постройке первой в стране мощеной дороги, соединившей к 1840 году столицу США с удаленным на 1000 километров городом Вандалиа, что в штате Иллинойс. Была она шириной 21 метр и послужила прообразом современных дорог Америки. Что-то типа нашего Владимирского тракта.
За пару километров до музея пришлось свернуть в объезд — мост оказался на ремонте. Получился крюк километров в восемь, и когда я приехал к музею, тот уже закрывался. Директор Алэн Кинг опускал флаг с флагштока, но, узнав, что я еду на телеге по этой самой национальной дороге, он позвонил на местное телевидение, а до их приезда позволил посмотреть экспозицию.
Наибольший интерес для меня представляла коллекция типов сбруи, использовавшейся для запряжки лошадей в прошлом веке. В огромные телеги — прообразы современных грузовиков — загружалось несколько тонн груза и перевозилось шестеркой лошадей на сотни километров по этой самой дороге. Тормозными колодками служили подошвы старых башмаков. Теперь-то мне стало понятно, откуда взялось выражение — «тормозной башмак».
Половина экспозиции была посвящена памяти знаменитого в первой половине этого века новеллиста Зейна Грэя. В честь его предков и был назван город Зейнсвилль. Здесь он родился и несколько лет работал дантистом. Но захватила Грэя жажда писательства и славы, для чего он и переехал в Голливуд. Там он написал более ста новелл о завоевании Дикого Запада пионерами-поселенцами. Эти его придумки послужили сценариями вестернов — фильмов о бесстрашных ковбоях, сражавшихся за свое место под солнцем прерий. Воплощением ковбоев на экранах и самым знаменитым актером той поры был Джон Уэйн, портреты которого висят в домах многих американцев, рядом с портретами Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна, наиболее почитаемых президентов США.
Образ высокого, сильного, справедливого, но подчас сентиментального американца англосаксонского типа благодаря Уэйну вошел в сознание американцев, да и жителей других стран, где эти фильмы до сих пор пользуются успехом. Несомненно, что отнюдь не все американцы были такими. Многие были даже значительно хуже, чем герои Уэйна. У нас-то главный герой — Иванушка-дурачок, который, в принципе, умный, но прикидывается. А богатырь наш былинный — Илья Муромец, до тридцати трех лет (возраста распятого Христа) на печке проспавший, а потом решивший, что настала пора Родину спасать.
Когда этот образ ковбоя приелся, кудесники голливудских киностудий решили сделать героями Америки тех, с которыми когда-то сражались на экранах ковбои и солдаты в голубых мундирах. Во второй половине этого века воплощением геройства и природной справедливости стали индейцы и негры, а белые поселенцы превратились в жадных и трусливых подонков.
Ревизия ценностей, получившая название «политической корректности», дошла до такой степени, что из школьных библиотек стали изымать книги, где негры назывались неграми. Теперь их нужно было называть «американцами африканского происхождения». Запрещена была в школьных библиотеках книга «Хижина дяди Тома», в которой негры не боролись за равноправие, а тяжко работали на плантациях. Подверглись остракизму даже «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна», где негры назывались неграми, и хотя бежали с плантаций, но подчинялись сопливым белым мальчишкам, а индейцы были показаны пьяницами и разбойниками.
Несколько лет назад я смотрел фильм «Приключения Робинзона Крузо» в новой интерпретации. Там слуга Робинзона Пятница восстает против хозяина и сжигает их общий дом, вероятно в надежде построить роскошную хижину. Фильм заканчивается тем, что Робинзон ложится на землю, и Пятница ставит ногу ему на голову — историческая справедливость восторжествовала: «Мы не рабы, рабы не мы». Такое извращение истории и литературы приносит больше вреда, чем пользы в залечивании ран расовой дискриминации.
По приезде в музей репортера восемнадцатого канала телевидения я привязал Ваню посредине лужайки к флагштоку. Во время интервью он, стоя в упряжке, похрупывал сеном. Но вдруг произошло что-то странное — лошадь повалилась на правый бок, ломая оглобли и издавая паническое ржание. Я бегу к Ване и, рискуя в любую секунду получить в лоб копытом, перерезаю постромки. Дрожащая от страха лошадь наконец-то встает на ноги, а оператор продолжает снимать такие замечательные для него кадры.
Выясняю, что лошадь упала оттого, что земля на клумбе была глинистой и через час перемешивания ее Ваниными ногами превратилась в вязкую ловушку. Когда он попытался шагнуть, то потерял равновесие и свалился набок.
Только после отъезда репортера я представил себе, какова будет реакция телезрителей, видящих на экранах бьющуюся в постромках лошадь. Защитники прав животных потребуют от полиции забрать у меня лошадь за издевательство над ней. Срочно позвонил на телевидение и попросил вырезать эти кадры или вообще не показывать репортаж. Они, действительно, вечером показали только переломанные оглобли, но не лошадь на земле.
Нужно было срочно ремонтировать оглобли. Директор музея вызвал на помощь работяг Джима и Мэта Шагли. Они за час сварганили новую оглоблю и отремонтировали старую.
Привязал лошадь, задал ей корма и, по приглашению Дэвида Картера, владельца соседнего отеля, остановился там. Он отказался взять у меня деньги за постой, так что переночевал я в тепле, да еще бесплатно.
Придя сияющим солнечным утром к музею, не нашел Ваню на положенном месте около флагштока. Порвал мой бельгиец крепчайшую нейлоновую веревку и ушел пастись на муравистые газоны. Слава Богу, что не ушел сам по себе на запад, как случилось в Блэйне.
Пройдясь щеткой по необъятному крупу и почистив крючком копыта Вани, обнаружил, что пришла пора менять подковы. Обувка эта, даже с наварными шипами из твердых сплавов, изнашивается на бетоне и асфальте через 300 — 400 километров.
Мой хозяин Алэн вспомнил, что местный шериф был раньше профессиональным кузнецом, и позвонил ему, посоветоваться. Берни Гибсон вскоре прибыл на месте. Это был мускулистый мужчина под шестьдесят, чуть тронутый сединой, но энергичный, как и положено шерифу графства. (Шериф в США — должность выборная, в подчинении у него несколько помощников. При муниципалитетах существует полицейское управление, начальник которого не избирается, а назначается мэром).
Берни действительно 12 лет назад был коновалом, но набрался смелости и решил баллотироваться в шерифы. К собственному удивлению, он победил на выборах, превратившись из кузнеца в шерифа графства. Сейчас он лучше справлялся с пистолетом и наручниками, чем с подковами и наковальней. Вместо ковки лошади он пригласил меня отобедать в своем ресторане. Ночевать мне предстоит на конюшне местной ярмарки, где его друзья и помогут найти какого-нибудь конюха-коновала.
В ресторане «Деревенская кухня Берни» он предложил мне заказать любое блюдо из многостраничного меню. Моя желудочная фантазия выше кровавого бифштекса не воспарила, поскольку я определенно знал о необходимом к нему красном вине. Берни составил мне компанию, но пил газировку и плел из бельевой веревки нам с Ваней в подарок веревочный кнут. Но хочу заверить любителей животных, что так я никогда им и не воспользовался.
За 12 лет на службе Фемиде Берни насмотрелся разного, но больше всего возмущался судебной системой Америки. Для каждого судебного процесса здесь выбирается двенадцать или шесть присяжных заседателей, задачей которых является определить вину или невиновность обвиняемого, а судья определяет меру наказания. Выбирают заседателей адвокаты обвиняемого и обвинителя, и вот уже на этой стадии начинается манипуляция присяжными. Более опытный и умный адвокат может выбрать наиболее благоприятный для своего клиента набор заседателей. Естественно, чем богаче клиент, тем лучше у него адвокат и тем больше возможность выиграть дело. Естественно же, что в результате в присяжные выбираются не самые умные и способные критически мыслить заседатели, а самые управляемые и тупые.
В том случае, если слушается громкое дело и о нем пишут газеты и мельтешит телевидение, то выбирают только тех, кто ничего об этом деле не читал, не слышал и не имеет о нем своего мнения. При выборе присяжных с них берут обязательство, что они не будут обсуждать это дело между собой, находясь вне пределов комнаты для заседателей. И уже речи не может быть об обсуждении его в кругу знакомых или семьи.
Мне как-то пришлось по повестке явиться в суд для отбывания этого гражданского долга. Предстояло слушание иска старика ирландца, который, идя зимой по тротуару, поскользнулся и при падении сломал шейку бедренной кости. Он судился с городом на несколько миллионов долларов за то, что дворники не побеспокоились посыпать тротуар солью с песком. Адвокаты потребовали от меня обещания не обсуждать это дело с друзьями и знакомыми. На это я был вынужден сказать, что не могу быть лжецом или тупарем, давая подобное обещание. (Мне кажется, что я действительно редко вру. То ли потому, что мне это не нравится, то ли из-за того, что боюсь забыть, о чем соврал. А еще считаю, что ложь ослабляет иммунную систему человека и увеличивает вероятность раковых заболеваний. Наверное, поэтому звери редко болеют раком.) В результате я был исключен из состава присяжных и благополучно вернулся домой, чтобы рассказать друзьям и знакомым о глупости и лицемерии американской Фемиды, ну, и заодно о собственном совершенстве в борьбе с ней.
Мой хозяин был такого же мнения о юстиции и по случаю нашего «единомыслия» решил отправить своего помощника на полицейской машине сопроводить меня до места будущего пребывания. (Удивительно, насколько фразы при написании становятся длинными и скучными и подобными той, которую я сейчас написал.)
По дороге встретилась мне пара молодоженов, возвращавшихся из свадебной поездки в Лас-Вегас, столицу тысячи казино. Тиму Вольфу – 58, а его жена Ирина на 30 лет моложе, но были они счастливыми и готовыми еще раз попробовать семейную жизнь. Несколько лет назад Тим потерпел крах в бизнесе, а семейный крах был уже последствием. А может, и наоборот, сейчас уже трудно сказать. Пять лет ушло у Тима на то, чтобы оклематься и начать новую жизнь. Поженившись, Тим и Ирина открыли фирму по торговле сделанными вручную декоративными свечами, которые импортировали из Европы. Ирина почти освоилась с жизнью в этой американской глубинке и реже вспоминает любимый Киев. Она счастлива была встретить русского человека, что и выразила в моем дневнике: «Анатолий! Я очень рада встрече. Рада, что мир так тесен и нас в Америке любят и понимают».
На конюшне меня встретил приятель шерифа Рэй Брандт, тренер и профессиональный жокей. Он устроил Ваню в стойле, а мне предложил передохнуть в конторке и воспользоваться содержимым его холодильника. В ожидании кузнеца я отдал предпочтение пиву «Красная собака», после чего отправился знакомиться с населением.
Здесь за 150 долларов в месяц люди, у которых нет собственных конюшен, содержат лошадей. Многие не имеют ни времени, ни желания не только ездить, но даже выгуливать своих питомцев. Стоят они в стойле годами, жиреют, страдают сердечными и простудными заболеваниями и оказываются на живодерне, так и не познав свободы бега.
Кузнец Брайан Табб приехал поздно и подковал мою лошадь бесплатно. В порыве горячей благодарности я пытался завести с ним беседу и высказать все свое восхищение его мастерством. Напоминал я того самого министра из сказки Шварца, который пришел к королю и заявил: «Ваше Величество, я человек прямой и правду скрывать не могу. Вы — гений, Ваше Величество». Но Брайан был глуховат и не слышал всех моих соловьиных рулад. Хотя ему редко приходилось ковать лошадей-тяжеловозов, справился он с работой всего за пару часов, и подковы его прослужили больше 300 километров.
Приехав на следующий день в Рейнольдсбург, я узнал, что город этот объявил себя столицей помидоров, и то ли сорт «рейнольдс» назван в честь города, то ли наоборот. Ясно было одно, что помидорными фермами в окрестностях не пахло, и в поисках ночевки я решил обратиться к помощи полиции.
В офисе начальника полиции нашел начальницу – красавицу Джин Миллер. На столе у нее были фотографии детей и мужа, на стене висела девичья фотография Джин, практикующейся в стрельбе по мишеням. Эта барышня уже с младых ногтей возлюбила в кого-то или во что-то стрелять.
Джин, улыбаясь внешне, наверное, смеялась втихомолку над моей расхристанной внешностью и пахнувшими лошадиным потом одеждами. Да я и сам знал, что на Дон-Жуана не тяну. Нетерпеливо выслушав мои сентенции, напичканные неуклюжими комплиментами, она поручила инспекторше по контролю за животными найти мне ночевку. Моя сопровождающая с трудом передвигала необъятные свои округлости, и, следуя за ней, я боялся, что лопнут ее форменные штаны и телеса вывалятся наружу. Что же мне тогда делать?
Дженнифер препроводила нас к ветеринарной клинике. Но там я не нашел ни пастбища, ни сарая для лошади. Пока главный врач обзванивал окрестности в поисках пристанища для нас, я перебирал в его приемной журналы по ветеринарии. В одном из них рекомендовали хозяевам кошек и собак вживлять под кожу любимцев миниатюрный передатчик, посредством которого они всегда могли определить, где находится их сокровище. Мне очень даже пригодилась бы такая хреновина в случае, если Ваня опять решит путешествовать без меня. Но поскольку стоила штучка 300 долларов, я решил, что перебьюсь без этой компьютерности.
Пока я погрузился в изучение ветеринарии, лошадь была привязана к яблоне в саду и собравшиеся вокруг детишки закармливали ее яблоками и морковкой. Но вдруг я услышал испуганный ребячий визг и тревожное ржанье лошади. Выбежав, увидел уже до противности знакомую картину — Ваня лежал на правом боку и бился в постромках, выламывая с корнями оглобли.
Произошло то же, что и три дня тому назад — он завяз в глине и потерял равновесие. Ох, не учусь я ни на своих, ни на чужих ошибках. Пришлось опять резать постромки при ежесекундной вероятности получить копытом в физиономию. На сей раз обе оглобли были сломаны в щепки — полный атас.
К этому времени навестить Ваню пришли мама с дочкой, две красавицы Мелоди и Мелисса. Мелоди позвонила мужу с просьбой приехать и помочь. Брюс Танкович был на месте через 15 минут. Хмыкнул удивленно, бросил поломанные оглобли в кузов грузовичка и пообещал через пару часов привезти новые.
Кэти Мур, еще одна свидетельница катастрофы, решила, что лошади будет лучше не здесь, на привязи, а у нее во дворе, благо он огорожен. Она предложила переночевать у нее дома, всего в километре от места происшествия.
И вот, оставив телегу с вещами на попечение «авось», взгромоздился ваш покорный слуга на Ваню и поехал в гости к Мурам. Такого зрелища обыватели Рейнольдсбурга, наверное, никогда не видывали, да и маловероятно, что увидят в ближайшем будущем. Громадина моей лошади заполняла всю ширину улиц. Цокали копыта по асфальту, детишки выбегали, отрываясь от своих видеоигр и телевизоров, и почтительно следовали за настоящей лошадью.
Ваня с трудом протиснулся через калитку и оказался в замкнутом пространстве двора, заставленном качелями, парниками, миниатюрным прудом, детскими игрушками и всякой другой человеческой чертовщиной. Ему неуютно и тесно было в столь чуждом окружении, с незнакомыми звуками и запахами города. Ваня стал носиться по тесному дворику, и страшно было, что он поранится либо разнесет что-нибудь. Правда, когда привезли сено и зерно, успокоился, поняв, что еда — лучшее лекарство от стресса.
Ближе к полуночи приехал Брюс, и мы при свете фонаря поставили оглобли на место. Удивительно, как быстро делается работа в этой стране.
Семья Танковичей приехала в дом Муров, где я остановился на ночь, и они познакомились и подружились. Уже не первый раз мой приезд создавал повод для знакомства людей, которые так бы и прожили всю жизнь, не зная друг друга.
Утром Кэти позвонила в столицу штата, город Колумбус, и тамошняя конная полиция согласилась устроить меня на своих конюшнях.
А Ваня уже освоился с двором и с неохотой его покидал. Я запряг его в новые оглобли и выехал на 16-ю дорогу, ведущую в Колумбус. Губернатора Джорджа Войновича на месте не оказалось, но его заместитель Огаст Пуст провел меня по Капитолию, поставил печать штата Огайо и расписался в моем журнале.
Около Капитолия ждал меня конный полицейский Донни Христиан, он и сопроводил нас до конюшен полиции. Они поместили Ваню в стойло только после того, как проверили бумаги на прививку. Ветеринар осмотрел его тщательно и нашел в прекрасном состоянии, чему я обрадовался несказанно.
Полицейские решили, что почетному гостю штата не пристало ночевать на конюшне, и поместили его в гостиницу «Экономи Инн». Ясно, что это был отнюдь не «Шератон» или «Хилтон». Как и многие маленькие гостиницы в этой стране, владельцем ее оказался индиец по фамилии Пател. (Для индийцев Пател все равно что для нас Иванов-Петров-Сидоров. И, кстати, читатель, не объясняйте мне, что нужно было здесь написать не «индиец», а «индус». Я и сам так долго считал, пока мой заклятый друг Сашка Коган не пояснил, что индус — это религия, а индиец — национальность.) Он, видимо, не мог расстаться с привычными ароматами родного Бомбея, и пахло в гостинице заплесневелыми восточными коврами и американской мочой. В номере было холоднее, чем в Бомбее, однако теплее, чем в Якутске.
Вечером от нечего делать и от желания вырваться на свежий воздух я решил навестить подругу хозяйки моей вчерашней ночевки, Маршу Барк. Я позвонил ей и был приглашен на ужин. Марша содержала пансион в историческом центре Колумбуса, называемом Немецкой деревней.
Отправился я туда пешком и той же дорогой, которой сюда приехал. Когда несколько часов тому назад ехал по городским улицам на телеге, прохожие подходили, пожимали руку, расспрашивали. Теперь же, без лошади, я превратился в ординарную частичку толпы, и бесполезны были попытки остановить машину, чтобы спросить дорогу в центр.
Немецкая деревня в тот вечер была скучна, как симфонии Гайдна и Малера, вместе сыгранные. Она даже отдаленно не напоминала оживленную в любое время суток Гринвич Вилледж в Нью-Йорке, городе, гордящемся тем, что никогда не спит. Пансион Марши на улице Лэнсинг был рассчитан на трех постояльцев, но жил там только бизнесмен из Детройта Ричард Курт, регулярный гость Марши, который терпеть не мог жить в больших отелях, страдая «отелепатией».
Марша, в свою очередь, страдала раздвоением личности и пыталась поддерживать английский стиль внутри дома и японский в небольшом дворике за домом. Там у нее в желании быть похожей на деревья, которые рисовал японский художник Хокусай, искривлялась молодая сосна. Марша накрыла на стол, зажгла свечи, и около двух часов я пытался быть джентльменом и немножко самураем, поддерживая светский разговор. Но когда кончилось вино, а японского саке в запасах не оказалось, я расшаркался с облегчением — ну, о чем говорить, когда выпить нечего? Рич провез меня по мертвым улицам Немецкой деревни на своем «форде-торесе» и вскорости доставил в отель Патела.


ПРЕЗИДЕНТБУРГЕР

27 марта

Въезжаю на равнинную местность, и не на что глаз положить, но лошади нравится, и она споро тащит телегу на запад. 40-я дорога большей частью проложена поверх той самой Первой национальной дороги. В некоторых местах она спрямлена и видны участки старой дороги. При постройке дороги в начале прошлого века были жесткие стандарты — крутизна не должна превышать пять градусов, то есть на участке в сто метров подъем не должен был быть круче 8,75 метра. Это требование выдерживалось неукоснительно при проведении дороги, даже в самой гористой местности. Стандарт же современных американских дорог требует крутизны, не превышающей семи метров на 100 метров дороги.
Несмотря на уже тогда высокое инженерное искусство американцев, у них были сложности при постройке мостов через реки. Строители предпочитали перебрасывать мосты перпендикулярно руслу. Когда же дорога пересекала речку под углом, они закругляли подходы к мосту в форме латинской буквы S, чтобы мост таки пересекал реку перпендикулярно. Современные строители могут пренебречь такой проблемой и строят мосты под любым углом к берегу небольшой речушки.
Директор музея Алэн по поводу этих мостов рассказал мне любопытную легенду (но с изрядной бородой). При постройке мостов в кладку добавляли то ли белки, то ли желтки куриных яиц, которые укрепляли связь между камнями. Строители одного из мостов наняли подрядчика, который должен был доставить на стройку телегу яиц. Скупив у фермеров яйца, тот призадумался по поводу перевозки столь хрупкого товара и нашел гениальное решение — перед погрузкой он сварил яйца вкрутую. Могу представить ошарашенность тогдашнего прораба при получении строительного материала в твёрдом виде.
S-образные мосты часто встречались мне вдоль дороги — заброшенные, но прекрасные своей искривленной ненужностью. Вероятно, их грациозные выпуклости и вогнутости не понравились бы только одному поэту Павлу Когану, написавшему строки: «Я с детства не любил овал. Я с детства угол рисовал».
В городишке Лафайет увидел двухэтажное, красного кирпича здание таверны, так и названной «Таверна “Красный кирпич”». Привязал Ваню к старинной коновязи и зашел выпить чашку кофе. Хозяева, Шерли и Джин Фрит, глазам своим не могли поверить: первый раз в их жизни во двор въехал фаэтон, запряженный такой же лошадью, как та, что была изображена на вывеске.
Открытая в 1837 году как гостиница для проезжавших по строящейся дороге состоятельных путников, таверна гордилась тем, что шесть президентов США останавливались в ней. Бывшие спальни на втором этаже переоборудованы в залы для деловых обедов, где теперешняя аристократия обсуждала, как лучше делать деньги. Мне отвели отдельный кабинет, и шеф-повар приготовил фирменный бифштекс с соусом из красного вина, а на десерт подал морковный кекс и кофе.
Хозяйка таверны Шерли почтила меня, написав в дневнике: «Всего вам доброго! Для нас было честью принять вас в таверне “Красный кирпич”. Все работники ресторана в этом и расписываются от моего имени».
Между прочим она упомянула, что недавно ожидали здесь нынешнего президента, проезжавшего эти края с кампанией сбора пожертвований. Я потерял респект к президентам после того, как большинство из них оказались моложе меня. И даже такие придурочные, как Ким Чен Ир и Каддафи, моложе и глупее меня, что и неудивительно. Они принадлежат к поколению, называемому в Америке baby boomers, то есть рожденному после Второй мировой войны, поколению детей вернувшихся после службы солдат, жадных до половых связей и потомства. Элита этого поколения сейчас «имеет секс» с самыми красивыми женщинами мира и управляет им.
Я распрощался с гостеприимными хозяевами и по 40-й дороге доехал до перекрестка с 56-й, где увидел вывеску «Дом мясных продуктов и деликатесов Чарли», а ниже было добавлено: «Здесь продаются президентбургеры». Зайдя внутрь, я увидел и самого Чарли, от кровавых своих бифштексов румяного и улыбающегося весьма плотоядно.
– Что за странное название у ваших котлет? — интересуюсь.
А Чарли смеется и рассказывает:
– С неделю назад проезжал наши края президент. Решил я его приветить и приготовил по особому рецепту котлеты, назвав их презитдентбургерами. Вывесил плакат на перекрестке: «Здесь вы можете попробовать президентбургер». А тут и сам президент заваливает со свитой попробовать, что это такое. Похоже, понравились они ему. Перекусил и дальше поехал. Только из графика выбился и не смог заехать на званый обед в таверне «Красный кирпич». Ох, и взъярились его владельцы на меня. Ведь месяц готовились, хотели к списку шести президентов приписать седьмого, да вот я здесь вклинился. Натравили ресторанных инспекторов, обнаруживших, что у меня нет разрешения на продажу гамбургеров, тем более президентбургеров. А я им и говорю: «Деньги я с президента не брал, подарок продажей не считается». Похоже, отстали после этого. Вот так и я начал список знаменитых гостей. Кстати, Анатолий, распишись и ты в моей амбарной книге.
Я расписался в его приходо-расходной книге ниже президента, а потом опробовал президентбургер и нашел его вкус перченым, как и натура очередного .президента этой великой страны.
В США, наряду с «Макдоналдсами», чрезвычайно популярны рестораны фирмы «Бургер-Кинг». Я посоветовал Чарли открыть сеть ресторанов с названием «Бургер-Президент» и продавать там свое «гурманитарное» изобретение. В благодарность за столь праздно-гениальный совет Чарли нагрузил меня копченой колбасой и посоветовал остановиться по соседству, на конюшне Тома и Ким Касто.
Хозяин дома был на работе, но его жена Ким решила, что он вряд ли отказал бы мне в гостеприимстве, и разрешила нам остаться. Вскоре приехал Том и, будучи сам лошадником, обрадовался гостям.
За ужином он рассказал, что в юности полтора года отбарабанил сержантом наземного патруля во Вьетнаме. Заслужил много наград и потерял много друзей. По приезде на Родину либеральная молодежь города Сан-Франциско забросала его с соратниками гнилыми помидорами. Он в знак протеста против идиотской политики правительства во вьетнамской войне отослал все свои награды на имя президента.
Том вспоминал:
– Знаешь, все битвы мы выигрывали, а войну проиграли. И не мы, солдаты, а эти идиоты-политики в Вашингтоне, которые не знали, что творят. Большинство моих друзей погибло не от рук вьетнамцев, а от своих же, от так называемого «дружеского огня». Я бы всех тех пентагоновцев перестрелял собственными руками.
Вспоминая те, уже почему-то давние, времена, я сказал Тому, что мы, русская интеллигенция, в той войне были на стороне американцев. То была битва между Добром и Злом, между демократией и коммунизмом, и победило тогда Зло. Правда, глядя ретроспективно, может, и правильно американцы тогда сделали, что ушли, предоставив вьетнамцам хлебать собственное дерьмо. Теперь-то решили они капитализм строить и даже в демократию играют, да не всем эта пресловутая демократия подходит.
Мой хозяин пережил два развода и операцию на сердце. В конце концов встретил теперешнюю жену Ким, и у них пять лет назад родилась дочушка Мара. Ее смех бубенчиком звенел весь вечер в этом счастливом доме, отгородившемся от враждебного внешнего мира вновь найденной любовью. Спать я решил не в доме, а на сеновале, чтобы не мешать этим счастливым людям своим раздражающим даже самого себя несчастьем. (А все еще надеюсь на поговорку: «Не было счастья, да несчастье помогло».)
Подъезжая к городу Гармони, прочел в справочнике, что он был основан последователями движения социалистов-утопистов, веривших, что можно и нужно создать рай на земле. Вот и основали это поселение, и жили в гармонии всеобщего братства и равенства, пока не перегрызлись из-за того, кому быть начальником над гармонией. Распалась коммуна, но название осталось, как предупреждение тем, кто будет искать счастья в коллективе таких же придурков, верящих в утопию всеобщей гармонии. Достигнуть ее можно только внутри себя, если удастся впасть в состояние медитации. За всю жизнь случалось это со мной дважды и длилось, вероятно, всего несколько секунд, но ради этого стоило жить.
Не было у меня также гармонии между передней и задней частями телеги — вихлялась она неприлично. Пришлось зарулить к автомастерской Джона Миллера, чтобы подремонтировать поворотный стол. Джон посмотрел и удивился: как же, говорит, тебе удалось в таком состоянии до мастерской добраться? После нескольких банок выпитого вместе пива он решил, что лучше всего с задачей справится его друг Брюс Хилл, мастер на все руки и другие органы тела.
Высокий и мощный, с голубыми глазами и вьющимися волосами, Брюс был похож на викинга в джинсах, со сварочным аппаратом вместо меча. Он согласился мне помочь, и за пару часов приварил все стояки заново, а также подтянул тормоза. Деньги он взять отказался, и в благодарность я предложил ему проехать через родной город Спрингфилд на облучке моей телеги.
Брюс позвонил любимой девушке, и вскоре мне посчастливилось увидеть красавицу Кэтти Липпинкот, зеленоглазую блондинку, о которой можно только мечтать. Утешаюсь тем, что моя красотка ждёт меня в прекрасном будущем.
Я устроил эту пару голубков на облучке, а сам расположился внутри шарабана, посасывая пиво, растворяя в нем зависть и давая указания, кому и когда приветственно махать. Когда тебя не любят, то пиво очень даже помогает, его, наверное, придумали импотенты.
Вероятно, никогда в жизни к Брюсу и Кэтти не было оказано столько внимания, как в эти пару часов нашего проезда через ихний Спрингфилд. Кэтти после поездки написала в моем журнале: «Я слышала, что существуют среди нас Ангелы, и считаю, что встретила сегодня такого. Вы принесли сегодня радость многим людям, включая меня. Это верно, что Господь проявляет себя подчас необычно. Спасибо за все! Вы будете в моих думах и молитвах ежедневно. Кэтти». А Брюс добавил: «Это было больше, чем просто проезд. Бог привел нас друг к другу, чтобы дать больше сил и мудрости. Спасибо за возможность поработать над телегой. Поездка через Спрингфилд навсегда останется в моей памяти, сердце и душе »
Они проводили меня в поместье Дэнниса, друга Брюса и бывшего коллеги по работе. Несколько лет тому назад Дэннис работал продавцом автокомпании «Шевроле», но был уволен из-за того, что не мог и не хотел надувать клиентов. (В этой версии я чрезвычайно сомневаюсь. Возможно, его уволили за то, что не умел надувать клиентов так, чтобы они не жаловались начальству.)
Вместо того чтобы плакаться на судьбу и заливать горе пивом, Дэннис создал собственную компанию по продаже машин марки «корвет» и за несколько лет сделался главным специалистом по продаже этой модели автомобиля в штате Огайо.
Сейчас у него образовалась коллекция старых и новых «корветов», есть  «мерседес» и новый, еще без мебели, дом. Коллекционирует он также лошадей, и в стойле среди них нашлось место для Ваньки, но для меня места не оказалось.
Брюс пригласил переночевать в его доме, опустошенном двумя его предыдущими женами так, словно Мамай с Чингисханом прошли здесь походом. Каждая жена при разводе утаскивала с собой то, что ей нравилось. Пришлось мне спать на полу.
Правда, мой друг-художник Арнольд Шаррад (он для красивости убрал лишние буквы из данной родителями фамилии — Шаргородский) уверяет, что спанье на жестком лежбище улучшает здоровье и сексуальную потенцию мужчины и понижает фригидность женщины. Сам он спит на крышке стола, положенной поверх дивана, на здоровье не жалуется, вот только о реализации сексуальной потенции спрашивать его как-то неприлично.
Арнольд оригинален еще и тем, что,имея русскую маманю и еврейского папаню, решил быть евреем и гордится этим. Полукровки, как правило, прилипают к одной половинке своего происхождения и выступают яростными защитниками соответствующей нации. Арнольд гордится быть евреем и принадлежать к избранной Богом нации и стыдится за свою русскую половину. Вероятно, он решил забыть, что по еврейскому верованию только еврейская мать может обеспечить ребенку еврейство. С точки зрения раввина — он не еврей. Ну, а если человеку хочется быть евреем, то кто же ему помешает. Я родился белорусом, и по отцу, и по матери, а выдаю себя за русского. Кому это мешает?
Моему хозяину Брюсу 46 годков, а Кэтти — 23, но такая разница в возрасте не мешает им любить друг друга так, что они почти не разговаривают. Невидимая радуга обожания обнимает и охраняет их. Но завидовать им мне было некогда — ведь на западе горела Венера, моя путеводная звезда.
Проезжая на следующий день через оживленный город Вандалиа, чуть не угробил себя и лошадь. Понадеявшись на наше русское «авось», не проверил утром болт, крепивший цепь от оглобли к оси телеги. Цепь упала на дорогу, Ваня испугался незнакомого звука и понес сломя голову, не замечая препятствий. Ни вожжи, ни тормоза не помогали. Пробежав метров 100, он привык к звуку и перешел на шаг. До сих пор не знаю, как нас не сбила машина и мы не оказались в кювете.
Следующая ночевка была на ферме, принадлежавшей «Обществу имени Одюбона по обучению людей общению с природой». Одюбон был знаменитым натуралистом прошлого века, первым изобразившим птиц и зверей Америки так натурально, что их хочется потрогать, когда смотришь альбомы его литографий.
Я оказался в окружении комплекса лекционных помещений, конюшен, сараев, пастбищ и загонов, где школьников обучали ухаживать за животными, доить коров, выращивать урожай, смотреть, как животные приспосабливаются к условиям среды. Директор центра Чарити Крюгер провела меня вокруг этой уникальной фермы и написала в дневнике: «Здесь мы учим детей понимать природу и роль человека в ней. Мы хотим, чтобы дети ценили красоту диких цветов, саламандр, пауков, почвы и света. Создавая у детей чувство заботы, благодарности и знания окружающей среды, мы надеемся развить у них чувство личной заботы о здоровье всей Земли». Чарити позволила мне переночевать в своем кабинете. Рядом был магазин с товарами на тысячи долларов, но она верила, что я не трону эти сокровища. Близкие к природе люди верят в естественную честность человека.
Рабочие фермы отремонтировали оглобли и принесли горячий ужин. Они были счастливы работать здесь и учить людей, как жить в гармонии с природой и собой.


КВАКЕРСКИЙ КОЛЛЕДЖ

30 марта

Утром Брюс и Кэтти поджидали меня на перекрестке, чтобы подарить седло, подходившее для широкой спины моей лошади. Растрогали они меня этим подарком до слез (старею, наверное). Да за что же, подумал, эти люди столь внимательны и щедры ко мне, и как же мне их отблагодарить?
В порыве неуемной благодарности предложил я Брюсу присоединиться к экспедиции. (На самом деле мне больше подошла бы Кэтти.) Наверное, Брюс прочел мою подспудную примитивную мысль и мудро отверг: «Знаешь, Анатолий, есть люди, как ты, созданные для путешествий, а есть люди, как я, помогающие им в этом. Доброго тебе пути». Благослови господь вашу любовь, ребята!
В Энгельвуде, оказавшись на перекрестке 40-й и 48-й дорог, почему-то не повернул налево, а проследовал прямо. Только через несколько километров осознал, что солнце у меня сзади, а не слева, как ему положено светить, если едешь на запад. И ведь не пил вчера! Хорошо, Ваня не понял моего позора, когда пришлось возвращаться к перекрестку по той же дороге.
Ближе к полудню рядом с дорогой я узрел аккуратный, построенный недавно дом с лужайкой перед ним. Пора было дать роздых лошади, и я решил завернуть во двор. Хозяин, Поль Льюис-младший (в этой стране если сыну дают имя отца, то к его имени добавляется — младший, в данном случае имя писалось Paul Lewis, Jr.) был занят чисткой ковров. Он с удовольствием прервал это интеллектуальное занятие, чтобы напоить лошадь и приготовить нам пару бутербродов.
Должен заметить, что в течение дня зерна я лошади не давал. Похрупав зерна, Ваня на пару часов становился квелым. Здесь же угостил его парой бутербродов с солью — дюже стыдно мне было перед ним за дурацкий поворот, добавивший нам лишних 8 километров.
Пол занимал должность главного товароведа в международной трубопрокатной компании. Этой весной он построил двухэтажный дом с тремя спальнями и ваннами, плавательным бассейном и теннисным кортом. Но в доме никто, кроме Пола, не жил, и построен он был в надежде, что когда-то у него опять появится семья. Предыдущую Пол потерял и решил все начать вновь.
Я посоветовал ему для начала обзавестись лошадью. Как я сам убедился, она может скрасить одиночество и справляется с этим лучше, чем кошка либо собака. Сам же отправился дальше, искать счастье там, где солнце заходит.
На подъезде к Итону меня встретили помощники шерифа Джозеф Ренер и Альберт Шмидт и предложили помощь в поисках ночной стоянки. Я уже знал, что ничего лучше общественного парка они найти для меня не могут, а мне нужно было пастбище с ограждением. Проехав километров пять, я завернул на территорию «Магазина Родео», состоявшего из сараев, лавки для туристов и арены для конных соревнований.
Построил все это в 1959 году Дон Лутц, который принял меня в своем офисе. Стены его были увешаны выцветшими и покрывшимися плесенью фотографиями победителей соревнований и королев родео в модных тридцать лет тому назад расклешенных джинсах и капроновых блузках. Можно представить, как за эти годы выцвели и поблекли девушки, с которых были сделаны эти фотографии!
Дон — главный герой и король родео тех времен — сидел напротив меня. После операций на сердце и тазобедренных суставах Дон был вынужден закрыть родео и сейчас продавал здесь только причиндалы для ковбоев и сувениры, изготовленные в Гонконге.
Дон обеспечил Ваню необходимым, после чего пригласил меня пообедать в кафе Американского легиона, где обслуживали ветеранов войн. Уже не первый раз приходится мне обедать в таком заведении. Посещают его в основном состарившиеся вояки проигранных Америкой корейской и вьетнамской войн.
Я рассказал Дону, как лошадь моя понесла по центральной улице города Вандалиа. Выслушав эту захватывающую историю, он посоветовал на будущее привязывать веревку к бабке лошадиной ноги. Если лошадь понесет, нужно потянуть веревку, обезноживая ее. Совет этот по бессмысленности напомнил мне шутку наших танкистов над новобранцами: салагам давали задание напильником затачивать гусеничные траки. Возможно, совет Дона был подобного свойства, ведь я тоже был новичком-лошадником. Я поблагодарил его, но советом так никогда и не воспользовался.
Подъезжая к городу Ричмонду, я прочел в своем руководстве для автомобилистов, что он был основан квакерами в 1806 году и с тех пор является важным промышленным и сельскохозяйственным центром на востоке штата Индиана. Славен он также как крупнейший поставщик роз на мировой рынок. Есть здесь даже собственный симфонический оркестр.
Решив, что музыку послушаю позже, зашел в краеведческий музей, где обнаружил коллекцию лошадиных подков, получившую в 1892 году первый приз на всемирной выставке в Чикаго. Там было выставлено 50 вариаций подков — похоже, сто лет назад американские мужики заботились и украшали лошадей не хуже, чем своих женщин. А может быть, даже лучше — ведь на лошадях можно было ездить.
Гордостью города является основанный квакерами Эрлэм-колледж, где и решил я остановиться на пару дней. Из-за выходных начальства на месте не было, но охрана колледжа позволила проехать на территорию и поставить лошадь на конюшню. Они даже разрешили помыться в душе при стадионе.
Наутро я отправился к заместителю декана по информации Ричарду Холдену, который придал моему пребыванию официальный статус. Он назвал меня почетным гостем и поселил в коттедже для гостей, со всеми удобствами. Выдал он также пропуск в студенческую столовую, где изобилию блюд несть числа и можно было набирать в тарелку все без ограничений. Прямо-таки коммунизм создан в этом отдельно взятом колледже.
Ричард вел переписку с филантропическими организациями, а также с бывшими студентами, согласными пожертвовать деньги на развитие колледжа. Ежегодные пожертвования исчислялись миллионами долларов, этому помогала американская система налогообложения — пожертвования списываются с налогов. Поскольку это частное учебное заведение, оплата за обучение высока (15 — 20 тысяч долларов в год), но есть специальные стипендии для особо талантливых студентов, у которых нет денег на обучение.
Поразило обилие наших русских студентов, не скрывавших, что родители их были нефтяными, автомобильными и торговыми баронами России. Ведь только такие могут платить, как иностранцы, 25 тысяч долларов в год за обучение чада в этом престижном заведении. Важно еще, что досюда вряд ли дотянутся мстительные руки конкурентов, чтобы взять детей в качестве заложников, как это случается в России.
В колледже обучаются студенты, принадлежащие к разнообразным вероисповеданиям, и они сами решают, ходить ли им на службу в квакерскую церковь «Дом Друзей» или посещать церкви других конфессий. Не расстреливают здесь и за то, что студент вообще не ходит ни в какую церковь.
Ричард познакомил меня со Стефани Кримли-Эффингер, которая возглавляла департамент религиозного образования студентов. Она посетовала на безразличие большинства студентов к церкви, а в мой дневник записала: «Дорогой Анатолий, благословен будет твой путь. Надеюсь, ты найдешь что-то новое с каждым шагом твоего путешествия и встретишь гостеприимных людей, которые также смогут чему-то у тебя научиться. Я уверена, что ты глубже познаешь Бога в этом путешествии во имя веры и мира». Я растрогался и заверил ее, что каждая встреча с американцами дает мне заряд веры и любви.
Мой новый друг Ричард оказался курильщиком, и для каждого перекура мы должны были садиться в его машину и выезжать за пределы студенческого городка. Курение на его территории запрещено не только в помещениях, но и на улице. Мне дурно становится оттого, что сделали в этой стране с нами, курильщиками, превратив нас в парий, прокаженных, выгнав нас на улицу. Они обвиняют нас в том, что мы травим своим дымом соседей, у которых от выдыхаемого нами никотина развиваются одновременно рак матки и предстательной железы. В этой демократической стране возникла тирания большинства, диктующего меньшинству кодекс поведения. Это напоминает мне большевистский лозунг — «кто не с нами, тот против нас». Причем общественным мнением управляют самые голосистые, то есть меньшинство над большинством.
Я стучу сейчас одним пальцем по клавишам моего компьютера, модель которого уже десять лет как перестали производить, но это лучше, чем печатная машинка — я могу сразу же переписать мысль, которая несколько минут назад для меня была верна. А пишу я под зудеж телевизионной сенсации о женщине-учительнице, матери двоих детей, которая переспала с учеником своего класса да еще родила от него девочку. Ей было тогда 32, а ему 13 лет. Вся американская мораль поднялась по сему поводу на дыбы — учительница совратила малолетнего и должна быть наказана. Я, мимоушно слушая эту историю, вначале тоже согласился с приговором суда: семь лет тюрьмы условно, и условие — она больше никогда с ним не увидится. Согласился, поскольку заранее принял моральный императив: грешно совращать малолетних.
Государство отобрало у нее ребенка, а через пару месяцев ревностная полиция застукала любовников на месте преступления — они занимались любовью в ее машине, запаркованной на обочине дороги. На сей раз судья был неумолим — условные семь лет превратились в реальные, и отсидит она их за решеткой. Отберут у нее и второго ребенка, которым учительница успела забеременеть от юного любовника за пару месяцев условной свободы.
Вначале мораль моя присоединилась к всеобщей, а потом посидел я чуток в позе лотоса и вспомнил свою любовь к учительнице Марии Сергеевне. Был я первоклашкой и влюбился в нее по уши, а когда закончился учебный год и меня перевели во второй класс, то плакал навзрыд, не желая расставаться со своей первой учительницей в познании женской красоты и прося оставить меня в первом классе на второй год. Вторая любовь обрушилась на меня в седьмом классе, когда было мне четырнадцать, а Любови Георгиевне двадцать семь. Ох, как я ее любил, а ее жениха — капитана третьего ранга – ненавидел! Мне тогда казалось, что и она была ко мне неравнодушна, но наши мечты и желания уничтожила мораль — это нельзя, потому что это аморально.
Следя за перипетиями любви американского школьника и его учительницы, я понял, что здесь, в Америке, была ими реализована моя детская мечта. А история этой любви будет в будущем воспета не менее, чем любовь Ромео и Джульетты (ей было 14, а ему 16 лет).
Ричард отвез меня в медпункт, где врач выдал мне пачку таблеток «Тагамета», иногда помогающих утихомирить язву желудка. Посещение врача и лекарство были оплачены из гостевого фонда колледжа.
Вечером я отправился с семьей Ричарда в шикарный ресторан. В этот вечер он решил отметить свое воссоединение с женой, с которой год был в разводе. За это время ничего и никого лучше он не нашел и, чтобы не осложнять жизнь единственного сына Джоша, решил вернуться в семью. У Филлис, видимо, был прогрессирующий склероз мозга — говорила она невпопад, прерывала всех, при этом сотрапезники извинительно улыбались. В этой семье была прогрессирующая трагедия (как будто существуют регрессирующие трагедии!).
На следующий вечер я был ангажирован молодоженами, врачами Эндрю и Дебби Гиршман. Ей порядка 55-ти, а ему 60 лет. Причем она чуть ли не в полтора раза выше Эндрю, что, в общем-то, несущественно, так как в этой семье лидером всегда будет Эндрю. Они недавно переехали в новый дом, а медовый месяц собирались провести в России. Вот и решили меня расспросить, как там можно выжить. Местные газеты и телевидение описывают теперешнюю Россию как страну разгула преступности. Я посоветовал им быть осторожными в больших городах. Провинциальная Россия ничуть не более преступна, чем Америка. Ну, немножко пьяненькая, так еще Владимир Мономах говаривал: «Руси есть веселие пити, не может бо без того быти». А народ-то знает: «Пьян, да умен — два угодья в нем». А еще: «Пьяный проспится, а дурак — никогда». Сам-то я, несомненно, дурею, но не от всех напитков — особенно противопоказаны мне «ерш», портвейн, денатурат и все остальные напитки, продаваемые в киосках России и «ближнегозарубежья».
Утром мои помощники по уходу за лошадью Мэт и Дик проехались со мной до ворот колледжа и пожелали доброго пути. Я позавидовал этим счастливчикам, обучающимся в колледже, где созданы все условия для развития мозга и тела.
После двухдневного отдыха Ваня шагал размашисто, и его не надо было подгонять. Я так привык приветствовать встречных, что уже автоматически махал собакам, коровам и лошадям, оказавшимся на пути. Поскольку вожжи были в правой руке, то махал левой — в конце путешествия она оказалась у меня даже сильнее правой. Это я говорю о физической пользе приветливости.
А мир бурлил новостями: погиб в авиакатастрофе помощник президента Рон Браун. Пойман наконец-то одиночка-бомбист Теодор Казинский. Бейсболисты штата Кентукки стали чемпионами США. Да еще затмение Луны приближается.
Мой очередной хозяин разрешил лошади пастись на его лугу, но ни сена, ни зерна не дал. Соседи принесли и то, и другое, да еще извинились за него: «Он же не местный, только недавно переехал сюда из Индианаполиса и привык не доверять чужакам. Ничего, возможно, когда-нибудь и расслабится».
А хозяин мой настолько не доверял всему и вся, что даже не вышел на улицу, когда началось лунное затмение. Вероятно, посчитал, что здесь даже в этом могут надуть.
В Кембридже глава полиции Дэннис Хопс позвонил в конную полицию Индианаполиса, чтобы получить для меня разрешение остановиться на их конюшне. Пока я ждал результатов переговоров, к телеге подошла Джоан Коннер, которая, в отличие от меня, следила за перипетиями выборов российского президента. Она написала в дневнике: «Сэр, я беспокоюсь о результатах выборов в вашей стране. Надеюсь, они больше не выберут беспощадного убийцу своего народа. Пожалуйста, прочтите в Библии пророчество по поводу вашей страны. Привет вам. Мы любим ваших людей».
Поскольку Джоан не назвала страницу Библии, где это пророчество написано, то я так и не узнал, что ждет Россию в будущем. Восемь лет назад я совершил глупость, влюбившись в англичанку и переехав жить в Лондон. Там, изнывая от бесконечных дождей туманного Альбиона, я прочел книжку о жизни великого предсказателя Нострадамуса, крещеного еврея. Так вот, согласно его предсказаниям, конец света должен был произойти в XX  тысячелетии, Наступило новое тысячелетие, очередной год близится к концу, а мир пока еще не взорвался — авось перезимуем.
Приехав в столицу штата, город Индианаполис, я увидел, что центр города представлял собой торговый комплекс, связанный переходами, эскалаторами и лифтами. На круглой площади был сооружен грандиозный памятник солдатам и матросам США, погибшим в зарубежных войнах, защищая свободу и демократию других народов.
Американцы гордятся тем, что со времен Революции нога иностранного завоевателя никогда не ступала на их землю, стараясь забыть, как в 1814 году английские войска сожгли дотла их столицу. (Но все-таки не иностранцы, свои, из бывшей метрополии!..)
Конная полиция устроила нас с Ваней у себя на конюшне. Лошади — стойло, а мне — отдельную комнату в полицейском управлении, с неограниченным количеством пышек, пиццы и кофе. По нынешним временам политической корректности, каждое полицейское управление обязано иметь в штате негров и патрульных-женщин, но последние почему-то регулярно беременеют. Мои хозяйки Кэрин Виллер и Мэри Эллендер еще не были беременны и прекрасно сидели на лошадях. Они рассказали, что функции местного конного патруля больше церемониальные, и они редко производят аресты. Но конная полиция эффективна как в охране, так и в разгоне демонстраций, так как у людей сохранилось уважение к лошадям.
Дежурный по управлению негр Харольд Дэвис прокатил меня по центру города на своей служебной машине. Службой он был доволен — зарплата хорошая, а в свободное время он занимается торговлей недвижимостью.
Завез он меня на конюшню, где держали лошадей-тяжеловозов, развозивших по городу коляски с туристами. Похоже, что бизнес процветал — хозяйка купила недавно пару бельгийских тяжеловозов. В моем дневнике Пегги записала: «Анатолий, я счастлива, что вы заглянули на мою конюшню. Наши бельгийцы не столь огромны, как Ваня, но на ферме у нас есть и побольше. Ваше путешествие просто-таки замечательно. Счастья в пути, и надеюсь, что погода улучшится».
Утром полицейская барышня Кэрин оседлала полицейского мерина Нормана и эскортировала меня на центральную площадь, где нас ждали репортеры двух телеканалов. Они и преследовали меня до самого выезда из города, но мне было не до них. Справа от дороги, наверное, с километр, тянулась территория зоопарка. Вдоль его забора, через каждые 50 метров, были установлены железобетонные фигуры животных.
Каждый раз, когда подъезжали к очередной фигуре, Ваня почти вставал на дыбы, а потом шарахался на проезжую часть. Для него эти фигуры были настоящими и опасными животными. Но особенно был он напуган бетонным тиранозавром с огромным рогом и острыми конусообразными зубами. Вероятно, сработала его генетическая память о том, как эти чудовища 40 миллионов лет назад гонялись за его предками. Немало седины прибавилось в мою бороду во время проезда по этой «оживленной» дороге. (А, действительно, седею больше через бороду. Шевелюрой я — молодой, а по бороде так совсем состарился.)
Удивительно много «русских» встретилось в этих краях. Алишер Артоков приехал из Ташкента по программе обмена студентов и живет здесь уже полгода. Он написал в моем журнале: «То, что Вы делаете — это просто великолепно, я сам по своей религии за мир, единство и против всякого рода расизма и национализма, как бы я хотел сделать, что-нибудь такое же. Я желаю Вам и Ване удачи во всех ваших путешествиях. У меня в сердце потеплело, когда я увидел это и узнал, что Вы делаете, продолжайте в том же духе». Это буквальная цитата, с сохранением стиля и грамматики, которую я сам-то знаю не лучше Алишера.
Встретил также мальчика и двух девочек из Москвы. Они здесь лечатся по программе помощи американцев детям-диабетикам России. Вот уж они обрадовались, увидев русскую телегу, влекомую огромным тяжеловозом! Хотели в гости к своим хозяевам пригласить, да только те не захотели меня с Ваней приветить. Наверное, существует какая-то критическая масса русских, выше которой переносить их невозможно.

ПАСХА

6 апреля

В Дэнвилле, привязав лошадь к фонарному столбу, зашел в мексиканский ресторан посмотреть вечерние новости со своим участием. У меня вошло в обычай снимать на старенькую видеокамеру репортажи об экспедиции с экрана телевизора. В зависимости от погодных условий и собственного настроения камера снимает мир в черно-белом или цветном восприятии. Поскольку я дальтоник, большого значения это не имеет.
Хозяином был Джерри Гарсиа, а ресторан его заполняли посетители, отмечавшие приход Пасхи. Узнав во мне того самого русского с лошадью, показываемого по телевизору, большинство посетителей восхотело выпить со мной на брудершафт. Так что все смотрели меня на экране и в натуре. Естественно, если бы я принял все приглашения, там бы и остался. Но Ваня отнюдь не одобрял моего поведения и требовал человеческого, а не пьяного с ним обращения. На прощание хозяин написал: «Анатолий, желаю вам счастья в путешествии через нашу страну. Надеюсь, по дороге вы встретили людей таких же прекрасных, как и вы. Такие, как вы, делают мир лучше, поскольку действительно нам нужно жить в любви и мире. Счастья и с Воскресением Христовым».
Странно было чувствовать себя «калифом на час. Напоминал я себе того самого самца гориллы, за которым наблюдала специалистка по поведению животных Джейн Гудолл. Самец этот имел низкий социальный ранг в своей группе обезьян, но умудрился подобрать на дороге канистру из-под бензина и начал в нее колотить. Самцы с более высоким социальным рангом были так напуганы шумом, что разбежались, позволив этому шумливому парню занять их место.
К сожалению, я не мог оставаться дальше в этой теплой компании — Ваня требовал корма и пристанища. Проехав еще пару километров, я завернул к дому Гарри и Джоан Милк. Рядом с домом находилось огороженное пастбище, а еще был у них амбар, куда я и загнал телегу. Гарри когда-то был большой шишкой в нефтяной компании «Марафон». До выхода на пенсию он вложил деньги в недвижимость, и сейчас у него, кроме этого дома, имелась ферма в штате Огайо, а также кондоминиум во Флориде. Круто растет цена земли здесь, в Дэнвилле, пригороде столицы штата Индианаполис. Скоро на месте этой фермы построят поселок, а старики Милк разбогатеют на пару лишних миллионов.
Хозяева и напоили, и покормили меня, а вот ночевать в своем огромном доме не оставили. Спали мы с Ваней в сарае — он при сене, а я на сене.
Пасхальное утро я отметил, заехав в церковь непонятного вероисповедания. Называлась она Церковью Христа. Прихожане были одеты в наилучшие одежды и пели гимны, сверяясь с текстами, напечатанными в толстой книжке. Протянули мне одну, а номера страницы не сказали, предполагая, видимо, что и сам должен знать. Вот и пропел я весь гимн, держа книжку перед собой и шевеля губами бессмысленно.
Мой необычный вид и, наверное, лошадиный запах привлекли внимание пастора, и он попросил меня представиться пастве. Ну, это мне было не впервой. А потом я причастился и пообедал с прихожанами, пока детишки закармливали Ваню морковкой и яблоками.
По дороге на Бэйнбридж остановил меня Стэн Калверт и пригласил к себе домой, нарисовав схему и объяснив, как добраться. Потратив пару часов в поисках его дома, я был вынужден искать другое пристанище — парк на Енотовом озере. Стэн нашел меня уже по дороге туда. Привез он с собой сено и зерно, а также полтора литра дорогой шведской водки «Абсолют» (я ее не очень люблю, поскольку она слишком очищенная, и нет от нее утреннего похмелья, которым надо немного помучиться), запивку и закуску. Что было особо умилительно, так это корзиночка с клубникой. Это была идея его жены, Присциллы, отпраздновать Пасху на берегу озера, с костерком.
Не успели мы его разжечь, как подвалили соседи-еноты, совершенно не боявшиеся людей и уверенные, что их должны кормить. Прежде всего, они залезли в мой шарабан и основательно перепробовали незначительный запас продуктов, который позже пришлось выкинуть. Потом пришли к пиршественному столу и стали воровать все, что лежало с краю. Такая беспардонность развилась у них оттого, что туристам нравится их кормить, они, таким образом, осуществляют связь с природой. Туристы не осознают, что подачками превращают диких животных в паразитов.
Когда, основательно нагрузившись, я залез в спальный мешок и попытался заснуть, эти воришки два раза залезали внутрь фаэтона, и пришлось палкой защищать свою территорию.
При подъезде к Роквиллю обнаружил созданную там для туристов деревеньку с домами прошлого века, окружавшими крытый высокой крышей деревянный мост. В прошлом веке некоторые деревянные мосты в США покрывали крышами, чтобы предохранить их от гниения. В те времена служили они еще и местом знакомств и встреч деревенской молодежи.
Мне кажется, что в те времена люди жили медленнее и было у них время осмыслить то, что они делали. Они умели и любили создавать вокруг себя мир своими руками. Теперь большинство людей воспринимают мир через экран телевизора. Герои мыльных опер «Санта-Барбара» или «Далласа» любят, путешествуют и живут полноценной виртуальной жизнью, а в мексиканском сериале «Богатые тоже плачут», богатые плачут театральными слезами.. Телезрители, насмотревшись красот и поучаствов в театральных разборках, уже и не очень-то хотят жить реальной жизнью — они насыщены суррогатами чуств.
Переехав по 36-й дороге реку Вабаш, я оказался в штате Иллинойс. В запущенном городишке Скотланд с трудом нашел прибежище у автомеханика Билла Гилла. Несколько лет назад здесь закрыли начальную школу, и он купил за бесценок обширное здание со спортивным залом и сценой в надежде с выгодой его перепродать. Туда мы и загнали мой шарабан, а лошадь привязали снаружи и дали сена и зерна в изобилии.
Пару лет назад Билл развелся с женой, и она оттяпала у него дом, так что жил он с нареченной Мэри Сэйер и сыном от первого брака в передвижном домике, как цыган. В этих краях нелегко найти работу, и его сын был счастлив, получая 6 долларов в час за работу на конвейере стекольного завода. Билл владел автомастерской в соседнем поселке Крисман, но и его доходы не превышали 10 долларов в час.
Проехав на следующее утро всего три километра, я оказался в поселке Крисман, где учителя средней школы попросили остановиться на часок и прочесть лекцию. Впервые мне даже заплатили за это 50 долларов. Очень уж приятно, когда тебе платят за то, что ты бы сделал с большим удовольствием и бесплатно. Но не везде так фартило.
Так, в Хьюме я подъехал к дому пожилой женщины, копавшейся во дворе, и попросил разрешения напоить лошадь. Она отказала, и пришлось ехать на заправочную станцию. Моральная компенсация не заставила себя долго ждать, и уже в соседнем поселке Ньюмане хозяйка ресторана «Гациенда» Вернис Мело пригласила опробовать ее фирменный суп из брокколи и свиную отбивную .
Встретивший меня по дороге репортер третьего канала телевидения Меган Мак-Манус посоветовал остановиться на конюшне Джоан и Чарли Доббс. Красавица Джоан, естественно, не ожидала моего вторжения, но быстро сориентировалась и приказала рабочим устроить Ваню в свободном загоне. Рядом пасся табун лошадей породы квотер, что по-русски значит четверть. Название произошло от способности этих лошадей развивать наибольшую скорость на участке в четверть мили, или 400 метров. Выращиваемые Доббсами лошади не принимают участия в соревнованиях на скорость. Их предназначение — побеждать своей красотой и осанкой.
У Джоан и Чарли был еще бизнес по страховке лошадей, и они явно не бедствовали. Чарли попросил сына Трэвиса отвезти меня на ночевку в отель соседнего города Таскола, что тот и сделал, оплатив вперед за проживание 50 и оставив мне 20 долларов на ужин.
До отхода ко сну у меня оставалась пара часов на прогулку по окрестностям. Рядом с отелем был торговый центр с магазинами престижных фирм типа «Филла», «Найки», «Гэп», «Тимберлэнд» и т. д. Пройдясь по этим «бутикам», не нашел я абсолютно ничего, что бы пригодилось в моей ежедневной жизни. Продаваемые там товары предназначены для покупателей, у которых были лишние деньги и желание их потратить.
Утром Чарли привез меня к себе домой на завтрак, приготовленный красавицей Джоан. Она извинилась, что вчера не нашла для меня времени, и компенсировала это утром, закармливая оладьями с кленовым сиропом. Доббсы помогли запрячь лошадь и долго махали вслед, пока я не повернул на 36-ю дорогу.
На подъезде к Этвуду слева обнаружил торговый центр «Деревенский сыр амишей», ну, его-то я не мог миновать. В магазине продавались товары, поставляемые местными фермерами секты амишей. Все продукты были натуральными, произведенными без химикалий и вручную. Были там сыры и колбасы, хлеба и сласти, фрукты и овощи, выглядевшие так, словно машина времени доставила их из прошлого века. Продавщицы одеты в длинные платья, толстые нитяные чулки, грубые кожаные башмаки, на головах чепцы с лентами. Да и лица их были не нынешние, а словно с прабабушкиных фотографий.
Они обрадовались моему приезду, словно та же машина времени и меня с лошадью и телегой доставила сюда. Уж многие десятки лет никто из проезжих путешественников не привязывал здесь лошадь к коновязи и не поил ее из деревянной бадьи. Они надавали мне продуктов, но главным подарком был бронзовый колокольчик, незамедлительно привязанный к верху шарабана. Теперь под его звон можно и песню петь:

Я гимназистка седьмого класса,
Пью политуру заместо кваса,
Ах, шарабан мой, американка,
А я девчонка, я шарлатанка...


ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ

10 апреля

В местечке Хэммонд я нашел пристанище на ферме Расти Рассела. На жизнь мой хозяин зарабатывал, ремонтируя кондиционеры. На его визитке написано: «Не берем денег, если не удалось отремонтировать». Звучало это несколько абсурдно — ну, а кто же ему заплатит, если работа не сделана? Бутылку-то здесь перед началом работы не выставляют.
Расти содержал четырех скаковых жеребцов, индеек, кур и пастушью собачку Силли (глупышка), забавное существо с короткими, как у таксы, ножками и длинной кучерявой шерстью, свисавшей до земли. Когда она бежала, то ног видно не было, и можно подумать, что двигается она на невидимых колесиках. Силли главной своей задачей считала никого не впускать и не выпускать с фермы.
Подрабатывал Расти также объездкой лошадей и в среднем выпивал за час банку пива фирмы «Будвайзер». Когда я приехал, ему явно было не до гостей — жеребец покусал лошадь клиента, и Расти приходилось отбиваться от обвинений в раздолбайстве. Клиент грозил подать на него в суд и потребовать возмещения за моральный и материальный ущерб. Тем не менее Расти был рад гостю и позже устроил пивной вечер, пригласив пообщаться со мной друзей и соседей. Ему очень хотелось отправиться со мной в путешествие, но не на кого было оставить хозяйство.
Наутро Расти пожелал мне ветра в спину, а солнца в лицо, что было невозможно, поскольку ехал я на запад. Отправился я в столицу графства, город Дикэйтор. По дороге в телегу подсели молодые репортеры Дэннис Мэги и Дэйв Мур, из местной газеты «Геральд ревью». Они рассказали, что в 1830 году будущий президент Авраам Линкольн перебрался сюда с семьей. Тяжким трудом на ферме, а вечерами на лесопилке он зарабатывал деньги на учебу в университете.
Честно признаться, я не разумею, почему его считают выдающимся президентом и за что его ставят на второе место после Джорджа Вашингтона. Ну, развязал гражданскую войну, погубившую 600 000 человек, ну, пытался негров от рабства освободить. Был за это убит в театре неудавшимся актером Бутом, прокричавшим, убегая: «Так всегда будет с тиранами! Юг отомщен!» Так нечего по театрам было ходить, да еще на такую дурацкую пьесу, как «Наш американский кузен». Вот я не хожу по театрам и до сих пор живой.
Я привязал лошадь перед зданием суда и зашел внутрь отметить здесь дату проезда, чтобы облегчить работу будущих исследователей моего рекордного пробега по (относительному) бездорожью Америки. Как известно, чиновники никогда и нигде не перетруждают себя работой, так и здесь, целое их сонмище вывалило на улицу погладить и покормить Ванечку. Я регулярно делаю подобные остановки, чтобы побаловать его чем-нибудь вкусненьким, а он разве что колбасу не ест. Особо табак мой трубочный обожает, но я даю ему пожевать его только за очень хорошее поведение — самому не хватает. Ваня и сигареты любит, и вообще весь в хозяина, но пива-водки я ему не давал — кто-то в команде должен быть трезвым.
Распрощавшись с чиновниками и репортерами, отправился к городку Иллиополис. Там на придорожном кладбище среди могил копошилась дюжина человек, но наличия присутствия покойника не было. Оказалось, местные краеведы реставрировали надгробные плиты основателей этого поселка.
Нужно заметить, что в этой стране я не видел заброшенных кладбищ, и все могилы ухожены, вне зависимости от стажа покойников. Мои новые друзья, Пегги Зуп и Вики Хатчинс считали, что нельзя уважать себя, если не уважаешь память предков. Эх, когда мы в России тоже начнем это понимать?
Ночевать мне пришлось в поселке Буффало, на ферме Пола и Мэри-Анн Чадд. Пол с дочерью Полой хозяйствует на 520 гектарах самого продуктивного в США чернозема. Часть земли его собственная, а часть арендует у соседей, и каждый год платит им 100 долларов за гектар. Контракт приходится возобновлять ежегодно, и в среднем гектар дает ему в год 100 долларов дохода. (У меня есть подозрение, что Пол занизил свой доход раза в два.) Таким образом, за столь тяжкий труд зарабатывает он в год всего 52 000 долларов. Наверное, поэтому сын его предпочел вместо фермерства заниматься ремонтом и продажей автомобилей. Правда, помогает он отцу в ремонте тракторов и комбайнов, которым уже лет по 20 и ломаются они регулярно.
Возможно, кто-нибудь из его детей или внуков и хотел бы заняться сельским хозяйством, но земли на всех не хватает. Они приезжают сюда на выходные, погостить и помочь родителям.
Придя со мной в дом, Пол сам приготовил ужин, извинившись за плохое самочувствие жены. Но не прошло и часа, как его жена Мэри-Анн собственной персоной вышкандыбала на кухню — пьяна она была в дымину и бормотала что-то несуразное. Пришлось мне срочно ретироваться в отведенную спальню и читать журналы о повышении производительности труда на отдельно взятой ферме.
Утром мы с Полом часа полтора провозились, устанавливая застежки для полога кибитки, в то время как Мэри-Анн готовила завтрак и отправляла в школу внучку Джессику. На прощание Джессика нарисовала в моем журнале Ваню похожим на динозавра Барни, которого показывают ежедневно в мультиках.
Выехав из Буффало, я поймал по дороге полицейского, которому ничего не оставалось, как подарить мне свою форменную нарукавную нашивку, которую я использовал как заплату на рукаве куртки. К концу экспедиции на ней будет 90 таких нашивок, и куртка превратится в произведение искусства, затмив красочностью расшитые пальто нью-йоркского художника Кости Бокова. Художник и поэт Генрих Худяков, известный Америке тем, что читает свои стихи с искусственным заиканием, тоже бы позавидовал моей куртке. Его рубашки с напечатанными на вороте галстуками и раскрашенные акриликами пиджаки жалко пасуют перед этой курткой.
Сержант Филипп Браун не подарил мне нашивок, когда я оказался в подопечном ему городе Ривертоне. Этот «номер 737» (имя и номер были написаны на жестяной табличке, прикрепленной к его френчу) приказал мне свернуть с главной дороги и добираться до центра боковыми улочками. Пришлось подчиниться, хотя тягостно следовать дорогой, которая тебе противна. Правда, американская полиция значительно дружелюбнее нашей милиции, но власть и те, и другие показать любят. Оттого и выбрали такую жизнь — унтеров Пришибеевых.
Столица штата Иллинойс, город Спрингфилд, отличался от других городков только своим Капитолием, где заседал губернатор Джим Эдгар. Не сподобился он меня принять, передал только фотографию свою с подписью, и на этом спасибо. Но пресса и телевидение вдоволь наснимали нас с Ванечкой.
Вначале путешествия мне, честно признаться, действительно нравилось быть в центре внимания, изображать знаменитость, но со временем новизна восприятия прошла. Ведь от себя не убежишь, и ты-то сам знаешь, кем на самом деле являешься.
На печати штата написано: «Суверенность Штатов, Единство Нации». Вероятно, этот лозунг был принят после того, как южные штаты восстали против диктата своих северных соседей и хотели отделиться от США. Линкольн им не позволил, что и привело к гражданской войне 1861 — 1865 годов.
С трудом отвязавшись от журналистов, я потянулся по бесконечным пригородам и был вознагражден, сфотографировав похоронный дом под названием «Свобода». В поселке Новый Берлин свернул на проселочную дорогу и приехал на ферму Марка и Памелы Керкликар. Они недавно закончили колледж в Джэксонвилле и преподавали музыку в местной школе.
Лошади — хобби Памелы, и она неоспоримый глава семьи, где Марк имеет слово только согласительное. Такие мужья у нас называются «тыбиками», и пошло это от выражения: «Ты бы (Ваня, Коля, Петя) пошел бы и сделал бы то, то и то». Еще их называют «подкаблучниками». Вот к этому разряду я определенно себя не отношу, наверное, поэтому и живу один.
Ванечка получил все, что ему было нужно. Памела приказала мне заниматься другими делами и сама поила, кормила и чистила Ваню. А я не очень и возражал. Пригласил Марка в телегу тяпнуть рюмку водки, на что он совратился с явным удовольствием.
Проезжавшая мимо фермерша Катлина Ловиг остановилась поговорить с нами и угостить домашним печеньем. На поясе у нее был переносной телефон, по которому она держала связь с мужем, пахавшим в пяти километрах отсюда. Он попросил приехать за ним через час, а пока было время, я расспросил Катлину о фермерских делах. Она рассказала, что в этих краях около 40% фермеров не имеют своей земли и арендуют ее у хозяев, живущих в других городах или странах. Ферма может приносить прибыль только в том случае, если обрабатывается не меньше 400 гектаров и не применяется наемная рабочая сила.
Земли здесь черноземные, и фермеры используют все современные достижения агрономии, чтобы сохранить их плодородие. К примеру, уже многие годы здесь применяют безотвальную вспашку, а у нас в России все еще ее внедряют.
Хозяева договорились с Джэйем Петерсоном, профессором музыки в Джексонвилле, о моей следующей остановке у него. Лошадь я мог оставить на конюшне Джуди Вильямс, приятельницы Памелы.
Подъезжая к городу, увидел раскинувшийся на несколько гектаров тюремный комплекс, окруженный металлической сеткой с колючей проволокой, со сторожевыми башнями по углам. На обочине дороги выставлен был знак — предупреждение проезжающим: «Не подсаживай людей, путешествующих автостопом». Оно и понятно, откуда у сбежавшего зэка своя машина возьмется.
Этот лозунг был излишним, поскольку и так уже много лет автостопщиков никто не подсаживает. Но мне попалось описание путешествия по Америке летом 1947 года тридцатисемилетнего Гумберта и его обожаемой двенадцатилетней любовницы-нимфетки. Владимир Набоков в «Лолите» романтизировал содомский грех героя и придал ему светский лоск. Мне кажется, своего героя он частично списал с величайшего любовника, шулера и шпиона XVII века Казановы, который не брезговал ни девочками двенадцати лет, ни куртизанками после сорока, награждая их, походя, всеми накопившимися венерическими болезнями. Этот доносчик инквизиции с 1771 по 1781-й год, приехав в Санкт-Петербург, купил за 100 рублей в Екатерингофе дочку крестьянина, тринадцати лет от роду, и, назвав Заирой, пользовал ее с полгода. Потерпев крах в обольщении Екатерины II, он решил перебраться в Польшу, а малолетку перепродать за 200 рублей своему соотечественнику и нашему знаменитому архитектору Антонио Ринальди, достигшему к тому времени почтенных семидесяти лет. Так что создатель Мраморного дворца в Петербурге и архитектурных комплексов в Ораниенбауме, Гатчине и Царском Селе тоже черпал вдохновение и энергию от русских нимфеток.
Набоков соединил в своем герое жажду недостижимой любви с жаждой странствий, а талант великого писателя позволил ему показать Америку тех лет, когда голосовать на дорогах было в порядке вещей. Слово об этом виртуозу слова:
«Нам стал знаком странный человеческий придорожник, «Гитчгайкер», Homo pollex ученых, ждущий, чтобы его подобрала попутная машина, и его многие подвиды и разновидности: скромный солдатик, одетый с иголочки, спокойно сознающий прогонную выгоду защитного цвета формы; школьник, желающий проехать два квартала; убийца, желающий проехать две тысячи миль; таинственный, нервный пожилой господин с новеньким чемоданом, подстриженными усами; тройка оптимистических мексиканцев; студент, выставляющий напоказ следы каникулярной черной работы столь же гордо, как имя знаменитого университета, вытканное на его фуфайке; безнадежная дама в непоправимо испортившемся автомобиле; бескровные, чеканно очерченные лица, глянцевитые волосы и бегающие глаза молодых негодяев в крикливых одеждах, энергично, чуть ли не приапически выставляющих напряженный палец, чтобы соблазнить одинокую женщину или сумеречного коммивояжера, страдающего прихотливым извращением.
– Ах, подберем непременно! — часто умоляла Лолита, потирая друг о дружку ей одной свойственным движением голые коленки, когда какой-нибудь особенно отталкивающий экземпляр Homo pollex, мужчина моих лет и столь же широкий в плечах, c Face a claques безработного актера, шел, оборотясь к нам и пятясь, прямо перед нашим автомобилем.
О, мне приходилось очень зорко присматривать за Лолитой, маленькой млеющей Лолитой! Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов, туристов, хамов в роскошных машинах, терракотовых идиотов у синькой крашенных бассейнов в состояние припадочной похотливости, которая бы льстила моему самолюбию, если бы не обостряла мою ревность».
Я хочу ненадолго отвлечься от проблем автостопа, чтобы чуть больше сказать о Набокове. «Лолиту», свой шедевр, он написал и издал в 1955 году по-английски, и только через 10 лет перевел и издал на русском языке, без особой надежды, что она попадет в руки советского читателя, что тогда и произошло. Мне хочется здесь привести сравнение Набоковым двух языков, которыми он владел в совершенстве, но решил их сравнить (извинительно) в постскриптуме к русскому изданию:
«Телодвижения, ужимки, ландшафты. Томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, все нежно-человеческое (как ни странно), а также все мужицкое, грубое, сочно-похабное выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски, но столь свойственные английскому тонкие недоговоренности, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов — все это, а также все, относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям, становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма. Эта неувязка отражает основную разницу в историческом плане между зеленым русским литературным языком и зрелым, как лопающаяся по швам смоква, языком английским: между гениальным, но еще недостаточно образованным, а иногда довольно безвкусным юношей и маститым гением, соединяющим в себе запасы пестрого знания с полной свободой духа! Свобода духа! Все дыхание человечества в этом сочетании слов».
Правда, в англоязычном издании маэстро пропел несколько другую песню: «Лично моя трагедия — которая не может и не должна кого-либо касаться — это то, что мне пришлось отказаться от природной речи, от моего ничем не стесненного, богатого, бесконечно послушного мне русского слога ради второстепенного сорта английского языка, лишенного в моем случае всей той аппаратуры — каверзного зеркала, черно-бархатного задника, подразумеваемых ассоциаций и традиций — которыми туземный фокусник с развевающимися фалдами может так волшебно воспользоваться, чтобы преодолеть по-своему наследие отцов». На самом деле Набоков был международным волшебником и его «Лолита» переведена на десятки языков.
Я свою книгу пишу также на двух языках и, не претендуя на сравнение себя с Набоковым, должен с ним согласиться в плане богатства и образности английского языка. Хочу только добавить, что наша знаменитая матерщина отнюдь не богаче английской, вобравшей в себя мат языков бывших колоний и постоянно пополняемой новыми перлами. Наряду с долларом английский мат постепенно завоевывает наши, отнюдь не девственные, матерные просторы, а теперь еще подкрепляется жестом среднего пальца.
Ну а что касается автостопа, то, насколько мне помнится, Джон Стейнбек путешествовал со своей собакой Чарли по Америке лет через десять после Лолиты или Набокова, о чем также написал книгу. В ней он рассказывал о многочисленных встречах и разговорах с голосующими, которых он подобрал. Читал я эту книгу по-английски, поскольку на русский язык ее тогда не перевели. Популярный в СССР своими «Гроздьями гнева», автор навлек на себя ярость советских филистеров некритическим описанием вьетнамской войны и не совсем этическим восторгом от расстреливания вьетконговцев с борта американского вертолета.
В те годы весьма известная актриса Джейн Фонда была на стороне вьетконговцев и, приехав в Северный Вьетнам с миссией мира, расстреливала из зенитки советского производства своих родных американских асов. Ей эта эксцентричная эскапада тоже боком вышла — американские ветераны подлянки Джейн не простили, и с тех пор скрывается миленькая предательница американского народа за спиной и другими частями тела богатого мужа. Как я уже писал, Тэд Тернер купил ей уютное ранчо в штате Монтана, где она размножала бизонов, делая вылазки за покупками в Париж и Лондон.
Что-то занесло меня в сторону от темы и дороги, по которой еду. Так вот — во времена Стейнбека автостопщиков было много, но их не очень боялись. Еще больше их стало в 60-е годы, когда испуганная вьетнамской войной молодежь бросилась в бега и стала носиться по городам Америки в поисках мира, любви и наркотиков. Президент Клинтон тоже был в бегах, но, как уверяет, марихуаны не курил, то есть во рту самокрутку держал, но не затягивался — этакий миленький мазохист, то есть садист неудавшийся. Но если подобное он делает и с женщинами, то гореть ему, как Никсону, в огне импичмента.
Ну, а что касается американских дорог, то с тех пор на них не голосуют и никто никого не подсаживает, хотя не совсем так все обстоит — и голосуют, и подсаживают, но редко. Когда у меня была машина, я всегда подсаживал людей, не боясь пули в лоб и ножа в бок. Но я фаталист, помнящий поговорку: «кому суждено быть повешенным, не утонет». Я даже в телегу людей подсаживал, только ненадолго — Ванюшу жалко, но если бы встретилась подходящая Лолиточка, то и подольше бы провез.
На полпути между тюрьмой и городом подъехали показать дорогу мои будущие хозяева Джэй Петерсон и Джуди Вильямс. Предполагалось, что он поселит меня в своем доме, а Джуди даст пристанище Ване на конюшне. Джэй преподавал музыку и был органистом в частном колледже. Джуди вела уроки английского языка в школе для слепых и недоразвитых детей.
Я нашел ее конюшню на западной окраине города, где Джуди содержала лошадей арабской породы. Ване она выделила отдельный загон и кормов от пуза. Обитатели конюшни выглядели хрупкими, изящными и почти игрушечными лошадками на фоне громады моей коня.
Жена профессора Петерсона, Черил, ждала нас с обедом при свечах, с вином и коньяком. Она несколько удивилась, когда я предпочел водку. В этом доме «Отче наш» перед обедом не произносили, и Библии я там не нашел. Закончившая педагогический институт Черил возглавляла штатный отдел по борьбе с издевательствами над детьми. Вот уж мы наговорились всласть и о генетике с евгеникой, и о музыке, и о политике нынешнего правительства.
Обсуждали мы и недавно опубликованную книгу «Колокол», в которой авторы утверждали, что люди рождаются с уже определенными интеллектуальными потенциями. Согласно их теории, 90% человечества попадает в разряд «ни дураков, ни очень умных», составляя основу общества. Но рождается, живет и умирает в мире 5% умных и 5% дураков, жизнь которых никаким воспитанием не изменишь. Государственные программы помощи неблагополучным семьям дают мало результатов из-за того, что людей не переделаешь. Глупых родителей не надоумишь, как правильно воспитывать детей. У дураков редко рождаются умные дети — на то и генетика. А умные в помощи государства не нуждаются.
Поскольку Черил работала в государственной системе, то она верила в действенность этих программ и яростно мне возражала. Гордиев узел наших противоречий разрубила Зузанна Яцкевичус, фотограф местной газеты. Она приехала поснимать меня в домашней обстановке. Через день мы договорились прокатиться на телеге по городу.
Утром Черил устроила мне экскурсию по городу, а потом ссадила около входа в Иллинойский колледж. Там ждал меня Джэймс Дэвис, профессор истории и политологии. Он следит за нынешней политической ситуацией в России, часто ездит туда и пишет книгу об истории отношений между США и Россией. Приезжают к нему теперь из России студенты и аспиранты изучать Америку. Но вряд ли есть у них возможность видеть эту страну с облучка телеги. Приятно было общаться с человеком, близким тебе по духу и образованию. Ведь когда-то я работал в Ленинградском университете имени А. А. Жданова и пытался сделать карьеру в генетической науке. Даже диссертацию смог защитить по бесполому размножению ящериц Кавказа. Уж явно не рожден я для науки, но, тем не менее, больше десяти лет дурил себя и окружающих в напрасных потугах быть ученым.
Мы так подружились с Джэймсом, что не хотелось покидать его кабинет. Но в 5 часов в англиканской церкви Анни Мернер был назначен органный концерт с участием моего хозяина, Джэя Петерсона.
Я не большой знаток органной музыки. Разве что пару раз был на концертах в Домском соборе в Риге. Там превосходная акустика для исполнения такой музыки. Но теперь это заграница, где мой брат живёт и нельзя сказать, чтобы он рвался в Россию, хотя и не дали статус гражданина Латвии. Чего там нет, так это ощущения опасности при встрече с полицией.
Нужно нам самим в России строить залы органной музыки и забыть о прибалтийских колониях, заменявших нам Европу. Когда англичане теряли свои колонии, их тоже изгоняли и преследовали местные националисты. Большинству колонизаторов пришлось вернуться на родину, к разбитым корытам империй. Турция, Испания, Австрия, Франция, Англия тоже в этом веке скукожились, но приняли в лоно свое изгнанных пионеров-завоевателей. Ясно уже, что не видать нам как своих ушей и других органов ни Прибалтики, ни Средней Азии с Закавказьем, да и Украина с Белоруссией — отрезанные ломти. Придется нам из Российской (Советской) империи Русь обустраивать, благо, есть где. А как — нам уже Александр Исаевич Солженицын невнятно разъяснил. Завоевав когда-то аборигенов в колониях, русские у себя на родине превратились сейчас в подобие аборигенов, американских индейцев, которыми владеют и правят чужеземцы из бывших колоний.
Джэй играл вдохновенно и профессионально, аудитория была благодарна за исполнение «Токкаты» Баха и «Островов в море» современного композитора Дэниэля Пинкхэма и аплодировала сердечно. А вот я не могу долго переносить прекрасное, вскоре у меня от него дурнота наступает, а может, не в коня корм. Так и здесь, после получаса медитативного наслаждения сбежал на улицу покурить. Там и решил подождать приезда миссис Дриннэн, жены доктора, которая пригласила меня на ужин.
Пока накрывали на стол, мы дернули с доктором по паре коктейлей — водки с пепси-колой. Успели даже обсудить правомочность действий американского доктора Кеворкяна, помогающего смертельно больным уйти в «лучший мир» по собственному желанию. Мой хозяин много лет проработал военным врачом в Японии, собрал уникальную коллекцию корабельных фонарей и с увлечением о них рассказывал. Я же пытался врубиться в детали, полоща при этом альвеолы благородным напитком и вставляя многозначительные, как мне казалось, фразы.
Мы бы так и еще пару часов развлекались, но позвали к столу со свечами. Мэг Шефферд, пасторша англиканской церкви, прочла «Отче наш», и надо было незамедлительно наслаждаться обедом.
Перед едой, грешен, люблю выпить. А когда выпил, то уже и есть не хочется. Эта привычка помогает мне сохраняться в более-менее приличной форме, и живот мой не свисает поверх поясного ремня, как симптом «зеркальной болезни». Называют ее зеркальной оттого, что при уж слишком большом животе человек может увидеть свои детородные органы не прямо внизу, а только в зеркале.
Вышел на террасу покурить, а там разыгрывалась феерия первой весенней грозы, так долго ожидаемой измученной землей. Косые плети ливня смывали накопившуюся за зиму грязь, потоки которой сносило вдоль канав в канализацию.
Придя утром на конюшню, я застал там раззамечательное зрелище — ночная гроза наэлектризовала, ионизировала воздух, очистила от зимней скверны. Арабские скакуны Джуди вместе с громадиной тяжеловозом Ваней носились по лугу в ошалении от счастья существования на этой земле. Остепенись, Ванечка, пора запрягаться и ехать на встречу со слепыми школьниками, которым не повезло видеть всю эту красоту мироздания.
По дороге на облучок подсела фотографиня Зузанна. Она хотела поснимать мою встречу со школьниками. Около двадцати девчонок и мальчишек собрались в классе, который вела Джуди. Некоторые из них были не только слепы, но и глухи, не понимая, что здесь происходит, находясь в ступоре. Рассказав немного об экспедиции и лошадях, я пригласил детей на улицу общаться с Ваней, и вот там уже они были совсем другими. Наверное, колоссальная энергия лошади зарядила их, разбудила дремавшие инстинкты связи человека с животными и природой. Дети гладили лошадь, угощали ее морковкой и яблоками, обнимали, как любимую куклу. Зузанна плакала, фотографируя эту картину если не исцеления, то пробуждения.
В благодарность за общение с лошадью дети напечатали на машинке с алфавитом для слепых благодарственное письмо. Оно до сих пор для меня дороже самых дорогих подарков.
Обедали мы в крохотной квартире Зузанны, которую она снимала через дорогу от редакции своей газеты. Приготовили вместе рыбу, и, как положено, она подала к ней белое вино. Вскоре оно кончилось, и уж пили все, что было в наличии.
Зузанна, как и я, одинока и пытается наслаждаться этим хроническим состоянием. Мы оба пережили массу несчастных любовей и боялись обжечься еще раз. А еще мы увлекались сидха-йогой, которая за последние годы заполонила умы миллионов американцев. Философия йоги проста для поверхностного понимания. Она учит, что Вселенная наполнена Божественным Сознанием, имеющим такие термины, как Бог, Создатель, Абсолют, Аллах и т.д. Но йога учит, что познать его можно только с помощью Учителя, Гуру. Главой секты сидха-йоги является молодая и божественно красивая Гурумай Чидвиласананда. Эта женщина управляет миллионами своих последователей жесткой маленькой ручкой и с открытым сердцем.
Тебе никого и ничто не нужно, если любишь своего Гуру, и любил я ее открытым сердцем. Я потратил сотни долларов на поездки в главный храм — ашрам ее секты в окрестностях Нью-Йорка, где часами медитировал в позе лотоса. Никаких женщин, кроме нее, мне не было нужно. Кульминацией счастья было ее касание моей переносицы пером павлина — остановись, мгновенье, ты прекрасно.
Но однажды на подъезде к ашраму сломался мой автомобиль, и я вышел на обочину, чтобы попросить помощи у проезжих последователей секты. У них не было для меня времени — все спешили на встречу с только что вернувшейся из Индии Гурумай. В конце концов, помог мне проезжий, который ничего не знал о йоге. После этого я развернулся и поехал в обратном от ашрама направлении, и больше ноги моей там не было.
Так что я давно в этих псевдопророках разочаровался, а Зузанна еще верила. Нам было грустно и хорошо в тот вечер, и на прощание она записала в дневник:
Ангел Господний, мой добрый хранитель,
Любви бесконечной надежный носитель,
Направь ты меня в любви и страданье,
Путь освети, найди мне призванье.
Аминь!
Утром приехал бывший пациент и друг доктора Дреннана, Рэй, и привез новую седелку для Вани. Подложили под нее кусок овчины, и, наконец-то, сбруя перестала натирать спину лошади. Попрощавшись с друзьями и помощниками, мы с Ваней отправились находить новых друзей.


ТОМ СОЙЕР

16 апреля

По выезде из Джексонвилля меня попросили остановиться еще в одной специальной школе для трудновоспитуемых детей. Высыпало их на улицу человек 50, в основном, мальчишки. Ну, точно такие же разбойники, как наши — российские, только у многих кожа была почернее. Обступили они нас с Ваней, прилипли к нему и просили рассказать про путешествие и лошадей, про Россию и сверстников там. Наверное, они и были трудноуправляемыми потому, что искали свой путь в жизни.
Следующим моим хозяином оказался аукционщик и любитель лошадей-тяжеловозов Вилбур Котс. Выйдя на пенсию, он уразумел, что чем больше движешься, тем дольше будешь жить. Поджарый и подвижный, он постоянно был в делах.
Незамедлительно починив оглобли моей телеги и распорядившись Ваней, Вилли отправился со мной в соседний город Винчестер. Ему хотелось показать свою новую прачечную и, менее охотно, старую жену, присматривавшую там за стиральными автоматами. У старухи был хронический склероз мозга, но и ей не было покоя от животрепещущего Вилли. Показав друзьям и соседям, он привез меня к себе на двор, но в дом не пустил. Спал я в телеге, с котом Сэмом.
Реку Иллинойс удалось пересечь без происшествий, лошади было явно легче идти, когда сбруя не натирала спину. В Питсфилде заехал на площадку по продаже сельхозтехники фирмы «Новая Голландия». Хозяин, Бэрри Хантер, с удовольствием показал новые тракторы и комбайны. Привязал я Ваню к одному из них, и показался он лошадкой-пони на фоне этих громадин. Тракторы и комбайны были оборудованы воздушными кондиционерами, радио и компьютерами, позволявшими использовать спутниковую связь. Цены, от 100 до 200 тысяч долларов, по карману только многоземельным фермерам и корпорациям.
Ваня задал стрекача при проезде мимо страусиной фермы — эти двуногие странные звери-птицы попались ему в первый раз. Когда-то графство Пайк было столицей свиноводства США, но утеряло пальму первенства. В последние годы обитающие здесь фермеры переключились на разведение страусов. Мясо этих курьезных птиц, говорят, деликатес, а кожа идет на выделку дорогих ковбойских сапог и дамских сумок.
Пристанище мне дали Конни и Патриция Грэшэм. Он всю жизнь был мясником, но недавно продал бойню и купил ферму, чтобы разводить скот на убой. Пат работала охранницей местной тюрьмы. Интересно понаблюдать, кто же здесь глава семьи — мясник или тюремщица, но эти досужие наблюдения были прерваны приездом соседки.
Джуди Дуглас решила познакомить меня с коллегами по «седельному» клубу. Этот клуб любителей лошадей объединяет 30 человек, которые собрались на ежегодную встречу, чтобы подвести итоги прошлого года и избрать нового казначея. Как и на всех подобных сборищах, был потлач, то есть ужин без разносолов, когда каждый набирает в тарелку все, что есть на столе. Мне, гостю, дали первое слово, а потом часа два решали свои финансовые проблемы и принимали новых членов. Под конец президент клуба Пит Фуллер пустил шапку по кругу и вручил мне 50 долларов пожертвований.
Дыхание могучей реки Миссисипи почувствовалось уже за несколько километров. Широкая ее пойма была засеяна кукурузой и соевыми бобами. Жилых домов не видно, так как за последние годы здесь было несколько мощных наводнений, и жители перебрались на холмы. Но есть и упорные, те, кто после страшного паводка 1993 года вернулись восстанавливать разрушенные дома и жизнь.
Такой была Линда Линдхорст, пригласившая передохнуть в своем доме на левом берегу реки. В июле 1993-го ее семья еле успела собрать самое необходимое и сбежать от наступавшей волны. Только через два месяца они смогли вернуться в разрушенный дом, который до сих пор восстанавливают. В США существует странный закон, согласно которому жертвы природных катастроф имеют право на государственную помощь, если их дом при этом пострадал. Вероятно, мои хозяева ее получили, так как их дом был полностью перестроен. Когда я приехал, нанятый на несколько дней маляр красил наружные стены.
Звали маляра Майкл, и он только что освободился из тюрьмы в штате Теннеси, отсидев четыре года за воровство. Вернувшись домой, он обнаружил, что жена за время его отсидки успела поменять несколько мужиков и родить еще двоих детей. Жизнь его была сломана. Освобожденный условно, он пьяным ездит на машине, да еще без водительских прав и страховки. Первый же остановивший его за эти нарушения полицейский обязан будет отправить Майкла в тюрьму.
На следующий день я с благоговением въехал на мост через Миссисипи, ту самую, которая с притоком Миссури является самой длинной рекой Северной Америки. Ту самую, на которой жили герои моего детства Том Сойер, Гек Финн и подружка их Бэкки Тэтчер. Слева, ниже по течению, зеленел остров Джексон. На нем ночевал Том Сойер с приятелями, когда они изображали утопленников. Они курили там трубку, сожалея о полном отсутствии опасности и возможности попасться взрослым за этим порочным занятием.
А вот, сразу за мостом, и город Ганнибал, в книжке названный Санкт-Петербургом, город детства самого Марка Твена (Сэмюэла Клеменса). Сэм Клеменс принял литературный псевдоним Марк Твен, будучи лоцманом на Миссисипи. На русский «марк твен» переводится как «отметка две сажени» — предельно допустимая и опасная глубина, то бишь мелкота, для прохода речного судна. Кстати, на кладбище в городе Эльмира (штат Нью-Йорк), где он похоронен, высота памятника Марку Твену также два аршина
«Приключения Тома Сойера» Марк Твен написал в 1876 году. Как и сам автор, герой этой книги Том — озорной и безответственный мальчишка, но с добрым сердцем. Это и дает ему возможность побеждать воображаемые и реальные «страшилки» детства.
Только через восемь лет, в 1884 году, были написаны «Приключения Гекльберри Финна» (имя его переводится на русский язык как «черника»). Прообразом Гека Финна был сын алкоголика Том Блэнкеншип. В противоположность Тому, Гек — необразованный, суеверный и легковерный мальчишка, но есть в нем также и проницательность, необоримая радость жизни, сострадание и способность всегда выбрать правильное решение. В этом герое Марк Твен также изобразил изрядную часть своей натуры.
У подножья холма воздвигнут бронзовый памятник Тому и Геку. Причем Том изображен там как бы стремящимся вырваться из детства, а Гек его придерживает за локоть, как бы уговаривая: «Да не рвись ты туда, в старость, ведь быть мальчишкой интереснее...»
Мальчишкой Сэм Клеменс был влюблен в дочь местного судьи Лору Хокинс. Она жила через дорогу и перед ней «фигурял» Сэм — Том. Она послужила прототипом Бэкки Тэтчер. Сэм покинул Ганнибал в 1858 году, чтобы начать карьеру лоцмана и писателя, но всегда был платонически влюблен в Лору. В 1902 году овдовевший Марк Твен навестил здесь вдову доктора, Лору Фрэзер, а в 1908-м пригласил ее с внучками к себе в поместье в штате Коннектикут. Они сфотографировались, стоя рядышком, и на обороте фотографии Марк написал: «Лоре Фрэзер с любовью от возлюбленного». Местная газета напечатала эту фотографию, которая висит на стене в доме Лоры, превращенном в музей. Лучше бы они ее не вешали — грустно смотреть на стареньких Тома и Бэкки.
А вот и знаменитый забор, который Тому удалось покрасить с помощью друзей, да еще куш с них сорвать за это удовольствие. В нынешние времена местные власти ежегодно проводят соревнования среди детей на скорость покраски заборов. Выбираются ежегодно также новые Том и Бэкки, принимающие участие в параде Дня Независимости, это также и «Национальный день Тома Сойера».
И самому Марку Твену нелегко было расстаться с героями своего детства, и летали они вместе с негром Джимом на воздушном шаре через Атлантику, чтобы подвергнуться тяжким испытаниям в африканской пустыне. Называлась книга: «Том Сойер за границей». Оказавшись на Синайской горе, Том обнаружил, что его сделанная из кукурузного початка трубка вышла из строя. Он был вынужден отправить негра Джима домой за новой. Приказано было в 24 часа, на том же аэростате, вернуться в тогда еще не существовавший Израиль. В 2 часа без 10 минут после полудня, по Синайскому времени, отправил он с Джимом весточку: «Четверг после полудня. Том Сойер, Аэронорт, шлет свою любовь тете Полли с горы Синай, где Ковчег был и Гек Финн тоже. А письмо получите завтра, в полседьмого. Том Сойер, Аэронорт».
Марк Твен тоже любил путешествовать, и первая же его книга, «Простаки за границей», сделалась бестселлером. По дороге в Святую Землю Марк Твен посетил в Крыму царскую фамилию и даже был принят Александром II. Когда же министр транспорта России барон Унгерн заявил, что на постройке железной дороги успешно трудилось 10 000 зэков, Марк не захотел ударить лицом в грязь и заявил от фонаря: «А вот в Америке мы использовали для подобных работ 80 000 преступников, и все они были закоренелыми убийцами». Так что соревнование России с Америкой началось задолго до лозунга большевиков: «Догоним и перегоним Америку».
Но слава Богу, что давняя традиция дружбы между нашими странами восстанавливается. Демократическая Америка и авторитарная Россия в прошлом веке дружили и часто объединялись в союз против агрессивной политики Великобритании. В один из своих визитов в Санкт-Петербург американская делегация привезла в подарок царю желудь, взятый от дуба, росшего возле дома Джорджа Вашингтона в городе Маунт-Вернон. Посажен был он на Ольгином острове, посреди пруда в Новом Петергофе. Сейчас восстановлены паллаццо на Царицыном и Ольгином островах, а к дубу Вашингтона прикреплена бронзовая табличка с описанием истории его происхождения. В последнее посещение нашел я его  в добром здравии и множеством желудей на земле, годных для будущей посадки. Ведь дуб Вашингтона в Маунт-Вернон давно срублен, а желудей от него не осталось. Надо бы послать американцем посылочку с дюжиной желудей, пусть возрождают свою историю.
Километрах в трех ниже по течению Миссисипи находятся пещеры, где заплутали Том и Бэкки, и где Том написал сажей от свечи на своде пещеры: «Я люблю тебя, Бэкки». Здесь же индеец Джо хранил сокровища и погиб от голода, оказавшись замурованным в пещере. Читал я об этом лет сорок назад, и вот, выплыло все в памяти. Ведь как мне тогда хотелось побродить по этим пещерам... И Господь дал такую возможность!
Ходил и ездил по Ганнибалу, названном в книге о Томе Сойере Санкт-Петербургом. Вспоминал и тот, на брегах Невы. Как же они непохожи, этот — город детства, Марк Твена и тот, пропитанный страданиями человеческими, город Достоевского.
ДОМОВЫЕ

19 апреля

В 20 километрах западнее Ганнибала, в штате Миссури, я остановился на молочной ферме братьев Кэденов, Карла и Мелвина. Они — фермеры в несчетном поколении. Доят дважды в сутки 70 коров породы джерси, дающих каждая на круг 30 литров. При таком интенсивном режиме эксплуатации корова выдаивается за 3 — 4 года, а потом — на мясокомбинат. Комбикорма настолько напичканы белками и минеральными солями, что лошадь отказалась их даже пробовать.
Старику Кэдену перевалило за 80, и он помнит времена ручной дойки, и как в 1924 году его семья приобрела первый доильный аппарат. До сих пор он сохранил за собой 90 гектаров лугов и пастбищ и не собирается ни продавать, ни дарить их четверым детям. Каждому из них хочется приобрести землю для своей семьи. «Вот помру, тогда и узнают, кому земля досталась», — поведал он мне по секрету, хихикая.
После обильного завтрака, запиваемого парным молоком, я попрощался с хозяевами и направился дальше в надежде найти по дороге кузнеца и подковать лошадь. В поселке Шелбина я узнал от проезжей учительницы, что местные старожилы Гарольд и Маргарет Гилберт разводят бельгийских тяжеловозов, родственников Вани. Я им позвонил, но Гилберты отказали в ночевке, сославшись на недомогание. Пришлось ехать дальше и останавливаться на заброшенной ферме Рэнди и Сюзанн Хиллард, живших неподалеку в новом доме.
Они привезли сена и зерна Ване, а для меня ужин в судках. Огороженного пастбища здесь не было, и пришлось всю ночь держать лошадь на привязи.
Каждый заброшенный дом всегда имеет свою тайну. Так и здесь, сидя на завалинке старинного фермерского дома, я чувствовал спиной поскрипывание половиц и невнятное бормотание позабытого всеми домового, и жалко мне его было. Ну, какой же домовой просуществует долго без человека, ему тоже компания нужна. Я сидел в окружении духов людей, живших когда-то на этой земле.
Штат Миссури был основан после того, как долины рек Миссисипи и Миссури были в 1803 году приобретены у Франции. Два с лишним миллиона квадратных километров были куплены всего за 15 миллионов долларов, что в два раза превышало годовой бюджет США. Партнеры были довольны сделкой и возможностью насолить общему противнику — Англии. Наполеон Бонапарт получил деньги на покорение Европы, Америка же удвоила свою территорию. Идея покупки принадлежала третьему президенту США Томасу Джефферсону, а переговоры с Францией вел его помощник Джеймс Монро. Тот самый автор «доктрины Монро», провозгласившей, что американский континент принадлежит американцам, и европейцы не имеют права здесь командовать.
В благодарность за это приобретение жители штата Миссури назвали свою столицу Джефферсон-сити. И неудивительно, поскольку Джефферсон был самым гениальным президентом этой страны за всю ее историю. Когда собрался 1-й Континентальный конгресс США, обсуждавший право этой колонии на отделение от Великобритании, он прислал туда письмо, в котором утверждал: «Наша эмиграция в эту страну не дает Англии большего права на нас, чем эмиграция датчан и саксонцев давала право их бывшим правителям над Англией».
Этот человек составил также текст «Декларации независимости», а после приобретения США статуса независимого государства отправился в Париж, чтобы помочь своей стране в налаживании отношений с вновь создаваемой Французской республикой, выбравшей своим лозунгом «Свободу, Равенство и Братство». Но вскоре он понял, что свобода, означавшая вначале право делать то, что не ограничивало прав других граждан, превратилась в освобождение соседних наций от их дурацкой привычки быть независимыми от Франции. Равенство оказалось всего лишь равенством перед законом, и то далеко не всегда. Ну а лозунг всеобщего братства имел настолько широкий смысл, что вовсе его потерял.
Плантатора и религиозного человека Томаса Джефферсона возмущала свобода обращения французских революционеров с чужой собственностью путем ее конфискации. Будучи врагом идеи государственной религии, он, тем не менее, негодовал по поводу преследования французами католических священников. Однако в 1789 году Джефферсон получил от Национальной Ассамблеи приглашение принять участие в обсуждении новой конституции Франции. Таким образом, американцы учили французов демократии, а не наоборот.
Уже с тех пор Франция начала подозрительно относиться ко вновь возникшей Американской республике. В 1796 году посол Франции в США М. Адет отправил доклад своему правительству, в котором писал, что у Америки появились собственные интересы, не совпадающие с интересами Франции, и что «Джефферсон типичный американец, и поэтому не может быть нашим истинным другом. Американец рожден быть врагом народов Европы». Он был бы еще более суров, если бы знал, что Томас Джефферсон увез к себе домой секрет приготовления французского жареного картофеля в кипящем масле. Американцы не заплатили за этот патент, правда, патентной службы тогда еще не существовало.
Джефферсон был участником Американской революции, порожденной восставшим народом, и понимал, что свобода США зиждется на вечной неудовлетворенности народа правительством. Многочисленные консервативные и либеральные группы недовольных заведенным порядком граждан, являются необходимым и обязательным условием существования демократии, а их борьба между собой является основой прогресса. Джефферсон понимал это и писал: «Дерево свободы должно время от времени освежаться кровью патриотов и тиранов. Она является необходимым его удобрением».
В первой администрации президента Джорджа Вашингтона он был государственным секретарем и непримиримым противником Александра Гамильтона, министра финансов. Гамильтон был сторонником сильного централизованного правительства и поддерживал подавление Вашингтоном восстания фермеров Пенсильвании против налогов на виски.
Джефферсон сформулировал свои расхождения с Гамильтоном в следующей фразе: «Один больше всего боится невежественных людей, а другой самодовольных правителей, от них независимых». Короче, Джефферсон бесконечно верил в честность и благоразумие простых людей. Его считают основателем современной республиканской партии, в то время как демократы своим основоположником считают федералиста Александра Гамильтона.
Джефферсон, будучи первым, по-настоящему народным президентом, отличался простотой нравов и презирал помпезность своих предшественников, унаследованную ими от английских правителей.
Первый президент США Джордж Вашингтон в Белом доме копировал порядки королевского двора. Он не жаловал рукопожатий, ограничиваясь формальным поклоном. По столице разъезжал в карете, запряженной шестеркой лошадей, в сопровождении двух лакеев. На приемы Вашингтон являлся в черном дорогом вельветовом костюме, башмаки его были украшены золотыми пряжками. Редеющие волосы густо напудрены, в руке – треуголка со страусиным пером, а на боку сабля в ножнах из белой кожи.
А Томас Джефферсон на собственную инаугурацию явился в обычной одежде. В Капитолий он ходил либо пешком и без охраны, либо приезжал туда на лошади, которую сам и привязывал к забору. Он не делал различий между собой как главой государства и губернаторами штатов. Джефферсон не признавал таких обращений, как «Ваше превосходительство», «почтенный» и даже «мистер». Иностранных послов он часто принимал одетым в халат и шлепанцы. Несомненно, делал он это с намерением демократизации правительства, но и по натуре своей этот человек не признавал социальных границ между людьми. Главной его заботой было улучшение жизни и образования американцев.
Многие годы Джефферсон был президентом Американского философского общества, а круг его интересов включал: географию, геологию, ботанику, зоологию, агрономию, медицину, математику, богословие и т. д. Но меня особенно поразило, что он первым рассчитал формулу наименьшего сопротивления плуга трению почвы, которой до сих пор пользуются для установки предплужников. А ведь у нас в России и сейчас их не всегда даже крепят на плугах.
Утром приехали с извинениями старики Гилберты, к которым я ранее напрашивался на ночевку. На ферме они содержали шесть бельгийских тяжеловозов, и вчера один из них неудачно повернулся и прижал Гарольда к стенке конюшни. Вот и отлеживался старик. Проверив состояние Ваниных подков, он пообещал на следующий день отвезти и подковать его у своих друзей-амишей.
Как правило, воскресная служба в американских церквях заканчивается к 11 часам, а после этого наступает время трапезы. К этому времени я и подъехал к «Первой христианской церкви» в поселке Кларенс. Привязав лошадь к забору, присоединился к молящимся.
В Нью-Йорке я заходил в соседнюю православную Воздвиженскую церковь до тех пор, пока не появился там новый священник. Отец Вячеслав до этого служил где-то на Украине и любил порядок в церковной службе. Он разделял людей на паству, то есть постоянных прихожан, и «не паству». Нерегулярных посетителей церкви он обзывал «заходимцами» и «проходимцами», сурово обличая их в проповедях. Вероятно, по его классификации, я был не прихожанином, а «проходимцем». Однажды я опоздал на службу, но, поставив свечи за здравие и упокой, присоседился к очереди прихожан, выстроившихся к причастию. Когда пришел мой черед, отец Вячеслав сурово спросил, а был ли я на покаянии. Когда я признался, что не знал об этом церковном мероприятии в тот день, он отказался меня благословить. Чувствуя себя оплеванным, под перекрестным обстрелом осуждающих взглядов прихожан я продефилировал к выходу. На паперти облегченно вздохнул и никогда больше в ту церковь не заходил.
В этой же церкви никто меня не спросил о покаянии, да и причастия здесь не соблюдали. По окончании службы дети побежали общаться с Ваней, а меня священник пригласил отобедать в столовой. У меня уже становится традицией по воскресеньям заезжать в церковь, встречающуюся на пути, и молиться вместе с прихожанами, а лошади давать отдых и корм.
Один из прихожан посоветовал поискать ночлег на краю поселка, и в километре от церкви я нашел дом Сандры и Кена Смит. У них не было сарая или пастбища, но соседи разрешили пристроить Ваню в своем заброшенном саду.
Кен получает пенсию по инвалидности, а Сандра присматривает за детьми и тоже не имеет постоянной работы. Ума не приложу, как им удается иметь при этом два автомобиля, да еще компьютеры для детей. Правда, помогает мать Сандры, но и она на пенсии. Кен перенес недавно инфаркт, но, как и наши безалаберные русские мужики, продолжает курить и пить, правда, только пиво. Из-за тучности он с трудом передвигается, и к соседям, живущим всего в 100 метрах от него, ездит на своем дряхлом «джипе».
Вокруг дома участок соток в пять, которые хозяевам даже не приходит в голову использовать под огород, а устроена там лужайка с травой-муравой. Чтобы ее регулярно косить, Кен недавно выбросил ручную газонокосилку и купил такую же, но установленную на мини-тракторе.
Ваня безропотно покатал желающих на своей широкой спине и получил щедрое вознаграждение морковью и кукурузой. Большинство соседей Смитов, как и они сами, безработные и живут в государственных домах со всеми удобствами и даже со специально оборудованными подвалами. В них можно укрыться в случае нередких в этих краях ураганов. Плата за проживание чисто символическая, но многие откупили дома в частную собственность. В Кларенсе нет никаких предприятий, поэтому многие живут на социальное пособие, а молодежь отправляется на заработки в другие города.
Владеющих землей фермеров считают здесь богатеями и не общаются с ними, да и те не стремятся к дружбе с этой нищетой. Один из местных фермеров, Дин Кэрон, приехал меня навестить. Лет десять назад он был в СССР с группой молодых фермеров и до сих пор не мог забыть гостеприимства русских. Ему еще раз хочется туда съездить и поделиться опытом уже не с колхозниками, а с фермерами.
Вечером хозяйский кот Том с час отгонял от своего дома приблудную собаку, а потом, притомившись, пришел спать ко мне в шарабан.
Утром раненько приехали старики Гилберты с коневозкой, завели туда Ваню, и мы отправились в деревню амишей, рядом с городишком Париж.
Приехав в прошлом веке из Германии, амиши вначале поселились в штате Пенсильвания. Семьи у них многодетные, и подросшие дети не уходят на заработки в город, а предпочитают жизнь на ферме. Вскоре амиши вынуждены были искать свободные земли и двигаться дальше на запад. Здесь, в штате Миссури, обосновалась одна из их колоний. По нынешним временам и здесь уже земли на всех не хватает, и многие работают на лесопилках или арендуют землю у соседей. У Гарольда Гилберта много друзей среди них, и сегодня он привез подковать, кроме Вани, и собственную лошадь.
У его друга — кузнеца Джеффа Гингрича в то утро было работы невпроворот, и мы, оставив лошадей на его попечение, отправились на экскурсию по окрестностям. Вдоль дороги стояли предупредительные знаки с силуэтом лошади и повозки — в этих краях больше лошадей, чем автомобилей. Вовсю шла пахота. В плуг впряжены были 4 — 5 лошадей, а пахарь сидел на удобном, пружинистом сиденье. Сновали вдоль дороги двуколки, в которых женщины ехали в магазин или в гости. Жизнь у них трудная, ведь рожают по 10 — 12 детей. Все работы на ферме вручную, включая дойку коров.
Встречаются здесь и фермы с незасеянными полями и пустыми домами. Хозяева их живут и работают где-то в городе, а землю оставляют на «сохранение». Государство платит им какой-то минимум, чтобы они не засевали земли и не перепроизводили продукты сельского хозяйства. Эх, нам бы до этого докатиться!
Вернувшись в кузницу, нашли Джеффа, подковывающего Ваню в специальном станке, где можно было закрепить ногу лошади в стабильном положении. Подковы он сам не делает, а получает от компании из штата Колорадо по почте уже готовыми, с наваренными на нижнюю поверхность шипами из карбидной стали.
Гарольд предложил заплатить за ковку моей лошади, но Джефф сказал, что это его подарок мне. Писать же он был не силен и ограничился кратким пожеланием: «Счастья тебе, Анатолий Шиманский, кандидат наук. Заезжай еще как-нибудь. Кузнец Джефф».
На обратном пути заехали в магазин отца Джеффа, Джейка, который торговал сбруей и другим оборудованием для ухода за лошадьми и скотом. Были в этом инвентаре и маленькие магнитики, назначение которых мне было непонятно. Джейк сказал, что их дают проглотить скотине. Они долго остаются в желудке и притягивают случайно проглоченные проволоку и другие железные предметы, не позволяя им проходить в кишечник.
Продавались в магазинчике также свечи, керосиновые фонари, кадки и прочая домашняя утварь. Она давно вышла из употребления в американских домах, но поскольку амиши отвергают такие достижения цивилизации, как электричество, телефон и трактора с автомобилями, она нужна людям, сохранившим уклад прошлого века. Вот так, наверное, выглядели в прошлом веке скобяные лавки.
Вернулись мы поздно, но Кен и Сандра ждали меня, приготовив прощальный ужин с пивом и поджаренными на жаровне гамбургерами, по-нашему котлетами. Спасибо вам, семья Смитов, у вас мало денег, но много доброты. Это главная ценность в нашем мире!


ЗАПАД НА ВОСТОКЕ

23 апреля

Проводить меня утром приехали ставшие друзьями Гарольд и Маргарет Гилберт, собралась во дворе и семья Смитов. Отдохнувший Ваня нетерпеливо перебирал копытами с новыми подковами. Обнялся я со всеми, подобрал вожжи — и в путь.
Солнечно и ветрено, местность холмистая, но дорога прорезает холмы, и лошадь не очень перетруждается. По пути фотографирую наиболее интересные пьедесталы для почтовых ящиков. В большинстве это обыкновенные столбы или перекладины. Но в Мэконе хозяин дома сварил звенья толстой цепи и поставил ее вертикально, водрузив почтовый ящик сверху. В Бивере притащили к воротам молочный бидон, установили в нем столбик с почтовым ящиком и залили бетоном. Решил и в дальнейшем коллекционировать фотографии интересных почтовых ящиков. Возможно, в будущем издам альбом.
В Баклине вдоль дороги тянулся высокий забор, за которым паслись животные, похожие на наших лосей, но ниже ростом и с менее разветвленными рогами. Вероятно, это была разновидность оленей, называемых у нас маралами. Рядом с забором, через дорогу, высился старинный дом красного кирпича, с балконом. Ну, этого я не мог пропустить!
При въезде во двор меня встретил высокий стройный мужчина лет семидесяти, в белой шляпе с высокой тульей (называется она здесь почему-то «десятигаллонной» шляпой, хотя вмещает, дай Бог, один галлон) и отутюженных джинсах. Хозяина звали Раш Джонсон, сокращенно — Расти, что на русский переводится как ржавый. После недавнего сердечного приступа продал он 600 гектаров земли и 350 голов маралов, оставив себе только пять элитных быков.
Ветеран Второй мировой войны, он перепробовал много профессий, пока не нашел ферму, где паслось в загоне несколько маралов. Купив ее, поехал обучаться их разведению в Шотландию, провел несколько недель и в Германии, пока освоил тонкости этого дела.
Панты маралов охотно покупают китайцы и другие азиаты и платят за пару полторы — две тысячи долларов. На Дальнем Востоке верят в способность пантокрина повышать сексуальные способности мужчин, поэтому рынок обширен и перспективы обнадеживающие. Слышал Расти, что и в России есть подобные фермы, где панты отпиливают без всякой анестезии. У него же целый комплекс загородок для удержания животных в фиксированном положении, чтобы делать им профилактические и анестезирующие уколы перед отрезкой пантов.
Дом Расти, построенный в 1869 году, уставлен трофеями его охотничьих экспедиций вокруг земного шарика. Здесь и медведи с кабанами, и леопарды с горными львами, бесконечное количество чучел птиц и даже слоновья нога в качестве мусорной корзины. Заметив мой неодобрительный взгляд, кинутый на отрезанную слоновью ногу, Расти заверил, что слона не убивал, а ногу приобрел на барахолке.
Спать меня определили на втором этаже, в комнате для гостей, с отдельной ванной и биде. Постельное белье мечено было фамильным гербом, обои английские, со сценами охоты на лис .
Лиза, жена Расти, коллекционирует старую сельскохозяйственную утварь: серпы, косы, грабли, тяпки и пр. Стены сарая увешаны этим антиквариатом. Так мне хотелось попросить ее поменяться хомутами (мой был в худшем состоянии, чем любой из этой коллекции), но сдержался — найду, авось, по пути.
Джонсоны решили пообедать в ресторане друзей в Брукфилде и по пути заехали к дочери. Она сделала пристройку к дому, в котором провел детство Уолт Дисней — знаменитый мультипликатор. Черэл добровольно взяла на себя обязанность по охране этого дома. Меня несколько удивило, что основанная Диснеем империя детских развлечений не позаботилась о сохранении дома ее основателя.
Миллионы американских, да и не только американских детей воспитаны на мультиках Диснея. Микки Маус, Том и Джерри, Белоснежка и семь гномов, Бэмби были образцом для подражания и формировали американскую цивилизацию не в меньшей степени, чем фильмы о ковбоях или героях Шварценеггера и Сталлоне. Происходит неуклонная «диснеизация», «шварценеггеризация» и «сталлонезация» этой страны, да и всего мира.
В ресторане, называемом «Деревенская кухня», все знали Джонсонов, и они всем меня представили. В тот вечер местное начальство отмечало приезд новой врачихи. Как и у нас в России, в «глубинку» трудно заманить врачей, и они долго здесь не задерживаются.
Утром, до моего отъезда, Расти решил показать, как усыпляют марала, чтобы отрезать врастающий в его череп кончик деформированного рога. Он зарядил воздушку ампулой снотворного, прицелился — бабах. Минут через 15, говорит, олень скопытится, и мы обрежем ему рог. Прождали 40 минут — хоть бы хны этому паразиту. Всегда так, когда сам по себе трудишься, все получается, а напоказ — фигушки!
Свернув направо, потрусил дальше по 36-й дороге. В нескольких километрах от Джонсонов оказалась еще одна маралья ферма. Хозяева, Ллойд и Дорис Моссбергер, кроме своих, выращивают еще животных, принадлежащих индейскому племени апачи. Будучи конкурентами Джонсонов, они и слышать не хотели о них, когда я неосторожно завел разговор о гостеприимстве прежних хозяев. На вопрос же, почему они уехали из родной Новой Зеландии, ответили, что в США больше денег и возможностей их заработать.
Еще через час пути меня нагнал Расти, привезя бутылку самодельного вина и палку колбасы «салями» из оленины. Попросил он также писать, когда найду возможность. Вот закончу путешествие, тогда и напишу, а лучше эту книгу пришлю, только на английском.
Не любил я останавливаться на фермах, что на противоположной стороне дороги. Но, нарушив завет, пересек дорогу и въехал во владения Боба и Мэри Грэм. Чистота на их дворе — плюнуть некуда. Мэри высаживала цветы на клумбах, Боб ремонтировал трактора, у него их было пять. Был у него еще самолет «Чесна» и взлетно-посадочная площадка для него. Они с женой регулярно летают в Аризону, где у них куплен дом с бассейном, предназначенный для жизни после выхода на пенсию.
Со скрипом, но разрешили мне хозяева остаться на ночь и попасти лошадь. С приходом сумерек Боб запер сарай и, не заходя ко мне, прошел в дом и закрылся.
Всю ночь Ваня рвался пастись на зеленях возле фермы, поэтому пришлось перевязывать лошадь с одного на другое место, где уж там — просить у хозяев сена. Слава богу, хоть зерно у меня было в загашнике.
Утром Боб подошел спросить, как дела.
– Спасибо за гостеприимство, — выдавил я из себя с фальшивой улыбкой и добавил. — Найдете время, приезжайте ко мне в гости.
А на душе было так погано, что на следующей остановке в городе Чилликоти купил бутылку «старого английского» пива и высосал ее по дороге. Ох, не делал бы я этого!
Под ритмичный стук копыт задремал, а когда встрепенулся, Ваня стоял на поперечной дороге и смотрел на меня, явно насмехаясь над моей пивной слабостью и радуясь возможности отдохнуть. В ярости на себя и на него, вернулся на основную дорогу и почесал дальше. Правда, удивлялся, чья же это лошадь оставила вдоль дороги навоз? Кто же едет впереди меня на лошади?
Километров через пять увидел ферму. Подумалось, правда, что подобную я где-то встречал. Старик фермер рассказал, что ферма принадлежала когда-то богатому рабовладельцу, а в сарае было общежитие для молодых и малосемейных негров. Вот уж никогда не думал, что в штате Миссури были когда-то рабовладельческие плантации.
Потомок рабовладельцев не изъявил желания оставить меня на ночлег и посоветовал проехать дальше на запад, в деревню Брекенридж. При этом указал направление, откуда я только что приехал. Я как можно деликатнее заметил, что запад находится в противоположном направлении. Это взъярило старика:
– Я всю жизнь здесь живу, — заорал он, — и уж, наверное, знаю, где солнце всходит, а где заходит!
Вот тебе, бабка, и Юрьев день! Похоже, когда Ваня свернул на боковую дорогу, я вернул его на основную и, по пивной дури, поехал туда, откуда приехал. Значит, и навоз конский вдоль дороги был Ваниного производства. Ох, Анатолий, не уедешь ты далеко, если на запад восточной дорогой будешь ехать!

ВЕТЕРАНЫ

25 апреля

Глубинка штата Миссури. По сторонам проселочной дороги скучают непаханые поля и заброшенные фермы. Редко проезжают машины, но никто из них не выходит и не интересуется, куда это мужик на телеге едет. Какая-то вуаль неведения наброшена на эти места.
В Брекенридже стоит на перекрестке магазин, где продают все — от виски до бумажных пеленок. Таких магазинов, типа нашего сельпо, почти не осталось в Америке. Мне тем более приятно было поговорить с хозяйкой этого реликта, которая знала всех обитателей деревни. Она и посоветовала ехать на ферму семьи Патнэм, у которых были лошади.
По дороге меня остановила женщина с ребенком и попросила прокатиться. Акцент у нее был явно европейский, и я спросил, как она оказалась в этой глубинке. Герда Хох с грустью поведала, что познакомилась с мужем-военным в Германии. Приехав с ним в эту «страну обетованную», она оказалась никому не нужной Золушкой. Родился сын, а вскоре пришлось развестись с мужем, не найдя замены. Хотя у местных жителей предки немецкого происхождения, они не принимают ее в свой круг. Удивительная вещь — американцы действительно считают себя нацией. Для них она всегда будет «немкой». Никто ее в дом свой не допускает и к ней в гости не заходит.
У Герды, в свою очередь, развился комплекс неполноценности, состоявший в том, что соседей она считает «американскими хамами», а себя «европейской леди». Вот и обрадовалась, увидев в этой деревне европейского человека, да еще с лошадью.
С немкой в телеге я после нескольких безуспешных попыток нашел наконец пристанище на краю поселка. Жили там безработные сезонники, у которых не хватало ни сил, ни желания общаться со мной. Баночное пиво было главным компонентом их общения с киром и миром. Но их детей я покатал и рассказал об экспедиции.
Дети и поведали, что достопримечательностью поселка был его восьмидесятилетний мэр Джош, являвшийся одновременно и главой полиции. Его переизбирали все последние сорок лет, и никто из молодых не мог его победить, да и не пытались. Я узнал это от его жены, подъехавшей проверить порядок на полицейской машине. Она была помощником начальника полиции и с гордостью носила униформу. Я этому не удивился: в царстве спящих и полудремлющий — король.
Утром, по просьбе Герды, заехал в школу, где учился ее сын, и пообщался с учительницей и учениками его класса. Она надеялась таким образом повысить свой социальный статус в деревне. Учителя приняли меня равнодушно, а ученики слушали в пол-уха. Права была Герда — здесь обитала особая порода людей, заранее настроенных против чужаков. Их давнее неприятие Герды перекинулось и на меня. Никто даже в журнале не расписался и не пожелал мне доброго пути.
В поселке Камерон мое внимание привлек аккуратный домик с освещенным разноцветными лампами фасадом и обширным пастбищем за ним. Для Говарда Рэйми мой приезд был полной неожиданностью. Услышав лай собаки, он вышел во двор, а там лошадь с телегой и на ней мужик в шляпе. Но никуда не денешься, и хотя не было у него ни сена, ни зерна, съездил к соседу и все привез. Подруга его, Дорис Барбер, за это время состряпала ужин. Живут старики в разных домах, но она регулярно приезжает помочь по хозяйству.
Говард — потомственный фермер и землю свою, 400 гектаров, заработал тяжким трудом всей жизни. Оторванный от земли в 1944-м, он сразу же оказался в пекле неудачной высадки союзников на побережье Омаха, во Франции. Перемолотили там немцы не одну тысячу американцев. Оказался в госпитале и Говард. Когда хотели вручить ему за ранение орден «Пурпурное Сердце», отказался наотрез. Он был свидетелем того, как лейтенанта, который порезал руку, открывая консервную банку, также представили к получению этого ордена.
Вернувшись с войны, Говард, как все ветераны, получил чек на 10 000 долларов — по тем временам это были большие деньги. (Я сомневаюсь, что наши солдаты, возвращавшиеся после победы над Германией и Японией, получали какую-то денежную компенсацию.) Не тратя деньги, нанялся батраком к соседнему старику-фермеру и, в конечном счете, откупил его землю.
Он весь вечер показывал мне дорогие сувениры прошедшей жизни. Глиняный кувшин, который брал в юности на сенокос. Вода не нагревалась в нем благодаря медленному испарению. Вспомнилось, что и наши колхозники на покос приезжали с глиняными кувшинами, где был холодный квас.
Сохранился у него издававшийся для солдат в Европе журнал «Янки» за январь 1945-го, с описанием происходивших тогда битв. Было там и объявление о приезде знаменитого комика Боба Хоупа. Много накопилось у Говарда сувениров за долгую и трудную жизнь. На память он подарил мне паркеровскую авторучку, которой в дальнейшем я заполнял свой дневник.
Выделили мне на втором этаже отдельную спальню с туалетом. Вокруг валялось полно золотых и серебряных украшений. Вероятно, Говарда не беспокоило, что я могу по нечаянности прихватить что-то. И ведь это со мной не впервой: американцы, как правило, очень доверчивые люди.
По дороге стала попадаться цветущая сирень. Ее цветы и запах ассоциируются у меня со школьными экзаменами, когда мы искали соцветия с пятью лепестками и сжевывали их в надежде получить пятерку. Сирень и черемуха всегда цвели рядом — во времени и пространстве моей юности. Нежный и лирический запах сирени перемешивался с одуряюще-сексуальным ароматом черемухи.
В городе Сент-Джозеф, устроившемся на берегу реки Миссури, сирень уже отцвела, но зато неудержимо цвела вишня, мне, правда, больше нравится ее японское название — сакура.
В 1860—1861 годах этот город был отправным пунктом знаменитой верховой почты «Пони экспресс», доставлявшей пакеты в Сакраменто, Калифорния, всего за десять дней. Каждый всадник проезжал около 50 километров в одну сторону и передавал почту следующему, а сам, захватив почту, возвращался. Если почтовая карета в те времена проезжала в сутки 150— 170 километров, то верховые гонцы делали за это же время порядка 350.
В 1861 году брат Марка Твена, Орион, был назначен секретарем губернатора территории Невада и прихватил туда с собой Марка, который изложил их приключения в книге «Объездка» (Roughing it). В ней он красочно описал встречу с всадником, везущим эту почту: «Шеи наши вытянулись, и глаза расширились. В бесконечной дали прерии, на фоне горизонта появился темный движущийся комок. По крайней мере, мне так показалось. Но уже через пару секунд он оказался лошадью с всадником, представлявшими собой как бы бегущую волну. Они все ближе и ближе, и четче можно видеть их очертания. Цокот копыт едва достигает уха, еще мгновение — и с крыши кареты мы кричим: “Ура!”, но он только машет нам рукой и пролетает мимо, словно запоздавший фрагмент шторма.
Это было неожиданно, как всплеск фантазии, и если бы не хлопья лошадиного пота, оставленные на нашем почтовом мешке, мы сомневались бы, в действительности ли видели лошадь и всадника».
А им приходилось мчаться в любую погоду — через долины, горные перевалы, преодолевать вброд реки и проезжать территории, населенные воинственными индейцами. Просуществовала «Пони экспресс» полтора года и была заменена почтой, перевозимой по железной дороге. Память об отважных и неутомимых наездниках хранится сейчас здесь, в национальном музее «Пони экспресс».
В связи с этой почтой мне вспомнилось, что и у нас в России существовала подобная ямская почта (полученная в наследство от татар), и только молодые и сильные могли там работать. Ведь не зря пелось:
Когда я на почте служил ямщиком,
Был молод, имел я силенку.
И крепко же, братцы, в селенье одном
Любил я в ту пору девчонку...
Работники музея прямо-таки обомлели, увидев у входа, как призрак из прошлого, живую лошадь с телегой. Они с энтузиазмом показали сокровища музея. Меня-то, как всегда, больше интересовало, какие подковы и упряжь использовались в те времена.
Получив в подарок массу буклетов и книгу об истории Орегонской тропы, я отправился дальше той же дорогой, которой когда-то ехали в почтовой карете Марк Твен с Орионом. Я поражаюсь, насколько разными оказались судьбы этих братьев. Орион начинал зрелую жизнь преуспевающим политиком и бизнесменом, а его младший брат был всего-то лоцманом на реке Миссисипи. К концу жизни Марк Твен стал всемирно известным писателем, Орион же влачил существование на подаренной младшим братом куриной ферме.
Река Миссури оказалась такой же мощной и первозданной, как и Миссисипи, и цвет ее воды такой же кофейный, как во времена Марка и Ориона. Мост, названный в честь «Пони экспресс», не представил особых проблем для пересечения. На другом берегу начинались прерии штата Канзас, но я решил повернуть на север, проехать в штат Небраска и двигаться по нему на запад, вдоль реки Норд Плат.
В этом районе долины реки Миссури фермы уступили место густозаселенным поселкам, и, не найдя пастбища, я решил ночевать на лужайке, за забором бензозаправки. Когда распрягал лошадь, ко мне на велосипеде подъехала девчушка и рассказала, что они с классом недавно ходили на ферму, где содержали арабских лошадей. Была она всего на пару километров севернее.
Уже в сумерках я добрался до фермы Лэрри и Джойс Тис, содержавших четырех арабских лошадей. Они без колебаний приняли меня и дали все необходимое. Слава Богу, существует братство лошадников, которые никогда не откажут друг другу в помощи. (Почти никогда.)


КИ — БАР

28 апреля

В поселке Фэннинг я впервые оказался на церковной службе мормонов. Их церковь называлась Реорганизованной церковью Иисуса Христа и Святых наших дней. В 1823-м ее основатель, Джозеф Смит, молился Богу в своем городишке Файет, что в штате Нью-Йорк. И вдруг перед ним явилась светящаяся фигура посланца Господа. Посланец заявил, что Джозеф должен идти в место, где лежали золотые скрижали, на которых якобы написана история жителей Америки до появления там европейцев.
Смит нашел эти скрижали, написанные пророком-историком Мормоном на каком-то древнем языке. С Божьей помощью он перевел их на современный английский, после чего они магически и мистически исчезли.
В скрижалях говорилось о том, что Новый свет был заселен двумя волнами иммиграции со Среднего Востока. По версии Мормона, первые поселенцы пришли сюда во времена разрушения Вавилонской башни. Следующими стали жители Иерусалима, прибывшие в Америку примерно за 600 лет до Рождества Христова. В конечном счете, все они были уничтожены, кроме племени ламанитов, которые, согласно этой легенде, являются предками современных американских индейцев.
По «Книге Мормона», Иисус Христос после воскрешения явился на американскую землю и передал свои святые знания племени нефитов. Путь спасения людей и построения царства Божьего на земле изложен в этой библии мормонов. Таким образом, согласно их учению, только следующие их религии знают «Истинный Путь» и могут спастись в этом мире.
Неудивительно, что их учение пришло в противоречие с традиционным христианством, считающим, что вся мудрость божия изложена в Старом и Новом Заветах. С самого начала возникновения религия мормонов подверглась критике, а ее последователи изгонялись из христианских общин. Ее основателя убили религиозные фанатики. Чтобы избежать преследований, мормоны вынуждены были искать свою землю обетованную на далеком Западе, в долине соленого озера Солт-Лейк, в современном штате Юта.
Мормоны пригласили меня отобедать с ними, а дети облепили лошадь. Когда пришло время прощаться, просили приезжать сюда чаще. Хотелось больше узнать об этой странной религии, последователи которой считают, что Иисус Христос жив и каждый раз перевоплощается в живущего среди мормонов очередного пророка.
7-я дорога шла вдоль берега Миссури, и почти никто по ней не ездил. Поэтому я обрадовался, когда из остановившейся машины вышла женщина лет 30 с пакетом бутербродов и кофе. Попросив ее расписаться в журнале, я отметил — вначале она написала число, а потом название месяца. Обычно в США пишут сначала месяц, а потом число. Только военные придерживаются международного стандарта.
— Извините, вы, случаем, не были на военной службе? — спросил я.
— А откуда вы знаете? — удивилась она. — Да, служила в морской пехоте с 1988 по 1990-й.
Я объяснил источник моей проницательности, и нотка подозрительности исчезла из ее голоса. Попросив подождать, она вернулась с ножом в ножнах и протянула мне.
— Возьмите на память, такими ножами вооружают морских пехотинцев. Мне он не нужен, а вам пригодится в дороге.
На ноже вороненой стали фирмы «Ки-Бар» было написано ее имя: «сержант Лорелл Данн».
– Приезжайте ко мне на ферму «Красная роза», — сказала она на прощание. Спасибо, Лора, может, в следующем тысячелетии, которое уже не за горами, сподоблюсь.
При въезде в поселок Уайт-Клауд (белое облако) на перекрестке стоял высокий мужчина лет семидесяти в кожаной одежде, с седой бородой патриарха и с посохом. Назвал он себя романтически: Бобом с Волчьей реки, хотя реки такой в окрестностях не было. Был он местным краеведом, гидом и каскадером. Много лет тому назад он жил в Голливуде и участвовал в съемках ковбойских фильмов. Выйдя на пенсию, Боб вернулся в родные края и здесь демонстрировал редким туристам искусство стрельбы и бросания лассо.
Боб помог мне найти ночлег на ферме Дика и Мэри Линден, содержавших двух мулов и пони, так что было у Вани и сено, и зерно, и компания. Мэри угостила роскошным обедом, по которому я рассудил, что супруги принадлежали к секте мормонов — она не подала к столу ни чая, ни кофе.
Недалеко от границы со штатом Небраска я оказался на территории резервации индейцев племен сэк и фокс. Поскольку это их территория, у них собственная администрация, полиция и суд. Есть здесь магазин и бензозаправка, куда приезжают отовариваться сигаретами и заправляться горючим окрестные жители. Сигареты и бензин в резервации значительно дешевле, чем на территории белых.
Индейцы живут, в основном, на пособия, выплачиваемые правительством США, как бы заглаживающим таким образом свою вину за прошлые преследования. В резервации трудно найти работу, а на сторону уезжать не хочется, да и незачем, если и так деньги платят. К полудню встретил нескольких краснокожих уже под хорошим градусом. Много здесь тучных мужчин и женщин, так как диабет — типичная болезнь индейцев.
Людьми они оказались чрезвычайно доброжелательными и гостеприимными. Владелицы кафе «Красная земля» Кэти Йосел и Анна-Мария Клэр накормили и напоили меня, да еще позвонили подруге в Фоллс-Сити, чтобы встретила по дороге.
Подъезжая к границе штата Небраска, встретился и разговорился с Доном Робидо, принадлежавшим к племени айова. Оказывается, индейцем можно считаться, имея даже 1/64-ю индейской крови. Главное, заручиться поддержкой совета племени, который решает, внести или нет претендента в реестр. Будучи в реестре, человек может рассчитывать на все привилегии, которыми обладают коренные американцы, то есть индейцы. Сюда включаются бесплатное жилье и ежемесячное денежное вспомоществование.
Заночевал я в Фоллс-Сити у Гэри Викланда, вышедшего на пенсию сержанта пехоты и любителя географии. С ним мы смотрели по каналу учебного телевидения трехчасовой фильм об истории Орегонской тропы. В нем рассказывалось, как 150 лет тому назад переселенцы из восточных штатов США шли со всем своим скарбом на далекий Запад, к Тихому океану, на не занятые еще белым человеком земли. Они умирали в дороге от болезней и истощения, подвергались нападениям индейцев и преодолевали горные кряжи на пути.
Несомненно, привлекала их прежде всего возможность владеть собственной землей. Владение ею давало ощущение свободы и собственного достоинства. Эта гордость за себя и за страну, которую они построили, до сих пор отличает американцев от жителей других стран.
Тогда был брошен клич: «Иди на Запад и расти вместе со своей страной». С 1841 по 1869 год 350 000 человек пересекло прерии, реки и горы по дороге к Тихому океану. Около 20 000 погибли от холеры, пожаров и небрежного обращения с оружием. Серьезные стычки с индейцами начались только с середины 1860-х годов, когда правительство США решило перевести индейцев в резервации.
Посмотрев эту программу, я уразумел, что напрямую Скалистые горы мне не проехать. Высота перевалов в районе Денвера достигает пяти километров. Если же я пойду Орегонской тропой через Южный перевал, то смогу перевалить на западную сторону континента на высоте всего двух километров.
Решился идти проторенным пионерами путем. Если они тогда смогли на повозках, влекомых лошадьми или волами, преодолеть Скалистые горы, то смогу, наверное, и я.
В кафе городка Тэйбл-Рок посетители рассказали мне, что в начале века город процветал. Монументом той золотой поры красуется на площади здание оперного театра, в котором когда-то пели гастролеры из Сент-Луиса и даже Филадельфии. Но Великая депрессия 30-х годов нанесла городу такой удар, от которого он так до сих пор и не оправился. Это город-призрак, с сохранившимися помпезными зданиями банков и гостиниц без постояльцев. Былую его славу хранит музей, организованный много лет назад местным ветеринарным врачом.
Здесь я нашел старинную типографию и коллекцию сельскохозяйственных машин. Гордится музей самой богатой в мире коллекцией образцов колючей проволоки. Ее изобретение на излете прошлого века положило начало конца ковбойского образа жизни. Хозяева ранчо могли ограждать большие территории и пасти там скот сами. Потребность в искусстве ковбоев, пасших скот, значительно снизилась. Теперь ковбоев больше на экранах кино, чем в реальной жизни.
Когда первопоселенцы пришли в эти места в 70-х годах прошлого столетия, то не нашли привычных деревьев или кустарников — во всех направлениях расстилалась покрытая бизоньей травой прерия. Чего здесь было в изобилии, так это солнца, земли и травы. Они должны были строить дома, не имея леса, отапливать их и готовить пищу, не имея дров, и выращивать урожай при недостатке воды — во многих районах годовая норма осадков была меньше 50 см в год, требуемых для выращивания большинства культур.
Эти пионеры получили кличку «дерновники» («sodbusters») за искусство строить дома и пристройки к ним из дерна. Нарезался он специальным плугом с горизонтальным лемехом полосами, толщиной 8 см и шириной 40 см. После этого куски дерна укладывались как кирпичи, дерновиной вниз. Как правило, для прочности стена делалась из двух рядов дерна, и толщина ее была чуть ли не метр. Крыша также покрывалась дерном, но дерновиной вверх. На постройку дома необходимо было нарезать дерновины с площади в половину гектара.
Жить в таком доме было комфортабельнее, чем в землянке, но в мемуарах тех времен упоминается, что хозяйки жаловались на постоянно сыпавшуюся на их головы и в кастрюли землю и заставляли мужей натягивать под потолком марлю. Донимали их также блохи, бичом божьим были клопы.
Топили печки коровьим кизяком, а также сухими стеблями кукурузы и подсолнечника, и испечь на таком огне хлеб было искусством. Американцы не додумались до изобретения нашей деревенской печи и обходились подобием буржуйки или камина. В холодные зимы приходилось класть хлеб на печку, чтобы его оттаять, а чай замерзал в стаканах.
Более изобретательными они были в плане добычи воды для скота и полива. Большую популярность получили в этих краях водоискатели, которые с рогулькой лозы ходили по полям и уверяли, что в том месте, где рогулька в их руках поворачивалась вниз, должен быть подземный резервуар воды. Там копался колодец, и если лозоискатель оказывался прав (отнюдь не в 100% случаев) и вода действительно была, то туда переносился дом и хозяйственные постройки.
Революцию в добыче воды для полива и хозяйственных нужд совершил Дэвид Холлидэй, кузнец из штата Коннектикут. Он в 1854 году изобрел ветряк, который использовался для качания воды из-под земли. Революционным было использование центробежной силы пропеллера для саморегуляции скорости вращения — его не разносило в клочья при сильном ветре. Фермер теперь не копал колодец, а бурил скважину и сверху ставил ветряную мельницу, которую покупал у фирмы «Холлидэй Стандард». Фирма процветала до тех пор, пока Дэвид не совершил глупость, рассказав в одном из каталогов, как можно самому построить такой ветряк. В 1860-х годах американцы изобрели молотилку и комбайн, но для уборки урожая необходимо было запрягать в них много лошадей. Я поразился, увидев в музее фотографию, на которой упряжка из 32 лошадей тащит по пшеничному полю комбайн. Каким же нужно было обладать искусством, чтобы запрячь и управлять таким количеством лошадей!
Но уже в 1870-х годах на американских нивах лошади стали вытесняться тракторами. Тогда еще не изобрели двигателя внутреннего сгорания, и тракторы эти были на паровой тяге, как паровозы. Я помню, что в России они существовали до конца 40-х годов. Назывались они локомобилями и использовались у нас в колхозах для молотьбы на току. Завезли их из Америки русские помещики, пытавшиеся идти в ногу со временем. У Льва Толстого, в романе «Анна Каренина», Левин, решивший вернуться к земле и хозяйствовать по-новому, выписывает по каталогам новейшее сельскохозяйственное оборудование именно из Америки.
По мере роста благосостояния местного американского народа появилась необходимость в банках, где фермеры могли хранить сбережения. Здесь не было, как у нас раньше, государственных банков, и любому гражданину было вольно открыть собственный банк. В музее я нашел воспоминания местного жителя, основавшего такой банк. Мне понравилась искренность, с которой он описывал, как начал бизнес: «Делать мне было нечего, и я арендовал складское помещение, на окне его написал ‘Банк”. В первый день после открытия пришел фермер и положил на счет моего банка 100 долларов. На второй день еще один сдал в банк 250 долларов. Ну, а на третий день я и сам поверил, что владею банком, и положил на счет свои 100 долларов».
Только в 30-х годах в эти края провели электричество. До этого дизель заряжал аккумуляторы на центральной подстанции, от которой и шел ток потребителям. С восхищением щупал я эти монструозные аккумуляторные батареи — никому не нужные теперь динозавры электрического периода.
Эрл Вилкокс, добровольный куратор, охранник и гид музея, с гордостью показывал былую славу этих мест. Музей этот был популярен, и вскоре к нам присоединилась группа шестиклассников из города Текумсех, приехавших сюда на автобусе для знакомства с историей развития сельскохозяйственной техники. Увидев лошадь, дети попросили рассказать об экспедиции, и я, естественно, был рад это сделать и посниматься в их окружении.


ЛИНКОЛЬН

1 мая

В США тоже празднуют 1 мая — дарят цветы, а детям конфеты. Это праздник весны и начала новой жизни. Только у нас в СССР более 70 лет этот день был отдан на откуп воинствующим пролетариям умственного и физического труда.
Радовалась новой жизни и супружеская пара из штата Колорадо. Род и Шэрон Балтер праздновали излечение Шэрон от раковой болезни, и они захотели эту радость разделить со мной. Шэрон протянула мне серебряный колокольчик с ангелом и сказала: «Он был со мной, когда меня оперировали и лечили в больнице. Пусть он и вам поможет в пути». Спасибо, Шэрон, он помог.
Через пару километров мне встретилась более экзотическая пара. Лесбиянки Пэм и Мэри только что вступили в брак и приехали из штата Вашингтон, чтобы провести с родителями Пэм пару дней, а потом наслаждаться медовым месяцем в Лас-Вегасе. Правда, пока только в штате Гавайи такие однополые браки признаются законными, но к тому идет, что и остальные штаты последуют этому примеру.
Будучи кандидатом наук и специалистом по генетике пола человека и животных, я должен признать, что гомосексуализм в значительной степени определен генами, регулирующими баланс женских и мужских гормонов в каждом из нас. Хотя наш секс определятся наличием половых хромосом ХХ у женщин и ХY — у мужчин, но выработка организмом излишнего количества мужских гормонов у женщин или женских у мужчин, вероятно, и определяет склонность людей к гомосексуальности.
Если Дева Мария родила Иисуса Христа от «непорочного зачатия», то есть мужская Y-хромосома не привнесена, то ее ребенок должен был родиться девочкой с ХХ-хромосомами. Ну, а если вел он себя по-мужски, то, следовательно, был Иисус активной лесбиянкой. Ох, гореть бы мне на костре, если бы заявил я это во времена инквизиции, да и сейчас правоверные христиане могут побить за кощунство.
Мое предположение может быть проверено анализом крови, обнаруженной учеными на знаменитой Туринской плащанице, в которую, как уверяют церковники, был завернут умерший на распятии Иисус Христос. Если действительно капли его крови остались на плащанице, то достижения в клонировании животных открывают перспективу получения копии человека на основе ДНК этой крови, то есть Иисуса Христа. Вот тогда все и выяснится.
Такие вот шальные мысли скакали в моей голове, когда эти лесбиянки расписывались в моем журнале и желали доброго пути. Меня вяло возмущало, что они предпочитали спать не со мной, а друг с дружкой и были самодостаточными. Наверное, лесбиянки и созданы так, чтобы не привлекать мужиков чрезвычайно. Если бы они были обезьянами, то их запах вряд ли бы привлек самцов. Вероятно, природе нужно для чего-то создавать ни то, ни се.
На юго-востоке штата Небраска живет много выходцев из Чехии и Словакии, но они потеряли связь с родиной предков и не интересуются ее историей. К примеру, мало кто из встретившихся мне по дороге слышал о знаменитом чешском литературном герое, бравом солдате Швейке и его авторе, Ярославе Гашеке.
После окончания гражданской войны эти места заселялись демобилизованными солдатами и пришельцами с восточного побережья. Многие не имели фермерского опыта, будучи до этого рабочими, мелкими ремесленниками или обитателями городского дна. Согласно Акту о поселенцах 1862 года, глава семьи мог сделать заявку на 160 акров (64 гектара) не занятой никем земли. Если в течение пяти лет он жил на ней и обрабатывал ее, то земля переходила в семейную собственность.
Чтобы предотвратить земельную спекуляцию, непременным условием была постройка на участке дома размером 12 на 12, но не было оговорено чего: дюймов, футов или ярдов. Хитрованы, не жившие на земле, но желавшие сохранить ее, строили на ней миниатюрный домик 12 на 12 дюймов и через пять лет при оформлении документов на собственность не лгали, заявляя, что построили дом размерами 12 на 12, с непременными двумя окнами.
Неподалеку от города Беатрис я заехал в музей, посвященный жизни первопоселенцев. Здесь я увидел специальный плуг с предплужником и горизонтальным лемехом, который использовался пионерами для нарезки дерна, необходимого для строительства.
Основной зерновой культурой здесь является пшеница, и мы можем гордиться тем, что выращиваемый здесь до сих пор зимостойкий и засухоустойчивый сорт был выведен на нашей земле. В 1874 году семена его привез сюда эмигрант из России. Так что покупаемая сейчас у Америки пшеничка, оказывается, наша, посконная.
(Написав это слово, я засомневался в его правописании и полез в словарь Ожегова. А там объяснено: «1). Посконь — мужская особь конопли с более тонким стеблем, чем у женской особи. 2). Домотканый холст из волокна этой конопли»).
Если не было кожи для хомутов, делали их из скрученной соломы. Не было тягловых животных — сами впрягались в плуг. Чего я не нашел в музее, так это наших лаптей, поскольку липа здесь не растет. Наверное, это чисто русское изобретение. У нас всегда в России липы хватало, и не только на лапти. А лыко мы чаще «не вязали», чем, случалось, плели.
В поселке Кортланд я увидел около дома подходящую лужайку, которую косил на мини-тракторе миниатюрный старичок с грустно висящими усами. Тэд Троба разрешил мне разбить лагерь у себя во дворе и позволил пастись Ване на недокошенной лужайке.
Он не имел достаточно земли, чтобы фермерствовать самостоятельно, и батрачил на своего соседа. Тэд был совершенно разбит потерей жены, умершей недавно от рака, и никак не мог привыкнуть к одинокой жизни. Многие мужики и у нас умирают вскоре после смерти супруги, лишившись второй половинки своей души. Сидя в телеге, я каждые полчаса слышал его рыдания.
У меня тоже проблемы — хомут натер правое плечо лошади, и надо придумывать какую-то прокладку и распределить трение вокруг шеи более равномерно. Насмотревшись на страдания Тэда, я тоже впал в депрессию и, обняв лошадь, шептал:
 – Ты у меня, Ванечка, любимый и единственный. Никому мы с тобой не нужны, кроме как друг другу. И мне женщины не нужны, пока ты у меня есть. Уж ты-то не изменишь и не предашь, как они делали.
И вдруг, ни с того ни с сего, Ваня тяпнул мощными зубами меня за плечо. Опешив от неожиданной боли, я вскоре рассмеялся. Ну, точно, поступил мерин как женщина: только расслабишься, а она — как тяпнет тебя сзади, и не знаешь, за что. Правда, в данном случае лошадь укусила меня поделом. Вероятно, гладя шею Вани, я растеребил рану, вот и схлопотал, как в песне — «Не сыпь мне соль на рану, она еще болит!»
Утром позвонил другу Дэвиду. Был он профессором английского языка университета штата Небраска. Он обещал встретить меня по дороге в Линкольн, столицу этого штата. С утра он вел переговоры о моем посещении мэрии города и Капитолия штата.
С Дэвидом я познакомился заочно, по телефону, советуясь по поводу деталей проезда с лошадью по дорогам США. Десять лет тому назад он с семьей проехал таким же образом из Линкольна в столицу США. Намеревался он ехать и дальше, через СССР и Китай, вокруг глобуса. Но коммунисты не дали ему разрешения на проезд через управляемые ими страны. Тогда Дэвид был вынужден вернуться к профессорской рутине.
И вот, наконец-то, я встретил его по дороге в Линкольн. Оказался Дэйв выше и моложе меня: лет пятидесяти, с седеющими усами и скрывающими грусть глазами. Приехал он меня встретить с семилетним сыном Грэйсоном, который пересел ко мне в телегу. Это существо провело ревизию моих незначительных запасов. Найдя шоколадный набор, который я приобрел в русском магазине Нью-Йорка и хранил для будущей любимой женщины, он его вскрыл и хорошо опробовал. Таких детей нужно воспитывать розгами еще до рождения!
В мэрии Линкольна мне вручили ключ от города и диплом почетного гражданина. Проехав еще с километр, я оказался при входе в Капитолий, где только случайно оказавшаяся без титула «мисс Америка» Хэйди Кэрр вручила мне от имени губернатора флаг штата, развевавшийся раньше над его столицей. При вручении диплома «Почетного гражданина штата Небраска» я сподобился поцеловать ее ручку. Местные газеты и телевидение снимали этот замечательный момент, а полицейские поили Ваню и кормили его фруктами. Ох, не долга ты, мирская слава !
Дэйв договорился о возможности оставить лошадь с телегой на территории «Пони клуба», в пяти километрах севернее Линкольна. По дороге туда меня остановили два полицейских и потребовали свернуть с дороги на ближайшую автостоянку. Сержант-негр заявил, что телега задерживает автомобильное движение и я должен подождать, пока транспортный поток будет поменьше. Такого абшида со мной не происходило за всю дорогу, и было это особенно оскорбительно после получения флага и диплома почетного гражданина штата.
Я чувствовал моральную обязанность тирадой защитить права бывших и будущих лошадников на этой дороге. Излагалась она с еле скрываемой яростью: во-первых, за моей телегой не было скопления машин; во-вторых, в этом штате преимущественным правом на дорогах до сих пор пользуются конные повозки. И т. д., и т. п... Этот клекочущий запал я обрушил на полицейских.
Да только зря сотрясал воздуся — уж если полицейские решили поиздеваться над тобой, то законы им не указ. На их стороне государственная система: униформа, пистолет, дубинка и жестяная бляха представителя закона. Продержали они меня столько, сколько хотели. Отпустили через час, поиздевавшись всласть.
На территории конного клуба нам выделили пастбище, а проживавший рядом И-Джей Кул пообещал присмотреть за лошадью и телегой, а заодно отремонтировать оглобли. Ване нужно было несколько дней отдыха, и на это время меня пригласил погостить у себя в доме профессор Дэвид. Фамилию свою он запретил упоминать в книге.
Дэвид уже лет двадцать преподает английский язык в университете штата и почти смирился с судьбой. Да не так уж она и плоха — зарплата 60 000 долларов в год ему обеспечена. Главное, согласно договору с университетом, никто не может его уволить, даже если он перестанет соображать, что делает.
До этого он пытался заниматься политикой и баллотировался в конгресс штата, но у противника оказалось больше денег и связей. Борьба между ними достигла такого накала, что пришлось Дэвиду продать дом и переехать жить в другой город.
После неудачной попытки проехать вокруг света на лошади с телегой он махнул рукой на приключения и решил быть примерным семьянином. К своим четырем родным детям он добавил еще столько же приемных. Но не зря говорят, что любой добрый поступок должен быть наказан. Отношения его с уже подросшими детьми довольно сложные, часто доходящие до скандалов. Они не могут Дэвиду простить то, что он лучше своих чад.
Мой приезд разбудил в Дэвиде дух странствий, и он решил присоединиться к экспедиции. Вначале хотел недельку проехать со мной по дорогам штата Небраска. Решили ехать вместе в поселок Ваху, который был всего в 15 километрах от Линкольна. Известный телевизионный комик Дэвид Леттерман объявил в последней передаче, что намеревается открыть там свой офис. Мы связались с редакторами его шоу и объявили, что едем в Ваху на встречу с Леттерманом для переговоров о перенесении столицы штата Небраска из города Линкольн в Ваху.
Оснований для этого более чем достаточно: во-первых, туда переезжает знаменитый Леттерман. Во-вторых, у меня есть флаг штата, который мы можем водрузить на любом высоком здании Ваху. В-третьих, меня, почетного гражданина штата, легко будет объявить губернатором.
Подготовка этого «переворота» требовала переговоров с Леттерманом и местными радио и телевидением, за что взялся Дэйв. Мне же требовался интенсивный отдых, чтобы подлечить язву и привести в порядок дневники. В мое распоряжение отдали подвал, где была оборудована спальня. Там же стояла печка-буржуйка, топить которую входило в мои обязанности.
Дом Дэвида находился на вершине холма, рядом с костелом и начальной школой, в которой было всего пять учеников. Когда-то я учился в подобной школе, поэтому и попросил разрешения зайти туда и вспомнить детство.
Бланш, учительница предпенсионного возраста, придерживалась традиционных методов обучения. Перед уроком дети пропели гимн США, потом прочли молитву и приступили к запоминанию имен президентов и столиц штатов. Таблицу умножения они тоже знали, что удивительно для современных учеников, которых больше этому не обучают. Был в этой школе и компьютер, подаренный Дэйвом. Дэйв, кстати, еще и староста костела. Сомневаюсь, что, имея столько обязанностей, он сможет присоединиться к моей будущей экспедиции в Австралию, не говоря уже об Америке.
На следующий день Дэвид свозил меня в Небрасский университет, где, помимо преподавания литературы, он занимался компьютерным программированием. Этот хронический оптимист надеялся вскоре сделаться миллионером, создав программу, облегчающую изучение английского языка.
Знаменитый английский писатель и эстет Оскар Уайльд тоже пропагандировал английскую литературу, когда в конце прошлого века путешествовал по Америке, читая лекции. Приехав 23 апреля 1882 года в Линкольн, он познакомился с профессором местного университета Джорджем Вудберри и отправился с ним первый раз в жизни (но, к сожалению, не в последний) навестить тюрьму. Там ожидал казни через повешение преступник по имени Эйрес.
— Умеешь ли ты читать? — спросил беднягу Оскар.
— Конечно же, сэр. Я предпочитаю повести и сейчас дочитываю «Наследник из Рэдклиффа» Шарлотты Янг.
Вероятно, Уайльд не был большим поклонником этой писательницы, если в своем письме в Европу так прокомментировал эту встречу: «Мое сердце было тронуто, когда я посмотрел в глаза этого бедняги, но если он читает «Наследника из Рэдклиффа», то и поделом ему».
Похоже, уголовники Линкольна в конце прошлого века были исключительными интеллектуалами — в соседней камере Уайльд обнаружил обладателя аж двух книжных полок. Среди книг был сборник стихов Шелли и «Божественная комедия» Данте Алигьери. «О Боже, кто бы мог предположить, что можно найти Данте в таком месте! Это странно и прекрасно, что страдания изгнанника из Флоренции через сотни лет осветят страдания обыкновенного преступника в современной тюрьме», — такая сентенция пришла в голову Оскара Уайльда. Он еще не предполагал, что через 13 лет за гомосексуальную любовь к лорду Альфреду Дугласу сам будет посажен на два года в тюрьму. И тоже будет получать утешение, читая «Божественную комедию».


ВАХУ

8 мая

Рано утром Дэвид привез меня и сына Фрэнсиса на ферму мистера Кула, где отдыхал мой мерин. Я так и не узнал имени мистера Кула, поскольку он предпочитал именоваться по первым буквам имени и «отчества» — E. J., произносимым как И-Джей.
Знаменитого футболиста-негра, убившего свою жену, звали похоже — О-Джей Симпсон. Это громкое дело об убийстве белой женщины черным мужем когда-то занимало первые полосы газет и экраны телевизоров всей Америки. Прокуратура доказала, что следы крови убийцы были найдены на месте преступления, а кровь жертвы найдена у него дома. Сам он хотел перед арестом сбежать в Мексику. Вся Америка смотрела по телевизору, как полиция ловила его на хайвэе. При аресте у него нашли несколько десятков тысяч долларов и заграничный паспорт.
Тем не менее, отобранные адвокатами черные присяжные оправдали Симпсона на том основании, что белые полицейские могли фальсифицировать вещественные доказательства. Этот убийца позднее давал интервью журналистам и написал книгу о том, как он любил свою жену Николь и безумно ревновал ее. А вот убить ее, видите ли, не входило в его намерения. Так что в США, как и в любой другой стране, богатый правее бедного.
Мы запрягли лошадь в отремонтированные И-Джеем оглобли, и сын Дэвида сел на облучок управлять Ваней. Я же убирал в телеге и рылся в словаре в поисках значения слова «Ваху». Означало оно: наконечник стрелы на языке индейцев племени лакота, а также выражение удивления и удовольствия. Я-то как раз и хотел удивить и обрадовать жителей Ваху предложением перенести в их город столицу штата.
Дэвид Леттерман выбрал этот город местом своего фиктивного пребывания из-за комичности звучания его названия. А его штаб-квартирой должна была служить телефонная будка на главной улице. Мэр и местные бизнесмены решили использовать эту краткую телевизионную славу, чтобы привлечь в город туристов. Мой приезд тоже был не лишним.
На центральной площади нас ждали репортеры трех газет: «Омаха гералд», «Фремонт трибюн» и «Ваху газетт». Мэр города, Дон Виргел, вручил мне модель трактора фирмы Джона Дира. Я вначале не понял, какое отношение имею к тракторам, но позже узнал, что Дон представлял эту фирму в Ваху. Не знаю, почему журналисты не заметили этого и не обвинили его в использовании должности в корыстных целях.
Дэвид Леттерман со съемочной группой так и не появился, и мне одному пришлось по радио провозглашать гениальную идею перенесения столицы штата Небраска в этот город. Не услышав ответного энтузиазма, я отправился на пастбище конного клуба. Пусть жители штата Небраска подождут следующего тысячелетия, когда я приступлю к серьезной политической деятельности.
Джордан, приемный сын Дэйва, пригласил меня к себе переночевать. Рожденный от белой матери и отца-негра, он оказался им не нужен. Дэйв усыновил его, поимев заодно и все проблемы, возникающие с человеком с заторможенным умственным развитием. Черная кожа лица Джордана покрыта белыми пятнами, являясь как бы полем битвы между белой и черной кровью родителей. Могучего телосложения, с умственным развитием мальчишки, сейчас он работает на стройке.
Ему удалось даже найти любовь. Джулия из-за врожденного дефекта конечностей не может работать и получает пенсию по инвалидности. Но у нее миловидное лицо, добрая душа и проницательный ум. Вот и живут вместе, компенсируя недостатки друг друга.
Шторм с обложным дождем настиг меня на следующий день по дороге к городу Дэвид-сити (что-то много Дэвидов скопилось в этой главе). Там мне посоветовали остановиться у Рэя Межнера, владельца магазина по продаже лекарств и оборудования по уходу за животными. Рэй с сотрудниками рад был мне помочь, но за неимением огороженного поля Ваню пришлось привязать к столбу. Вокруг были зеленые поля люцерны, но я опасался отпускать Ваню туда пастись. С детства я помню картинку валяющейся на пастбище коровы с раздутым брюхом. Она переела клевера, и хозяевам пришлось ее прирезать. Люцерна также богата белками, и скоту опасно пастись на ней.
Еще с Пенсильвании была у меня притороченная к телеге коса, вот и решил ею накосить люцерны. Да не вышло. Либо коса дефектная, либо таковым был я, разучившись косить. Пришлось, в конце концов, воспользоваться серпом. Правда, вскоре подъехали отец и сын Зелингеры, привезшие мешок овса и кипу сена. Сами будучи любителями и владельцами лошадей-тяжеловозов, они быстро разобрались, почему моя лошадь натирает плечи.
В отличие от русской, в американской упряжи нет дуги, поэтому оглобли используются только как направляющие. Телегу лошадь тащит посредством сыромятных ремней, идущих от хомута к перекладине, прикрепленной на свободной подвеске к центру передней оси телеги. В моей же упряжи, за неимением этой перекладины, тяговые ремни прикреплялись к противоположным концам оси, рядом с оглоблями. Свободный ход оси, передаваясь на хомут, натирал лошадиные плечи. Дон с Гэри установили эту перекладину и вставили в хомут мягкую прокладку, чем облегчили жизнь Вани. А я сгорал от стыда — оказывается, не замечал очевидных вещей, а еще конником себя называю. Ну да — век учись, а дураком помрешь! Правда, умники помирают так же успешно.
Рэй, накормив меня пиццей, отвез на ночевку в соседнюю гостиницу, где в номере, помимо обязательных двух кроватей, душа и письменного стола с парой кресел, на тумбочке лежала Библия, а в углу стоял цветной телевизор. Библия и телевизор уже многие годы борются за популярность в этой стране. Медленно, но верно Библия уступает натиску этого ящика Пандоры, наполненного ужастиками, полуправдами и подделками.
В тот вечер показывали шпионский детектив «Русский дом», о том, как доблестный агент 007 Джеймс Бонд боролся с происками русских шпионов. Насколько мне известно, русское телевидение перестало показывать антиамериканские фильмы, а здесь продолжают пропаганду времен холодной войны.


ОЦЕОЛА

10 мая

Директор старческого дома в поселке Шелби попросил навестить своих подопечных, что я охотно сделал. Ведь и самому, возможно, придется жить в подобном убежище. Не дай-то Бог!
Не успел распрощаться со старичками, как километров через пять меня остановил шериф города Оцеола. Начальство тамошнего старческого дома попросило его проводить меня в их обитель, дабы развлечь обитателей и пообедать с ними.
В «Доме доброго самаритянина» было около 50 жиличек и жильцов. Естественно, больше жиличек, так как и в Америке старики умирают раньше старух. Комнаты у них отдельные, но некоторые предпочитают жить в компании. У многих уже наступил старческий маразм, и приходится кормить их с ложечки. 
Пища обильная: мясные блюда на обед и ужин, да еще кофе в полдник, и много сластей. При такой желудочной нагрузке, да еще при отсутствии физической, и молодой организм долго не выдержит. Так что если русские старики умирают от недоедания, то здешние — от пережора.
При въезде в город меня остановил Артур Поли и пригласил погостить на своем подворье. Вот уж Арчи никак старичком не назовешь, хотя ему 76. Участник Второй мировой войны, бывший пилот и фотограф, сейчас он на пенсии, но интерес к жизни бьет в нем всеми ключами.
Друзья у него по всему миру, так как он много лет увлекается коротковолновой радиосвязью. В 68 лет Арчи освоил компьютер и сейчас свободно путешествует по дорогам Интернета. Жена его, Джойс, делает такие уникальные куклы, что они раскупаются коллекционерами. Естественно, спят они в одной спальне, но днем обитают на отдельных территориях. Джойс остается в доме, а муж ее сделал пристройку, где установлено коротковолновое радио и компьютер. Под страхом расстрела ей запрещено туда заходить, и только друзья Арчи имеют право там его навещать, предварительно позвонив. Дом — это крепость, а сарай — это убежище.
На Материнский день, 12 мая, отправились мы с Арчи навестить его старого друга, жившего посреди своих 1000 гектаров пастбищ и кукурузных полей. Встретил нас мужик лет пятидесяти здоровенный, как бык, и приветливый — видимо, жизнь в прериях сказывалась на его характере.
Джеральд – владелец двух домов, в которых живет поочередно, чтобы не застаивались зря. Был он заскорузлым холостяком, вероятно по причине хронической жмотности. Правда, раз в месяц приезжала к нему любимая женщина из города Омаха, что в 150 километрах отсюда. Но долго она не задерживалась и не раз отвергала предложения Джерри выйти за него замуж — уж больно скучно обитать в этих прериях.
В двухэтажном доме Джеральда было четыре спальни с ванными и огромный бассейн. В него можно нырять из гостиной, поскольку часть бассейна заходит в дом. Развлекается Джерри, летая на компьютерном симуляторе реактивного бомбардировщика. Уже через пять минут пребывания в кабине симулятора у меня кружилась голова и дрожали ноги. Оказывается, компьютерная реальность вполне может быть суррогатом реальности. Я все-таки предпочитаю реальную реальность.
А еще изготовлял Джерри смородиновое вино. Я с удовольствием его перенапробовался, да еще две бутылки он с собой дал. Так что будет у меня развлечение по дороге. А вот замечательную и не нужную ему косу Джеральд пожмотничал мне уступить — миллионер долбаный.
Вернувшись домой, мы встретили еще одного приятеля и соседа Артура, Билла Линдслея. Всю жизнь он проработал почтальоном в этом городе, а, выйдя на пенсию, купил дом в Аризоне. Но он всегда любил и содержал лошадей, за что Арчи и называет его ковбоем. Сейчас увлекся Билл еще и изготовлением ювелирных изделий из серебра и полудрагоценных камней.
Вот эти два кореша, увидев, как стерты покрышки моих передних колес, ужаснулись. Оказывается, передняя ось телеги давно была согнута, и колеса, находясь под разными углами, при езде стирали покрышки. Мужики решили мне помочь и, не откладывая надолго, притащили домкрат, лебедку и ацетиленовую горелку. Через два часа они выправили ось и подтянули тормоза моей телеги. А я смотрел стыдливо в сторону, осознавая несовершенство своего совершенства в роли извозчика.
Билл не держит теперь лошадей на подворье, так как месяцами путешествует с женой в комфортабельном доме на колесах. Но с прежних времен у него осталась кожаная сбруя, которую он мне и подарил. Воистину королевский подарок — ведь такую кожаную сбрую по нонешним временам не укупишь.
Арчи по моей просьбе искал по Интернету координаты лошадников Австралии, куда я собираюсь отправиться, завершив путешествие по Америке. К сожалению, мы не нашли адреса любителей тяжеловозов. Там всего-то с миллион, в основном, скаковых, лошадей. Однако через конские клубы можно выйти на фермеров, у которых могут быть тяжеловозы. Обычная лошадь долго мой шарабан по Австралии не потянет.
Оцеола — городишко маленький, все знают друг друга и запросто навещают, так что каждый день у нас были гости. Индейское название города произошло от имени вождя племени семинолов. Когда в прошлом веке он подписывал мирный договор с правительством США, то условием выдвинул, чтобы в каждом штате США был населенный пункт его имени — Оцеола, что и было выполнено. Так что тщеславие универсально и от цвета кожи не зависит.
Отдохнувшие и с новой экипировкой, двинулись мы с Ваней по 92-й дороге. Два мушкетера, Арчи и Билл, следовали за нами на стареньком «понтиаке» и проверяли, идет ли телега правильно и не нужно ли еще немножко подправить ось. Повезло Америке иметь таких стариков. Эх, нам бы таких !
В Арчере увидел справа ферму, где паслись козы, и решил остановиться на ночь. Живущие тут Китти и Кэвин Гатмиллер разводят коз. Накопилось их 50 голов, из которых доятся всего шесть, но они не научились делать мой любимый козий сыр. Земли у них всего с гектар — особенно не похозяйствуешь. Кэвин вынужден работать на ранчо, где откармливают скот перед тем, как отправить его на мясокомбинат. Платят ему всего 1000 долларов в месяц, зато мясо бесплатное.
Их соседи, Джим и Кэнди Шэнк, пригласили меня навестить звероферму, где они выращивают 6000 норок. На жизнь не жалуются, поскольку за шкурку оптовики платят 50 долларов. Сейчас главным покупателем шкурок американской норки является Россия, превратившаяся, благодаря мудрому руководству президента и Думы, из экспортера в импортера пушнины.
В этих краях земля значительно беднее, чем на востоке. Поэтому здесь выращивают скот, пуская землю под пастбища. Такие скотоводческие фермы здесь называют ранчо. Встретившийся по дороге ранчер Керк Шварц кроме скота содержит еще лошадей породы квотер, которых продает на аукционах. Некондиционные либо старые лошади — отправляются на мясокомбинат. Конина экспортируется в Бельгию и Францию. Как правило, фермеры не скрывали от меня, что и сколько они имели, но не таков был Керк. В моем дневнике он написал: «Я не знаю, сколько у меня лошадей или акров земли. Счастливого пути и храни тебя Господь».
В этих краях при откорме скота для ускорения роста и улучшения аппетита животных многие годы использовали гормонный препарат «Синевич», но в последние годы от него приходится отказываться. Потребители напуганы побочным эффектом его действия на человека и не покупают мясо, содержащее следы этого препарата.
Сегодня на дорогах необычайно оживленно — день выборов. Похоже, как объяснил журналист Бо Йенсен, будет забаллотирован шериф графства, Дэн Шнайдерлинг. Он вызвал недовольство избирателей, арестовывая невинных людей. Пришла пора найти на него управу.
 
КОВКА ЛОШАДИ

15 мая

В поселке Фэйрвелл я остановился на ночевку в доме инженера Дэла Пека. Для старшей дочери он содержал двух лошадей, пасшихся на роскошном пастбище в долине ручья. После непродолжительного и безуспешного сопротивления они были вынуждены потесниться и уступить часть своей территории моему громадному Ване.
У Пека было трое своих детей и две приемные дочери из Кореи. При разговоре с одной из них, Мелиссой, спросил, не соскучилась ли она по родине. Смуглая кожа ее лица мгновенно потемнела, и Мелисса почти закричала: «Я никогда не поеду в ту страну, где меня родители выбросили в мусорный бак!»
Вечером семейство Пека, прихватив меня, отправилось в поселок Эльба на школьный концерт, в котором принимали участие их дети. Почти все школьники участвовали в концерте, который нельзя назвать самодеятельностью, настолько прекрасно все было оркестровано.
Большинство песен мне было незнакомо, но встрепенулся я после того, как пропели они песню о герое Кэйси Джонсе. Для того чтобы предотвратить железнодорожную катастрофу, этот машинист поезда пожертвовал жизнью. Эта песня была так же популярна в СССР лет 30 тому назад, но тогдашние инженеры человеческих душ изменили ее смысл. В советской интерпретации Кэйси превратился в штрейкбрехера, который предал интересы рабочих и взялся вести поезд, нарушив забастовку. Представляю, как этот американский герой ворочался в гробу, слушая песню на русском языке. (Я уверен, что после смерти, в ожидании следующего воплощения, мы все являемся полиглотами-телепатами. Во время бестелесного существования наш великий господь-компьютер подводит баланс и высчитывает, в какое следующее тело пристроить нашу душу.)
Солнечным и пронзительно чистым утром следующего дня отправился я дальше на запад, в поисках своей земли обетованной. Этот район штата Небраска заселен потомками польских иммигрантов, а их неофициальной столицей считается город Луп-сити, что в переводе с французского означает «волчий город». Волков давно уже здесь нет, а живут гостеприимные американские граждане польских кровей.
В юности, узнав о наличии каких-то польских предков, я проштудировал учебник польского языка и мог читать по-польски. В условиях информационной изоляции СССР чтение польских еженедельников, «Шпильки», «Пшекруй», «Доокола свята» позволяло узнать несколько больше об окружающем мире.
Заехав в местный краеведческий музей, встретил доброжелательнейших хозяев, которые пригласили отобедать в ресторане при отеле «Фредерик». В отеле, построенном в 1912 году, уже никто не останавливается. Такая роскошь по тем временам, как умывальник в каждом номере и теплый туалет в конце коридора, современникам не кажется достаточной.
Местный гробовщик Тэрри Курцхальс, будучи еще и мэром города, подарил мне на память футболку с именем города и пожелал солнца и попутного ветра в дороге.
Километрах в четырех от города возле телеги остановился микроавтобус, и миловидная женщина пригласила переночевать на своей ферме рядом с дорогой. Супруги Квятковские, Дин и Джин, пашут землю вместе с родителями Дина, Алленом и Алисой Квятковскими. Сегодня был прекрасный день для посева кукурузы, и Аллен с Дином допоздна в поле.
У Алисы в доме гостила семья ее старшей дочери Сони, живущей в Калифорнии. Стиль их одежды и поведения настолько отличались от местных, что казалось — живут они в разных странах. Подобных я навидался и в Нью-Йорке, и в Лондоне, да и в нашем Санкт-Петербурге. «Новые русские» ничем не отличаются от подобных американцев, ну, может быть, сейчас они побогаче одеты.
Моя хозяйка попросила приехать местного кузнеца, Кена Кузека. Он недавно закончил так называемую академию по ковке лошадей в штате Колорадо, где проучился девять месяцев. Провозился он три часа. Ясно было, что тяжеловоза он ковал первый раз в жизни. Пришлось еще наваривать шипы из твердого металла, а это он делал также впервые. Боюсь, не долго подковы прослужат...

ПЕСЧАНЫЙ ШТОРМ

16 мая

Несмотря на дождь, шедший всю ночь, я предпочел спать в телеге, а не в доме, запущенном до безобразия. Джин принадлежала к типу хозяек, которые при всей любви к семье и детям не могут содержать свой дом в порядке. В раковине грязная посуда была покрыта пушком плесени, по которой шустро бегали тараканы. Свет с трудом пробивался в дом через никогда не мытые окна, а, пробившись внутрь, застревал в накопившейся по углам и свисавшей с плафона грязной паутине. Облупившиеся обои на стенах и трещины на потолке составляли бездарную абстрактную картину запущенности. Уж на что я не чистоплюй, но не мог провести в этом доме и пяти минут.
Утром Джин, попросив прокатить детей в телеге, съездила в кафе и уже в дороге подвезла нам завтрак. Дети ее пищали от восторга и не хотели возвращаться домой.
При въезде в город Броукен Боу (сломанный лук) установлена фигура индейца размером в пятикратный человеческий рост, в воинственном убранстве и с колчаном со стрелами за спиной. Поскольку, согласно индейской легенде, лук у воина был сломан, то руки у него оказались незанятыми, вот и вставили в них табличку: «Приветствуем вас в Броукен Боу, где начинается Дикий Запад».
Шевельнулась праздная мысль — зачем же индейцу колчан со стрелами, если он умудрился лук сломать. Это все равно как таскать пулеметные ленты при неисправном пулемете. Правда, так и перепоясывались ими братишки-матросики во времена незабвенной Октябрьской революции, пропив ремни и портупеи. По крайней мере, в кино их так показывали.
Здесь же встретился мне старый знакомец Дэйл Фридриксен, который вчера рассказывал, что на своем ранчо он не использует гормонов для ускорения роста молодняка. Сегодня он поделился со мной еще одной трогательной историей из своей практики.
Будучи традиционалистом, он не применяет искусственного осеменения коров — есть для этого быки. Неделю назад его бык Джордж, осеменив пять коров, героически полез на шестую — и сломался. Сломался – в буквальном смысле, его мощный детородный орган, попал не туда, куда положено. Конечно же, это была трагедия для быка и для его хозяина. Несомненно, и корове от этого сладко не было. Дэйл отвез Джорджа к знаменитому ветеринару-хирургу, и тот восстановил пенис в прежней красе и мощи.
Рассказывая эту историю, Дэйл светился счастьем. Племенной бык стоил 3000 долларов, а операция обошлась всего в 120. Что-то часто в этих местах органы и луки ломаются!.. Валить надо отсюда срочно.
В центре города подъехал ко мне на грузовичке Дэннис Бомонт и пригласил к себе домой. У него я нашел прекрасные условия для лошади, меня же устроили в полуподвале, где Дэннис оборудовал гимнастический зал и сауну. Он был строителем-подрядчиком универсального профиля, то есть выполнял работы от рытья котлована до покрытия крыши дома. Зарабатывал на жизнь также обрезкой сучьев деревьев, угрожавших упасть на дома их владельцев (деревья же вдоль дорог обрезают муниципальные работники). Еще одним заработком была тренировка скаковых лошадей породы тробред. Эта чисто американская лошадь выведена путем скрещивания английской и арабской пород.
Дэннис решил обучить меня правильной верховой езде на одной из своих чрезвычайно послушных лошадей. Результат не заставил себя ждать. Стоило мне на нее взгромоздиться и слегка потянуть уздечку, как лошадь попятилась. Запаниковав, я потянул уздечку сильнее, и лошадь послушно встала на дыбы, а я, естественно, довольно неэлегантно спикировал на землю, раскровянив локоть и физиономию.
Оправившись от шока, сел опять в седло и, потихохоньку выехав на арену, отпустил поводья и перешел на галоп. Восторг от свободы и скорости подхватил нас обоих, и не хотелось останавливаться — вот так и лететь через прерии, горы и долины. Лошадь стала частью моего тела, удесятерив его силы и возможности. Я наконец понял, почему Ричард II воскликнул: «Коня, коня! Полцарства за коня!»
Шекспир не был наездником, но в трагедии «Король Генрих V» он образно описал этот восторг полета: «Будучи на спине коня, я лечу как сокол, а земля поет под его копытами, когда он ее касается, и копыта издают звук более музыкальный, чем рог Гермеса!»
Вернувшись в дом, мы застали там двух молодых людей, Брэда Корта и Чарли Мюллера, усердно пылесосивших ковер на полу. Они оказались коммивояжерами компании «Кирби Продактс», демонстрировавшими новый тип пылесоса этой фирмы. Я только в старых американских фильмах, типа «Смерть коммивояжера», видел таких продавцов, ходивших от дома к дому и уговаривавших домохозяек купить их товар. Сейчас большинство хозяек покупают подобные товары непосредственно в универмагах или заказывают по каталогам. Но эти ребята возродили старый тип маркетинга и надеялись преуспеть в рекламе и продаже своих товаров. В этой стране изобилия легко купить, но трудно продать.
Жена Дэнниса, Фэй, приготовила специальный ужин в мою честь, а после мы уселись на веранде и, попивая кофе, решили обсудить наши разногласия по поводу Троицы. Дэннис отстаивал тезис о единстве Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого. Я же больше был склонен к Двоице и отвергал божественную природу Иисуса Христа. Он, вероятно, был исключительным и святым человеком, но не Сыном Божьим. Не признавал я и легенды о его вознесении на небеса. Ну, зачем Богу было возносить туда, вместе с душой, и его тело? Куда там, в бестелесных эфирах, девать человеческую трупятину и зачем вообще туда ее волочить?
Понятное дело, принятие той или иной точки зрения определяется не научными доказательствами, а верой. Поэтому вскоре наша дискуссия заглохла, но в дневнике Дэннис написал: «Надеюсь, тебе понравилась Небраска. Я завидую тому, что ты делаешь. Вероятно, это приключение, которое запомнится на всю жизнь. Но я не завидую твоему взгляду на религию. Я верю, что Иисус Христос был Богом во плоти, что он отдал свою жизнь за наши грехи. Он вознесся из мертвых, и следующие ему на земле люди увидят его на небесах. Я молюсь, чтобы ты пришел к нему и верил так, как я верую. “Возлюби себя в Господе, и он даст тебе желание твоего сердца”. Псалом 37:4».
Хотелось бы мне верить так, как Дэннис, но дюже критическая (упертая) у меня мозга. Утешает только, что блаженны нищие духом!
Ослепительным ядреным утром остановили меня пятеро парней-студентов колледжа в Гранд-Айленд, направляющихся под руководством преподавателя в штат Южная Дакота. Там, на так называемых «плохих землях», находятся изумительные красные холмы, превращенные выветриванием в шедевры природной архитектуры и скульптуры.
Это были мускулистые ребята, приветливые и любознательные ко всему, что происходило вдоль дороги. Главное, что все они были трезвыми, и заверили меня, любопытного и въедливого, что никто из них не курит и не употребляет спиртного. Я счастлив был поделиться моим опытом, приобретенным по дороге, и зарядился их энергией. А ведь вот такие парни и есть будущее Америки.
По дороге на Арнольд, когда большак поднялся на плато, с северо-запада задул ветер, перешедший в песчаный шторм. С залысин полей, подсушенных солнцем и ветром, песок подхватывался вихрями воздуха и со свистом летел навстречу. Забивал глаза, нос и рот, покрывая лицо серой коркой пота, слез и песка.
Лет 70 назад такие пыльные бури были не редкость по всему среднему западу США. Около 20 миллионов гектаров плодородной земли пропало, прежде чем правительство приняло программы закрепления почвенного слоя. С тех пор многое изменилось к лучшему. Фермеры освоили севооборот и методику закрепления почвы корневой системой растений, перешли к безотвальной вспашке.
Я свернул на обочину, набросил на морду лошади куртку, сам завернулся в спальник и с полчаса ждал, пока шторм утихомирится. Похоже, в этих краях фермеры не соблюдали правил вспашки и севооборота, ведь на каждое хорошее правило всегда должно быть дурное исключение.
В поселке Арнольд хозяином моим оказался владелец зернового элеватора Фрости Фергюссон: местная знаменитость, краевед, патриот, хохмач, оптимист и добрейшей души человек. Было ему за семьдесят, но здоров был мужик: любил молодых женщин, танцы и народную музыку. Похоже, махнул он рукой на элеваторный бизнес и занялся описанием местечковых нравов, которые публиковал в еженедельной рубрике «Придумки Фрости», печатавшейся в районной газете. Одну из статей он дал мне почитать, привожу ее перевод:

«Дорогие друзья!
У меня есть хорошая новость для мужчин, женщин и детей, склонных к полноте. Я разработал программу тренировки и контроля за тем, что мы едим. С полгода назад я обнаружил, что толстею, и определенно решил с этим бороться.
Рассмотрев все существующие методики, я выбрал одну, хотя и медленную, но верную. Прежде всего, я тщательно взвесился, записав время и день недели. После этого я принялся ежевечерне смотреть по телевизору народные и бальные танцы. По утрам я стараюсь не пропускать упражнения по разминке и гимнастике, если не устал после вечерних танцев и смог рано проснуться.
Я не забываю следить ежедневно за весом, который колеблется в пределах трех унций. В феврале я слишком много смотрел рекламы о вкусной и здоровой пище и в результате набрал лишних три килограмма. Так что нужно быть осторожным с тем, что смотришь по телевизору.
Возможно, через 20 лет я буду весить столько, сколько положено, если только рост мой к тому времени не укоротится. Если бы у меня был компьютер, то я бы смог посчитать, сколько же веса я должен потерять, если старость укоротит меня на пять сантиметров.
Поздравляю всех с наступающими праздниками.
P.S. Если указанные советы не помогают, больше смотрите по телевизору атлетические соревнования типа футбола».

Фрости решил повозить меня на грузовичке по окрестностям, где, кроме холмов и оврагов, ничего замечательного не было. Дорога шла по краю плато, внизу слева была засеянная долина, покрытая зеленым пушком всходов. А справа высились гигантские холмы и долины, напоминавшие гигантские бедра и груди матери-земли. Красота была в этих формах, оттенках желто-красных склонов и ручьев, бурливших на дне оврагов. Красота была в людях, собравшихся вечером в ресторанчике, чтобы пообщаться между собой и выразить симпатию к страннику, оказавшемуся в их краях.
Простившись с ними, я на следующее утро, через километров десять дороги, встретил Джеральда Тиммермана, ехавшего на своем «мерседесе» в противоположном направлении. Углядев такую невидаль, как лошадь с телегой на дороге, он развернулся и подъехал к нам. Подойдя, поставил ногу в ковбойском сапоге на колесо телеги так, словно он и был ее хозяином. Повадки у него – как у человека, привыкшего отдавать, а не исполнять команды. Что-то интригующее было в его поведении, и я спросил:
— Извините, а из чего у вас сапоги сделаны?
— Это страусиная кожа, очень прочная, вот уж третий год ношу.
Слышал я, что такие сапоги под тысячу стоят, только богатые могут позволить себе их купить. А Джеральд бедным не был. Его семья владеет ранчо в Спрингфилде, штат Небраска, а кроме этого еще несколькими ранчо в западных штатах. Есть у них небольшой мясокомбинат в Орегоне, так что как-то перебиваются.
Джерри решил помочь со следующей ночевкой и поехал впереди меня на поиски ранчо или фермы. Через час встретили нас у поворота на ранчо Ларри и Ди Мейер.
Помимо скота они разводят бельгийских тяжеловозов, таких же, как и Ваня. Земли в этих краях тощие, и даже искусственный полив не дает существенной прибавки урожая. Несколько сот голов скота находят прокорм в лощинах и руслах пересохших ручьев, но и этого не хватает, и приходится прикупать сено у соседей.
Хозяйка регулярно поливает траву перед домом и пытается даже выращивать какие-то цветы, но на лужайке больше кактусов, чем азалий.
За неимением пастбища и чтобы сохранить хозяйскую лужайку, привязал Ваню к столбу длинной веревкой. Буквально через полчаса он так запутался в ней, что пришлось срочно перерезать веревку.
Привязал его к тяжеленному железобетонному блоку — так Ваня умудрился, волоча блок за собой, добраться до цветника. Вот так и промаялись мы с ним весь вечер, пока Ларри не привез кипу сена и немного зерна. Он не мог пустить мою лошадь в загон, где паслись его красавцы бельгийцы. Защищая свою территорию, они могли запросто погрызть чужака.
Поздно вечером подъехал Джеральд с бутылкой водки и пакетом с закуской, причем водку пил он по-русски, из горла. Поскольку у него были обширные связи среди ранчеров, а также официальных лиц, я попросил Джерри подумать о возможности экспорта лошадей в Россию.
Ведь у нас появляется все больше фермеров, которые не могут купить трактор или комбайн, а цены на горючее приблизились к мировым. Тягловая лошадь как раз и может помочь, да только мало их у нас осталось. По данным на 1985 год, в СССР было 5,8 миллионов лошадей, а в США 10,6 миллионов. С тех пор их количество у нас уменьшилось, а в США увеличилось на пару миллионов.
Когда-то у нас много говорили о владимирских тяжеловозах, но мало кто их видел. Крепенькая, привычная к русским зимам лошадь вятской породы почти выродилась. Вот я и попросил Джеральда подумать о возможности экспортировать местных тяжеловозов в Россию. Я уже беседовал со многими владельцами лошадей, и они были бы рады продать по дешевке либо подарить своих питомцев русским фермерам, дело за транспортировкой. Мы с Джеральдом договорились найти заинтересованные организации, готовые принять участие в этом проекте.



ПОЛКОВНИК КОДИ
 19 мая

В этой части штата Небраска скота больше, чем людей, и качество тех и других выше, чем в восточных штатах. Известное дело, чем меньше людей на квадратный километр территории, тем выше их качество. К примеру, первый человек на Луне, Нил Армстронг, явно не был человеком толпы. Да и на Эверест не каждый залезть может.
Город Норд-Плат уютно устроился на берегу реки с одноименным названием. Вдоль Норд-Плата полтора столетия назад сотни тысяч иммигрантов двигались с Востока на Запад. Для многих землей обетованной была Калифорния с только что открытыми золотыми россыпями. Для прозелитов возникшей в начале прошлого века секты мормонов землей Сиона были окрестности Соленого озера в штате Юта.
Но большинство рвалось туда, где лежали неразведанные и незаселенные территории Орегона. Естественно, никто не думал, что земли эти тысячелетиями принадлежали местным индейским племенам. Как я уже упоминал, эта дорога через континент и получила позднее название Орегонская тропа. Для меня было радостно стать на эту тропу и пройти ее так же, как мои предшественники.
Знаменитостью этих мест в прошлом веке был, да и посейчас остается Буффало Билл (Билл Коди) — охотник на воинственных индейцев и буффало (бизонов), организатор массовых представлений на открытом воздухе с участием индейцев, ковбоев, солдат, казаков и других вояк тех времен. Они разыгрывали баталии со стрельбой, гиканьем, вольтижировкой. Кино тогда еще не изобрели, а Голливуд был просто деревушкой на берегу океана.
Проявил себя Билл Коди и в деле уничтожении бизонов. Нанятый железнодорожной компанией для обеспечения мясом рабочих, он как-то в течение 8 месяцев застрелил 4200 этих беззащитных животных.
Российский великий князь Алексей Алексанрович в 1872 году охотился здесь в компании Буффало Билла, а также генералов-героев Гражданской войны Шеридана и Кастера. Охоту устроили 15 января, день рождения сына Александра II. Индейцы-загонщики выгоняли бизонов прямо на винтовочный выстрел знатных озотников. Даже близорукий и неважный стрелок, князь Романов уложил 9 животных. За два дня охотники убили более 100 бизонов.
Чрезвычайно довольный охотой, князь после фуршета на открытом воздухе и танцев индейцев под барабанный ритм, вручил каждому из 38 загонщиков по револьверу «смит-анд-весссон», а также охотничьему ножу с рукояткой из слоновой кости. В ответ вождь «Пятнистый хвост» вручил гостю индейский вигвам и колчан со стрелами. Они в дальнейшем были переданы в краеведческий музей Твери. Сейчас ранчо возле  Норд-Плата объявлено заповедной зоной.
Управляющий заповедником Том Моррисон, естественно, не ожидал моего вторжения. Но, увидев моего красавца Ваню и лозунг экспедиции «Из России с Любовью и Миром», нашел и корма, и пастбище для Вани. А мне в эту пору спать в телеге одно удовольствие.
На ранчо содержат табун в 20 лошадей, используемых для верховых прогулок туристов. Отдельно содержатся кобылы с жеребятами, попавшие сюда не от хорошей жизни. Регулярно на местный мясокомбинат привозят отбракованных лошадей. Но в том случае, когда кобыла жеребая, ее не забивают, а привозят сюда разрешиться от бремени. Она получает от смерти год отсрочки, чтобы выкормить жеребенка.
Я спросил у Тома, как ему нравится работа в этом заповеднике, и он заявил:
– Я чувствую себя счастливчиком, работая здесь. Мне еще и платят за то, что я готов был бы делать бесплатно. Давай я покажу тебе наши угодья. Поедем верхом, с седла видно лучше.
Узкая, выбитая копытами тропа привела нас к плесу, где жировали гигантские лещи и окуни. Широкая, но мелководная река Норд-Плат была объята золотистым маревом предзакатного солнца. Тишина нарушалась всплесками рыбин и клекотом напуганных диких индеек. А высоко над поймой, охраняя покой, парили три белоголовых орла.
Бывший хозяин ранчо Билл, по фамилии Коди, был не только великим охотником, но и мистификатором. Никогда не сосотоя на военной службе, он присвоил себе звание полковника и расписывался «полковник Коди». Жил он на широкую ногу и построил в конце XIX века великолепный коттедж в колониальном стиле, где сейчас его музей. Будучи ярко выраженным эксгибиционистом, Билл любил пышные одежды. Чтобы брюки были с лампасами, а шляпы — с перьями.
В телеге моей электричество не было предусмотрено, и я пришел вечером на веранду его дома. Восхитили меня там скамейка и кресло, неизвестно как скованные из лошадиных подков. Ведь в те времена сварку еще не изобрели. В этом-то кресле я и устроился заполнять дневник и слушать отдаленное клекотание диких индюков и завывания койотов на фоне треска цикад.
А ведь когда-то Билл устраивал здесь великолепные приемы. Роскошные дамы в кринолинах кружились в вихре вальса и только входившего в моду танго. Кавалеры в сюртуках и смокингах покоряли и были покорены. На этой веранде они курили свои сигары, трубки и новомодные «пахитоски». Где же сейчас участники этих балов? Приобрели их души новые тела, сохранив опыт прошлых жизней, или все унесено ветром времени?
Лет 20 назад в Ленинград часто наезжала из Москвы парапсихолог Варвара Иванова. Она читала лекции об реинкарнации и утверждала, что знает не только свои прошлые, но и будущие воплощения.
Со сцены Варвара рассказывала изумленной аудитории, что в предыдущей жизни была она офицером германской армии и ее убили во время Первой мировой войны двумя пулями в спину. Как вещественное тому доказательство, она задирала кофточку, поворачивалась спиной к залу и демонстрировала две родинки — следы пуль из предыдущей жизни.
Будучи немцем, она была (был) антисемитом, и в порядке кармической компенсации в этом воплощении она рождена еврейкой. Знала она, что после этой жизни родится китаянкой, поскольку не любит китайцев. А я думал, кем же я буду после смерти, если крыс ненавижу?..
На следующий день по дороге на Сазерленд встретил кавалькаду автобусов, сопровождавших бегунов с факелом. Организованный христианской церковью, пробег в 750 километров от западной до восточной границы Небраски был посвящен любви к этому штату. Во врученной мне листовке пояснялось, что в мероприятии принимают участие 10 бегунов, пробегающих ежедневно 15 километров. Каждый их шаг — молитва Богу и воззвание к людям объединиться в любви к Христу. Прочтя листовку, я немножко пожалел тех жителей штата, кому не повезло исповедовать иную, чем христианская, религию.
В Сазерленде я абсолютно был очарован домом Рэя Пирсона, который на лужайке создал скульптурную симфонию, посвященную ковбойской истории этого города. Из грабель, серпов, косилок и других сельскохозяйственных причиндалов он создавал абстрактные и реалистические композиции. Изгородь его была декорирована старыми ковбойскими сапогами и шляпами, посреди лужайки — виселица с болтающимся на веревке чучелом казненного преступника. Рэй и сам был рад пообщаться, с юмором вспоминая, как отцы города пытались бороться с его необузданной фантазией.
По местным правилам, лужайка перед домом должна быть аккуратно пострижена и никаких острых и громоздких объектов у края дороги не должно быть. Долгая борьба с муниципалитетом идет с переменным успехом, и Рэй был очень признателен за мою поддержку его скульптурных экзерсисов. Мы даже выпили с ними по стакану скрюдрайвера — смеси водки с апельсиновым соком. Успехов тебе, Рэй, в борьбе за самобытность!
Супруги Тэй и Кэйт Шафф смотрели по телевизору репортаж о моей экспедиции, когда я воочию и во плоти въехал на их ранчо. Кэйт выбежала мне навстречу и, смеясь, поведала, как была ошарашена, когда, глядя на мою телегу на экране телевизора, вдруг увидела ту же телегу у себя во дворе.
Нашлось у них пастбище для Вани, а телегу поставили посреди газона, чтобы Кэйт смогла сделать наиболее интересный снимок Тэя на облучке с домом на заднем плане. А живут они в пахнущем сосной и кедром «доме мечты» Тэя, построенном по его проекту и украшенном картинами его матери, а также скульптурами, купленными во время путешествий по Европе и Америке.
Свои 500 гектаров земли Тэй сдает в аренду соседу, Брюсу. Дождей здесь не было с прошлого июля, но грунтовые воды всего в трех метрах от поверхности, так что с поливом нет проблем. Каждый гектар дает в год, по их утверждениям, 400 долларов прибыли. В этом я усомнился — что-то дюже много. Даже в черноземном Иллинойсе гектар давал фермеру доход всего в 100 долларов.
Выходцы из Баварии, предки Тэя смогли хорошо вложить деньги в недвижимость, и сейчас он может позволить себе путешествовать с женой вокруг света и покупать то, что ему нравится.
По подсчетам Шаффов их дом стоит как раз посередине между Атлантическим и Тихим океанами, и, следовательно, мы имели право отпраздновать то, что мне удалось-таки проехать половину дороги. Хозяева решили отметить мое прибытие в эту географическую точку в ресторане «Оле Биг Гэйм».
Они рассказали, что Россер О. Херстэд, известный друзьям по кличке Оле, открыл этот ресторан в поселке Пэкстон в первый же день отмены в США закона о запрете продажи алкоголя. Произошло это в декабре 1933 года, и с тех пор ресторан никогда не закрывался. Он занял стратегическую позицию между восточной и западной частями США и привлекал пьяниц из обеих (или обоих — всегда путаюсь) половинок континента.
Бизнес процветал, и у Оле появились деньги и время их тратить. С 1938 по 1973 годы об Оле много писалось в газетах, и он прославился как знаменитый американский охотник, собравший наилучшую коллекцию чучел животных со всего мира. Устроил он ее в залах своего ресторана.
В вестибюле нас встретило чучело полярного медведя, убитого в 1965 году на территории СССР. А по стенам и в нишах располагались чучела животных и птиц, а также многочисленные фотографии Оле в окружении людей и трупов зверей.
Подумалось — только сегодня покинул дом-музей знаменитейшего охотника прошлого  и вот напоролся на ресторан-музей охотника нынешнего.
В отличие от прославленного Буффало Билла, никто в ресторане Оле не знал о его судьбе. Известно было, что он продал ресторан в 1973 году, но куда он после этого делся? Мэнеджер предположил, что Оле давно умер, а официантка слышала, что живет он в старческом доме соседнего города Огалала. Заинтригованный его судьбой, я попросил узнать о нем у родственников и друзей Оле.
Во всяком случае, оставил он после себя память не только чучелами, но и прекрасной кухней ресторана, где нас угостили бифштексами из бизоньего мяса.
Уже в темноте мы вернулись на ферму, где были поражены тем, что может сотворить автоматизация. После нашего отъезда в ресторан включилась автоматическая система полива газона перед домом. Стоявшая перед телегой форсунка все это время исправно поливала траву вокруг, а заодно и содержимое моей телеги. Спальный мешок и другая рухлядь так пропитались водой, что пришлось нам с Тэем их выжимать. Ночь я посвятил просушке их перед камином.


ОГАЛАЛА

21 мая

По дороге в Огалалу ко мне подъехал Ли Глиб и поинтересовался, нуждаюсь ли я в чем-либо. Мы познакомились с ним еще в Норд-Плате, и с тех пор он периодически навещал меня по дороге, подвозя то бутерброды, то трубочный табак, то початки кукурузы для лошади. Он владел бизнесом по производству гипсовых скульптур для садов и парков. Работы очень много, пора расширяться, но трудно найти надежных помощников.
Только недавно Ли перевалило за 30 лет. Это высокий рыжий тевтонец с пшеничными усами, как у киношного Тараса Бульбы, и голубыми распахнутыми глазами. Ему чрезвычайно понравилась идея путешествия на телеге. Когда-нибудь, может, и сам отправится, а пока помогает мне, чем может. Он-то и посоветовал переночевать на территории ярмарки, в следующем ковбойском городке Огалала.
Дорога дается с трудом, лошадь потеет и часто спотыкается. На подъезде к Огалале Ваня споткнулся на передние ноги и упал на колени, расквасив в кровь губы. Слава Богу, смог подняться. Ох, как мне страшно сделалось — что же я не то с ним сделал? Я слез с облучка и, ведя оставшиеся километры лошадь за собой, тишком добрался до Огалалы .
Название свое город получил от имени индейского племени и с давних пор славится неукротимостью нравов его гостей и хозяев. С 1867 года, после постройки железной дороги, сюда пригоняли скот из Техаса и других южных штатов. Потом его грузили в вагоны и отправляли на бойни Чикаго.
Истосковавшиеся по городской жизни ковбои устраивали здесь разборки, после которых менее расторопных во владении оружием увозили на местное кладбище. Легенда рассказывает, что чужестранец был убит двумя ковбоями только за то, что ел не вареные, а испеченные бобы. Это нарушало кулинарный этикет аборигенов. Город получил кличку «Содома и Гоморры прерий», но местные жители предпочитают называть его Столицей ковбоев.
Эрл Вольф, управляющий ярмаркой, на которую я приехал, согласился нас принять и разрешил Ване пастись на всей территории. Очень беспокоило меня, почему же он все-таки упал по дороге. Мы съездили с Эрлом в ветеринарную клинику, и доктор Рон Мурхэд согласился осмотреть лошадь. Не найдя ничего серьезного, на всякий случай дал глистогонного и посоветовал  хорошо отдохнуть. Я и сам об этом мечтаю, да негде.
Владельцы элеватора пожертвовали мешок зерна, и Ваня, сняв пробу, почувствовал себя лучше. Но я так и не мог понять причину его падения.
Мой друг Ли Глиб, живший с семьей здесь, в Огалале, пригласил к себе на обед. Жена Сэнди, на 14 лет старше Ли, имела двух сыновей от предыдущего брака, которых он усыновил. Я был восхищен, с какой любовью и вниманием он возился с ними, обучая своему ремеслу и помогая в приготовлении уроков.
Когда речь зашла о судьбе знаменитого охотника Оле, оказалось, что живет он рядом, на соседней улице. Не откладывая надолго, решили мы с Ли его навестить.
Угловой домишко, давший пристанище Оле, зарос бурьяном и много лет не знал побелки или покраски. Нас не ждали и не сразу открыли дверь. Узнав причину визита, хозяйка дома, Эвис Вист, обрадовалась и пошла будить Оле.
Слышно было, как она втолковывала ему, кто пришел, а он никак не мог понять. Наконец она ввела в гостиную сгорбленного годами плотненького старичка в бейсбольной кепке и давно не стираных штанах, сшитых из материала начала поролоновой эры. Лицо его не было морщинистым из-за одутловатости, только старческие брылья отвисали по углам подбородка, придавая сходство со стареньким бульдогом. Оле медленно въезжал в причину визита, но постепенно глаза становились более осмысленными и даже любопытными.
Да, был он когда-то богатым, красивым и знаменитым. В 1953 году молоденькая двадцатилетняя Эвис влюбилась в сорокадевятилетнего Оле, у которого были жена, дети и путешествия по миру. В 1973 году он вынужден был продать ресторан, чтобы оплатить больничные счета жены. Лечение не помогало, ее разбил второй паралич, а затем последовали 17 лет бессознательного лежания на койке в инвалидном доме.
Оле вынужден был объявить о банкротстве и оказался безденежным и бездомным. Вот тогда и пришла Эвис и забрала его в свой дом. Живут они на пенсионное пособие, тридцатилетняя разница в возрасте все меньше заметна. Она по-прежнему его любит, но иногда наваливается тоска по утерянным возможностям иметь нормальную семью и детей, и тогда Эвис запивает горькую, и надолго, а потом лечится. Вот завтра нужно идти на встречу группы анонимных алкоголиков. Да все лучше, чем дома сидеть.
На следующее утро Оле и Эвис приехали пообщаться с Ваней. Местный журналист Джэк Поллок заснял нас в обнимку, а потом написал статью о встрече старого охотника с русским пилигримом. В дневнике он записал: «Приветствую Вас, Доктор, в столице ковбоев. Вы настоящий исследователь наших дней и искатель приключений. Я сфотографировал знаменитого охотника Оле вместе с советским пилигримом».
Вот насчет «советского» Джэк явно промахнулся, ну а пилигримом я таки, определенно, являюсь.


ГОРНЫЕ УСТРИЦЫ

23 мая

Меня прямо-таки тянет в этот городок с престранным названием Ошкош. Согласно справочнику, он объявил себя столицей гусиной охоты. Вот так. А нас и не удивишь, ведь только недавно выехали из столицы ковбоев.
Завернул попоить лошадь на ферму Дуэйна Овена, а тот аж глаза распахнул от удивления и заявил:
 – Что-то вы, конные путешественники, зачастили в гости ко мне заезжать. Два года назад был у меня на постое с лошадью и телегой Дэвид. У него лошадь захромала, и четыре дня пришлось ему здесь отдыхать.
Ну, дела!.. Я ведь знаю Дэвида Мак-Велси. Готовясь в долгий путь через США, собирал всю возможную информацию о моих предшественниках. Их не так уж много оказалось. Как я уже писал, мой теперешний друг, Дэвид, профессор университета штата Небраска, проехал с семьей от Линкольна до столицы США.
До него, в 1984 году, Джон Коффер из штата Нью-Йорк запряг купленную у амишей лошадь и проехал вокруг США. В отличие от меня он не задавался целью проехать от океана до океана. Путешествуя несколько лет, он зарабатывал на жизнь изготовлением черно-белых фотопортретов «под старину». Найдя по дороге подругу жизни Сюзанну, купил заброшенную ферму и решил жить, как амиши. Отказался от электричества и телефона, пахал и сеял на конной тяге. Сюзанна несколько лет пыталась выживать в таких условиях, но, в конце концов, сбежала в цивилизованный мир.
Будучи в Нью-Йорке, я написал Джону письмо, а он прислал благожелательный ответ с очень дельными советами по поводу предстоящего маршрута. Горько рассмешила меня его просьба найти в России девушку или женщину, готовую жить с ним на ферме.
«Ну, ты и наивняк»,— подумал я тогда. Ведь наши русские барышни не могут представить жизнь в Америке без огромных холодильников и телевизоров, без люксовых автомобилей и кнопочных телефонов в каждой комнате. Так я ему и не ответил на письмо, чтобы не расстраивать.
Третий путешественник — Дэвид Мак-Велси, фермер из штата Нью-Хемпшир. Два года назад он запряг в телегу пару лошадей породы норвежский фиорд и решил ехать до Тихого океана. Но по дороге захромала лошадь, тогда-то и останавливался он у Дуэйна на отдых. Но лошади легче не стало, и Дэвид был вынужден отправить лошадей на коневозке в Нью-Хемпшир и привезти свежих. Пришлось также отказаться от первоначального маршрута, повернуть на север и завершить путешествие на западе штата Монтана.
Опыт Дэвида в обращении с лошадьми был несравненно богаче моего, и только дикое невезение не позволило ему достигнуть океана. Но и у меня начались проблемы с ногами лошади.
Отдохнув пару часов, мы проехали до Левеллина, где я увидел маленький дом с большим пастбищем рядом. Авось, и здесь примут, если лошадей держат.
Хозяин дома Келли Брэдли работал путевым обходчиком, а еще любил лошадей и историю США. Его предки в гражданскую войну воевали на стороне южан, которые выигрывали большинство битв с северянами, но все-таки проиграли войну. У него хранятся письма и документы той поры, собрал он также приличную коллекцию холодного оружия. Когда я спросил, не является ли он родственником героя Второй мировой войны генерала Брэдли, он утвердительно кивнул. Но судя по вялой энергии этого кивка и отсутствию желания развивать далее тему, эти родственные связи были хилыми.
Будучи холостяком, Келли питается в ресторане, куда мы и отправились ужинать. В ресторане, название которого переводилось как «Бар и гриль жителя долины», он заказал фирменное блюдо под названием «устрицы Скалистых гор», по вкусу напоминавшее жареную картошку со шкварками. По напряженно-веселому вниманию посетителей ресторана к моей дегустации, я уразумел, что блюдо с подвохом. Так оно и вышло — «устрицы» оказались поджаренными в масле яичками кастрированных быков. А вкусно!


ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ
 24 мая

По дороге с удовольствием слушал подаренную Келли кассету с надрывной лирикой времен гражданской войны. Песни были на ту же тему, что и песни нашей, значительно более страшной гражданской войны. Только в их войне победило Добро, а в нашей — Зло.
Ветряные мельницы исправно качали воду для полива необъятных полей пшеницы и кукурузы. Высоко в небе жаворонки пели свои призывные сексуальные трели. Ваня сегодня был резвее, чем вчера, меньше спотыкался, но у меня было сомнение в правильности последней ковки. Надо было искать стоянку и перековывать лошадь.
Наконец в поселке Лиско нашел пристанище у Дона и Ванды Коллинз. Он работал ковбоем на ранчо, раскинувшемся на тысячи гектаров, и семья жила в принадлежащем этому ранчо доме. Хозяева были владельцами банка, жили где-то в Чикаго, и Дон никогда их в глаза не видел.
Его жена Ванда работала секретаршей в школе, где училось 50 школьников. Учителей и персонала в этой школе 9 человек, и, по подсчетам Ванды, год обучения каждого школьника обходится государству около 6 тысяч долларов. Это в два раза меньше, чем стоимость обучения школьника в городе Нью-Йорке.
Дон обзвонил соседних кузнецов по поводу перековки моей лошади, и только Глен Витэкер согласился подковать Ваню, но и то после праздников. Ну что ж, лошадь все равно нуждалась в отдыхе, а Коллинзы были рады моему пребыванию в их доме.
Дети их давно выросли и разъехались, в деревне особых развлечений не найдешь. Ванда занимает себя в женском клубе под названием «Игл» (орел), а Дон часами просиживает в подвале, раскладывая пасьянс с помощью компьютера.
На следующее утро мы отправились в Бриджпорт на парад в честь Дня Поминовения, соответствующего нашей Троице. Парад являлся гвоздем праздника, в котором могут принять участие все желающие. Как записного лошадника, меня пригласили в повозку, запряженную парой лошадей, хозяином и кучером которых был мой будущий кузнец Глен Витэкер. Повозку сопровождали верхом президент и сотрудники местного банка, являвшегося спонсором парада. Остальные участники ехали на автомобилях или платформах, украшенных цветами и лентами. Это напоминало наши первомайские демонстрации прежних времен, только вместо серпасто-молоткастых несли звездно-полосатые флаги. Было даже что-то типа трибуны, откуда местные власти дирижировали парадом.
Особенно красочно выглядела кавалькада ковбоев с индейцами, стрелявшими во всех направлениях холостыми патронами. Были, конечно же, и Кинг-Конг, и Белоснежка с гномами, разбрасывавшими конфеты детворе.
После парада устроили соревнования в бросании подков и коровьих лепешек, в запуске воздушных змеев, детей ждал костер и раздача призов.
В День Поминовения, как и у нас, дети приезжают навестить могилы предков, встречаясь заодно с одногодками, которых не видели много лет. Вот и сегодня Дон с Вандой встретили группу однокашников, окончивших местную школу в 1951—1952 годах.
Ох, как не люблю подобные встречи! К своей-то внешности привык, но когда видишь почти собственное отражение в однокласснике, берет оторопь — неужто и ты такой же старый. Но еще более грустно — ничто так быстро не стареет, как наше будущее.

CПОТЫКАЧ

28 мая

Утром Дон загрузил Ванечку в коневозку, прицепил за оглобли телегу, и мы тихонечко поехали к кузнецу Глену Витэкеру на перековку. Моя телега привыкла двигаться со скоростью 5 км/час, а здесь пришлось ехать 50 км/час. Я не очень этой скорости опасался, так как телега была на резиновом ходу, а оси я предварительно хорошо смазал тавотом.
Ухоженный дом Витэкера был построен на берегу реки Норд-Плат и окружен зелеными рядами кукурузных всходов. Во дворе все расставлено по местам: кузница восхищала инструментами по ранжиру, цветы на клумбах знали каждый свое место, а жена была при кухне и не высовывалась оттуда праздно.
За смену передних подков и наварку шипов на задние заломил он 75 долларов, каковых у меня не оказалось. Отдал я ему последние 40, извинившись за безденежье. Да и не очень-то извинялся, обратив внимание, что не наварил он положенную карбидную сталь, а обошелся более дешевой и не столь твердой. Знаю этот тип халтурщиков показушных, хватает их в России, да и здесь попадаются.
Выехали мы с подворья на своих четырех, да недолго радовались, уже через несколько километров лошадь опять стала засекаться — некомфортно было Ване с новыми подковами. Придется искать другого кузнеца. Глен явно не справился со своими профессиональными обязанностями и зря взял деньги.
А слева, в мареве весеннего дня, торжествует нерукотворная архитектура сухопутных маяков — скал с близкими душе названиями: Дымовая труба, Стол, Замок. Мои предшественники, идя по этой дороге 150 лет назад, также восхищались эстетической гениальностью природы, создавшей эти шедевры архитектуры и скульптуры. Скалы были предвестниками еще более величественных Скалистых гор, разделяющих Северную Америку на восточную и западную части .
Там, на сказочном Западе, молочные реки должны были течь в кисельных берегах. Поэтесса Элизабет Бишоп написала стихотворение о романтике открытия новых земель. Привожу его в переводе моей подружки и поэтессы Светланы Розенфельд, бросившей промозглый Санкт-Петербург ради деревенской жизни на Псковщине:

Сегодня мы здесь, ну а если б
остались мы дома,
В окне различая черты то весны,
то зимы.
И, видя далекие страны в пейзажах
знакомых,
Где были бы мы, в самом деле?
Где были бы мы?

Возможно, что это игра,
это только актерство,
Но странен театр, где люди,
как дети, смешны
В наивном желанье
(в котором ни тени притворства)
Привычное солнце увидеть
с другой стороны.

Процитировав этот перевод Светланы, я вдруг сообразил, что большинство встретившихся мне в жизни поэтов были евреями (кроме моего редактора Кости Кузьминского, который — цыган, поляк, еврей и русский, всего по четвертинке либо осьмушке). Вероятно, этот феномен также поразил великую поэтессу-мученицу Марину Цветаеву, написавшую:

Гетто избранничества!
Вал и ров.
Пощады не жди!
В сем христианнейшем из миров
Поэты — жиды!

Утром, перед тем как отвезти меня из поселка Митчелл в город Скотсблаф за почтой до востребования, мой новый хозяин Лео торжественно поднял на флагштоке перед своим домом флаг США. Оказывается, День Поминовения официально отмечался 30 мая. У меня до сих пор вызывает удивление привычка американцев по праздникам вывешивать флаг своей страны. За 70 лет своего правления большевики отучили нас от гордости за свою страну и ее знамя.
На обратном пути Лео познакомил меня с мэром Митчелла, Биллом Томасом. На своем грузовичке с прицепом оттаскивает он на ремонт сломавшиеся на дороге машины, чем и живет. Должность мэра денег ему не приносит. Зимой, когда заносит снегом дороги поселка, садится на скрепер и убирает снег, и тоже бесплатно.
Сосед его, Марвин Зиглер, потомок немецких переселенцев из России, недавно обнаружил там множество дальних родственников. Он ежегодно ездит в Сибирь, тратя небогатые сбережения на помощь тем, у кого еще меньше, чем у него.
Близко к полудню я выехал из Митчелла, с трудом передвигаясь на спотыкающейся лошади, с частыми остановками для роздыха. На очередной остановке Альфред Родригес, нелегальный иммигрант из Мексики, поинтересовался, могу ли я его взять к себе в услужение. Меня позабавила такая перспектива испаноязычного Санчо Пансы, и я согласился взять его конюхом и ординарцем. Альфред же, узнав, что платить-то я ему за это не смогу, поехал искать более подходящего работодателя. В летнее время тысячи нелегалов наводняют эти края, подряжаясь на тяжкий ручной труд прополки и уборки сахарной свеклы. Местные жители дали им за это кличку: «потная спина».
Рэнди Мейснер, музыкант знаменитого калифорнийского ансамбля «Иглс», приехал навестить родственников в этой глубинке штата Небраска. Узнав, что я из России, причем абсолютно «не рублю» в современной музыке, он, тем не менее, пригласил меня заглянуть к нему в Голливуд. В Голливуд я, натурально, не поехал, а вот его 20 долларов были весьма кстати.
На следующей остановке меня окружило семейство Джонсон. Его глава, Джон, несколько месяцев назад попал в катастрофу, и семья жила на пособие по безработице. Они едва сводили концы с концами, да еще с двумя малолетними детьми. Но девятилетний Майкл решил помочь путешественнику из далекой и незнакомой России и, покопавшись в карманах, вручил мне 38 центов.
Пару дней назад я познакомился с Лэрри Берчем, ехавшим забирать выручку из своих торговых автоматов. Он объяснил, как доехать до его дома с тремя соснами вокруг пруда, рядом с дорогой. Приехал туда, а его дома нет, только немецкая овчарка изводится лаем. Пришлось подождать пару часов.
Лошадь распряг и привязал пастись рядом, а сам сел на берегу пруда с утками дикими, непугаными. Благодать предвечерняя разлилась в природе, ветерок рябь и ряску по пруду гонит — вот и остаться бы здесь жить...
Но врывается на своем мощном джипе огромный, полнеющий матерым жирком Лэрри. Ему нет сорока, но седина уже прочно укрепилась в шевелюре. Недавно он развелся и, оставив свой дом жене, арендует за 400 долларов в месяц этот огромный, с четырьмя спальнями дом.
Вскоре приехали и хозяева, Бернард и Мэрилин Браун. Они выращивают 500 голов техасского длиннорогого скота, славящегося не только длинными изящными рогами, но и приспособленностью к экстремальным погодным условиям прерий. Поколения предков супругов Браун накопили так много богатств, что им не нужно беспокоиться о приобретении новых. Они привезли для Ванечки соль-лизунец и пригласили своего ветеринара Чарли Кавизела.
Чарли представился как специалист по лечению крупного рогатого скота и лошадей. Ощупал Ваню, взял кровь на анализ и оставил скипидарную мазь натирать суставы передних ног. Меня особенно беспокоила левая, которая припухла. Чарли не нашел ничего серьезного, но нужно было дать лошади пару недель отдыха — найти ранчо с хорошим пастбищем, где можно было бы пожить это время.
Брауны позвонили Кизу Пэрри, любителю бельгийской породы, и попросили приехать и посоветовать, что делать. У меня была слабая надежда, что он согласится на временный обмен моего Вани на свою свежую лошадь.
Утром приехал Киз Пэрри, сухощавый и обжаренный солнцем ковбой лет шестидесяти. Был он вышедшим на пенсию полицейским, возглавлявшим отдел по расследованию хищения и нелегальной продажи скота. Он не согласился на обмен лошадьми, но позвонил в дирекцию заповедника «Форт Ларами» и договорился, что моей лошади будет позволено там отдохнуть.
За столом он рассказал, как несколько лет назад с парой приятелей решил подзаработать, купив по дешевке стадо телят в Мексике и продав его в два раза дороже в США. Вначале все шло по плану, и откормленных телят купили по дешевке, но потом началась эпопея перегонки стада по дорогам Мексики.
Главным препятствием оказались не вооруженные бандиты, а местные власти. При перегоне стада через их территории требовалось уплатить взятку, иначе они отказывались выдавать ветеринарные свидетельства. А если их не было, то уже в следующей деревне наших ковбоев ждал наряд полиции, заключавший стадо в карантин. Ну, как здесь не вспомнить наши, до боли родные власти!
Хотя у наших героев было оружие, систему расстрелять было невозможно, так что когда они пересекли границу и продали телят, расходы их превысили доходы. После этого Киз и врагу не пожелает иметь бизнес с мексиканцами.

ФОРТ ЛАРАМИ

1 июня

Ясно было, что коняга мой не дойдет до форта, и Киз Пэрри приехал утром с коневозкой и прицепом. Так что границу штата ковбоев Вайоминга мы пересекли не своим ходом, а с помощью современных видов транспорта. Киз доставил нас в форт Ларами, где жена его была бухгалтером и временно выполняла функцию директора заповедника.
Форт Ларами был основан на месте фактории Американской меховой компании и охранял переселенцев от набегов индейских племен. Когда почти не осталось тех, от кого охранять, форт в 1890 году закрыли. Много лет это место было в запустении, пока Управление национальных парков не решило воссоздать форт в том виде, в котором он существовал во второй половине прошлого века.
Восстановили солдатские казармы и офицерские квартиры, магазин и телеграф. Волонтеры и служители парка по праздникам переодеваются в одежды тех времен и рассказывают туристам об истории этих мест, в магазине продают сувениры, а в кабачке — имбирное пиво. Я его попробовал, а оно безалкогольным оказалось, вроде как лимонад — пусть его враги пьют.
Лошадь мою решили пустить в табун вместе с лошадьми форта, меня же устроили на берегу реки Ларами, рядом с местом отдыха для туристов. На жаровне можно готовить пищу, а купаться и мыться в реке. Для интеллектуального развития есть здесь даже библиотека с собранием книг по истории освоения западных территорий.
Пока Ваня жировал на лугах заповедника, я решил приобщиться к истории, приходя с утра в библиотеку и погружаясь в пожелтелые фолианты. Мне было интересно узнать происхождение слова «Америка». Мне было известно, что Америка была названа по имени итальянского картографа и лгунишки Америко (Америго) Веспуччи. Он соврал, что до Колумба путешествовал к берегам Америки, и не один раз; доказательств тому никаких не приводил. Но нужно отдать ему должное — он совершенно правильно предположил, что в западном направлении, на пути в Индию и Китай, необходимо пересечь два океана и материк.
Меня интересовало происхождение и значение его имени. В словаре имен я нашел, что его имя Америко происходит от Энрико, которое есть, в свою очередь, итализированный вариант скандинаво-германского имени Генрикус. «Ген» означало — дом и страну, а «рикус» — богатство и силу. Так что «Америка» означает — «богатая и сильная страна».
Я узнал, что большинство публики считает началом истории США высадку в 1620 году с корабля «Мэйфлауэр» английских пуритан. Этих 120 человек называют отцами-основателями территории. Большинство не знает, что тринадцатью годами раньше, в мае 1607 года, на берега Вирджинии высадился десант из 105 поселенцев во главе с капитаном Христофером Ньюпортом. Они сразу же принялись за возведение форта, чтобы защищаться от атак испанцев и индейцев. Позднее он был назван Джеймстауном. В следующую суровую зиму один из поселенцев съел собственную жену, за что был наказан виселицей.
Для ребят этих главное было — покурить. Поэтому сельское хозяйство в стране началось с выращивания табака. Правда, вскоре они поняли, что лучше быть эксплуататорами, чем эксплуатируемыми. В 1619 году колонисты завезли из Африки двадцать рабов, с чего и народился здесь рабовладельческий строй. Вскоре закупили они партию черных любовниц, заплатив за каждую по 120 фунтов табака. (Отсюда, наверное, пошло выражение: «Как дела? — Табак!»)
Тогда же началось соревнование между англичанами и французами за право владения Северной Америкой. В июле 1608 года Самуэль де Шамплэйн основал французскую колонию Квебек, которая до сих пор борется за свою независимость от англоязычной Канады. Так что история этой страны не очень долгая, но бурная.
На другой день после моего приезда нагрянуло в форт 20 волонтеров, чтобы под надзором Дэнни Уолкера, штатного археолога, приступить к раскопкам мусорных ям форта Ларами. Каждый год проводят они здесь отпуска, живя в вагончиках и работая на раскопе под палящим солнцем, бесплатно.
Добыча, прямо скажем, у них была не впечатляющая. При мне откопали пару латунных армейских пуговиц, горлышко бутылки из-под виски и сломанную бритву.
Пригласили и меня включиться в команду, но мне их работа напомнила кампанию Тома Сойера по покраске тетушкиного забора. Уж так не хотелось Тому самому красить забор, и он решил привлечь добровольцев. Том так вдохновенно начал ненавистную работу, что проходившие мальчики буквально умоляли за приличное вознаграждение позволить им тоже поработать.
Я, возможно, и согласился бы включиться в раскопки, но в группе не оказалось ни одной симпатичной женщины. Так и не внес я свою лепту в американскую археологию. Тем не менее, профессору Уолкеру понравилась моя идея поездки на лошади по Орегонской тропе. В дневнике он записал: «Анатолий, это прекрасная идея, и я уверен, что, воплощая ее в жизнь, ты заставляешь американцев вспомнить историю страны. Трудись дальше».
Ванечка занял достойное место в иерархии лошадиного табуна благодаря своей мощи и умению лягаться. Я же старался быть в стороне от людей, устроившись на берегу речки. Много лет назад я уразумел, что неспособен быть лидером, и отказался от борьбы за место в социальной иерархии. Ненавидимая мною битва за власть или авторитет происходит повсюду вокруг, и я пытаюсь в ней не участвовать.
Сейчас более насущной была борьба с комарами, гнусом и оводами. Ночами донимала моль, тысячами проникавшая внутрь кибитки и в спальный мешок и ползавшая по телу до утра, не давая уснуть.
Ласточки, жившие веселой колонией под соседним мостом, были на моей стороне в борьбе со всей этой насекомятиной. Рыбы жировали на ней также, но мне рыбачить было не позволено. В каждом штате положено приобретать годовое разрешение на рыбалку, и для жителей штата оно стоит 10—15 долларов, приезжие платят в два раза дороже. Хотя парковые служащие подружились со мной, я не сомневался, что любой из них не задумается оштрафовать меня, застукав за нелегальной рыбалкой. Поскольку форт на отшибе, и продовольственного магазина здесь не имелось, охранники регулярно приносили мне что-нибудь перекусить.
Правда, на территории форта для туристов был открыт магазин, продававший копии товаров ширпотреба прошлого века: керосиновые лампы, свечи, дегтярное мыло, одежду и обувь. Все, естественно, было не по моему карману, но сподобился-таки купить испеченный по старинному рецепту армейский сухарь в форме галеты. Он был завернут в вощеную бумагу, на которой был напечатан комментарий о том, что: «сухарь, официально называвшийся “сухим хлебом”, был частью стандартного полевого рациона солдат XIX века. Изготавливался он из чистой муки с водой, без дрожжей, и был настолько тверд, что грызть его было невозможно.
Было множество способов его потребления. Наиболее популярным – размачивать в кофе или крошить в суп. Гурманы после размачивания поджаривали его в сале, посыпая сахаром — вкус напоминал пирожное».
Запасы рациона времен гражданской войны 1861 — 1865 годов использовались в гарнизонах до конца XIX века. Английский кавалерист Вильямсон писал о качестве солдатского рациона 1890 года: «...часть рациона сухарей была в упаковке 1863 года... сухари были зеленые от плесени, но мы ее отмыли, и они оказались вполне съедобными». Я до сих пор храню этот сухарь на черный день.
Через несколько дней в форт на мое имя пришел факс от президента Ассоциации любителей истории Орегонской тропы. Джэки Левайн сообщала о прибытии в форт восьми трапперов из штата Колорадо и советовала к ним присоединиться.
Через пару дней эти энтузиасты, изучавшие историю США времен освоения Запада охотниками-трапперами, приехали на трех машинах с притороченными на крышах каноэ, в одежде и при оружии начала прошлого века.
Билл Клезингер, пузатый и круглолицый, был одет в кожаные штаны с гульфиком и замшевую куртку, на шее ожерелье из бус и волчьих клыков. В обыденной жизни он владеет фирмой по установке солнечных генераторов. Вооружен кремневым ружьем и кремневым же пистолетом, копиями моделей оружия 1820 — 1830 годов, которыми пользовались охотники за пушниной в Канаде и США.
Кен Журавский – высокий и мускулистый, с безграничным чувством юмора. В Луисвилле владеет электронной фирмой. Одет и обут в кожу, вооружен до зубов. Они условились на время этой экспедиции никаких сотовых телефонов или другой электроники не использовать, даже часов с собой не взяли.
Патрик Сарена — писатель и журналист, любитель полетов на воздушных шарах и охоты в горах Колорадо. Пишет книгу об истории переселенцев, двигавшихся на запад по Калифорнийской тропе во время золотой лихорадки прошлого века.
Одухотворенный и задумчивый «о смысле жизни» Дональд Киз недавно перешел из протестантов в квакеры. Но пока не бросил курение, правда, вместо сигарет сосет глиняную трубку и чистит шомполом свой мушкет.
Дональд Дайкс был государственным чиновником, но уже несколько лет как на пенсии и только недавно осознал, что всю жизнь делал не то, что хотел. В моем дневнике он записал, что завидует мне потому, что иду своим путем.
Мужики выдали мне льняную рубашку в горошек, пошитую в стиле прошлого века, и на следующий день я присоединился к их экспедиции, целью которой было стартовать на трех каноэ от Регистрационной скалы и по реке Норд-Плат сплавиться до форта Ларами.
Приехав к Регистрационной скале, мы прочли в путеводителе, что название свое скала получила в те времена, когда по дороге в Орегон пионеры останавливались здесь на отдых и заодно «регистрировались», вырезая имена в мягком песчанике. Сейчас скала внесена в список достопримечательностей штата Вайоминг и охраняется государством. Так что глупость и суетное тщеславие предков получили у современников официальное признание.
К позорному списку присоединились и мои инициалы — A. S., которые вырезал перочинным ножом в скале Билл Клезингер. Свое-то имя он постеснялся вырезать. Да я ему прощаю — это не первая и не последняя глупость, оставляемая мною позади.
Спустили каноэ, разобрали весла — в путь! Будучи в компании Билла, Кена и Дона, я надеялся, что у них больше опыта сплава на такой утлой посудине. Сам-то я привык к плоскодонкам и плотам.
Шириной метров 50 и глубиной в человеческий рост, река Норд-Плат здесь, в Вайоминге, значительно быстрее, чем на равнинах Небраски. При виде наших кремневых ружей всполошено взлетают утки, но олени безбоязненно пасутся на лугах. Водяная змея упорно стремится к противоположному берегу, надеясь на лучшую жизнь там. Убивать мы ее не собирались: хотя из наших кремневых ружей и пистолетов можно стрелять, но охотничий сезон будет только в ноябре.
На перекате каноэ ныряет в водоворот и зачерпывает литров 50 воды. Припасы пеммикана, сушеных абрикосов и сухарей слипаются в комок, единственная карта размокает и расползается по сгибам. Воду нам вычерпывать нечем, приходится приставать к берегу и выливать ее через борт. Похоже, мои напарники не лучше меня подготовлены к подобным сплавам.
Течение проносит нас мимо ферм с колючей проволокой вдоль берега, на который мы имеем юридическое право высадиться, но метрах в пяти от берега уже частная собственность и туда лучше без разрешения не соваться.
Где-то после железнодорожного моста должно быть устье реки Ларами, но, кроме болотины, ничего не находим. Проскакиваем еще пару километров, пока не осознаем, что промахнулись. Вылезаем на берег и через колючую проволоку вытаскиваем лодку на проселочную дорогу. Игра в историю становится очень уж взаправдашней: продукты испортились, карта порвалась, оружие не стреляет, а вокруг не видать ни белолицых мирных переселенцев, ни краснокожих воинов-ирокезов.
Слава богу, что в километре от места высадки оказалась ферма, хозяин которой и привез нас к себе на тракторе с прицепом. Наверное, и у трапперов прошлого века не все гладко шло. Относительно благополучное возвращение домой мы отметили пивом и домашним вином, а костер разожгли с помощью кресала.
Мой партнер по каноэ Кен Журавский записал в журнале: «Когда еще раз соберешься сплавляться по Плату и потеряешься — зови нас». А Билл Клезингер прокомментировал наш сплав чуть длиннее: «Надеюсь, ты встретишь на пути массу интересного. Когда еще раз будешь плыть по Плату, надеюсь, найдешь вход в речку Ларами. Держи глаза по горизонту, а порох сухим».
У этих мужиков, как дети игравших в героев прочитанных ими книг об индейцах, трапперах и ковбоях, было неиссякаемое чувство юмора. Так, я обратил внимание, что здесь на крышах уличных сортиров были установлены солнечные панели для выработки электричества. Вот и спросил у специалиста по их установке Билла, к чему бы они? Он расхохотался и предположил, что панели вырабатывают электричество для сигнализации о взломе сортиров.
Я возвращаюсь к себе в лагерь и слышу, как в сумерках звучит сигнал трубы «к отбою» гарнизону, который уже более ста лет как успокоился в могилах. Парковый служащий Трэвис Пулсон опускает с флагштока флаг США — так было раньше, так есть и будет. Подумалось мне, что наше прошлое и будущее — это страны, населенные чужеземцами, и границы их окружены стенами, через которые нам никогда не проникнуть. Все мы на этой земле живем в одной стране — настоящего, окруженные беззащитным прошлым и беспощадным будущим.
Не всегда утро вечера мудренее, особенно когда ищешь специалиста по ковке лошадей и вынужден ехать дальше некованый. В окрестностях форта полно кузнецов, но все они куют верховых лошадей обычными подковами без твердосплавных добавок, а мне нужны сверхразмерные подковы с наварными шипами. Глен Витэкер уже напортачил своей ковкой, и теперь мне нужен мастер, который выправит брак. Мне посоветовали ехать в форт Каспер, там должны быть специалисты по подковыванию тяжеловозов.
Можно собираться в дорогу. За десять дней на вольном выпасе Ванечка округлился, убрались ямки над глазницами, и спала опухоль на правой ноге.


«МИРОЕДЫ»

10 июня

Я попрощался с гостеприимными хозяевами, бескорыстно преданными делу и служащими на благо истории своей страны. Парковые служащие собрали денег мне на дорогу и пригласили еще приезжать.
Несмотря на продолжительный отдых, лошадь опять стала спотыкаться, часто останавливаться и явно просила сменить обувку. Придется нам, Ванечка, шкандыбать так до Каспера, ну, а спешить не будем.
В районе Гернси была расположена авиабаза гражданской гвардии, где ушедшие в запас военные пилоты ежегодно проходили переподготовку. Эскадрилья вертолетов поднялась в воздух и принялась кружить над телегой. Вероятно, им было интересно, что за странный способ шпионить придумали русские, где спрятаны мои телекамеры, радары и спутниковые антенны. А моя видеокамера, прослужив честно декаду годков, теперь по своей прихоти снимает мир то в цвете, то в черно-белом варианте, фокусируясь только на том, что ее саму привлекает — декадентка хроническая.
По совету полицейского остановился на ночлег в городском парке, на берегу реки. Ох, лучше бы я этого не делал!
Надвигалась гроза, и возбужденная электричеством смесь комаров с мошкой черным ковром покрыла морду, пах и все тело мерина. Освобожденный от упряжи, Ваня не бросился к речке на водопой, а круто развернулся и собачьим галопом рванул обратно на шоссе, в поток машин.
Прихватив уздечку, я помчался за ним, а вслед за нами последовала туча пищащих, зудящих, забивающих глаза, нос и уши крылатых тварей. На последнем издыхании набросил уздечку на Ваню и притащил, дрожащего, фыркающего, к берегу реки. Привязал толстой веревкой к дереву, но уже через полчаса он ее оборвал и почесал вверх по склону, подальше от воды. Ну и правильно, дружок, — там, на ветерке, авось, будет полегче.
Привязав Ваню к столбу на скользящей петле, в отчаянии закурил трубку и стал обдувать лошадь дымом. Здесь было меньше гнуса — вместо 30 нас жалило теперь всего 20 миллионов тварей.
Вижу с холма, что к моей кибитке подъезжает машина, из нее выходит женщина и направляется к нам на горушку. Приблизившись к лошади, она вытаскивает из сумки бутылку с какой-то жидкостью и натирает ею лошадь, а потом предлагает и мне натереться.
Кэти оказалась женой встретившегося мне по дороге полицейского и скумекала, что мне понадобится мазь от насекомых. Будучи распространителем косметики фирмы «Эйвон», она прихватила бутылку мази под названием «Кожа такая мягкая» и решила привезти мне на стоянку. Бутылочка обошлась мне в 11 долларов.
Промаявшись ночь, перевязывая лошадь от столба к столбу и натирая ее этим дорогим продуктом косметики, пришел к выводу, что от гнуса помогают только три «В»: выдержка, время и ветер, а остальное — от лукавого.
С опухшими от укусов физиономиями, не выспавшиеся, спотыкались мы по 319-й дороге. На вершине холма к нам подъехали на арендованном автомобиле Ганс и Рената Хеппенгейм из Германии. Они успели посетить Йеллоустоунский национальный парк, где законсервированы раскопки кладбища гигантских пресмыкающихся — динозавров. Немцы возвращались домой и решили подарить мне поролоновый матрац, но я больше был признателен им за банку холодного пива.
По дорогам Америки шастают туристы со всего мира, но наиболее дружелюбно себя ведут немцы, англичане и, что удивительно, японцы. Ни разу не удалось мне поговорить с французами, возможно оттого, что они не любят общаться по-английски.
Французы обижены, что международным оказался английский, а не их французский язык любви. Я ведь и сам помню только одну их фразу, «Шерше ля фам», которая означает: что бы ни произошло хорошего либо плохого — виновата женщина.
В городишке Глендо мэр города предложила переночевать у нее на ферме, да уж слишком далеко было туда ехать. В борьбе за право помочь мне победил местный богатей (у нас в России сказали бы — мироед) Говард Бартон. Он владел бензозаправкой, магазином и отелем. В отеле я мог бесплатно переночевать, а лошади нашли рядом огражденное забором пастбище. Продавцам магазина было дано указание не брать с меня деньги, что бы я ни захотел приобрести, включая продукты и промтовары. Застеснялся ваш покорный слуга такой вседозволенности и взял только два бутерброда с чашкой кофе — обезоружил «мироед» мою жадность своей щедростью.
Жители городка словно задались целью перещеголять друг друга в гостеприимстве. Дэннис, заместитель мэра города, привез мешок зерна и предложил отдохнуть на его ферме пару дней. Местная фельдшерица Мелисса пришла в мой номер с дочкой поговорить за жизнь и выпить пару коктейлей. На прощание поинтересовалась, какой цвет мой любимый. Ну, естественно, зеленый и желтый.
Когда через пару часов вернулся в гостиницу, то нашел у входа в номер зеленую канистру для воды и брелок для ключей с бусинками желтого и зеленого цвета.
До следующей ночевки в Орин-Джанкшен добрались мы поздно вечером. Здесь была оборудована стоянка для шоферов-дальнобойщиков, при которой были душ, ресторан и магазин сувениров.
Спят дальнобойщики у себя в кабинах, где оборудована постель, установлены телевизор и холодильник, температура воздуха регулируется кондиционером. Рядом пасется особый тип вольнолюбивых проституток, которые работают не на городских перекрестках, а дрейфуют по дорогам США. Хозяин стоянки устроил лошадь на пастбище с выжженной солнцем травой, так что пришлось срочно искать сено. Сам я прекрасно пересплю в телеге.
Вскоре подъехал с женой Алисой и ее подругой Рут мой благодетель, Говард Бартон. Рут работает почтмейстером в Глендо. Дети выросли, и у нее теперь есть время и деньги путешествовать по миру. Умом критическим и язвительным она подмечает особенности других стран и народов.
К примеру, в Англии ее шокировало то, что спускная ручка унитазного бачка не слева, а справа, так же как и руль автомобиля. Я ее успокоил, сказав, что у нас в России нашли гениальный промежуточный вариант и пристроили ручку посередине.
Восхитившись моей курткой с нашитыми шевронами полицейских управлений, бойскаутских отрядов и парковых служб, Алиса решила подарить на память шеврон их бензоколонки. Раздобыла на кухне нож и отпорола для моей коллекции шеврон от фирменной рубашки мужа. Красуется он теперь на левом рукаве моей куртки.
За соседним столом ресторана сидела компания из двух парней и девушки. Они год как выехали с восточного побережья на переделанном под жилье школьном автобусе. На жизнь и горючее подрабатывают сезонной работой на фермах и в ресторанах. Едут в Колорадо, но нет у них планов на будущее. Ну и правильно, ребята, — живите так, словно каждый день последний.


ЗАЙЦЕЛОПЫ

14 июня

Лошадь смирилась, что хороших подков у нее в ближайшем обозримом будущем не будет, и перестала спотыкаться. Вдоль дороги через каждые пару километров приходится открывать и закрывать ворота для скота. Сделаны они из нескольких рядов колючей проволоки, приколоченных с одной стороны к столбу изгороди, а с другой стороны к палке, которая крепится к следующему столбу. А крепится, почему-то, не щеколдой или веревкой, а кольцом из куска колючей проволоки. Мои кожаные перчатки давно износились в хлам, клещами и пассатижами приходится отдирать эти кольца, а потом присобачивать их обратно к столбам или просто голыми руками раскручивать и скручивать колючку. Пальцы кровоточат, и алые капли моей голубой крови орошают жаждущую американскую землю.
Вот посреди этих колючих прерий Вайоминга, по дороге в Дуглас, встретился я с Лероем и Мэри Сток. Они возвращались на ферму, чтобы с друзьями отпраздновать регистрацию Лероя в избирательной комиссии графства по списку «Либеритарной партии». Лет тридцати пяти, среднего роста, жилистый, со смешинкой в глазах, Лерой рассказал мне, что разочарован политикой как демократической, так и республиканской партий. Вот и решил выдвинуть свою кандидатуру на пост комиссара графства по списку независимой партии. Парень он симпатичный, лошадей любит, надеюсь, он выиграет у семи противников, также баллотирующихся на этот пост. По крайней мере, ему повезло баллотироваться в США, а не в России, где нынче опасно быть независимым политиком.
Посоветовали они мне остановиться в Дугласе на ферме друзей, Дэйна и Одри Манкрес. Проезжая мимо железнодорожного моста, заметил матку белохвостого оленя, облизывающую только что рожденного олененка. Захотелось обнять и погладить это еще безгрешное существо. Мамаша отбежала недалеко и замерла, тревожно фыркая. Олененок же пытался стоять на нетвердых сырых ножках, смотрел на меня огромными, любопытными глазами, еще не знающими страха, и как бы спрашивал: «А ты кто такой, дяденька, и что ты на моей земле делаешь? Развелось вас, людей, как собак нерезаных».
В Дугласе без труда нашел ферму Манкресов, которым Лерой успел позвонить и предупредить о моем приезде. Дэйну далеко за семьдесят, но выглядит он лет на 20 моложе из-за того, что никогда не прекращал работать. Содержит он всего 200 голов скота на пастбище, прилегающем к дому, туда и отправил пастись мою лошадь. В день моего приезда у него гостил младший брат, который, выйдя на пенсию, продал свою ферму и переехал жить во Флориду. Там построены комплексы для богатых пенсионеров, где все придумано для старческого счастья: бассейны, поля для гольфа, залы для игры в лото и бальных танцев, казино. Сейчас он проклинал себя за то, что поддался уговорам жены, уехав туда и променяв реальную деревенскую жизнь на флоридский рай, обрыдший ему через два месяца.
На следующий день они собирались клеймить скот, а сегодня Дэйн повез меня показывать свой любимый город. Дома и улицы не отличались оригинальностью архитектуры и планировки, но поддерживались в прекрасном состоянии. Здесь почти не знают безработицы и преступлений, не видно и негров, являющихся главным источником расовых трений и преступности в городах восточного (да и западного!) побережья США.
Прославили город местные таксидермисты, создавшие в прошлом веке чучело — гибрид зайца и антилопы — зайцелопу. С тех пор висят на стенах баров, ресторанов и частных домов чучела зайцелоп с заячьими усами и ушами, увенчанные антилопьими рогами. На центральной площади Дугласа зайцелопе даже поставлен монумент в человеческий рост, привлекающий туристов со всей страны. По этому поводу у меня возникла идея переименовать Дуглас в Зайцелопск. Мэр города Кеннет Тэйлор отнесся к этой идее доброжелательно, и, возможно, в будущем я буду одним из отцов-основателей города Зайцелопска, а по-английски — Jackalope.
Утром по дороге к парку «Естественный мост» встретил Рона Ховела, пригласившего переночевать в его поместье. Хотя было оно несколько в стороне от маршрута, решил-таки к нему заехать. Преодолев несколько мостов для скота и крутые холмы вдоль реки Лапрель, приехал в гости к Ховелу, но дома никого не оказалось. Слава Богу, соседи Кэлли и Лори Дэр предложили остановиться у них.
Когда-то Кэлли работал инженером, но, заболев рассеянным склерозом, вышел на пенсию. Теперь разводит скот породы ангустов, знаменитой способностью быстро набирать вес до 500 килограмм. Вероятно, он заразился от своих подопечных этой необычной способностью. Кэлли с трудом помещается на сиденье трактора, и половицы дома трещат и ломаются от чудовищного его веса. Подстать ему размеры жены и детей.
Лори приготовила на ужин индейку с картошкой и артишоками. Когда все уселись, сцена напомнила картину обеда Красной Шапочки за столом у семейства медведей. Огромные индюшачьи ноги и крылья хрустели и пищали между всесокрушающими челюстями их жевателей. Картошка и артишоки всасывались в обширные желудки, увеличивавшиеся прямо на глазах. Ну, а Красная Шапочка скромненько глодала крылышко — у меня и так брюхо растет неприлично, хотя и голодаю каждый вторник.
После ужина мы с Лори съездили в парк «Естественный мост», который возник от подмыва песчаной гряды, образовавшей естественный арочный мост над рекой Лапрель. Местные индейцы считали это место проклятым духами предков и не появлялись в окрестностях. Благодаря этому поверью проходившие здесь переселенцы могли спокойно отдохнуть и не опасаться за сохранность свою и скота.
Ровно полтора века тому назад здесь отдыхала знаменитая партия переселенцев на Запад, которую возглавляли Джордж Доннер и Джеймс Рид. На этом месте они отмечали 4 июля 1846 года, 70-ю годовщину независимости США. Утром они собрались вокруг флага страны, и полковник Рассел зачитал текст Декларации независимости. Потом все прокричали «ура» и устроили канонаду из ружей и пистолетов. Расстеленную на земле скатерть украсили бутылки виски для взрослых и лимонада для детей. На закуску было мясо только что убитого бизона, вареная фасоль, хлеб и дикий чеснок. Каждый тост сопровождался залпами из оружия и патриотическими песнями. Джеймс Рид налил стакан бренди и, повернувшись на восток, выпил за друзей, оставшихся в штате Иллинойс.
Через много лет его дочь, Вирджиния Рид, вспоминала: «Друзья моего отца в Спрингфилде подарили ему перед отъездом бутылку выдержанного бренди. Они договорились, что он откроет ее в определенный час этого знаменательного дня и будет пить за них, повернувшись на восток. Аналогичную бутылку должны были открыть его друзья в Иллинойсе и, повернувшись на запад, выпить за его успех».
Эта счастливая компания даже в самом кошмарном сне не могла увидеть ужасов, ожидавших ее на пути в Калифорнию. Стремясь сократить маршрут, они послушались совета Лэнсфорда Хастингса, который в своей книге «Руководство для эмигрантов, отправляющихся в Орегон и Калифорнию» предлагал дорогу покороче, вокруг пика Гумбольдта. Проследовав этим маршрутом, партия застряла в пути на лишних два месяца и не успела до зимы преодолеть горы Сьерра-Невада.
Они еще не знают, что по дороге Джеймс Рид на запряженной волами повозке решит обогнать телегу своего приятеля, Джона Снайдера, которому не понравится перспектива следовать за ним и задыхаться от пыли. В завязавшейся потасовке Джеймс заколет Джона ножом, будет изгнан из партии и отправится один в Калифорнию, чтобы позднее организовать помощь умирающим от голода членам партии.
Застрявшая в горах Сьерра-Невада партия Доннера вначале будет питаться мясом сдохших лошадей и быков, потом дело дойдет до собак. Когда и это мясо съедят, озверевшие от голода люди начнут есть трупы умерших товарищей по несчастью. При этом договорились обмениваться трупами членов семей, чтобы не есть мясо родственников и собственных детей. Когда весной из Калифорнии пришли спасатели и помогли оставшимся в живых преодолеть перевал и вернуться в цивилизацию, не все члены партии к ним присоединились. Тэмсен, жена умирающего от гангрены руки руководителя партии, Джорджа Доннера, отказывается оставить мужа. Отказался быть спасенным и Льюис Кессенберг, который боялся, что в долине Калифорнии его казнят за то, что убивал соседей ради мяса. После смерти мужа Тэмсен приходит в шалаш Льюиса и остается там, чтобы обеспечить его едой еще на пару месяцев. Только поздней весной 1847 года Кессенбергу надоедает мясная пища. Он с видимой неохотой решает спуститься в долину и 25 апреля приходит на ранчо Джонсона.
Из 85 человек этой застрявшей в горах партии Доннера погибло и было съедено товарищами по несчастью 36. Это была величайшая трагедия в истории переселения американцев на берега Тихого океана. Выжившие члены семей Доннера, Рида и других участников той несчастной партии сделались знаменитыми во всей Америке. О них писали газеты и журналы, написаны о них многочисленные книги, сняты кинофильмы. Люди превратились в легенду.
Журчит, как и раньше, речка по камушкам, прохладно под мостом, и жалко мне духов индейцев, избегающих эти запретные для них, но прекрасные места.
Уже поздно вечером зашел к пригласившему меня утром Рону Ховелу. Оказывается, он не мог представить, что я смогу преодолеть все мосточки и крутые горки на пути к его дому. Просто не знал он, что свои обещания выполняю я неукоснительно (по крайней мере, на 90%).
В 1957 году Рон был матросом военно-морской эскадры США, впервые после войны посетившей Мурманск. Поменялся тогда он с русским матросом сигаретами — «Мальборо» на «Приму», и с тех пор хранил эту пачку. Разлили мы с ним водку по стаканам, выпили и закусили какими-то каперсами, а потом затянулись сигаретами сорокалетней давности и подружились навечно.
Утром, по дороге на Гленрок, меня осадили туристы и местные репортеры. Полицейский и шериф решили сфотографироваться со мной на фоне телеги. Гостеприимство было всеобщим, но подходящую ночевку нашел только у Бада и Келли Фенстер. Я пропустил поворот к их ферме и увидел постройки — далеко внизу и справа — только через километр езды по главной дороге. Сдуру решил не возвращаться к повороту, а проехать к ферме целиной. Напрямую не получилось, и пришлось петлять между кустами можжевельника, неизвестно откуда взявшимися ямами и буераками. Тормоза плохо держали на этом крутом склоне, телега толкала лошадь вниз, и Ваня, напуганный еще более испуганной им гремучей змеей, понес по склону. Из телеги посыпалось барахло, я сам неизвестно как держался на облучке, давя на бесполезные тормоза.
Мои предполагаемые хозяева вернулись недавно с родео и с изумлением наблюдали с веранды мои пируэты на склоне холма. Оценив мое геройство и пожалев за глупость, они согласились оставить нас на ночевку. При этом обитатель дома был вынужден получить согласие хозяина фермы, будучи здесь всего лишь ее управляющим.
За ужином они рассказали, что несколько лет назад было у них свое ранчо и 300 голов скота. Жизнь была прекрасна, и они даже планировали родить второго ребенка. Падение цен на говядину на бирже в Чикаго разорило их через пару месяцев — чтобы выплачивать банковский займ, они должны были продавать скот по искусственно заниженным спекулянтами ценам. Баду пришлось смирить гордыню и пойти управляющим этого ранчо. Келли тоже никогда до этого не работала на других, а теперь служит кассиром в банке. Они копят деньги, но на сей раз планируют создать здесь ферму по разведению фазанов.


ФОРТ КАСПЕР

17 июня

По утреннему холодку запряг лошадку и отправился в город Каспер, c надеждой устроиться на отдых в тамошнем заповедном парке, называемом «Форт Каспер». Из-за ремонта 26-я дорога была уставлена запретными знаками и движение по ней закрыто, но нам с Ваней — зеленая улица. Регулировщицы желтыми флажками дают нам отмашку и усердно угощают яблоками. Фермерши Андреа и ее дочь Дженни Берг решили обеспечить меня на дороге горячим завтраком с кофе, а в полдник подвезли холодненького пива. Они позвонили также в местную полицию, которая эскортировала нас через забитые транспортом центральные улицы Каспера до расположенного на его западной окраине форта.
Поставленный в 1859 году для охраны моста через реку Норд-Плат, форт Каспер служил также местом отдыха переселенцев, остановкой для смены лошадей знаменитой конной почты «Пони экспресс», а также телеграфной станцией. В 1865 году объединенные вождем Красное Облако воины племен сиу и шайенов напали на отряд лейтенанта Каспера Коллинза, который погиб в этой схватке, спасая раненого солдата. В его честь и назван этот форт, правда, вместо фамилии пришлось использовать его имя, так как фамилией его отца был уже назван другой форт — форт Коллинз.
В 1936 году местные жители решили восстановить разрушенный к тому времени форт, пользуясь сохранившимися чертежами геройского лейтенанта.
Под эскортом полиции и в сопровождении местного телевидения въезжаю на площадь, образованную одноэтажными бревенчатыми строениями форта. Ричард Янг, управляющий фортом и музеем при нем, решил поставить телегу посреди форта, а для Вани сделали загон рядом с фортом . Авось здесь я наконец-то найду квалифицированного кузнеца, и лошадь перестанет спотыкаться.
В городе Каспер проводится чемпионат школьников Западной зоны по футболу, или, как его здесь называют, сокеру. Преимущество его перед американским футболом в том, что для игры не требуется дорогая экипировка, а играть в него могут дети любого возраста и размера. В американский футбол могут играть только хорошо развитые физически люди, и он значительно опаснее сокера в смысле ушибов и травм.
Дети и приехавшие вместе с ними родители заполнили гостиницы, кемпинги, магазины и рестораны городка. Форт Каспер является главной туристской приманкой города, и каждый день мою телегу окружают сотни любопытствующих. Всех интересует, с какой стати в центре американского форта стоит телега с развевающимися русским и американским флагами и лозунгом «Из России с Любовью и Миром».
Каждый раз, когда по телевидению показывают мою экспедицию, я записываю это на видеокамеру. Поскольку в музее форта не было телевизора, я попросил у жившей рядом служительницы форта Рус разрешения поснимать с экрана ее телевизора вечерние новости. Сославшись на тесноту гостиной и наличие в доме двух собак, она мне почему-то отказала. Пришлось отправиться в соседний кемпинг для трейлеров, в котором кантовалось непоседливое племя пенсионеров, колесящих по просторам Америки и проживающих деньги потомков. У некоторых на футболках написан лозунг: «Пусть внуки сами о себе позаботятся».
Бывший ученый-ядерщик позволил зайти к нему в гости и поснимать теленовости в его трейлере. Он только что купил это серебристое чудо туристической промышленности за 250 000 долларов. В трейлере две спальни, гостиная, туалет, душ, кухня и масса всякой электроники с компьютерами, телефонами, факсами и прочими модемами. Мне, технически безграмотному, все это напоминало космический центр. Ездят они с женой из штата в штат, навещают детей, внуков и правнуков, не зависят ни от кого и никому не мешают. Эх, нашим бы так!
А лошадь моя, предприняв героические усилия поскубать травку в загоне, вскорости отказалась пастись и грустно забилась в угол. Оказалось, пастбище поросло травой-фальшивкой, называемой здесь чит-грасс. Она съедобна только будучи молодой и зеленой, но по мере созревания ее колоски превращаются в подобия наконечников стрел, пробивающих насквозь обувь, не говоря уж о языках лошадей и скота. Ветеринар Джеймс Тайс, вызванный управляющим форта на помощь, погрузил Ваню на коневозку и отвез на свое зеленое пастбище, там он и будет жить, пока не найдем кузнеца.
В первый же день пытался я подружиться со знатоком предстоящего мне маршрута Морисом Картером. В 1993 году он возглавил экспедицию, посвященную 150-летней годовщине открытия Орегонской тропы. Под его командой караван из повозок, запряженных мулами и лошадьми, отправился из города Индепенденс в штате Миссури и, проделав три тысячи километров, финишировал в Орегон-сити, на побережье Тихого океана.
В отличие от моей экспедиции, их партия имела спонсоров, были там квалифицированные кузнецы, ветеринары и плотники. Когда было нужно, они могли заменить лошадей на свежих, да и возницы периодически менялись и отдыхали. Я же полагаюсь только на собственные силы и возможности, и маршрут мой в два раза длиннее.
Картер сейчас работает гидом, организуя для богатых туристов путешествия вдоль Тропы на телеге, с ночевкой при костре и с экзотикой в виде кусающих комаров и жалящих оводов. Обходится это значительно дороже, чем ночевка в роскошном отеле, а от желающих нет отбоя. Встретившись с ним на территории форта, попытался узнать координаты наилучших кузнецов, а также особенности предстоящего маршрута, который он проезжал неоднократно. К вящему удивлению обнаружил, что Морис отнюдь не горел желанием помочь. Выбирайся, мол, сам, если такой храбрый.
Навестившего меня здесь участника той экспедиции 1993 года Раша Ренье всего трясло при упоминании имени Картера. Более жестокого и подлого человека он в жизни не встречал. Картер чуть не погубил лошадь Раша и вообще за деньги может сделать любую подлянку. Похоже, в его суждениях есть доля истины. Во всяком случае, Картер, за все оставшиеся дни моего пребывания в форте, ведя экскурсии, ни разу ко мне не подошел. Словно я скипидара под хвост его лошади намазал.


ГОСТИ
19 июня

Везет мне на гостей: что ни человек, то личность. Вот сегодня пришел пообщаться Эдвард Штрубе с подругой забубенной (нравится больно мне это слово). После службы во Вьетнаме многие годы проработал он учителем физкультуры в школе. Был, как говорят, строгим, но справедливым. Но в современной американской школе существует тенденция либерального подхода, и никакого нажима на нежную психику ребенка не позволяется. Практически это выражается во вседозволенности. Вот и «ушли на пенсию» старого ветерана вьетнамской и педагогической войн.
Сейчас он строит ботанические парки для слепых людей, со специальными тропами, проходящими рядом с деревьями, кустарниками и куртинами цветов, которые можно трогать, ощущать. Напротив каждого из растений укреплена табличка с названием, написанным по точечной системе, разработанной для слепых Брайлем. Работа эта ведется с благословения и при финансовой поддержке «Львиного клуба», деятельность которого в значительной степени посвящена помощи инвалидам США и других стран.
Навестила меня на следующий день компания «Трех мушкетеров», старичков-ветеранов Второй мировой войны. Женаты они на трех сестрах, но в первый раз за многие годы решили погулять без жен, и никак не могли привыкнуть к свободе. Флетчер Виллоуби торгует недвижимостью, Том Морган преуспевает в страховом бизнесе. Джон Мацинопский отошел от дел и наслаждается старостью. Во время войны он летал на бомбардировщиках, садившихся на заправку в Полтаве, и до сих пор не может забыть, как с хохлами и русскими горилку пил. Из всех троих прямо-таки брызгал юмор, они непрестанно подначивали друг друга. Особенно понравилось мне их соревнование, кто больше даст мне пожертвований на экспедицию.
После них к телеге пододвинулись три кубообразные фигуры, оказавшиеся Дэном Флореа с женой и дочкой. У них были немножко разные лица, а фигуры одинаково толстенько-бесформенные, без талий и других подробностей тела. Вторая дочь Дэна была на футбольных соревнованиях, еще двое детей остались в Портленде.
Мы сразу же подружились, и они пригласили меня на ужин в своем трейлере, запаркованном в соседнем кемпинге. Там Дэн вкратце рассказал свою жизненную историю. Он успел переменить массу профессий и во всех достигал уровня, когда ему это занятие осточертевало, и он брался за новое дело. Сейчас у него была компания по дизайну и строительству кухонь. А вот недавно решил в очередной раз сделать крутой поворот и подписал контракт на два года с компанией «Интел». Уезжает в Израиль на строительство завода по производству компьютерных плат, возможно, там и останется жить.
На груди у Дэна висела шестиконечная звезда Давида, и он сказал, что ходит иногда в синагогу и жертвует деньги на Израиль. Это не мешает ему достаточно трезво оценивать тамошнюю ситуацию:
– А вообще-то Израиль мало чем отличается от арабских стран в методах борьбы, но без помощи США они давно бы его схавали. У евреев хватило сил и мужества отвоевать свою землю обетованную. Ведь кто смел, тот и съел.
Дэн в 1974 — 1975 годах прошел пешком США и Канаду, мыл золото в Британской Колумбии, рыбачил на Аляске. Во Вьетнаме командовал речным катером и с горечью вспоминает:
– Эти проститутки в Белом доме и Конгрессе проиграли вьетнамскую войну и предали и нас, и наших союзников — южных вьетнамцев.
В поисках истины он изучал йогу и буддизм, путешествовал в Индию, чтобы встретиться с далай-ламой, а сейчас вернулся в лоно синагоги. Это не мешает ему с юмором относиться к ортодоксальной еврейской религии, не признающей изменений в сознании современных евреев и ратующей за строгое следование предписаниям Торы.
– У них, ортодоксов, при обрезании отчикали также и часть мозгов, — смеется Дэн.
Кроме своих четырех детей у него еще два приемных сына, служащих в военно-морском флоте. У Дэна свое мнение и по поводу воинской службы:
– Я против добровольной службы. Каждый мужчина должен отслужить Родине.
Сейчас в армию и флот идут, в основном, негры и пуэрториканцы — для белых это непрестижно. Профессиональная армия и флот очень дорого обходятся. В течение четырех лет флот потратил на обучение его сына 2,5 миллиона долларов, сделав специалистом по всем видам компьютеров. Но платят-то за это американские налогоплательщики.
Мы сидим за походным столом на берегу реки и пьем сладкое кошерное вино. Светлячки в любовном экстазе носятся, освещая широкую поляну кемпинга, которую неспешно пересекают дикие олени. У нас, под Петербургом, они бы долго не погуляли, жрать ведь нечего. А в здешнем пруду дочка Дэна ловит форель и отпускает ее опять в воду, если размер рыбешки меньше положенного по закону. У нас бы все сгодилось.
– Наверное, потому у вас, в России, и рыбы не осталось в реках и озерах, и дичи в лесах, что законам не подчиняетесь, — замечает Дэн.
Здесь завелся я:
– Вас, американцев, приучили закон уважать, а у нас закон как дышло, куда повернул — туда и вышло. У вас закон для людей, а у нас люди для закона. У нас ведь и специальная прослойка людей существует: «воры в законе» называются.
Я забыл в телеге трубку и сворачиваю из газеты «козью ножку» — тоже невидаль для рядовых американцев, большинство которых в последние годы бросило пить и курить.
— Зачем ты себя гробишь курением? — спрашивает некурящий Дэн.
— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, — провозглашаю нашу дурацкую поговорку. Сколько уже моих друзей померло нездоровенькими от алкоголизма, рака, цирроза печени, разрыва сердца!
Прощаемся. Дэн будет меня ждать в Портланде, чтобы сводить в свой любимый израильский ресторан.

РАНДЕВУ

22 июня

Сегодня самый длинный день года, но солнце никак не может пробиться сквозь тучи, яростными молниями разряжающие накопленную энергию. Окружающие долину горы завернуты в туманную вуаль, сквозь которую пробиваются сполохи этих молний. Гроза обрушилась на только что поставленные палатки и вигвамы участников рандеву — собрания любителей и ревнителей старины.
В середине прошлого века этим французским словом назывались ежегодные встречи охотников-трапперов и индейцев на территории факторий с торговцами, которые занимались продажей пушнины и припасов, необходимых для жизни в лесах и прериях. На таких сборищах встречались друзья и враги, решались давние споры и заключались сделки, устраивались соревнования. Виски лилось рекой.
Эта традиция ожила в последние десятилетия, рандеву превратились в праздники, которые устраиваются в летнее время на территориях бывших фортов или факторий, привлекая не только любителей старины, но и множество туристов. В программу входят соревнования по стрельбе из кремневых ружей и луков, бросание томагавков, ножей и копий. Здесь же обучают искусству изготовления каменных наконечников стрел и копий, а также ножей и топоров из кремния и обсидиана.
Вот палатка с развешенными на стенах украшениями из перьев и кожи, меховыми шапками и мокасинами, ритуальными трубками и амулетами. Хозяйка, лет пятидесяти, с иссиня-черными волосами с проседью, кроит из замши охотничьи сумки и куртки. Зовут ее Мэрион. Ее дом в резервации племени арапахо, на Ветреной реке, около форта Вашаки, в штате Вайоминг. В резервации ее зовут Пайпер, то есть мастерица по изготовлению трубок.
Узнав, что я из России, Мэрион дарит мне замшевую сумочку-амулет для хранения целительных трав и снадобий, украшенную обсидиановым наконечником стрелы. В мой журнал записывает: «Анатолий, всего доброго на твоем пути через Наши земли, и пусть духи моих индейских предков помогут тебе». Я с благодарностью целую ей руку.
Ее муж, Гэри Вилл, потомок переселенцев из Англии, подходит, чтобы поговорить со мной. Одет он в замшевую куртку и кожаные штаны, на ногах мокасины. Велюровая шляпа покрывает седеющие, до плеч, волосы. Летом они разъезжают по рандеву и торгуют изделиями индейского искусства и мехами. Зимой же Гэри охотится в горах северного Вайоминга и Монтаны.
Он также ветеран войны во Вьетнаме, служил в морской пехоте и неоднократно награжден. С горечью вспоминает, как либеральная Америка встречала своих солдат после службы: гнилыми помидорами и криками: «Позор убийцам!» Они, израненные, не знали, кто друг, а кто враг там, во Вьетнаме, и то же самое повторялось здесь, на родине. Им даже приходилось скрывать от соседей свое прошлое. Теперь он говорит:
– Какого черта мы туда полезли, пускай бы сами вьетнамцы между собой и разбирались.
Приятель Гэри, специалист по изготовлению обсидиановых ножей Боб тоже вспоминает свои младые годы во Вьетнаме. Он рассказывает, как, патрулируя на истребителе район Тонкинского залива, был сбит русской ракетой СМ-3. Боб так комментирует их достоинства:
– У этих летающих «телеграфных столбов» маневренности никакой не было, и когда они летели навстречу, то увернуться было запросто, но моя подкралась сзади. Бамц — пытаюсь управлять, да без толку, а боль в спине почти не чувствую. Успел катапультироваться, и повезло, что при приземлении сразу же вертолетчики меня подобрали. В госпитале врачи увидели, что поясничный позвонок расколот вдребезги. Тогда врачи экспериментировали с новым лекарством, которое и ввели в осколки позвонка. Через шесть недель осколки безболезненно рассосались, только стал я после этого на три сантиметра короче. Давай, русский, выпьем, чтобы нас раньше времени не укорачивали.
Гэри тоже был ранен дважды, учился после службы в Пенсильванском университете на инженера и, разочаровавшись в цивилизованном образе жизни, переехал в Вайоминг, где женился на красавице-индеанке Мэрион.
– Мы сейчас живем в трейлере, — рассказывает он. — По дороге из Техаса сюда полиция трижды нас обыскивала, искала наркотики. Под прикрытием борьбы с наркотиками правительство делает с нами, что захочет. Где же эта пресловутая неприкосновенность личности и частной собственности? Теперь я уже не могу открыто носить оружие, а налоговая полиция приходит в дом и допрашивает, сколько я зарабатываю продажей каменных топоров и амулетов. Они сожгли живьем невинных последователей Дэвида Кореша в поселке Вако, Техас; застрелили в Руди-Ридж, в Монтане, жену охотника, восставшего против вмешательства в его частную жизнь.
Взрыв правительственного здания в Оклахома-сити — реакция на эти вмешательства. Я не поддерживаю такие методы борьбы, но правительство должно понять, что без борьбы мы свою свободу не отдадим.
Вот сейчас они судят американского солдата, отказавшегося воевать в войсках ООН, но ведь он присягал служить Родине, а не бюрократам в Нью-Йорке или Брюсселе. Они создают международное правительство, и скоро США перестанут быть независимым государством. Чиновники Европейского Сообщества, заседающие в Брюсселе, принудили английских фермеров уничтожить 4,5 миллиона голов скота. Причиной послужила угроза заражения населения болезнью «бешенства коров», хотя никто не доказал, что эта болезнь заразная и передается людям...
Столько горечи и гнева в словах Гэри! И не только один он так думает. Бывшие солдаты создают базы сопротивления ФБР и полиции в горах, на границе с Канадой, и готовы защищать свою свободу, а в случае поражения уходить через границу. На прощание Гэри говорит:
– Передай русским, мы уважали их, сукиных сынов, как противников. Еще больше будем уважать как друзей. А свобода — не результат, а процесс, и ее постоянно нужно защищать и отвоевывать.
Эти мужики были потомками пионеров, ушедших на Запад, чтобы освободиться от тирании чиновников и полицейских порядков, устанавливавшихся тогда на восточном побережье США. Не хотели они платить налоги и подчиняться приказам местных начальников или бюрократов из Вашингтона. Эти решительные, неуправляемые и отчаянные люди, одновременно были смелыми, честными и свободомыслящими гражданами своей страны. Сочетание этих характеров и сформировало Америку — страну свободных людей.
Заключительным аккордом рандеву был самодеятельный концерт народной музыки с танцами и плясками. В огромном казане сварили густой суп с мясом, фасолью и картошкой, и все желающие наваливали его в котелки и усаживались рядом, чтобы разделить трапезу. В отличие от предков, участники этого сборища игнорировали виски и другие крепкие напитки. Оказавшаяся рядом Айа Кинг из племени лакота-сиу, подарила мне магический кристалл и записала в дневнике: «Митаку ойясин». В переводе на нашенский это будет: «Мы все связаны между собой».


ШКОЛА ЯДОВИТЫХ ПАУКОВ
ПО ДОРОГЕ НА РАНЧО ГРЕМУЧИХ ЗМЕЙ

24 июня

Наконец-то Дэннис Огден выковал новые подковы, наварил на них шипы и приколотил к мощным копытам Вани. И заплясала моя лошадка, как Конек-Горбунок. Опять жалко было покидать хозяев — за эти дни я сделался частью форта Каспер, и он остался во мне навсегда. Но ждали Скалистые горы и Венера — путеводная звезда.
Под эскортом полиции городка Миллс повернул на Ядовитопаучную дорогу, по которой и доехал до здания школы с таким же названием: «Школа ядовитых пауков». Перед зданием школы стоял фанерный щит с названием, написанным на фоне паутины, и комментарием: «Застряли в учебной паутине». Оказавшиеся рядом учителя школы, Синди Миллер и Боб Келли, расписались в моем дневнике, а я порадовался, что чувство юмора и оптимизм не увядают на этой старой Орегонской дороге. И чем дальше от города, тем больше доброжелательности и гостеприимства я встречаю.
Проезжавшие на грузовике Джим и Захарий Фюрер – у нас им бы пришлось сменить столь одиозную фамилию – пригласили отдохнуть у них в доме, но пришлось отказаться, ведь с такими частыми остановками я никогда до океана не доеду. Буквально через пару километров Брюс Стюарт останавливает свой трактор и приглашает у него отобедать.
— Спасибо, Брюс, мне надо спешить, а у тебя точно застряну на пару часов.
— Ну, ладно, привезу обед прямо в телегу.
Так и сделал — привез жареные колбаски в остром томатном соусе, салат с маслинами и горячий кофе, а в придачу пакет с бутербродами и бутылкой вина.
Дорога все пустыннее, безлюднее — ни ферм, ни ранчо по сторонам, только ирригационные каналы пересекают обожженные солнцем солончаки. У одного из них и остановился на ночлег.
Распряг лошадь и пустил пастись вдоль канала, сам же устроился внутри кибитки, заполняя дневник и слушая тишину. К вечеру комары набрали силу и взяли Ванечку в оборот. Вначале он носился вдоль канала в надежде от них убежать, но в конце концов оставил это глупое занятие и застопорился на краю поля, измотанный и без надежды на избавление. Ничем я не мог помочь ни ему, ни себе — весь арсенал мазей и суспензий был испробован. Не могли мы спрятаться в сарае или доме и страдали, как и наши предшественники на этой тропе сотни лет назад.
А духи предков затаились под мостом и в кустах полыни, за ближайшими холмами и скалами. Привидения сотен тысяч переселенцев, прошедших этой же тропой полтора века назад, смотрели на меня, подбадривали, сочувствовали — держись, мол, Анатолий. Конечно, трудно тебе одному, но конь у тебя добрый, подковы новые, овес есть, да и бутылка вина рядом.
Уже в темноте подъехали на грузовичке Джастин Септер и Вирджиния Коул и привезли кипу сена. Они еще днем встретились мне по дороге и спросили, не могут ли чем помочь, вот и попросил я тогда подвезти сена. Правда, оказалось оно плесневелым, и лошадь отказалась его есть, но об этом я только сейчас рассказываю. Ведь пенсионеры потратили несколько часов, мотаясь по окрестностям в поисках сена, и откуда им было знать, что такое сено за милую душу ест скот, но лошади более привередливы.
Уехали мои друзья-пенсионеры, и опять я остался наедине со звездами, луной и тишиной. Сижу и жду, когда летающие тарелки приземлятся и заберут меня зелено-серые лапутяне в какое-нибудь созвездие Пегаса, чтобы там на лошадях ездить. А зачем мне туда, когда и здесь лошадь есть. И вообще, что мне еще для счастья нужно? Отдамся-ка в объятия Морфея, хотя и звучит это несколько гомосексуально, поскольку бог сна все-таки какой-никакой, но мужик. Но женщин-то вокруг нема.
Утром проснулся с песней: «Холодок бежит за ворот, шум на улицах сильней», — вспомнилась почему-то песня про кипучую, могучую, никем не победимую Москву. Врала песня — полонил первопрестольную в 1812 году Наполеон и пограбил изрядно, а и до того тохтамыши и мамаи жгли ее неоднократно, да кто же хочет это вспоминать. Ведь и американцы не хотят вспоминать, что в 1814 году английский экспедиционный корпус высадился в устье реки Потомак и, не встретив достойного сопротивления, сжег столицу США Вашингтон.
Холодок, действительно, есть, но шумит здесь только ветерок в кустах шалфея, местной разновидности полыни.
Проехав пару километров, оказался посреди леса насосов, вот уж более 100 лет качающих нефть на благо американского капитализма. Ни души вокруг, и только чмокающие звуки засасываемой нефти, да еще какой-то стервятник парит в безоблачном небе. То ли подобную себе стерву ищет, то ли падаль высматривает.
Проехав еще километров 10 по безлюдной дороге, узрел слева посадки деревьев и крыши сараев. Грунтовая дорога привела к укрепленной на столбах вывеске с названием «Ранчо гремучих змей», ниже изображен усатый ковбой верхом на гремучей змее, лассо в правой руке крутит.
У ворот меня и встретил этот ковбой — управляющий ранчо Боб Мартинес. В шляпе, с висячими усами и в сапогах со шпорами, он словно соскочил с экрана голливудского вестерна. Боб управляет ранчо, занимающим 40 000 гектаров, на которых пасется около двух тысяч голов скота. Помогают ему брат Скотт и парень лет двадцати с зелеными глазами невинного теленка, Джэйсон Сакс.
Работают не за деньги, а за статус ковбоя, за право быть свободными. Ведь зарплата всего 600 долларов в месяц. Подрабатывают участием в родео, иногда удается сняться в массовках фильмов о ковбоях. Все книги в библиотеке Боба о ковбойских приключениях, о завоевании Дикого Запада, о пионерах и трапперах. Здесь же, на месте, он соорудил для меня шпоры. Прикрепил я их к сапогам — и детское в душе запрыгало, зарадовалось.
Честно признаться, сам-то я ни одной книги о ковбоях не читал. Будучи в США, насмотрелся ковбойских фильмов до пресыщения. Здесь же я узнал, что в США только после окончания в 1865 году гражданской войны появились современного типа ранчо, где выращивали тысячи и десятки тысяч голов скота. Только тогда возникла профессия пастухов, в основном, уроженцев Мексики, которые называли себя по-испански — вакеро.
Со временем появились, в основном в Техасе, англоязычные пастухи, которых так и называли — cow boy (коровий парень). Первая книга, романтизировавшая их весьма примитивную жизнь, была написана в 1885 году Чарли Сиринго и называлась «Техасский ков бой, или Пятнадцать лет верхом на испанском пони». Чарли Сиринго был действительно ковбоем по рождению и писателем по необходимости. Он так и написал в предисловии книги: «Взялся я за писательство, чтобы заработать денег, и как можно больше».
Но настоящим романтиком ковбойской жизни оказался отнюдь не ковбой, а закончивший Гарвардский университет адвокат Оуэн Уайстер, который сам-то в седле сидел не очень уверенно. Путешествуя по штатам Вайоминг и Монтана, он, может быть, и встретил нескольких настоящих пастухов. Друзьями же его были феодальные бароны, в основном, богатые владельцы ранчо из Техаса или из Англии. В своем воображении он сделал их  обычными пастухами, написав в 1902 году книгу: «Вирджинцы». Вот в ней-то и появился благородный образ романтического героя, американского Дон-Кихота, рыцаря прерий, спасающего белокурую леди Дульцинею и наказывающего злодеев. А «ков бой» (коровий парень) трансформировался в ковбоя.
Подруга Боба, Бэкки Пайлс, не любит ездить верхом, она пишет маслом картины на мотивы трапперской и индейской жизни. На сивках-бурках, одетые в меха и украшенные ожерельями, разъезжают на ее картинах американские добры молодцы. Индейские принцессы, напоминающие немецких Брунгильд, предпочитают красоваться на арабских скакунах, и их шелковистые волосы развеваются на ветру. Так и живут они в прекрасном сказочном мире, на земле гремучих змей.
Владельцы ранчо объединены в ассоциацию, состоящую из 10 членов, каждый из которых владеет порядка поутысячи голов скота. Боб Ларсен, один из них, собирается завтра ставить на молодняке свое тавро в форме круга, помещенного над квадратом. Предполагаются вакцинация, а также кастрация и вырезка корней рогов у бычков. Боб созывает на помощь друзей и знакомых, ведь предстоит обработать за день 275 голов.
Приехавшие на следующий день ковбои в обыденной жизни работают водителями и строителями, профессорами и банковскими служащими. Ковбойство для них хобби, молодечество и младенчество души.
Пока Боб варганил из железной бочки горн для накаливания тавро, эти ковбои кавалькадой отправились на пастбище за первой партией скота. Сытые, застоявшиеся кони с удовольствием брали препятствия, всадники, с лассо на луке седла, шпорами почти не пользовались. Пастушьи собаки послушно собачничали, выгоняя скот из глубоких лощин.
Через час стадо было в загоне, и люди приступили к главной работе. Ковбой бросает лассо и захватывает им задние ноги теленка, а потом тянет его с помощью лошади назад, упирающегося и истошно мычащего. Двое помощников захватывают его голову и хвост, делают растяжку. Билл раскаленным добела тавром прожигает шерсть и кожу теленка, его жена делает вакцинацию. Гарри инструментом типа клещей вырывает корни рогов, Боб кастрирует бычков перочинным ножом и складывает «оные» в ведро, чтобы потом компания ими полакомилась. Операция длится с минуту, но сколько боли и страдания переживает каждое животное!
Ковбои носятся с лассо по загону, коровы и телята шарахаются от загородки к загородке, воздух пропитан навозом, потом, болью. Смрадный дым горящей шерсти и кожи поднимается к небу. Боже, как хорошо, что я уже не теленок!..
При заходе солнца кавалькада всадников возвращается на ранчо, где женщины приготовили, как и у нас, макароны по-флотски, гамбургеры, сосиски; на десерт виноград, арбузы, яблоки. В изобилии пиво «Курс» и только одна бутылка виски, которую распивают из горла, по-русски. Из пятнадцати человек двое курящих, большинство жует табак фирмы «Копенгаген», и Боб утверждает, что настоящий мужчина табак не курит, а жует.
После ужина иду на берег тихо булькающего ручья и раскуриваю трубку. Луна поднимается над Скалистыми горами. Ваня, наскубавшись до отвала медовой травушки, подходит сзади и благодарственно щекочет мягкими губами затылок. Благодать!

КРИСТИАН

27 июня

Утром Скотт Мартинез подарил мне свою потную продырявленную шляпу и вместе с Джэйсоном приволок два мешка овса. От одного пришлось отказаться — нет свободного места в телеге.
Километров через 20 показалась китообразная громадина скалы Независимости, на которой тысячи переселенцев вырезали, выбили, написали автографы. Новые смертные карабкаются на вершину, чтобы оставить след в вечности.
Переселенец Генри Хэйг писал в дневнике, что 17 июня 1850 года слева от дороги показалась «...скала Независимости, это огромный валун, лежащий посреди прерии, тридцати метров высотой с южной стороны и пониже с северной, куда можно забраться. Я написал свое имя 17 июня, через месяц мои отец и брат, проходя это место, узнали, что я уже здесь был». Как видно, в те времена оставление автографов имело какой-то практический смысл, особенно, когда их было мало, а не десятки тысяч, как сейчас.
Трава около этой скалы выгорела, так что надо двигаться дальше и подыскивать пастбище. Пару километров западнее, справа, в долине реки обнаружил ферму под названием «Глухой колокол». Хозяина, Нормана Парка, дома не было, но его работницы, Сандра и Кристина, позволили распрячь лошадь и даже сена дали. Ферма стоит в низине, здесь сыро и комаристо.
Особенно доняли комары, когда мы отправились к Дьявольским Воротам, через которые река проточила узкое русло и, закручивая водовороты, рвется на свободу в долину. Невдалеке пасутся антилопы и мускусные олени, в этих местах можно встретить и горного льва, называемого еще кугуаром или пумой.
Хозяин фермы вернулся вскоре и распорядился выдать лошади зерна и сена, но в дом к себе не пригласил. Его работники, Брюс и Кристина Катбертсон, рады были разделить со мной ужин, но в меня ничего кроме питьевой соды не лезло.
Брюс работает на ферме уже 18 лет, но до сих пор не обзавелся собственным домом, не говоря уж о ферме или собственном скоте. Вся жизнь молодых супругов сосредоточена вокруг только что рожденного сына, и счастья в этом доме в миллион раз больше, чем в хозяйском. (Вот написал эти строки и вспомнил классику, что люди счастливы одинаково, а несчастливы по-разному.)
Во всяком случае, счастливой эту ночь можно было назвать с большой натяжкой. Тент абсолютно не защищал от комаров и гнуса, желудок разрывало болью, лошадь тоже не спала, а утром предстоял долгий и крутой подъем на перевал Зеленой горы.
Поселок Мад Гэп (грязная расщелина) находится на перекрестке трех дорог. Есть там магазин с бензозаправкой, хозяева которой, Джефф и Дэбби Хоббс, предложили ночевку у заброшенного дома с палисадником. Я запустил туда лошадь, сам же устроился в телеге, благо комаров здесь меньше, чем возле Дьявольских Ворот.
Перед отходом ко сну побродил по окружающим холмам и обнаружил массу окаменевших деревьев и костей крупных животных. Ну что ж, подумал, поспим на костях динозавров. А по радио поют: «Каждый нуждается в ком-то, чтобы любить».
Ведь и сам-то я всегда хотел кого-то любить. Но лежит на мне какая-то дьявольская печать, и никто, в кого я влюблялся, не отвечал мне взаимностью. А может, Господь бережет меня для чего-то большего. Да спи ты, Толяшка, а мысли греховные закопай рядом с динозаврами. Наверное, и у них страсти кипели необузданные — вот и вымерли от эмоционального пережога.
Утро было солнечным, холодным и живительным, но соду все равно пришлось принять. Только этот спасительный бикарбонат натрия унимает застарелую язву, заливаемую избытком соляной кислоты. Никакие новейшие «тагаметы» и «маалоксы» мне не помогают. Правда, грех мне жаловаться, ведь дана мне язва как дар Господень — давно бы спился иначе. Чуть подольше загужуюсь, так она мне и врежет — напомнит: папаня твой от цирроза печени сыграл в ящик. А была бы у него язва, до сих пор бы землю коптил.
Мама развелась с отцом еще до моего рождения, и видел я тятеньку всего три раза в жизни, и последний раз — в гробу. Не осталось у меня сентиментальных воспоминаний о нем, только горечь от невозможности найти родственную душу.
Рядом с кибиткой остановилась коневозка, из которой вывел лошадей ковбой Дон Мори. Он приехал с тремя сыновьями таврить скот на ранчо семейства Макинтош, которому принадлежат здесь тысячи гектаров пастбищ. Узнав, что Ваня очень не любит быть на привязи, Дон подарил мне кожаные, с цепью посередине, лошадиные путы.
Крутой подъем по 287-й дороге и разреженный воздух (высота здесь порядка 2,5 километра) вынуждают часто останавливаться для роздыха. И вот подрулил на площадку, где стоял трейлер, в котором отдыхала пара пенсионеров из Аризоны.
Джеймс Брайан явно был моложе меня, но мы сразу с ним сошлись и разговорились о наших молодых годах. Был он когда-то профессиональным военным и служил в подразделении «зеленых беретов», где готовили их сражаться с нашим «спецназом». Пройдя дополнительную тренировку в Англии и Италии, оказался во Вьетнаме, где выжигал вьетконговцев в их подземных тоннелях, а заодно и мирных жителей в деревнях. На каждого погибшего американца пришлось тогда десять вьетнамцев. (Во время Отечественной войны на каждого убитого немецкого солдата пришлось пять русских.)
Джеймс меланхолически отметил:
– Вы, русские, ничему у нас не научились, вот и получили свой Вьетнам в Афганистане, а теперь в Чечне. Слава Богу, что нам-то не пришлось столкнуться лоб в лоб. Ваши парни знали наши методы борьбы, но и мы не зря тренировались. Возьми, Анатолий, этот компас, сделанный в Швеции. Он порядком послужил мне во Вьетнаме. Тебе он пригодится в дороге, а я на пенсии, по джунглям и пустыням больше не лазаю.
Я с благодарностью принял этот драгоценный подарок, не отказался и от банки диетической пепси-колы, и потянулся дальше в горы.
В поселке Джеффри-сити всего 127 жителей. Когда-то в его окрестностях были урановые рудники, на которых работало несколько тысяч человек, и славился город пьянством и драками. Но после того как Канада и СССР выбросили на рынок свою урановую руду, цены упали с 46 до 14 долларов за тонну, и шахты пришлось законсервировать. Только несколько человек остались здесь для захоронения радиоактивных прудов и отвалов.
Мужское население поселка проводит большую часть времени в баре «Расчелина». Там и посоветовали мне искать братьев Макинтош, чтобы достать у них зерна для лошади. Они не заставили себя долго ждать и нарисовались вскорости. Чарли и Джо были в среднем возрасте, от сорока и выше. Налиты были они алкоголем так, что мешки под глазами переходили в напузыренные пивом животы, болтающиеся при ходьбе из стороны в сторону.
Их предки, трудолюбивые и напористые шотландцы, владели землями во всей округе, потомки же пропивают остатки. Чарли уже лишился скота и земель, а Джо сейчас на грани банкротства. Они съездили к себе на ранчо, привезли мешок овса и пригласили разделить с ними компанию, но у меня желудок разрывался от боли, да и за лошадью нужно было присмотреть.
Устроил Ваню на заброшенном участке для передвижного дома, там и трава была, и забор присутствовал. Хотя не было рядом ни речек, ни озер, комары одолевали немилосердно. Я уж и мыльной эмульсией лошадь обрабатывал, и водой с уксусом поил, и дорогой противокомариной косметикой натирал, а результата никакого (опять забыл о трех «в», помогающих от гнуса: время, выдержка, ветер). А сам в кибитку спрятался в надежде табачным дымом комара одурить.
Слышу, трещит снаружи мотоцикл. Пришлось выглянуть, а там на «харлее» восседает огромный мужик с длинной седой бородой, в комбинезоне и ковбойских сапогах; девятимиллиметровый пистолет предупреждающе торчит из кобуры.
– Привет, меня зовут Кристиан Андерсен. Давненько не видел на дороге лошадь с телегой, да еще из России, — гудит он своим дьяконообразным басом.
Громада Криса прямо-таки нависала надо мной. Из него исходила сила и уверенность в себе. Наверное, таким безоглядно подчиняются и отдаются не только женщины, но и мужчины.
— Ну, что там у вас в России, когда голосить перестанут и работать начнут?
— Нам главное — поговорить да поддать. Похоже, и к нам какая-то демократия пришла, и кто будет следующий президент — не так уж и важно. Совсем как у вас в США.
Крис, пообещав завтра встретить меня на дороге и подвезти корма и воду, взгромоздился на «харлей» и угромыхал на свое ранчо под названием «Гризли».
Крис выполнил обещание, и на следующий день на дороге встретили меня два его сына на мотоциклах, а сам Крис был за рулем трактора «Беларусь». Привезли корм и воду для лошади, а для меня бутерброды с горячим кофе.
— Вы, русские, если захотите, можете делать хорошие машины, — прокомментировал Крис достоинства белорусского трактора. — Ну ладно, Анатолий, увидимся вечером, мне сегодня еще пять километров забора надо починить. У нас своих тысяча гектаров, да еще столько же арендуем, работы невпроворот. Но хочу я с тобой вечером о Боге поговорить.
Этого мне только не хватало — я начал уже заранее беспокоиться. Ведь точно, Библию с собой привезет, а у меня и так их уже четыре.
Около бензоколонки в поселке Свитвотер (сладководный) встретил трех велосипедистов, Питера Ринальди, Тео Стюарт-Сэнда и Грега Уилка, ехавших с западного побережья в Нью-Йорк и проезжавших в день порядка ста километров. После обмена информацией о предстоящих нам дорогах, Питер записал в моем дневнике: «Все, кто блуждают, необязательно потерялись». Ну, прямо-таки в точку попал.
Остановился ночевать на территории кэмпинга и отметил, как прибывшие незадолго до меня туристы, не успев распаковаться, собрались и спешно бежали. Ясно было, что комар нам сегодня даст прикурить. Учитывая предыдущий опыт, я уже не поливал инсектицидами ни себя, ни лошадь. Господь терпел и нам велел.
Не знаю, каким образом нашел нас Крис, но приехал вскоре он на «джипе» и привез трех младших дочек: Анжелу, Глорию и Кристал-Джой, а всего у него 11 детей. Привез он также хлеб собственной выпечки, любимое пиво, пшенично-вишневое, и почему-то, острейший нож собственной заточки. Не знал, наверное, что нож дарить — к ссоре. Был он во все том же комбинезоне и футболке с короткими рукавами, а свои розовые очки не снимал ни днем, ни вечером. Комаров он напрочь игнорировал, как и они его. Правда, на мне они явно отыгрывались.
Как я и ожидал, он привез в подарок Библию и, размахивая ею, принялся внушать мне, что Иисус Христос — сын Божий и Бог одновременно. Пришел он в мир, чтобы нас от грехов спасти, и до тех пор, пока мы в него не поверим и не пойдем за ним, не будет нам спасения.
Тяжело приходится, когда на тебя, кроме комаров, наваливается пророк в образе громовержца Криса. Будучи христианином, я не признаю божественную природу Христа. А может, и действительно был или стал он Богом?
— Крис, Бог во мне. И является ли он одновременно Христом, и существует ли триединство: Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух Святой — я не знаю. Придет время помирать — все само собой рассортируется.
— Проси Бога, чтобы он для тебя Христа открыл. Обещаешь?
— Хорошо, обещаю, — слабо отбивался я от Криса и комаров.
Три дочки Криса, как три ангелочка, окружили его и обмахивали ветками. Он и был для них Богом. Никогда раньше я не видел столько любви между отцом и детьми. Прощаясь, он пригласил приехать к нему на ранчо осенью, погостить и поохотиться. Может, когда-нибудь и приеду. До свидания, Крис, хотелось бы мне верить и жить так, как ты.



СТАРАТЕЛИ

1 июля

Есть в штате Нью-Джерси, на берегу Атлантического океана город-казино Атлантик-сити. Туда приезжают миллионы игроков попытать счастья, зная при этом, что вероятность выигрыша меньше чем один к тысяче. Но мечта всегда была сильнее логики.
А мне нужно добраться до другого Атлантик-сити, что в штате Вайоминг. В шестидесятых — восьмидесятых годах 19 века здесь бушевала золотая лихорадка. Редкие счастливчики действительно находили жилы и самородки, остальные же надеялись, что вот-вот их найдут. И поселок золотоискателей, поставивших на кон свое имущество и жизнь, не случайно в 1868 году был назван Атлантик-сити, в честь своего старшего, рискового брата.
Для доставки продуктов и снаряжения в город золотоискатели проторили дорогу, по которой сейчас еду. Уже больше ста лет, как ушли старатели, и пользуются ею сейчас только местные ранчеры. По крайней мере, эту информацию я получил на последней стоянке.
Вверх- вниз, с холма — на холм; местами дорога напоминала огромную стиральную доску. Да еще когда-то по мокрой дороге прошел грузовик, и закаменевшая колея, оставленная его протекторами, состоит из горбов и впадин. От тряски стучали друг об друга челюсти, откручивались от телеги болты и шурупы. Лошадь, естественно, шла там, где ей легче, а колеса попадали в разбитую колею.
А вокруг бесчеловеческая природа (вот, придумал такое слово, и даже самому оно мне понравилось, а кому еще наши глупости нравятся?). Действительно, по сторонам не видно следов деятельности человека, да и его самого не видно. За восемь часов пути обогнал меня только один «пикап», но сидевшие в кабине мужчина и женщина не отреагировали на мой призыв остановиться.
По сторонам дороги кусты полыни до горизонта, антилопы с антилопятами безбоязненно переходят дорогу, утки и гуси плещутся в еще не высохших старицах, «прерийные собачки» (вроде наших сусликов) торчат живыми пеньками около норок, готовые в любую секунду нырнуть в укрытие. От них-то главная опасность на дороге. Свои запасные входы и выходы они устраивают на проезжей части дороги, и, шагнув в такую яму, лошадь запросто может сломать ногу.
Часам к пяти вечера облюбовал для остановки пойму ручья с зеленой травой. Рядом, на склонах гор, паслась отара овец, при пастухе на лошади. Я помахал ему приветственно, и он неспешно спустился в низину. Это был выжженный солнцем, выдубленный ветрами, припорошенный красной пылью мексиканец средних лет.
— Сколько миль осталось до Атлантик-сити? — спросил его по-английски.
— А ты говоришь по-испански? — в свою очередь ответил он по-испански.
Я когда-то изучал французский, понимаю польский, а вот с испанским — упущеньице. Наверное, не было смысла спрашивать, говорит ли он по-русски. Будем общаться телепатически.
Распряг и стреножил Ваню, отправил пастись к ручью, а сам засел за дневник. Когда через некоторое время вернулся к реальности, с удивлением обнаружил, что лошадь пасется в тесной компании тысячи овец, выскубающих последние былинки вокруг нее. Как мне показалось, пастух с усмешкой следил за этим нашествием, а его две собаки довольно агрессивно приближались к телеге.
Пришлось собрать манатки и отправляться дальше, чтобы через пару километров устроить новый лагерь около пересохшего ручья. Не успел устроиться, как к моему лагерю подрулил тот самый автомобиль с парой пассажиров, которые утром не захотели общаться со мной. Эта супружеская пара была на хорошем взводе, но пыхтела пьяным доброжелательством.
Арт Ротмейер с Сюзанн Хортон мыли золото километрах в 15 западнее моей стоянки. Месяц назад, будучи на рыбалке, Арт, всегда имеющий при себе промывочную бадейку, решил промыть песок в ручье и добыл за один присест золота долларов на 300. Такой дневной урожай считается в золотодобыче рентабельным, но если намываешь за день золота на 100—200 долларов, то такая добыча не оправдывает затрат.
Супруги уволились с работы и сегодня привезли оборудование и скарб, чтобы начать промывочный сезон. Отмечая его начало, они успели изрядно насосаться пивом. Решили и меня угостить, на что я возразил:
– Спасибо, Арт, водки, возможно, и выпил бы, а пиво мы, русские, только по утрам пьем, на опохмелку. – Конечно же, соврал я, но вряд ли они могут проверить наши обычаи.
Лет 25 назад Арт служил в армии и привык стрелять из всех видов оружия, тому и жену обучил. Я никогда в жизни из пистолета не стрелял, армию же обошел по причине язвы двенадцатиперстной кишки. А у них был целый арсенал ружей и пистолетов, включая «смит-энд-вессон», «беретту», «глок» и т. д.
Наверное, по трезвости они стреляют снайперски, но пиво расстроило координацию и, к своему вящему удивлению, я оказался не хуже их в стрельбе по пивным банкам.
Супруги как-то неохотно согласились принять меня завтра на месте промывки, чтобы поучить старательскому искусству. Возможно, опасаются, что расскажу другим об их местопребывании. Совсем уж окосевший Арт на прощание шутит:
– А ты не думаешь, что мы просто преступники и скрываемся здесь от полиции?
 Ну, прямо-таки новоявленные гангстеры, Бонни и Клайд! И этого я отнюдь не исключаю.
Часов в 5 утра проснулся от блеяния овец — вчерашняя отара за ночь проскубала два километра пастбищ и теперь ненасытно приближалась к моему лагерю. Спешно запряг лошадь и подребезжал по выворачивающей потроха дороге старателей.
Проводя лошадь через очередные ворота в проволочной изгороди, оказался с передком телеги по одной стороне изгороди, а задняя часть рухнула на подходе. Будь я на облучке, так бы мордой лица об грунт и шарахнулся, ан Господь сохранил прелести моего лица. Оказывается, сломался от тряски шкворень поворотного стола телеги, соединявший ее переднюю и заднюю части. А вокруг — никого, только цикады стрекочут да гремучие змеи хвостами с кожаными бубенчиками помахивают. До ближайшего населенного пункта 20 километров.
Оседлал Ваню и решил добираться туда верхом, но, проехав с километр, уразумел, что с такой верховой скоростью я до ночи не доберусь до Атлантик-сити. Вернулся на место катастрофы и решил самостийно подремонтироваться, подняв заднюю часть телеги подваживанием и подставив под нее передок. Да где там! Дрын-то для рычага я нашел, чтобы телегу подважить, да некому подпорки ставить, а Ваню долго этому обучать.
Господь посылает нам не только испытания, но и помощь в их преодолении. Так и здесь — вскоре на дороге показался грузовик Джона Филпа, владельца той самой надоедливой овечьей отары. Он извинился, что не может мне помочь, но с удовольствием взялся довезти до городка. Я стреножил Ваню и отправился за помощью в Атлантик-сити.
Проезжая по этим безлесным местам, видишь, почему их называют американской Сибирью. Деревья растут только в долинах речек или в низинах, между скал, да не растут, а стелятся. Зимой морозы доходят в этом высокогорье до 30 градусов как по Цельсию, так и по Фаренгейту. Лето приходит сюда только в середине июня и длится лишь пару месяцев.
Через час мы были в столице золотоискателей, Атлантик-сити. Зимой здесь практически никто не живет, а летом обитатели проводят время в двух ресторанах: «Меркантил» и «Сэйжбраш». Там мы с Джоном и обнаружили Марка Рамсея. Лет сорока, с короткой бородкой и любознательными голубыми глазами, он здесь совмещает обязанности мэра, полицейского и пожарного. Узнав, что со мной произошло, он присвистнул:
– Застрял ты в районе Ламинтэкской горы. Там и на вездеходе не всегда проедешь. Ладно, вот разгружу телеграфные столбы и поедем.
Через час мы отправились на место катастрофы на его грузовике, где была установлена сварочная аппаратура. По дороге он все удивлялся, какая нелегкая занесла меня на эту не указанную даже на картах дорогу. Как Марк выразился:
– Только мазохисту или преступнику может прийти в голову отправиться по этому маршруту.
А я сижу рядом и киваю на его сентенции угодливо-соглашательски. Да, я садо-мазохист и преступник, еще и кретин притом, только помоги, Марк, ради Бога.
На месте он подважил телегу домкратом, и за 15 минут все было готово. На прощание он пошутил:
– До встречи, Анатолий. Авось, к ночи доедешь, а на месте я еще подварю, чтобы до Портленда добраться. Слабоватую у вас, в России, сталь для телег используют, да и сварка халтурная. Надо бы мне к вам съездить и поучить мужиков сварке.
Промолчал я. Последний раз сваривал это место телеги мой друг Брюс Хилл, и было это не в России, а в штате Огайо, всего месяц назад, и тоже обещал, что до Портленда я доеду без проблем.


ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ

4 июля

Поздно вечером добрался-таки до Атлантик-сити и заночевал на подворье пенсионера Алекса, бобыля и пропойцы. Двор его дома зарос могутной травой, а золотоносный ручей пересекал лужайку, откладывая желтые песчинки для будущих золотоискателей. Освободив лошадь от сбруи, я достал фонарик и прошелся вдоль ручья, надеясь высветить ожидавший меня здесь долгие годы самородок. Но столь оригинальный метод золотоискательства не принес соответствующего успеха, вероятно, счастье меня ждало где-то в другом месте и временах.
Утром вчерашний спаситель и хозяин овечьей отары Джон Филп пригласил меня на завтрак в ресторан «Сэйжбраш» (перекати-поле), где столуется большинство жителей городка. Джон большой любитель русской истории, и особенно Петра I, который, по его словам, цивилизовал русских. По мне, так этот тиран разрушил русскую культуру, дав взамен суррогат европейской. Исполнилось  300 лет, как он подписал с Англией договор о свободном ввозе в Россию табака. Когда в Англии ему заметили, что русские считают курение грехом, Петр решительно ответил: «Я их переделаю на свой лад, когда вернусь домой!»
Могу также подкинуть украинским националистам хорошую развесистую клюкву о том, что Петр уже тогда разработал далеко идущий план уничтожения хохлов посредством никотина. Обычай курения табака особенно привился среди запорожских казаков, и люлька, как они говаривали, была «дороже пасхи, из церкви принесенной», была бы дороже жинки, но жинками они не обзаводились, а без трубки жизни своей не мыслили.
Каким-то хитрым путем переняли они обычай американских индейцев собираться в круг и курить общую «трубку мира», только называли они ее «очеська люлька». Такое времяпровождение заразило их ленью и пьянством. Поэтому и складывали о запорожцах вирши:
Се козак-запорожець, нi об чiм не туже:
Як люлька у й тютенець, то йому й байдуже,
Вiн те тiльки й знау —
Коли не п’у, так вошi б’у, а все ж не гуляу!
Великий Николай Васильевич Гоголь подметил этот происк русских империалистов, ввезших табак на Украину. Героя его, Тараса Бульбу, пагубная страсть к курению приводит к гибели. Он оторвался было верхом от погони ляхов, но по дороге обронил люльку и решил вернуться, чтобы не досталась она поганым католикам. Взяли те его в плен и сожгли за милую душу. Можно, конечно, издеваться — мол, «жадность фраера сгубила», а можно и посочувствовать пагубной Тарасовой привычке к никотину. Правда, я не хохол, а курю с семи лет, но в каждой великой семье — не без хорошего урода.
Американцы пошли своим путем, после того как вначале табаком заразили Европу, которая заразила нас, а мы поделились этой заразой с украинцами. Собравшиеся в ресторане с осуждением воротили носы от моего пахучего вирджинского табака, который теперь они экспортируют в Россию, сами-то здоровье берегут.
Большинство обитателей городка — дачники и туристы. Ощутимый контингент — золотоискатели, приезжающие сюда не только из соседних штатов, но также из Европы. Поскольку моют они золото нелегально и на чужих землях, публика эта скрытная, в контакт не вступающая. Те же Арт и Сюзанн, расколовшиеся мне по пьянке о своем занятии, при следующей встрече были немногословны и в гости не звали.
Жившие в соседнем доме Том и Бьюла Бишоп приехали сюда из Каспера, где я провел несколько дней в поисках коновала. Они пригласили меня на обед с форелью, и, что замечательно, пригласили еще до того, как пошли на рыбалку, то есть они не сомневались, что поймают рыбы столько, сколько захотят. И ведь поймали!
Том был в моем возрасте и сменил, как и я, массу профессий, а в последние годы пишет книги о жизни на природе. Одну из них он мне подарил, называется она: «Золото! Как добывать его» и выдержала 12 изданий. Я просмотрел ее и сразу же понял, почему я до сих пор не нашел моего золотишка — метода была неправильной. Я пообещал Тому пошустрить с изданием его книги в русском переводе. Наши ребята тоже хотят быть богатыми.
После ужина с запеченной форелью, да еще под водку, я показал хозяевам свой журнал с именами и адресами людей, которых я встретил в городе Каспере. Они нашли там массу знакомых имен, а я понял, что мир тесен тогда, когда ты сам обширен.
Нескончаемые хлопоты приносит мне Ваня. Одолевают его комары, пугают бродячие вокруг койоты и другие дикие звери. После того как он два раза сломал ворота и пытался сбежать, куда глаза глядят, пришлось вольнодумца стреножить.
А городок готовится к главному празднику страны Дню Независимости, отмечаемому ежегодно 4 июля. Мне хочется его отметить здесь, с новыми друзьями, но есть еще «социалистическое обязательство», данное самому себе, — пересечь Сауз Гэп (южный проход) через Скалистые горы тоже в День Независимости. Поэтому я решил в тот же день, после парада, проехать дальше на запад и достигнуть перевала.
Соседний городишко, Сауз Гэп, стоит на границе между восточной и западной частями материка, разделяемого горами. Мои предшественники-переселенцы, поднявшись на этот перевал Скалистых гор, уже знали, что оттуда воды текут не к Атлантическому, а к Тихому океану.
С утра участники парада собрались около пожарного депо, и моя лошадь с телегой оказались немаловажным компонентом этого шествия. Ровно в 10 утра мы выступили. Первым тарахтел на «харлее» бармен ресторана «Сэйжбраш» Боб, за ним, с флагами США, шествовали супруги Бишоп. Третье место занимали мы с Ваней с развевающимися по сторонам телеги американским и русским флагами. Я врубил на полную громкость портативный проигрыватель с цыганскими песнями Сличенко, но музыка была громкой только для меня, а не для участников парада. А еще я пытался лихо щелкать кнутом, и когда это случайно получалось, то лошадь пугалась и шарахалась в сторону, нарушая и так не очень стройную процессию.
За нами ехал мальчишка на газонокосилке, с плюшевым медвежонком на багажнике. Следом на старинном армейском «джипе» ехал мой спаситель Марк Рамсей, за ним следовал грузовик, в кузове которого сидели дети и официантка ресторана «Сэйжбраш» Шери в одежде братца-кролика. Организатор парада Джон Ховел ехал последним, в багажнике его велосипеда была установлена портативная пушечонка.
Прошествовав до ресторана «Меркантил», участники парада выстроились около флагштока, и хозяин ресторана Рик Безансон под хилую канонаду пушки поднял флаг США. Я же при этом отъехал в сторону и держал лошадь под уздцы, но Ваня уж ко всему привык — что ему эта жалкая канонада! После этой церемонии участники парада отправились в соседний городок-побратим Сауз Гэп, за ними поплелся и я.
Крутенькими оказались эти 10 километров предгорий. Дорога поднималась и опускалась почти под 45 градусов, и мы двигались зигзагом — от обочины к обочине, отдыхая, когда я ставил телегу поперек дороги. Спускались же на дымящихся тормозах, и приехали в город предельно измотанными. Ваню удалось устроить в загоне около дома лесника. Сам же я отправился в центр города, чтобы познакомиться с его историей.
Когда в прошлом веке здесь для перемены лошадей остановилась почтовая карета, везшая Марка Твена, к ней подошел владелец гостиницы, почтмейстер, кузнец, мэр, констебль, прокурор — все в одном лице. Тогда здесь было всего четыре рубленых дома и десять жителей. Не думаю, что сейчас, в зимний период, здесь больше обитателей. Летом же этот городок превращается в туристский аттракцион.
Центральную улицу восстановили в том виде, какой она была в середине прошлого века. А на центральной площади для детей сегодня устроили соревнования, подобных которым я никогда раньше не видывал. Вначале они состязались, кто дальше швырнет с ноги расшнурованный башмак либо кроссовку. Вторая часть была более экзотической: в плетеных корзинах принесли хорошо высушенные коровьи лепешки и задачей было как можно дальше их метнуть. Оказалось, что наилучший результат дает метание их методом греческих дискоболов, и местный кузнец Стивен Грин оказался наилучшим лепешкоболом. Меня так и подмывало тоже посоревноваться, но год назад я поломал руку в запястье, катаясь на роликовых коньках, и до сих пор не восстановил былую могутность этой длани. Ну а какой смысл соревноваться, если заранее знаешь, что первым не будешь?
Около моста, на берегу ручья, профессиональный старатель Сэм Питерсон учил детей промывке золота. Из заранее привезенной кучи золотоносного песка он набирал жестяной тарелкой порцию и вместе с клиентом промывал песок в ледяной воде ручья. Оставшиеся на дне тарелки крупинки золота он собирал в маленькие бутылочки и вручал молодым старателям. С каждого счастливчика брался доллар. Намыл он и мне золота, но поскольку денег не взял, то и золота на дне оказалось меньше, чем на доллар. В журнале он написал пожелание: «Пусть в твоей тарелке, Анатолий, всегда что-то блестит».
А потом супруги Бишоп приехали за мной и отвезли в ресторан «Меркантил» на празднование Дня Независимости.
Весь цвет двух соседних городков собрался здесь и в соседнем ресторане «Сэйжбраш». Играли по очереди два ансамбля, особенно наяривала группа под названием «Бизоньи лепехи» под управлением пианиста Джона Мянчинского. Джон — колоритная фигура по местным, да и, наверное, национальным масштабам.
Вот уж более 20 лет он выводит породу коз, способных переносить грузы на дальние расстояния. Преимущество коз перед другими вьючными животными в том, что они неприхотливы, сами могут найти пропитание в горах и, главное, могут вскарабкаться туда, куда ни мулы, ни ишаки даже без груза не пройдут. Он подарил мне свою прекрасно изданную и иллюстрированную книгу «Вьючная коза» и написал на титульном листе: «Анатолий, твое путешествие с лошадью и телегой восхитило меня. Хотелось бы сделать что-то подобное в будущем, а пока путешествую с козами по нехоженым тропам Вайоминга. Удачи тебе».
На этом вечере оказались несколько его клиентов, приехавших издалека, чтобы путешествовать по горам Вайоминга в компании Джона и его вьючных коз. Чак Грэм, к примеру, приехал из Калифорнии. До этого он покорил гору Килиманджаро, путешествовал по пустыням Африки и Австралии, а теперь работал спасателем на водах в знаменитой Санта-Барбаре. Немало, наверное, нужно иметь денег, чтобы позволить себе путешествовать по миру и работать на почти не оплачиваемой, но престижной должности спасателя дамочек Калифорнии.
Залы ресторана были полны, и вновь прибывшие устраивались на веранде или в соседнем ресторане. Люди подходили познакомиться и расписаться в моем журнале, и пожелать доброго пути. К примеру, Эми Девик записала: «Господь дал нам память, чтобы иметь розы в декабре. Я завидую твоей свободе и целенаправленности».
Местный шериф Херб Кассел цедил пиво и танцевал со старушками-туристками, а когда я спросил, есть ли у него запасная шерифская нашивка, он, поколебавшись недолго, спорол свою с левого плеча и вручил мне.
Напротив ресторана, через дорогу, на средства хозяина устроили фейерверк, длившийся полчаса. По грандиозности и продолжительности он не уступал фейерверку в нашем Санкт-Петербурге. Уже под утро Том Бишоп привез меня на стоянку, и Ваня презрительно повернулся широким задом к хозяину-гулене.


ПЕРЕВАЛ
 
5 июля

Ошибся я в расчетах — оказалось, от города до самого южного перевала еще порядка 15 километров дороги. Достиг его в 2 часа 36 минут пополудни, высота над уровнем моря 2204 метра. Урраа! Перевалил Скалистые горы и доказал справедливость фразы из песни Аллы Пугачевой: «Если долго мучиться, что-нибудь получится».
Мой предшественник, Бенджамен Оуэн, писал 8 июля 1856 года: «Только два бизнеса процветали на южном перевале — небольшая лавка и кузница для подковывания волов. Их переворачивали вверх ногами, не спрашивая желания, и давали возможность кузнецу делать, что было нужно».
Тремя годами позже переселенец по фамилии Батлер описывал это место в другом состоянии души: «Кровопийцы владеют этой лавкой и дерут за виски немилосердно с тех, кому выпить хочется». Явно был он в состоянии похмелья после празднования Дня Независимости, а денег на шкалик не хватало. А мне-то каково — лавку, почитай, сто лет как закрыли, поди, опохмелись, если даже денег наскребешь!
По случаю праздников эта дорога оживлена. Проезжие останавливаются и делятся продуктами или напитками, так что телега тяжелеет, а я жирею, жратву пожирая. Коммивояжерка из Сан-Диего Глория Шварц, торгующая косметикой, надарила мне образцов мыла, кремов и зубной пасты. И неудобно было отказываться. Стыдно признаться, но мылом я не моюсь, а предпочитаю шампунь, и зубы чищу не пастой, а питьевой содой, да не очень помогает — курильщик-то я хронический.
Вспомнился, по случаю этой косметики, грустный эпизод собственной биографии. Лет десять назад была у меня любовь с Мэриан, предки которой много лет как обосновались в этой стране. Их потомков называют в Америке с почтением — ВАСП (WASP), что расшифровывается как — Белые Англо-Саксонские Протестанты. (Занятно, что «wasp» также по-английски — оса.)
Так вот, ко дню Святого Валентина, когда влюбленные дарят друг другу подарки, отношения наши с Мэриан достигли самой холодной точки, что по Цельсию, что по Фаренгейту. Вот в этот-то святой для влюбленных день и подарила она мне кусок мыла — умойся, мол, паразит!
Стерпел я оскорбление, голодным будучи, да и бутылка красного вина была на столе. Уселся с ней питаться подобием макарон по-флотски, только подлиннее, спагетти называются — на более сложные блюда у нее фантазии не хватало. А есть их неудобно — то и дело с вилки соскальзывают, наклоняться над тарелкой приходится. А ей только дай повод, вот и съязвила: «Анатолий, вилку нужно ко рту подносить, а не рот к вилке!» Уж этого-то я выдержать не смог — надел пресловутые спагетти по-флотски ей на голову и ушел навеки. Адье, моя американская принцесса Покохонтас, авось увидимся  в следующей жизни.
Здесь, в пустыне, некому следить, как питаешься. Распряг лошадь, стреножил и пустил скубать редкие былинки. Овес еще оставался, и я отмерил Ване три банки. Сам уселся в телеге писать дневник, медитировать на последние лучи заката и пытаться получать наслаждение от теплого баночного пива. Ване надоело искать траву там, где ее нет, он пришел к телеге, просунул свою огромную голову внутрь и задремал вместе со мной.
Поразительно, сколько добра есть в людях, особенно здесь, в пустынной, по американским стандартам, местности. Инженер на пенсии Дон Истман с утра привез бутерброды и сигары. Тэрри Виллоу, индеец племени арапахо, подарил «сонный фильтр». По верованиям индейцев, сны приходят к нам извне. Над постелью они вешают такой «фильтр» в форме кольца с сеточкой внутри, которая задерживает плохие сны и пропускает хорошие.
При подъезде к поселку Фэйрсон остановил меня дорожный полицейский Эдвард Сабурин и, как его коллега в Атлантик-сити, пополнил мою коллекцию полицейских шевронов, отпоров собственный с рукава. Он же предупредил о моем приезде своих друзей, супругов Стива и Мэриан Уатт, и они пригласили переночевать у себя в доме.
Оставив лошадь с телегой в церковном дворе, под присмотром батюшки Марка, мы приехали в дом Уаттов. Стив работает помощником шерифа в соседнем городе Рок-Спринг, а его жена уволилась из полицейских, чтобы воспитывать четверых детей.
У Стива не было левого глаза, но, как он пошутил, для работы это даже и лучше — не надо прищуриваться при стрельбе. Но лишился он его отнюдь не добровольно. В 1982 году, патрулируя шоссе, получил по рации сообщение об ограблении банка. Преступник скрылся с места преступления на машине и должен был быть где-то в этом районе. Стив остановил подозрительный автомобиль и подошел проверить документы, вот тогда-то и получил он пулю в глаз. Уже падая, успел он пустить пулю вдогонку, ранив преступника. Грабитель далеко не уехал и вскоре был задержан. Оказался он сыном начальника полиции, что не помешало присудить его к пожизненному тюремному заключению.
Стив был на суде и жалел, что этого подонка не приговорили к смертной казни. Но прошло шесть лет, и Стив открыл для себя Христа, и воочию понял значение слов — «простите и сами прощены будете». Он пришел в камеру заключенного, покаялся в своем грехе ненависти к ближнему и простил ему грех. После этого раз в месяц он навещает своего подопечного, несостоявшегося убийцу, который за хорошее поведение может получить свободу через 7 лет.
Не успел Стив рассказать эту душещипательную историю, как из диспетчерской поступило сообщение о драке около аптеки. Он пристегнул кобуру, вставил искусственный глаз и отправился на работу, возможно, на встречу с очередным преступником.
Переночевав в отдельной спальне и позавтракав впрок, отправился я штурмовать прерию. Это был самый дикий ее участок, где ни люди, ни скот не могли найти пропитания. Только антилопы да пустынные черепахи питались там полынью и сухой, прокалывающей нёбо травой. У края дороги написано было предупреждение: «Осторожно, дикие животные». В дорогу я прихватил канистру воды и запасся зерном, но сеном разжиться не удалось — авось перебьемся.


ДЭВИД ГРАНТ

7 июля

Водитель самосвала Джим Гатри остановил меня на перекрестке с 28-й дорогой. Эти мастодонты уже второй день мешали нам с Ваней, шастая туда и обратно и обдавая пылью, гравием и выхлопными газами. Джим рассказал, что возят они минеральную соду из карьера на нефтеперерабатывающий завод, за 150 километров. А все из-за того, что железная дорога запросила с добытчиков за транспортировку больше денег, чем его грузовая компания, которая и выиграла контракт. Работа хорошо оплачивается и является существенной добавкой в экономику района.
На прощание он подарил мне бейсбольную кепку с инициалами компании. Я с вымученной благодарностью ее принял и добавил к коллекции тридцати, подаренных раньше. В Америке любят дарить такие кепки, а также майки с названиями компаний или событий, к которым приурочен их выпуск. Продажа этих сувениров дает существенную добавку к доходам устроителей мероприятий. Только сам-то я ни кепок, ни маек не ношу, особенно после крещения в ковбои. По моим представлениям, им положено носить джинсы и клетчатые рубашки, покрываться шляпами с почему-то загнутыми вверх полями, а обуваться в остроносые сапоги — я до сих пор так и экипирован.
Подъехав к речке, решил передохнуть на ее берегу, разделить с ней спокойствие и первозданность течения воды и времени. Но вскоре рядом оказались Говард и Лиза Баргет с четырьмя детьми, приехавшие сюда из штата Юта, чтобы навестить место встречи знаменитого лидера мормонов Брайэма Янга со знаменитым исследователем и охотником Джимом Бергером. Джим в 1824 году открыл долину озера Солт-Лэйк, место будущего поселения мормонов.
Брайэм рассматривал возможность переселения секты мормонов c востока страны в эту страну обетованную, где они могли найти убежище от преследования ортодоксальных христиан. Его оппонент Джим Бергер сомневался в возможности хозяйственного использования земель в долине гигантского соленого озера. Он даже был готов заплатить 1000 долларов за первый выращенный там бушель кукурузы. Но он не знал, с кем имеет дело.
В 1844 году разъяренной толпой религиозных фанатиков был убит основатель секты мормонов Джозеф Смит, «Провидец, Переводчик, Пророк и Апостол Иисуса Христа». Причиной стало его решение баллотироваться на пост президента США на платформе основанной им «Партии божественной демократии». Само название партии и ее учение нарушали один из главных принципов американской конституции — разделения церкви и государства.
Возмущало ортодоксальных христиан и его многоженство, которое он оправдывал необходимостью произвести на свет как можно больше детей-мормонов, верящих в создание царства Божьего на земле. Кощунственно звучало его заявление, что Иисус Христос тоже был многоженцем. Джозеф Смит утверждал, что женами Иисуса Христа были Мария и ее сестра Марфа, а также Мария Магдалина, а после распятия на кресте и воскресения из мертвых он явился прежде всего этим женщинам, а уж потом апостолам.
Когда он распорядился уничтожить печатный пресс газеты «Нову комментатор», критиковавшей его религиозные взгляды, то нарушил еще и «закон о свободе высказывания». Вместе с братом Хирамом Джозеф был заключен в тюрьму штата Иллинойс в городе Карфаген. Несколько членов милиции штата вломились в тюрьму и 27 июня 1844 года пристрелили братьев.
Мученика Смита заместил новый пророк, Брайэм Янг, которому было предназначено создать царство Божье на земле. Этот сорокашестилетний янки знал, что ортодоксальные христиане не потерпят рядом секту, верующую в то, что теперь именно он, Брайэм Янг, является воплощением Иисуса Христа на земле. Вместе с двенадцатью выбранными апостолами он разработал план переселения верующих на территорию, которая была свободна для поселения — Галилею, но не в Израиле, а в Америке.
Изучив донесение армейского офицера и географа Джона Фримонта, в котором говорилось, что долина Соленого озера годится для заселения, он сам туда отправился и встретил по дороге Джима Бергера. Ему удалось-таки вырастить первый бушель кукурузы, правда, используя искусственный полив.
Десятки тысяч людей, поверивших в возможность создания рая на земле, последовали за ним, чтобы заселить эту новую Палестину. А мертвое от засоленности Соленое озеро было аналогией Мертвого моря Израиля.
Обосновавшись там и обзаведясь 27 женами, Брайэм отправил в Калифорнию так называемый «Мормонский батальон», состоявший из молодых людей, задачей которых было основание новой колонии мормонов на берегу Тихого океана. Вскоре в долине реки Сакраменто они обнаружили залежи золота, которое могло принести секте мормонов неисчислимые барыши. К их вящему удивлению, Брайэм отозвал батальон обратно на главные квартиры в Солт Лейк и запретил продолжать добычу золота.
Этот гений знал, что шальная удача может испортить души его паствы и направить ее на путь обогащения и совращения. Брайэм считал, что люди по настоящему счастливы только тогда, когда в поте лица добывают хлеб свой. Он утверждал также, что бремя свободы для людей тяжелее бремени рабства. Зато церковь обязывалась предоставить прихожанам работу, жилье и пищу.
Брайэм издал указ, согласно которому, даже если мормоны найдут залежи золота здесь, в долине Соленого озера, они под страхом отлучения от церкви не имеют права его добывать. Золото — это дьявольское наваждение.
Семья Баргет была восхищена моим способом передвижения, и в дневнике Говард написал: «Анатолий, спасибо за возможность поговорить с тобой. Ты путешествуешь тем же путем, что и наши прадеды, шедшие из Иллинойса в Солт-Лэйк-сити. Спасибо за напоминание об этом опыте. Счастливо, и Господь тебя благословит». Естественно, мне особенно приятно было услышать это от потомков пионеров, которые не забыли героические времена своих предков.
Сразу после пересечения моста увидел облупившийся фанерный щит с предупреждением: «Замедлите скорость, оград больше не будет. Территория принадлежит Бюро по управлению землями». В этой части страны много таких земель, принадлежащих государству, настолько бесплодных, что ни один фермер в прошлом не оформил заявку на их пользование, и есть надежда, что они так и останутся первозданными. Растет здесь только шалфей, разновидность полыни, которую лишь антилопы могут употреблять в корм, а скот домашний на дух не переносит.
Наученный горьким опытом ночевки на берегу реки, на сей раз я остановился за километр до Зеленой реки, подальше от комаров и слепней.
Поя лошадь и приготавливаясь к ночевке, я был атакован армадой гнуса. Эти твари похлеще комаров — заедают до костей. Я знаком с ними по реке Бурее, что в Хабаровском крае, да и под Санкт-Петербургом можно на них нарваться. Как-то в окрестностях станции Сиверская они хорошо взяли меня в оборот — до сих пор помню, как чай пил через двойную марлю накидки. Ваня вскоре порешил бежать обратно в Фэйрсон, и я вынужден был надеть на него путы, а о себе здесь некогда думать — лишь бы ночь пережить.
Только утром я обнаружил, что разбил лагерь всего в 50 метрах от ирригационного канала с быстрым течением — любимым местом для размножения этой нечисти. Ох, век живи, а... — сами понимаете!
А лучше бы мне заткнуться по поводу нечисти. Ведь эта мелюзга — один из важнейших форпостов природы от вторжения человека. Кроме того, что комары и мошка являются важнейшим компонентом пищевой цепи, они еще по мере сил защищают от человеческого вторжения свою среду обитания и ведут с ним неравную борьбу.
При освоении Тюменского месторождения нефтедобытчики обратились к советским ученым за помощью, чтобы избавиться от комаров и гнуса. Наши «умники» ничего не придумали лучше, как залить соляркой все окружающие водоемы, за что получили массу премий и защитили не одну диссертацию. Они, действительно, снизили количество насекомых в районе промысла, отравив при этом водоемы на многие годы.
Ничем не лучше «умники» иностранные. Муха цеце живет в поймах рек Африки, вызывая сонную болезнь человека и преследуя домашний скот. Она столетиями охраняла диких животных — обитателей пойм от вторжения цивилизации. Под водительством Всемирной организации здоровья, при участии научного и технического гения передовых стран люди исхитрились практически извести эту мушку. Поймы рек вскоре были заселены скотом и человеком, и теперь ученые льют крокодиловы слезы из-за исчезновения бегемотов, носорогов, крокодилов и другой живности, обитавшей там, где сейчас кишат человеки.
В деревушке Фонтанель приехал на заправочную станцию и, как всегда, пошутил — мне суперчистой воды без добавки свинца. Разорился бы давно, если бы Ванюшка вдруг решил бензин потреблять вместо воды.
Хозяин колонки при моем появлении рассмеялся и заявил:
– Что-то много сегодня лошадников с телегами разъезжает в этих краях. Только час тому назад здесь проезжала телега с таким же бородатым возницей, направлявшимся на ночевку в кемпинг на берегу реки.
Я оставил лошадь на его попечение, а сам припустил к берегу реки на встречу с себе подобным лошадником. Да, ведь еще мне сообщили, что на телеге что-то было написано по-русски. Что за чертовщина — ведь мои бывшие коллеги, Петр и Николай, едут южным маршрутом и, как я слышал, должны быть сейчас где-то в пекле штата Алабама.
На поляне возле моста я обнаружил распряженную лошадь, привязанную к фургону типа вагончика. Крупными буквами на фронтоне было написано по-русски: «ШОТЛАНДИЯ». Я постучал в дверь с противомоскитной сеткой, и ее открыл почти я. Только у хозяина фургона бородка была длиннее, а волосы чернее. Мы уставились друг на друга в веселом удивлении и рассмеялись одновременно. Нам сразу стало легко продолжать общение, которое, надеюсь, будет длиться до конца жизни.
Дэвид Грант, действительно, был из Шотландии, но выехал оттуда на лошади с телегой четыре года назад, прихватив с собой жену и троих детей. В отличие от меня, он имел опыт работы с лошадьми, когда начинал путешествие. Он вынужден был продать дом, чтобы наскоблить денег для поездки на телеге с лошадью вокруг света — из Шотландии до Новой Шотландии, что на восточном побережье Канады.
Дэвид уже проехал Западную Европу, Украину, Россию, Казахстан, Монголию, Китай, Японию и самолетом прибыл в Калифорнию. Теперь ехал через США, чтобы перезимовать в Южной Дакоте, а весной отправиться в Новую Шотландию. Оттуда собирался пароходом либо самолетом отправить телегу с лошадью в Шотландию, завершив таким образом кругосветный маршрут.
Он столкнулся с массой проблем, пробираясь по объятой войной Югославии. Но, приехав на Украину, а потом в Россию, его семья встретила такое гостеприимство, что трудно было отказать всем людям, предлагавшим остановиться на отдых. Вот здесь он уже не потратил ни одного доллара или фунта стерлингов на прокорм семьи и лошади — абсолютно то же самое происходило сейчас со мной в США.
Тяжелые времена пришлось пережить Дэвиду в Монголии. На одной из стоянок трое налитых водкой монголов приехали на грузовике, чтобы украсть среди бела дня его мерина по кличке Трэйсер. Другого оружия, кроме рогатки, у Дэвида не было, но он подверг алкоголиков такому интенсивному обстрелу, что они отказались от своей дурацкой идеи. Правда, один из них, будучи кривым от рождения, заявил, что Дэвид подбил ему рогаткой глаз, и подал на него в суд.
Поскольку в Монголии все между собой родственники и потомки Чингисхана, судья оказался, естественно, на стороне пострадавшего и арестовал экспедицию. Он потребовал 100 000 долларов отступного, в случае отказа Дэвиду грозило пять лет тюрьмы. После нескольких месяцев переговоров и сидения посреди монгольской степи около Улан-Батора Дэвиду повезло найти женщину-окулиста из Новой Зеландии. Она согласилась за 3000 долларов оперировать косоглазого, после чего тот отказался от претензий, и экспедиция была отпущена.
Не успел Дэвид насладиться свободой, как на границе с Китаем его ждали местные бюрократы, чтобы засадить лошадь в длительный карантин, а его с семьей в кутузку. Его обвинили в каких-то нарушениях визового режима. В конечном итоге погрузили китайцы все семейство с телегой и лошадью на грузовик и через весь Китай привезли в порт, чтобы отправить в Японию.
Оказавшись в Стране Восходящего Солнца, уразумел Дэвид, что давно прошли времена самураев, ездивших здесь на лошадях, — только автомобилем или по железной дороге можно проехать через эту супериндустриальную и суперперенаселенную страну. Нужно было срочно отправляться в США, но все деньги были потрачены на откуп от коммунистических бюрократов.
Японская телевизионная компания объявила сбор денег в пользу семьи шотландцев с лошадью и телегой, и уже через неделю было собрано достаточно средств, чтобы оплатить перелет экспедиции в Калифорнию. Я встретил их по дороге из Калифорнии в восточную Канаду.
Вот уж чего не ожидал, так встретиться здесь, в пустыне, с национализмом — Дэвид оскорбился, когда я назвал его англичанином. Оказывается, он с семьей принадлежит к нации шотландцев, которые надеются вскорости отделиться от Великобритании и организовать независимое государство. Имена детям он дал не английские, а древнешотландские, вероятно, кельтские: Торкилл, Эллид и Фион.
Последние десятилетия, наряду с европейской интеграцией стран, идут процессы дезинтеграции малых народов Европы. Дэвид – яркий представитель шотландцев, отвергающих общность с англичанами. Tак что наши проблемы с чеченцами, татарами, башкирами и другими малыми народами отнюдь не исключение, а правило развития современного общества. Вот даже в таком многонациональном конгломерате, как США, представители штата Техас на полном серьезе пытаются вести переговоры об отделении. В Канаде провинция Квебек уже объявила государственным французский язык.
Мой шотландский националист Дэвид Грант с женой Кэйт учили детей грамоте прямо в телеге. Были там спальные места для всех, кухня, столовая и рабочий кабинет — все на площади шести квадратных метров. Несомненным преимуществом, по сравнению с моей телегой, было наличие противомоскитной сетки и возможность отапливать помещение. Но вагончик вместе с обитателями весил раза в три больше моего, а лошадь только одна. Правда, Трэйсер был покоренастее и, возможно, покрепче Вани.
Оттого и скорость у них была в два раза меньше, а при подъемах все толкали телегу сзади. Дэвид сам подковывал лошадь, используя вместо бориевых вольфрамовые шипы для подков — это мне явно нужно взять на вооружение.
Они предложили остаться ночевать рядом, около речки, но мне лошадь дороже компании. Может, их Трэйсер приучен к гнусу и комарам, но Ванечка мой — существо нежное, чувствительное, как и его возница. Я пригласил Дэвида навестить мою лошадь с телегой, и он поразился примитивности моего быта по сравнению с собственным — все относительно. Мы обменялись адресами и телефонами в надежде встретиться по окончании маршрутов. Дэвид записал в мой дневник: «Анатолий, ну что я могу сказать? Встретиться в Фонтанелле случайно, когда мы двое совершаем путешествие на лошадях, было фантастично. Фантастично! Но, вероятно, это и должно было произойти. Все мы желаем тебе невероятного счастья и будем счастливы поддерживать связь по мере возможности». Что мы и делаем до сих пор.


ИСКОПАЕМЫЕ

9 июля

А все-таки Европа и есть Европа, а мы азиаты нецивилизованные, по крайней мере, я. Продолжая ехать на запад той же дорогой, по которой Дэвид ехал на восток, я не увидел ни одного «дорожного яблока», обычно оставляемого лошадьми. В отличие от меня, Гранты убирали за своей лошадью по дороге. Позже Дэвид рассказывал, что на протяжении пятиста километров он использовал наши «яблоки» как ориентир, чтобы не сбиться с правильной дороги. А вот мне было сложнее находить его путь. Так что не всегда дерьмо — дерьмо, оно еще и ориентиром бывает, как же без него!..
В Виллоу-принг от шахтерского поселка осталось три дома и таверна с баром, хозяин которой, Джерри Ковач, разрешил мне запарковаться на переднем дворе. Лошадь мы отвели в загон, где паслись несколько лошадей. Поначалу они хотели прогнать Ваню, но тот так искусно отбивался задними ногами, что они вскоре его оставили, уразумев, что этот парниша в обиду себя не даст.
Ковачам повезло, когда местные геологи определили, что вода родника на их территории самая чистая и вкусная во всем этом районе. Пока они вручную наполняют ею бутылки и развозят по магазинам и ресторанам, но вскоре поставят автоматическую линию и производительность достигнет десятков тысяч бутылок в день. Деньги водой потекут им в карман.
Но, как любил говорить наш институтский замдиректора по хозчасти товарищ Иванченко: «Товарищи, все это не так просто!» Мечта о барышах рассорила братьев Ковач. Младший вынужден был уехать, продав дом соседу, Биллу Хантеру, и поклявшись никогда не видеть старшего. Билл рассказал мне эту историю, ремонтируя порванные кожаные путы моей лошади.
Джерри предложил мне в своем баре выпить столько водки и пива, сколько душе угодно, да только желудок мой позволения такого не дал — уже несколько дней боль не отпускала меня даже после употребления соды. Он поднес мне шкалик итальянского ликера «Франтика», настоянного на травах. И отпустило меня: пей — не хочу! Купил я у него бутылку и на месяц был освобожден от болей, принимая по утрам шкалик-другой, а потом уж — как получится.
Сын Ковачей, Трэвис, учился в университете города Логан, в штате Юта, и был увлечен американским футболом, играя в студенческой команде. Но в этом спорте, так же как в боксе и волейболе, происходит смена кожи с белой на черную. Более чем на 90% игроки команд чернокожие, и белому там становится неуютно. Вполне вероятно, что негры атлетически превосходят белых, поэтому и главенствуют в силовых видах спорта.
Бедняга Трэвис подумывал о переходе в команду европейского футбола, который здесь называют сокером. Возмущала его также практика университетского начальства набирать студентов не по их академическим, а по атлетическим достоинствам. В результате многие черные студенты даже читать могут с трудом.
После стопки ликера на следующее утро ехалось легко. Дорога вилась вдоль живописной, со множеством островков, реки Хэмс. Столица графства (их графства можно приравнять к нашим районам или, как теперь пытаются их называть, волостям) город Кеммерер был основан после открытия здесь в 1897 году запасов угля.
Не только у нас, но и в Америке тяжкий шахтерский труд требовал регулярной разрядки спиртным. Здешний кабатчик Хиггинс был человек религиозный и читал шахтерам проповеди о моральном поведении. Даже вывесил над стойкой такой призыв: «Не пей, пока не купил своему ребенку обувку». Но шахтеры любили сюда заходить, будучи уверены, что здесь смогут одновременно и согрешить, и проповедь послушать, не надо и в церковь ходить.
Уже на выезде из города нас остановил полицейский капрал Дэвид Спранкл, который привез с собой детей пообщаться с лошадью, а мне вручил пакет продуктов — ну, попробуй здесь поголодать.
От 30-й дороги отходил проселок к Национальному монументу ископаемых — музею и парку, где были выставлены ископаемые животные и растения, добытые в окружающих горах. Дорога туда шла круто вверх, а я решил остановиться где-нибудь в низине. На обочине стоял щит с названием ранчо, хозяином которого был Ричард Льюис, к нему-то во двор я и зарулил.
Вышел на крыльцо крепкий мужичок лет семидесяти и уставился на нас с Ваней в ошалении от моего наглого вторжения на его территорию. Да нам не привыкать — соскочил я с облучка и, представившись, произнес такую изящность:
– Извините, не могли бы вы быть столь любезны, чтобы предоставить нам возможность переночевать на вашей ферме.
Ну, а куда ему деться, если я уже здесь. Да ведь мне ничего, кроме пастбища, не надо. Это уж потом хозяева, в зависимости от степени гостеприимства, могут пригласить или не пригласить в дом, накормить и спать уложить, или на улице оставить. Меня все устраивает, если лошади хорошо. Конечно, могу обидеться, что в дом не пригласили, но это несущественно.
Пристроив лошадь, решил я пройтись по окрестностям и навестить соседей. Мой хозяин Льюис спрятался в дом, так и не поняв, зачем я у него во дворе оказался и что со мной дальше делать.
Пока пытался отпереть калитку, сделанную из старинного тележного колеса с деревянными спицами, почувствовал присутствие кого-то рядом и, разогнувшись, узрел бородатого мужика с мелкашкой. Я срочно улыбнулся и представился, извинившись за вторжение на его территорию. Он решил временно в меня не стрелять и тоже представился Карлом Ульрихом, хозяином дома со множеством балконов и веранд, служившего ему студией для препарирования окаменелых животных и растений. С мелкокалиберкой он вышел для охоты за гремучими змеями. Те нашли убежище между рядами складированных песчаниковых плит, содержавших в себе останки наших предков, окаменевших 50 000 000 лет назад. К Карлу приезжали заказчики и выбирали понравившуюся рыбку, черепаху или пальмочку, инкапсулированную в песчаник, и платили за каждую окаменелость приличные деньги.
Извинившись, что не может уделить мне больше времени, Карл отправился к заказчикам, «роллс-ройс» которых пылил по дороге к его дому. Я же решил зайти в трейлер, запаркованный на территории его участка. Роберт и Луиза Перкинс встретили меня радостно, здесь ведь не часто друг к другу в гости ходят. Они приехали сюда из Техаса, чтобы выбрать в подарок друзьям окаменелого крокодила. Боб пережил сложнейшую операцию и с тех пор мог передвигаться только на костылях, но духом был крепок и даже писал книгу о том, как чуть не помер. Я поужинал с ними и заодно узнал, что на государственных землях охота за ископаемыми запрещена, но на частные земли это не распространяется.
Попрощавшись с добрейшими техасцами, я вернулся к хозяину ранчо Льюису, который поджидал меня на крыльце с предложением съездить на рыбалку. Несколько удивившись столь позднему времени для ужения, я, тем не менее, согласился, и мы на вездеходе отправились в горы. По дороге поинтересовался, а где же удочки, на что хозяин рассмеялся и объяснил, что едем на место рыбалки за ископаемыми рыбами. Более 50 миллионов лет назад вся эта территория была огромным озером, а несколько южнее брала начало река, куда и сносило течением трупы животных и растений, оседавшие на дно. Их покрывали ил и песок, да так быстро, что они не успевали разложиться. Здесь тогда оказались идеальные условия для мумификации живности тех времен.
Владелец магазина по продаже ископаемых арендовал у Льюиса участок горного склона и каждое лето приезжал на раскопки. На месте раскопа мы нашли вагончик, окруженный напоминавшими бронтозавров экскаваторами, бульдозерами, скреперами и другой машинной чертовщиной. Но работало здесь всего четверо студентов из Логанского университета под руководством Майка, бывшего студента геологии этого университета. Побывав однажды на подобном раскопе, он забросил геологию и открыл лавку супердревностей.
Требуется не только знание, но и нюх, чтобы найти место захоронения наиболее ценимых коллекционерами рыб семейства Прискара, крокодилов и черепах. Вскрышка и очистка горизонтальных слоев песчаника производится днем. Но поиск окаменелостей требует падающих под острым углом лучей восходящего или заходящего солнца, которые высвечивают едва заметные выпуклости и вогнутости песчаника, захоронившего останки былой жизни. При отсутствии солнца добытчики работают ночами, освещая слои песчаника лучами фар или фонарей.
Похоже, добыча эта дает больше дохода, чем промывка золота в этих краях. Песчаниковая пластина 2 х 4 метра со скелетами нескольких рыб или черепах, выступающими на поверхности, продается за 7000—10000 долларов. Пластины поменьше уходят за 700—1000 долларов.
На рандеву в форте Каспер продавец окаменелостей подарил мне пластинку песчаника с рыбкой. Продавал он их всего за 15 —20 долларов. Мои здешние хозяева объяснили, что по столь низким ценам продаются не сами окаменелости, а их отпечатки, называемые негативами. Таковым мой подарок, в конечном счете, и оказался, но кто же это знает. Я-то теперь знаю, что бывают позитивные и негативные покойники.
Несмотря на государственные ограничения, бизнес добычи окаменелостей растет в геометрической прогрессии, напоминая золотую лихорадку прошлого века. По крайней мере, я ею заражен и теперь везде буду искать что-нибудь ископаемое.


МЕДВЕЖЬЕ ОЗЕРО

11 июля

Вдоль 30-й дороги ни ручьев, ни озер, ни речек — пустыня полынная. Идет она параллельно железной дороге, а там сохранились полустанки, где живут такие же обходчики, как наши, и обитают они тоже на отшибе и сами немножко шибанутые. Во всяком случае, на двух полустанках, где я поил лошадь, хозяева позволяли мне брать воду из кранов, но с крылец не спускались, с нетерпением ожидая моего отъезда.
Проезжая США, я не перестаю удивляться, насколько железнодорожная сеть этой страны превосходит нашу, российскую. Борьба за существование и рынки сбыта между несколькими железнодорожными компаниями привела к тому, что вся страна опутана железнодорожными рельсами. По моей, весьма примитивной, прикидке их длина превосходит протяженность дорог бывшего СССР раза в три. Если прибавить сюда длину шоссейных дорог этой страны, по которым идет главный товарооборот, да еще водные пути, протяженность транспортных магистралей США раз в десять превышает российскую. Причем территория США, наверное, раза в три меньше нашей. Понятное дело, я не географ и допускаю ошибку — плюс-минус три лаптя.
В поселке Сэйдж дорога 30 превратилась в 89-ю и пересекла границу штата Юта. Я въезжал в страну мормонов. Тех самых сектантов, поверивших, что Христос был когда-то в Америке и через своих последователей передал американским мормонам истины, неизвестные обычным христианам.
Не знаю, что происходило с Ваней, но с каждым шагом он терял силы, и когда мы приехали на берег Медвежьей реки и остановились отдохнуть, он еле держался на ногах. Оказавшийся рядом торговец скотом Джерри Гудвин посоветовал переночевать на противоположном берегу. Отсюда видны были крыши ранчо, блестевшие в лучах заходящего солнца. По всем показателям дальше ехать было нельзя — лошадь валилась с ног, но здесь ночью нас заели бы комары. Сейчас же мы подвергались неустанным атакам слепней и оводов. Нужно было обязательно искать какое-то укрытие.
Вероятно, и Ваня уразумел необходимость как можно скорее бежать из этого гиблого места. Уже на втором или третьем дыхании мы ехали оставшиеся семь километров под непрекращающимися атаками слепней и оводов. Я обмахивал Ваню ветками, опрыскивал репеллентами, ладонями прихлопывал паразитов. Никогда не забуду эти жуткие километры, когда плакать хотелось, глядя на страдания лошади.
Уже на подъезде к ранчо попался нам навстречу его хозяин Билл Кеннеди и, не зная о моих планах, сам предложил остановиться у него. Около просторного сарая я поспешно распряг Ваню, и он  галопом полетел в укрытие.
Внутри просторного сарая была устроена арена, покрытая опилками, и парень лет пятнадцати тренировался в бросании лассо и в скоростных разворотах на лошади вокруг пустых бочек. Вскоре вернулся хозяин и предложил вместе съездить в соседний городок Рэндольф, чтобы проверить, как там продвигается ремонт открытой арены для родео.
Когда мы туда приехали, стемнело, но его друзья продолжали устанавливать металлический забор вокруг арены, никто им за это не платил — это было типа нашего субботника. У многих на майках написано название их графства — Рич, а фоном служила туча насекомых. Оказывается, они даже гордились, что их графство самое насекомокусачее.
Но в этом году поводом для еще большей гордости была их соседка Таня Мак-Киннон, завоевавшая титул «мисс Родео США». Билл хотел меня с ней познакомить, но ее не оказалось дома. На следующий день он съездил к ней и привез мне подарок — ее фотографию с добрыми пожеланиями.
Таня – единственный ребенок в семье мормонов, и родители хотели сделать из нее пианистку, но, поскольку она ненавидела все эти гаммы, естественным было заняться выездкой лошадей и родео. После того как отгремит вся эта слава, и обязанности «мисс Родео» будут переданы следующей королеве Родео, она собирается вернуться в университет. Таня хочет завершить образование и получить диплом ветеринара, специализируясь по лечению крупного рогатого скота и лошадей .
Мой хозяин Билл Кеннеди несколько лет назад оказался счастливчиком, на его землях нашли запасы нефти и газа. В первый год эксплуатации он получил свои 100 000 долларов. В последующие годы добывающая компания платила ему в год от 30 до 50 тысяч. Полученные деньги он использовал, чтобы помочь своим безработным соседям, наняв их для постройки закрытой арены, где в любое время года его земляки могли бы тренироваться во всех видах конных соревнований.
Но все-таки главным занятием и смыслом жизни Билла было выращивание скота на землях в долине реки Медвежьей. Он соорудил там каналы и регулирует подачу воды на пастбища. Много времени отнимает ремонт проволочных изгородей и очистка каналов от зарастания. Но здесь он хозяин, босс и бог своего стада, нуждающегося в ежедневном присмотре.
А еще для души существуют соревнования по родео, к которым он готовится ежедневной практикой перегона скота и тренировками на ринге. Вездеход, на котором мы с ним ездили по окрестностям, был призом, врученным ему на прошлогодних соревнованиях по бросанию лассо, где он завоевал первое место.
Но позапрошлый год был неудачным — при перегоне скота лошадь вдруг чего-то испугалась и сбросила его. Переломаны были кости промежности, и казалось, навсегда нужно забыть о верховой езде. Но врачи скрепили его зад корсетом из нержавейки и титана, часть болтов и гаек до сих пор торчит снаружи, что мне и было продемонстрировано. И вот завтра мы отправляемся на очередное родео в Ивенстауне, штат Вайоминг.
Вся семья Кеннеди с друзьями из Рэндольфа приехала на это межштатное родео, где разыгрывались призы по маневрированию, объездке лошадей и быков, бросанию лассо. Соревнуются в маневрировании только женщины — на максимальной скорости нужно объехать каждую из трех бочек, расположенных в конфигурации, напоминающей листок клевера, на расстоянии двадцати метров друг от друга.
При объездке лошадей и быков всадник должен был удержаться в седле, по крайней мере, восемь секунд, а иначе он выбывал из соревнований. Сложность и опасность этих соревнований состоит в том, что перед выездом на арену животному в районе паха подводится веревка, за которую и держится всадник. Чем сильнее он веревку тянет, тем больше бесится лошадь либо бык, и тем, естественно, еще сильнее тянет веревку ковбой, чтобы удержаться в седле. Как только всадник сброшен с седла или сам соскочил, помощники на арене освобождают бедное животное от этой веревки. Поскольку я не мог совершать такие пируэты и, наверное, кишка тонка для подобных соревнований, то объявил их бесчеловечными и удивился, почему Всеамериканская ассоциация по предупреждению антигуманного обращения с животными до сих пор не прикрыла эти соревнования.
Мои друзья соревновались в более гуманном виде спорта, но тоже не для слабых,— бросании лассо. Два всадника выскакивают на арену и преследуют убегающего бычка. Первый ковбой должен захватить петлей лассо задние ноги бычка, а второй — набросить лассо на рога. Потом они делают растяжку и второй всадник, соскочив с лошади, опутывает теленку ноги. Его поднятая рука сообщает судьям, что укрощение закончено. Команде даются две попытки проделать эту операцию.
Билл выступал в паре с шестнадцатилетним сыном Мэтом и показал наилучшее время, порядка шести секунд. Но два раза подряд Мэт выскакивал на арену, разрывая стартовую веревку и дисквалифицируя команду. Он чуть не плакал, переживая проигрыш, а отец пытался его успокоить: «Я сам рвал в молодости эту чертову веревку много раз, пока не научился вовремя стартовать. Продолжай, сынок, — если не рвешь, значит, не очень-то и хочешь выиграть».
Соревнования продолжались далеко за полночь. Я стучал зубами от холода, но рад был походить и поласкать лошадей, поговорить с всадниками — соратниками по духу и по любви к этим благородным животным.
Мы вернулись домой около двух часов после полуночи, но Дебра, жена Билла, ждала нас с горячим ужином и добрым юмором по поводу проигрыша: «У тебя, сынок, впереди еще столько соревнований...»
Утром я застал Ваню в весьма плачевной ситуации — стоящим в тени сарая и не имеющим возможности ни напиться, ни попастись на зеленой лужайке перед сараем. Оводы не влетали в тень сарая, но неустанно кружили вокруг в ожидании, когда он выйдет наружу. Речка была всего в ста метрах, но Ваня смог преодолеть всего метров пятьдесят, в очередной раз пытаясь добежать до водопоя. Пришлось нести ему и воду, и сено, да еще извиняться, что раньше не заметил происходящего. Я ведь забыл, что это графство знаменито обилием этой живности. Как здесь не вспомнить стих Пушкина: «Ах, лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, не пыль, не комары, не мухи».
После обеда приехал друг Билла кузнец Боб Хоффман и за пару часов подковал мою лошадь, не взяв денег, хотя и сам был в стесненных обстоятельствах. Он, как и мои хозяева, проиграл соревнования, заарканив бычка только за одну ногу. Но жизнь хороша тем, что всегда существует Завтра.
Зная традицию мормонов привлекать в свою секту новых членов, я был удивлен и даже несколько обижен, что никто из них не пытается меня перетянуть в свою религию. Вероятно, упрямство и нежелание выслушивать проповеди были ярко выражены на моей выдубленной солнцем физиономии. Они подарили мне Книгу Мормонов — их Библию, с таким комментарием: «Наша семья дарит тебе эту Книгу и хочет высказать чувства по ее поводу. Мы знаем, что в ней все правда. В эти неопределенные времена она дает нам направление. Она подтверждает, что Иисус это Христос, и он жив. Читай ее с молитвой, и она будет инструментом, посредством которого ты найдешь смысл собственной жизни».
Билл обладал врожденной мудростью и, зная, что на следующее утро я выеду до восхода солнца, пришел ко мне в вагончик выразить надежду, что, невзирая на мух и комаров, у меня останутся и положительные воспоминания о его ранчо. Да естественно же, друг мой Билл!


ТЕАТР

13 июля

Я скоренько вынырнул из сна и поспешно запряг лошадь, чтобы выехать до того, как солнце согреет кровь этих убийц и кровопийц — оводов и слепней. Отдохнувшие за ночь, вскоре они вновь обрушатся на нас. Похоже, Ваня тоже понимал, что сваливать из этой гиблой долины нужно срочно. Он споро тянул телегу от ранчо к перекрестку с 89-й дорогой.
А дорога эта сразу же круто пошла вверх, чтобы пересечь горный кряж, кольцом окружавший Медвежье озеро. Большую часть пути мне пришлось не ехать, а вести за собой лошадь, истекая потом и задыхаясь; каждые сто метров отдых был нужен больше мне, чем лошади. Мне приходилось хуже, поскольку легкие Вани не были отравлены никотином, а печень алкоголем.
На одной из остановок к нам подрулил грузовичок, из которого колобком выпрыгнул бородатый мужичок, похожий на маленького Деда Мороза. Таковым, согласно его визитке, Лэнс Райт и оказался. В ней было написано: «Настоящий Дед-Мороз, настоящая борода и настоящее удовольствие для детей». Работал он преподавателем средней школы, а на праздники подрабатывал в качестве Деда Мороза. А еще мечтал Лэнс о дальних путешествиях. Потому-то и подошел, чтобы выразить солидарность и написать в дневнике: «Анатолий, ты живешь моей величайшей мечтой. Мне бы тоже хотелось жить цыганской жизнью. Это было здорово, встретиться и поговорить с тобой».
Да, не до путешествий ему, когда нужно кормить четверых детей. А будет еще больше, ведь мормоны не признают противозачаточных средств. Лэнс пригласил остановиться у него дома в Лэйктауне, на берегу озера, и укатил, а нам еще долго тащиться до перевала, а потом на тормозах спускаться в долину.
Перевалив кряж, был обрадован встречей с нашими иммигрантами. Пару лет назад Эдуард и Валентина Винт приехали из Киева в Солт-Лэйк-сити, но до сих пор не могут привыкнуть к странному образу жизни мормонов. Вот и отправились искать в окрестных штатах более привычное окружение. Это были прекрасные ребята, готовые поделиться всем, что у них было. Со мной они разделили арбуз, а я уж поделился им с Ваней. В дневнике Эдик записал: «Не думаю, что подобные встречи могут происходить часто. Вдохновляет!!»
В Лэйктауне Лэнс устроил Ваню в саду за домом, но живший там на правах хозяина маленький ослик так раскричался, что ничего не оставалось, как переправить лошадь к соседям через улицу. Соседи, Крэйг и Джэйн Флойд, держали лошадь для утешения слепого десятилетнего сына, который мог на ней кататься в загоне. Мальчик досконально ощупал Ваню и поразился размерам моего приятеля; конечно же, он подружился с Ваней, и тот был не против покатать Гарри на своей широкой спине.
Предки Флойдов поселились здесь сто лет назад, и нынешний Лэйктаун построен на землях, где когда-то была их ферма. Потомок Крэйг, вместо разведения скота, занимался страхованием кого-то от чего-то и зарабатывал больше, чем фермеры. Однако трагедия жизни со слепым сыном сделала Флойдов более чувствительными к страданиям других людей. Они счастливы были помочь мне. Джейн созвонилась с сестрой в городе Бэйкер-сити и попросила ее приютить меня, когда там буду. В дневнике она записала: «Анатолий. Ваш приезд показал нам, что мир мал и прекрасен и что все мы можем быть друзьями и любить друг друга. Благослови вас Господь в пути».
Устроив лошадь, я отправился с Лэнсом в Гарден-сити, где труппа любительского театра ставила музыкальную комедию Гершвина «Безумная девушка». Он играл роль Эверета Бэйкера, отца Полли.
Театр назывался «Плэйхаус» и состоял из комплекса — самого театра, обеденного павильона и дворца Необходимости, представлявшего собой внушительный сортир на шесть посадочных мест с двумя входами — для ковбоев и ковбоек.
Двадцать лет назад семья Ларсенов решила построить на собственные средства этот театр. Актерская труппа, музыканты и танцоры — также, в основном, родственники. Да и неудивительно, ведь эта мормонская семья состояла из 87 членов.
Как всякий уважающий себя неудавшийся актер, я очень привередлив, когда смотрю других на сцене. Однако вынужден признать, что играли они на высоком профессиональном уровне. Поэтому следую обращению режиссера к публике: «Если вам понравилось — расскажите о нас друзьям, а если нет — заткнитесь!» Мне понравилось.
Комплекс этой театральной деревни был построен из сосновых бревен, срубленных в лесах штата Айдахо, а за образец был взят городок, показываемый в ковбойских фильмах. Соответствующие были и правила поведения для публики, напечатанные в программке:

1. При маловероятной возможности атаки индейцев во время представления (подобное произошло последний раз в 1880 году) дамы должны оставаться на местах, а господ просят присоединиться к труппе для защиты театра.
2. Стрелять во время представления запрещено.
3. Лошади должны быть привязаны в специально отведенном месте, если же какая зайдет в вестибюль, то будет конфискована и отправлена на платную стоянку.
4. Дети, оставленные в театре более чем на три дня, становятся собственностью Актера-Злодея.
5. Спиртное может быть принесено в помещение театра только внутри человеческих контейнеров. Наличие бутылок проверяется около кассы господином Чарли Грисвальдом, который остальное время опохмеляется на берегу озера.
6. Неконтролируемое поведение аудитории типа смеха, плача, шиканья, рыданий и аплодисментов будет с энтузиазмом приветствоваться благодарной Администрацией.

Подобный юмор на сцене и в жизни привлекает в театр множество поклонников не только из окрестностей. Зрители приезжают даже из соседних штатов. Я, естественно, влюбился в Митци, которую играла прекрасная Селеста Ларсен, но вряд ли она об этом догадалась.
На следующее утро  решил ехать вдоль менее заселенного восточного берега озера, но и там уже строились новые поселки, кемпинги, детские лагеря. Промышленное строительство было здесь запрещено, и воды озера голубели, призывая в них искупаться. У меня даже зашевелилось хилое желание построить собственный дом и остаться здесь жить на пару лет, но суровая финансовая реальность очень скоро отрезвила праздные мечты.
Мерлин Йестер поливал какой-то вонючей жидкостью сорняки между бетонными плитами дорожки, когда я подъехал к нему узнать, где можно остановиться на ночевку. Мерлин недавно вышел на пенсию и выстроил этот дом, чтобы доживать здесь остаток дней. Не самое худое место, когда осуществил все задуманное и ждешь перемещения души в новое тело взамен этого, отслужившего и поизносившегося.
Йестер посоветовал проехать еще пару километров и остановиться на ранчо своего друга Легранда Дилворса. Уже вечерело, когда слева от дороги я увидел выжженный на дереве профиль индейца и название: «Ранчо на Индейском ручье». Дочь Легранда Лейла несколько удивилась моему появлению. Никто не cмог предупредить ее о моем приезде по телефону — тот был отключен за неуплату счетов. Устроив Ваню в загоне, она оседлала лошадей и предложила проехаться на сенокосные угодья, где рядами лежали кубы прессованного и перевязанного проволокой сена. Мы перегнали скот, и Лейла занялась тренировкой собаки породы колли, которая предназначена была пасти стадо.
Лейле было за двадцать, но она не последовала примеру сестры и не уехала учиться в университет на специалиста по компьютерам. Жизнь и работа на ранчо ей больше по душе, чем существование в виртуальной реальности электронных мозгов. Вскоре подъехал ее отец, который в этот день ремонтировал поливальные установки в южной части ранчо.
Было Легранду за сорок, тщательно выбритая кожа лица задубела от солнца и покрылась ранними морщинами, но тело от ежедневных поездок на лошадях было мускулистым и молодым. Его голубые, чуть выцветшие под солнцем глаза светились улыбкой хозяина земли и своей жизни.
Последние годы перед Леграндом стояла сложная дилемма — цены на его земли подскочили так, что, продав ранчо, он автоматически становился миллионером. Но что же после этого делать? Его ранчо было в этих краях последней крепостью традиционного образа жизни мормонов, и Легранд не знал другой жизни.
С удовольствием починил он мою порванную упряжь. Его сосед Мерлин привез только что пойманную форель, и Лейла запекла ее с картофелем. Сам рыбак даже кусочка не попробовал — у него аллергия к рыбе сочетается с рыбацкой страстью, вот и раздает улов друзьям и соседям.
Отрадно было сидеть в окружении лошадников, особенно после того, как Легранд принял меня в это братство, написав: «Счастливых дорог, Ковбой. Семья Дилворс .
Утром Легранд подарил мне скребок для чистки копыт, собственноручно сделанный из половинки подковы. Лейла вручила пакет с бутербродами и овощами, выращенными на приусадебном участке. Как правило, ранчеры и фермеры в этой стране не заводят садов или огородов на приусадебных участках, покупая все необходимое в супермаркетах. Исключение составляют последователи сект, сохраняющих традицию самообеспечения всем необходимым: менониты, амиши и мормоны. Сохранилась эта традиция и в монастырях, в чем я убедился позднее.
Незаметно пересек границу Юты и оказался в штате Айдахо, знаменитом вкуснейшейшим картофелем и сладчайшей сахарной свеклой. Уже на подъезде к Монтпелье две девчушки попросились прокатиться. Я послал их вначале к родителям за разрешением, опасаясь обвинения в попытке увезти их с собой и изнасиловать. В последнее время по телевидению часто показывают процессы над подобными насильниками, и я не хотел попасть в подозреваемые.
В США ты можешь засудить и получить денежную компенсацию от хозяина дома, в котором напился, а потом попал в дорожную аварию. Хозяин виноват, что вовремя тебя не остановил или не предложил довезти до дома.
Девчушки получили разрешение родителей, и я провез их с полкилометра, а они угостили меня горсткой лесной земляники. Последний раз я пробовал такую вкуснятину в детстве, когда садился передохнуть на земляничной поляне рядом с покосом.
Рос-то я безотцовщиной и с двенадцати лет обеспечивал нашу корову сеном и сам построил сеновал. Одолжив лошадь, мы вдвоем с мамой пахали поле под картошку, основной продукт моего детства, да и не только моего. Белорусы на своих тощих супесчаных почвах давно наладились выращивать картошку, их даже за это «бульбачами» обзывают. А они радуются жизни да песню поют: «Бульбу жарють, бульбу варють, бульбу печену ядуть!» Я тоже был таким бульбачом и не помню, когда в детстве ел досыта. Тогда-то у меня открылась язва двенадцатиперстной кишки, которой страдаю до сих пор. Вот такие воспоминания и нахлынули от горстки земляники — вкус детства незабываем.
В нескольких километрах северо-западнее Монтпелье углядел хорошее огороженное пастбище и зарулил во двор небольшого домика. Его хозяин Тэд Нутти с женой и внуком собирались ужинать и были несколько удивлены моим неспровоцированным вторжением. Тэд сам когда-то был лошадником и понимал, что у меня нет другого выхода — лошадь нуждалась в отдыхе. Он съездил к соседнему фермеру и привез ведро зерна, потом пригласил меня поужинать.
Тэд вырос в большой семье мормонов, но в юности решил записаться на флот и много лет прослужил старшиной на атомных подводных лодках. Эти годы, несомненно, изменили его мормонские привычки. Выйдя в отставку, он курит и пьет кофе, что несовместимо с кодексом поведения этой секты. Но главный его грех — отказ от перечисления 10% заработка на счет церкви. Нам бы такие грехи!
Этот прекрасный грешник и отщепенец не забыл, как обращаться с лошадьми, и даже собирался купить верховую лошадь для развлечения внуков. В моем дневнике он записал: «Анатолий, не забывай, что лошадиная стать хороша для внутренней стати мужчины». А я и сам в этом убедился — каждый день общения с лошадью делает меня более человечным, излечивает ипохондрию, учит быть снисходительным к людям и даже к самому себе. Ведь неуважение и нелюбовь к себе трансформируются в такое же отношение к окружающим. Ладно, заткнись, доморощенный философ.
На следующий день, проезжая Бенингтон, я обратил внимание на высокого мужчину с благородной седой шевелюрой, который призывно махал, приглашая заехать к нему во двор. Джек Крэйн пару недель назад принимал у себя моего друга Дэвида Гранта с семьей и телегой и был весьма удивлен, увидев меня двигающимся в обратном направлении.
Выйдя на пенсию, Джек не мог сидеть, сложа руки, и сейчас завершал пристройку к своему и так огромному дому, где жил с женой — дети и внуки разъехались. Пристройка предназначалась для гостей и служила одновременно столярной мастерской, где он изготовлял табуреты-подставки для того, чтобы забираться на лошадь. Ни у кого из его друзей и родственников лошадей не осталось, но эти подставки служили символом связи с прошлым. За последние годы он изготовил и раздарил более полусотни этих произведений прикладного искусства.
Жена лежала в больнице с переломом шейки бедра, и он чувствовал себя неуютно и одиноко в этом огромном доме. Джек пригласил переночевать у него, но было еще рано, и я, извинившись, собрался ехать дальше. Джек не отпустил меня до тех пор, пока не загрузил телегу садовой клубникой и домашним печеньем. Будучи мормоном, он знал моих хозяев-ковбоев Дилворс с Медвежьего озера и сказал, что старшая дочь Легранда знаменитая певица. Еще раз убедился я в преимуществе медленного передвижения — таким образом, у меня была возможность больше познать жизнь Америки.
В городишке Сода-Спрингс я привязал лошадь к фонарному столбу и решил подождать, что произойдет — подходящего пастбища не было видно, а ехать дальше сил не было. И, как неоднократно случалось до этого, помощь сама пришла, вернее, приехала. Ехавший с работы горный инженер Билл Джонсон поинтересовался, нужна ли мне помощь, а когда узнал, что всего-то мне нужно пристанище для лошади, отправился его на поиски. Вскоре вернулся с предложением повернуть направо и проехать пару кварталов к дому Роберта и Анны Имлер. Рядом с домом был огороженный колючей проволокой выгон — идеальное место для лошади.
Устроив лошадь, хозяева обзвонили родственников и соседей и пригласили их на ужин в мою честь. За время пути я привык к подобным мероприятиям, правда, подгрызала совесть — достоин ли я подобных излияний дружбы и гостеприимства. Да ведь не встанешь и не скажешь: «Люди, я не такой, каким вы меня воспринимаете, я недостоин вашего внимания ко мне!» Назвался груздем — полезай в кузов, тобой же и придуманный...
Сосед Имлеров, тоже мормон, Крэг Адамс пригласил переночевать в своем доме. Я не очень сопротивлялся, поскольку видел, что Крэгу хочется поговорить «за жизнь» — это не только наша русская прерогатива.
Он с женой Иветт преподает музыку в школе и, будучи правоверным мормоном, счастлив отдать 10% заработка на нужды церкви. Эти деньги тратятся на возведение новых храмов и миссионерскую деятельность. В Санкт-Петербурге я встречал этих ребят-миссионеров, одетых в белые рубашки, при галстуках, с именными табличками на груди. Они всегда работают в паре, прекрасно говорят по-русски и пытаются привлечь в свою веру наш народ, который не может понять, во что еще можно верить. Миссионеров и проповедников разнообразных сект сейчас так много, что русский мужик пытается уже соображать — «а что мне от этого будет». Идет он туда, где на халяву можно пошамать, да еще музыку непривычную послушать.
Будучи около станции метро «Владимирская», я пил пиво «Балтика № 9» (самое забористое, на спирту, и на пиво не похожее) в компании безработного сварщика, и к нам подошли два мормонских миссионера. Со мной они решили не связываться и обрушились на собутыльника. Он долго их слушал, а потом, вернувшись к киоску, посетовал:
– Да я в свою православную церковь всего два раза в год хожу — на Пасху и Рождество. Ну, с чего мне еще к ним ходить?
Город Сода-Спрингс назван в честь горячих гейзеровых источников воды с разбавленной содой, столетиями извергавшихся здесь из-под земли. Когда я приехал в центр города, где должен был находиться главный гейзеровый фонтан, в полиции объяснили, что гейзер сейчас включают посредством вентиля и только с 11 утра. Не ждать же мне с лошадью два часа, нужно дальше двигаться.
Только не осилить мне долгий и крутой подъем 30-й дороги — придется делать 15 километров крюка через Бэнкрофт.
В деревушке Пебле заехал в магазин лошадь напоить, ну а там, как у нас, мужики кучкуются, пиво баночное пьют (разливное пиво продают только в дорогих барах). Познакомился с хозяином Холом Тули и рассказал, что пишу книгу об Америке, которая будет издана на английском и русском языках.
– Ну а сколько она будет стоить? — спросил Хол.
– Да откуда я знаю — наверное, долларов 15.
Он выдал мне эту сумму и попросил прислать экземпляр после напечатания. Так и был продан первый экземпляр книги, которую я сейчас пишу.
Поселок был позади, когда на безлюдной дороге меня нагнал мистер Джонсон, который вчера помог найти пастбище. Тогда же он забрал у меня подковы, пообещав у себя на работе наварить на них шипы. Вот теперь он привез их, да еще в придачу банку холодного пива — чем не жизнь! Но пора было искать ночлег.
Справа, на другом берегу реки, пристроился на холме зовущий к себе нежно-зеленой внешностью домишко — дай-ка зарулю через мост, авось не прогонят. Молодая женщина, столь же зеленоглазая и прекрасная своей недоступностью, как русалка, вышла на шум и заулыбалась, увидев мою лошадь. Стало ясно, что не прогонит.
Роксана (совсем уж русалочье имя) с мужем Кэмпом Иверсоном жили здесь недавно, арендуя дом у хозяев. Кэмп работал экскаваторщиком в карьере, зарабатывая 15 долларов в час, и они решили выкупить этот дом на отшибе. Цены на недвижимость в этих краях приемлемые — двухэтажный дом с двумя спальнями стоит всего 60—90 тысяч долларов.
Края эти прямо-таки райские для охотников: олени, лоси, лисицы, волки, медведи наполняют горные леса и долины рек этой благословенной, но суровой земли. Зимой снег заметает подходы к дому, и хозяева пользуются тоннелем, чтобы добраться от дома до гаража. Кэмп охотился не только с ружьем, но также с луком и арбалетом — этот вид охоты в последние годы стал чрезвычайно популярен в США.
Прошедшей зимой он убил бурого медведя, и до сих пор семья не могла справиться с потреблением его мяса, раздав большинство родственникам и знакомым. Первый раз в жизни я ел «макароны по-флотски с медвежатиной».
Я вспоминал, как 20 лет назад мой приятель Слава Лютиков добыл такого же медведя в овсах, где-то в глубинке Вологодской области, и как поглощали мы с самогонкой лаптеразмерные бифштексы из него. Если медвежатину подержать сутки в уксусе, а потом поперчить и посыпать чесноком перед жаркой, то есть ее можно. Если нет ничего лучшего.
Иверсоны также были потомками мормонов, но давно отошли от суровых предписаний этой секты, куря и потребляя кофе. Практически первый раз за время путешествия мне было позволено курить в доме в компании хозяев, и впервые я не чувствовал себя в этом доме отщепенцем.


РЕКА ПОРТНЕФ

18 июля

Дом семьи Кэмп стоял на берегу реки, вдоль которой шла железная дорога, и глупостью несусветной было пересекать переезд перед мчащимся поездом — машинист, увидев лошадь на переезде, подал раздирающий барабанные перепонки сигнал, и лошадь понесла, не разбирая дороги. Из телеги посыпались книги, спальник, одеяла и посуда. Я сам с трудом удерживался на облучке, бесполезно давя на тормозную педаль. Мой хозяин Кэмп наблюдал с холма за моим идиотизмом и вскоре подъехал на траке, подобрав с дороги мои сокровища — глаза мои были опущены долу от стыда.
А дорога вилась вдоль реки Портнеф, по-французски Новый порт. В конце XVIII века северная часть будущих США и Канады была хорошо освоена французскими охотниками и торговцами. Фенимор Купер в «Последнем из могикан», «Следопыте» и других романах описал борьбу между англичанами и французами за владение Северной Америкой. Уже после образования США Франция в 1803 году продала свои последние здесь владения — плодородную долину реки Миссисипи площадью более 2 000 000 квадратных километров — за 15 миллионов долларов, по 6 центов за гектар. Президент Джефферсон и Наполеон были счастливы — первый удвоил таким образом территорию США, а второй получил деньги для завоевания Европы.
Сравнивая эту сделку с продажей Аляски Россией в 1867 году, нельзя сказать, что Александр II был значительно глупее Наполеона. Почти 1,5 миллиона квадратных километров было продано за 7 200 000 долларов, около 4 центов за гектар бесплодных, по сравнению с долиной Миссисипи, земель. Только значительно позднее американцы поняли, насколько удачным было это приобретение. Удивительно, что сенат США утвердил покупку большинством всего в один голос. Вырученные деньги были ассигнованы царем на строительство железных дорог, и уже в 1875 году Россия имела 17 000 верст железных дорог.
Как-то зимой возле станции метро «Маяковская» в Санкт-Петербурге я приметил бородатого мужика с плакатом: «Вступайте в Партию возвращения Аляски». После непродолжительной беседы я выяснил, что партия не признает законности продажи и призывает бороться за возвращение Аляски в лоно России. Однако заплатившим партийный взнос предоставляется возможность получить документ на гражданство в штате Аляска, что дает в дальнейшем право на двойное гражданство — России и США.
– Но если продажа незаконна и вы надеетесь вернуть эту землю России, при чем здесь американское гражданство? — возмутился я в свою очередь.
Но они, оказывается, в будущем «утрясут этот вопрос в рабочем порядке». Ну прохиндеи!!!
Этот неграмотей лучше бы прицепился к продаже форта Росс в Калифорнии. Вот там-то явно мы облажались. В конце XVIII и начале XIX века в Европе и в восточной части США много было разговоров о рае на земле, созданном Богом в Калифорнии. В 1782 году английский автор Вильям Мартин писал о том, что там «... каждое утро обильная роса покрывает листья роз и кристаллизуется в сахар, из которого можно делать конфеты». Жители Калифорнии охотно поддерживали подобные легенды, и на вопрос новоприбывшего, распространена ли в районе Сакраменто малярия, старик охотник ответил: «Как-то в этих краях человек заболел лихорадкой, так это настолько было удивительно, что народ с округи в 25 километров собрался, чтобы посмотреть, как он трясется».
Русские зверобои в 1812 году основали там форт Росс, и по 1841 год им владела Русско-Американская меховая компания, добывавшая морскую выдру. Русские имели столько же прав на Калифорнию, сколько американцы и англичане, поскольку официально Калифорния принадлежала Мексике, терявшей контроль над этой обширной территорией. Но из форта Ситка пришел приказ продать форт со всеми строениями и скотом и грузиться на корабли, чтобы плыть на Аляску или прямо в Россию. Все это богатство было продано представителю американского правительства Джону Суттеру всего за 30 000 долларов. Джон бумаги-то подписал, а денег не заплатил. С переводом на современные доллары и процентами неустойки за 156 лет Америка должна нам сейчас миллиарды долларов. Похоже, не знают или забыли американцы о своих долгах перед нами — беззаботно косят сено на наших заливных лугах, пасут скот на склонах гор и рыбачат на берегу реки Портнеф.
Вернувшись на 30-ю дорогу, я вскоре оказался в курортном городишке Лава-Хот-Спрингс, наполненном сотнями туристов, приехавших поглощать дикую природу и горячие источники. Здесь не было нам ни места, ни покоя. Дети облепили лошадь и потчевали всем, что было в руках, а Ваня все хрупал — только давай.
На окраине следующего поселка, Мак-Кэммон, высилось внушительное здание из гофрированного железа с вывеской «Рэтсел интернейшенэл корпорейшн», но самое важное — рядом было огороженное пастбище с прекрасной травой. На мой стук из офиса вышел рыжий парень лет двадцати и, увидев мой лозунг на повозке, решил общаться по-русски. Его запаса слов хватило ненадолго, и мы переключились на английский.
Михаил Ягодинский приехал в США из Польши подростком, пять лет назад. Успел отслужить полтора года в Корпусе морской пехоты, а потом устроился управляющим в эту компанию, производящую ручные и электрические крупорушки. Он рассказал, что многие люди за последние годы решили сами молоть зерно для домашнего употребления или производить его на продажу. Недавно компания получила заказ из Австралии на 300 мельниц и едва справляется с его выполнением.
Михась влюбился в дочку хозяйки компании, и они решили пожениться. Но на их пути оказалась религия — мать невесты потребовала его перехода в мормонскую веру. Будучи воспитанным в строгих католических правилах, он не видит возможности предать религию предков даже ради любви и процветания общего дела. Я в шутку предложил им обоим принять ислам, но, наверное, они все-таки найдут выход сами.
Мы решили сводить лошадь на водопой. Оказавшись на берегу, Ваня почему-то решил переплыть речку и завяз в тине при первых же шагах. Пытаясь выбраться обратно на берег, он обдирал кожу об коряги и кустарник, глаза у него налились кровью, и он ржал в отчаянии. Я же бегал вдоль берега, находил твердый грунт и безуспешно звал лошадь к себе. Наконец Ване надоело месить грязь на этом берегу, и он поплыл на противоположный, с пологим пляжем.
А ведь там пасется табун лошадей, которым в удовольствие закусать и залягать моего Ванечку. На мои крики вышел их хозяин и загнал Ваню на конюшню — тут у меня маленько отлегло от сердца. Переплыв речку, я долго извинялся, но фермер заверил меня, что когда имеешь дело с лошадьми, то не всегда знаешь заранее, что они вытворят.
У меня не осталось в запасе зерна, и Михась принес Ване ведро пшеницы. Да не в коня оказался этот корм — лошади не могут есть твердое зерно. В знак протеста Ваня перевернул ведро с пшеницей и отправился на пастбище, возмущенно фыркая. На мое счастье, нас приехал навестить местный кузнец и сварщик Билл Дженкинс. Уразумев наши проблемы, он съездил к друзьям на ферму и привез мешок овса.
По дороге в Покателло лошадь стала засекаться, и очень скоро я понял, что далеко мы так не уедем. Пришлось делать первый возможный поворот с главной дороги, а потом уж искать что-либо подходящее. Здесь мне крупно повезло — поднявшись на холм, оказался на территории зоопарка с просторными вольерами для бизонов, лосей, оленей, антилоп и другой живности.
Директор зоопарка Скотт Рэнсон поместил нас в проходе между загонами и закрыл ворота с двух сторон, чтобы Ваня не шастал вокруг и не пугал животных. Сам-то он уже привык не только к живым, но и вымершим видам — насмотрелись мы с ним по дороге на скульптуры динозавров, бронтозавров и прочих птеродактилей. Пока лошадь питалась и отдыхала, я решил пройти вокруг территории парка.
Управление парков восстановило торговую факторию в том виде, как она существовала во время интенсивной добычи здесь шкурок бобров в 1843—1860 годах. Охранявший ее форт Холл был окружен частоколом из бревен, чтобы отражать атаки индейцев. Внутренний двор, с водозаборным колодцем посередине, был окружен складскими помещениями, кузнечной и шорной мастерскими, казармой и самой лавкой с товарами для обмена мехов на порох, оружие, продукты и спиртное. Естественно, для меня наибольший интерес представляла шорная мастерская, где была выставлена упряжь конца прошлого века, но в значительно лучшем состоянии, чем моя. Не преминул я познакомиться и с персоналом этого музея, а они решили помочь мне с устройством следующей ночевки. Экскурсовод позвонила сестре, проживавшей во францисканском монастыре, и я получил согласие настоятельницы на ночевку там.
Директор зоопарка обеспечил нас сеном и закрыл входные ворота до утра, оставив нас с Ваней в окружении диких животных. Все было бы ничего, но источники воды остались за забором, а лошадь поить надо. Вода, правда, подается в форсунки-разбрызгиватели, установленные на трехметровых столбах забора. Они вращаются под углом 180 градусов, поливают траву в загонах, и немножко воды разбрызгивается также на моей стороне. Воду можно было добыть только непосредственно из форсунки, подставив под нее ведро. Вначале я полез за водой на столб с ведром в руках, но, облившись до нитки, смог покрыть только дно ведра. После этого терять уже было нечего, и, раздевшись догола, я опять вскарабкался на столб и привязал там ведро проволокой. Пришлось проделать эту операцию несколько раз, так что водопой занял пару часов — хорошо хоть людей рядом не было, но звери явно покатывались со смеху над моими акробатическо-нудистскими экзерсисами.
На следующее утро по дороге к центру города Покателло меня остановили полицейские и не позволили ехать дальше на главную улицу, где проходил парад мормонов. Они отмечали 150 лет с начала переселения их предков из восточной части США в долину Соленого озера. По улице двигалась кавалькада всадников, за которыми лошади тащили точные копии телег, использовавшихся когда-то мормонами для пересечения гор и прерий. Женщины и дети толкали двухколесные тележки, которые также когда-то применялись в этом великом переселении.
Но ведь все это было имитацией, и никто из участников парада в реальной жизни не проехал на телеге и ста километров, а мы с Ванечкой тысячи-то две километров уже преодолели. Я испросил разрешения полиции присоединиться к параду, но получил отлуп — для участия нужно было зарегистрироваться месяц назад. В то время я тащился через прерии штата Небраска. Ну, да и хрен с ним — с парадом.
Километрах в семи западнее города был выход с 30-й дороги, но поперек проселочной дороги опять был мостик для скота. Я должен был резать колючую проволоку рядом с ним, чтобы проехать, а потом заделывать брешь.
Несколько дальше на перекрестке был водружен железный крест, как раз того размера, который годится для распятия. С его перекладины свешивался почтовый ящик с указателем: «Францисканский семейный центр», ну, а к середине креста был приварен запорный механизм банковского сейфа. Такая эклектика церковного и мирского символов показалась несколько непривычной, значит, и обитатели этого монастыря должны быть соответствующими.
Заметив телегу, к перекрестку подъехала на «пикапе» сестра Мари-Поль Мюллер. Ей было под сорок, и светилась она увядающей красотой хризантемы, которую так никто и не поместил в букет. Седина успела упрочиться в ее волосах, улыбка спокойная и приветливая. Одета Мари-Поль в длинный сарафан из джинсовой ткани, а руки, как у меня, в ссадинах — сегодня она собирала хворост и ремонтировала ограду.
Мари-Поль проводила нас к амбару, где я распряг лошадь и отправил пастись вместе с монастырской кобылой по кличке Сабрина и овцами, которые с испугом забились в дальней угол пастбища. Меня поместили в доме для гостей, которые приезжали сюда по выходным с детьми, чтобы помочь сестрам по уходу за фермой.
Кроме Мари-Поль в монастыре жили еще две монашки — Жанис Отис и Дороти Прокес. Днем они преподавали в католической школе для индейских детей, а после работы возвращались в монастырь молиться и работать в саду и огороде. На грядках они выращивали клубнику, лук, чеснок, зеленый горошек, бобы и сладкую кукурузу. В сарае жили куры, гуси, утки. Одинокой Сабрине компания моего могутного Вани была явно в удивление и радость.
Сестры пригласили меня в трапезную к ужину. За столом я произнес по их просьбе обеденную молитву «Отче наш...» по-русски, а сестры повторяли по-английски. (А я-то, кроме этой молитвы, ничего из церковного ритуала не знаю!) Обильным был ужин, дружелюбным разговор за столом, и я даже подрядился мыть посуду.
Сестра Дороти на собственные средства открыла школу для индейских детей и преподавала там английский язык. Проблемой для католиков уже многие годы является недостаток священников для окормления паствы — все меньше молодых людей идет учиться в семинарии. Становясь священниками, они обязаны принять обет безбрачия. (В православии куда как проще: батюшка должен быть обязательно женат, во избежание плотских вожделений, а для полной аскезы — можно принять и сан иеромонаха, совмещая мирское служение с монашеством.)
По воскресеньям монашенки ездили в форт Холл, чтобы помочь священнику вести службу. Они пригласили меня съездить туда с ними, на что я с радостью согласился, выторговав при этом разрешение остаться в монастыре еще на день.
После ужина я навестил лошадь и нашел Ваню в довольно грустных обстоятельствах — у Сабрины был период течки, и она решила, что мощнейший Ваня будет подходящим отцом ее будущего жеребенка. А бедняга был мерином, кастрированным много лет назад и не знавшим, как себя вести в таких обстоятельствах.
После двух безуспешных попыток осеменить кобылу он забился в угол пастбища и почти плакал. В качестве компенсации за пережитый позор я выдал ему добавочную порцию зерна и пожаловался, что и сам вынужден воздерживаться. Одно дело читать «Декамерон» Боккаччо с описаниями монастырского разврата, и совсем другое, когда тебя приютили монашки и просят вести себя соответственно.
Утром отправились в форт Холл, где в часовне Катери Текаквита была служба для прихожан индейских племен шошоне и бэннок. Часовня была посвящена памяти девушки из племени могикан, которая в 1676 году приняла монашество и отказалась выходить замуж. Соплеменники так этим возмутились, что забили ее палками, после чего церковь возвела ее в разряд мучениц.
Как и в наших православных церквях, большинство паствы – пожилые люди и бабушки с внучатами. Детям не сиделось на месте, и они бегали в проходе или играли в карманные видеоигры. После службы устроили полдник с кофе и пирожными, и я подружился со многими индейцами, оставившими добрые пожелания в дневнике.
Два года назад здесь высадили фруктовые деревья, но никто из паствы о них не заботился, монашки только и поливали. Я с удовольствием поработал в саду, а потом прошелся по главной улице поселка, застроенного стандартными домами. Большинство индейцев, живущих в резервациях, не работают, получая ежемесячную помощь от государства вне зависимости от здоровья, возраста и пола. Естественно, безделье развращает, и дома эти, построенные также государством, весьма запущены. Во дворах кучи мусора, ржавые останки автомобилей и тощие собаки, которых никто не кормит.
Вернувшись в монастырь, решил порыбачить в пруду и, к вящему удивлению, сподобился поймать пяток озерных форелей, которые были зажарены сестрами и поданы к ужину. После захода солнца монашки заперлись в главном здании для молитв, а я сидел на берегу пруда, слушая вой койотов и плеск рыбы. Путеводная звезда Венера подмигивала сверху и смеялась над нашими с Ваней неудачами на любовном фронте.


ПРУДЫ

22 июля

Сестры подошли утром к амбару, возле которого я запрягал лошадь, и напутствовали сообщением, что утреннюю молитву они посвятили благополучному окончанию моего путешествия. Так что теперь ничего мне не страшно.
Любовь между кобылой Сабриной и Ваней, не достигнув сексуального пика, стабилизировалась на платоническом плато, и он с грустью покидал монастырские пределы. Надеюсь, для Сабрины подобрали, в конце концов, подходящего жеребца, если только она не последовала примеру хозяек и не приняла монашества.
Ехал я на своем кауром мерине от монашек и вспомнился мне в утешение стих из поэмы А. К. Толстого «Илья Муромец». Там едет Илья на своем чубаром коне и хотя «по нутру ему здоровым воздухом дышать», но расстроила его развратная жизнь в Киеве, вот и бормочет:
Тем-то я их боле стою,
Что забыл уж баб;
А как тресну булавою,
Так еще не слаб!
Деревенская дорога влилась в хайвэй 86, шедший вдоль живописной реки Снэйк (змеиной). Я заехал на водопой в парк, посвященный памяти десяти переселенцев, убитых в 1862 году индейцами племени шошоне. Управляющий парком Макс Тевлин решил помочь в преодолении следующего мостика для скота и привез кусок толстой фанеры, которым накрыл мостик. Без таких помощников никогда бы мне не удалось проехать эту страну. Они помогают, потому что это заложено в генах их души. Наверное, эти гены тоже подчиняются законам наследственности, только информация, определяющая будущее нашей души, закручена в спираль, отличную от ДНК.
Наблюдательная площадка около парка была заставлена машинами туристов со всех концов Америки. К телеге подошла женщина средних лет с восторженными глазами и с видеокамерой в руках. Она представилась Еленой Хардинг из Портленда, англичанкой, которая, выйдя замуж за американца, приехала сюда и влюбилась в эту страну навечно. После развода с мужем она не вернулась в Англию, а отправилась путешествовать по США, снимая на видеокамеру наиболее интересные места и людей.
Две недели она сопровождала индейца по имени Сандон, который уже несколько лет путешествует по дорогам США в телеге, которую волокут три ослика. Мне захотелось познакомиться с братом по духу, и Елена пообещала помочь с ним связаться.
Дорога шла вдоль подножия холмов, ныряя вверх-вниз. Вскоре лошадь стала выбиваться из сил — похоже, дня монастырского отдыха ей было недостаточно. На очередной остановке к нам подъехал грузовичок с несколькими пассажирами. Водителем его был Джерри Фостер, управляющий рыборазводной станцией Фолл-Крик. Она находилась в километре от основной дороги, вверх по ручью. Джерри предложил заехать и погостить там столько, сколько мне необходимо для отдыха лошади.
Жил он в передвижном доме вместе с помощником Мэтом Даном. Разводили здесь около двух миллионов сеголеток радужной и золотой форели. Те пять рыбин, пойманные мною в монастырском пруду, были выведены на этой станции. Пруды выкопаны и оборудованы пятнадцать лет назад и уже устарели, требуя четверых человек по уходу. Кроме Джерри и Мэта здесь работали две молодые женщины, мускулам которых могли бы позавидовать Шварценеггер со Сталлоне. Когда я посмотрел, как они огромными сачками вычерпывают рыбу из садков и помещают в цистерну рыбовоза, я пожалел рельефную ущербность моих хилых бицепсов и трицепсов.
Наиболее трудоемкой является очистка садков от водорослей и травы, но уже планировалась постройка железобетонных емкостей, исключавших ручной труд. Смертность молоди удивительно низка и не превышает 2,5%. Выращенную рыбу они сдают оптовикам по 2 доллара за килограмм, а те продают в розницу уже по 8—10 долларов.
Форелевый комплекс принадлежит гигантской корпорации «Рэйндж Инк», производящей корма для животных и людей. Платят они Джерри всего 25 000 долларов в год, но он не тратится на жилье и может питаться рыбой хоть каждый день. Вдвоем с Мэтом они зачерпнули сачок форели, чтобы зажарить ее на углях, а также накоптить мне в дорогу.
Пока форель готовилась, ребята решили потренироваться в стрельбе по мишеням и достали свой арсенал оружия. Мэт готовился поступать в полицейскую школу и хотел быть в форме, ну а Джерри тренировался к охотничьему сезону. Дичи и зверья здесь было в изобилии: семейство кугуаров жило в скалах за речкой, койоты держались от них подальше, но часто навещали пруды в надежде поживиться рыбой.
Непривычно было стрелять из пистолетов системы «зигзауэр» и «спрингфильд». Я уже стрелял раньше из «смит-энд-вессона», когда золотоискатели в Вайоминге навещали меня на ночевке. Там-то я не подкачал, поскольку они сами изрядно накачались и не могли попасть в цель. Здесь же соперники были трезвыми и обштопали меня, особенно в стрельбе навскидку.
В этот вечер Джерри рассказал печальную историю своей любви, от которой никак не мог отойти. После развода с женой он почти десять лет не мог найти женщину по душе. В конце концов, встретил Кэти, и все пять лет каждый день для обоих был праздником. Год назад у нее обнаружили рак мозга, и сгорела она всего за пять месяцев. Он ее похоронил, но никак не может поверить, что ее уже никогда не будет. Личные вещи ее так и лежат, как были ею оставлены, фотографии Кэти всегда в нагрудном кармане, возле сердца. Вечерами он выходит на берег ручья и садится на скамью, на которой они часто сидели вдвоем. Джерри чувствует, как она тоже приходит, устраивается рядом и утешает его. Вот так прекрасна и страшна любовь. Плохо нам, когда она еще не пришла, а еще хуже, когда ушла.
На следующее утро я нанес визит прежнему хозяину земель, на которых располагались пруды. Он сам когда-то их вырыл, а потом продал теперешним владельцам. Дону Бенсону было за семьдесят, но энергии и молодости ему хватит еще лет на 30 — 40. Во время Второй мировой войны он служил матросом в Новой Гвинее, а потом на Аляске.
Вернувшись после службы в эти края, он женился и начал фермерствовать со стартовым капиталом всего 500 долларов. Сейчас он владеет 2000 гектаров пашен и пастбищ. О возрасте своем он давно перестал беспокоиться и любит повторять: «Никакой я не старый, просто с каждым годом становлюсь чуточку старше. Ну, а когда перестану стареть, значит, пришла мне крышка!» Оказывается, живы мы только когда стареем.
Дон свозил меня на ферму дочери, которая с детьми и внуками на 4000 гектаров выращивает картофель, сахарную свеклу и зерновые. Поразил меня порядок, в котором содержался машинный двор: комбайны, тракторы, сеялки и другие машины стояли, как колонны танков, готовых идти в атаку.
Уже началась уборка пшеницы, и я попросился в кабину, чтобы ощутить страду и поговорить с комбайнером. С гектара неполивных земель они снимали около двух с половиной тонн зерна, а с поливных — 10—14 тонн. (Я перевожу акры в гектары, а бушели в килограммы. К примеру, акр неполивных земель дает 30 бушелей зерна. Дальше считайте сами.)
Хозяева платят постоянным работникам 8 долларов в час, а сезонники, в основном, нелегальные иммигранты из Мексики, зарабатывают в час 5—6 долларов. В маленькой конторке фермы я нашел только трех человек персонала и два компьютера. У нас-то в совхозе человек 20 точно бы набралось. Правда, здесь на государственной службе и в больших компаниях такой же бардак, как и у нас.


ПОЭТ

25 июля

Проводить меня утром приехали Дон Бенсон с внуками и все рабочие рыборазводной станции. Дон подарил старинный серп, а Джерри банку-копилку, в которой оказалось монет на 50 долларов. Мешок с копченой форелью привязали снаружи, чтобы ветерок обдувал. Опять я покидал друзей, с которыми хотелось бы прожить остаток жизни. Знал я также, что затянувшееся гостеприимство утомительно как для хозяев, так и для гостей.
В поселке Рафт Ривер на заправке столкнулся с русской семьей из Чикаго и счастлив был поделиться с ними копченой рыбой. В благодарность Витя Матвеюк одарил Новым заветом на русском языке. Не знал он, что в телеге уже накопилось пять Библий и четыре Книги Мормонов.
Дальше на запад начинались бесплодные земли, принадлежавшие государственному Бюро по управлению землями, но сдаваемые в аренду ранчерам. Пять мостов для скота пришлось преодолеть, разрезая и заделывая изгороди из колючей проволоки. Перчатки превратились в лохмотья и пропитались кровью. Проклинал я того американца, который изобрел колючую проволоку.
Следует, правда, упомянуть, что это изобретение вывело США на первое место по производству говядины. Оно облегчило работу скотоводов, но многократно уменьшило количество ковбоев. Ковбоев убили не пистолеты, а колючая проволока. Задумана-то она была первоначально для удержания скота, уже позднее решили людей отгораживать.
Мой редактор, Костя Кузьминский, делая у себя дома выставку русских художников-нонконформистов в Техасе, задумал ассамбляж «ГУЛАГ» и тщетно пытался выяснить, какие именно американские фирмы в 1930-х годах торговали с Союзом колючей проволокой: у нас-то ведь и проволоки вдоволь наготовить не удосужились. Друзья-техасцы раздобыли ему, правда, справочник «Barbwire» — «Колючая проволока», для коллекционеров, где приводятся все ее виды и вариации. У нас освоили производство лишь трех видов, но зато этой проволокой можно было обернуть земной шар несколько раз. Сейчас в моде у «новых русских» так называемая «спираль Бруно», которой они отгораживают свои замки.
Перед мостиками лежали разложившиеся трупы овец, предназначенные отпугивать животных от прохода через это место. Не доезжая до ирригационного канала, завернул на ферму Чака и Салли Теллериа и попросился к ним на ночевку. Эти потомки португальских иммигрантов владели 140 гектарами пашни и пастбищ. По нынешним временам этого недостаточно для традиционного португальского хозяйствования — разведения овец. Поэтому Чак прекратил это убыточное занятие и устроился работать на электростанцию, а Салли приняли на работу в фирму по торговле недвижимостью. Землю они сдали в аренду соседям, оставив за собой только приусадебный участок.
Брат Чака планирует развернуть здесь строительство норководческой фермы. Как я уже писал, разведение пушных зверей в США со времени развала СССР сделалось чрезвычайно прибыльным. Россия из главнейшего экспортера превратилась теперь в активного импортера мехов.
В США борцы с уничтожением животных ради меха почти поставили на колени торговцев манто и прочими меховыми изделиями. Правда, я не уверен, что на Аляске их активность приветствуется широкими кругами общественности. В России же никого не колышет, как мучаются бедные норки, голубые лисицы и песцы, когда с них снимают шкуры. Зима — не тетка, да и мода не знает пощады.
Переехав через реку, я попал в плавившийся от жары городишко Руперт, где люди оказались необычайно гостеприимными. Уж на что, казалось бы, банковские служащие привыкли брать деньги, а здесь вот — вице-президент Первого федерального банка Кэрен Вудбери от имени банка выдала мне 20 долларов и банку апельсинового сока. Шериф графства Минидока Роберт Васкес подарил мне свою форменную нашивку, напоил кофе, снабдил впрок пышками и эскортировал по главной улице до окраины.
В поселке Пол я обнаружил рядом с дорогой старинный дом с обширным двором, заваленным и заставленным пилонами, колоннами и портиками разобранных зданий. Кучами лежали полудрагоценные камни и кристаллы всевозможных размеров. На фронтоне дома была вывеска: «Лавка камней».
Внутрь я с трудом протиснулся сквозь ряды полок с сувенирами, которые, почитай, лет тридцать как вышли из моды, за стойкой нашел хозяина, явно за семьдесят, поросшего старческим пушком. Лэйн Джексон много лет владел этой лавкой, и она его кормила до тех пор, пока рядом с 30-й дорогой не построили 84-й хайвэй. Машины перестали проезжать через поселок, лишив его обитателей заработка. Лэйн к тому времени уже вышел на пенсию и решил не переезжать с лавкой на новый перекресток с 24-й дорогой, где теперь останавливались туристы.
У него появилось достаточно времени, чтобы вспомнить прожитое, подвести итоги, посмотреть на жизнь со стороны, не участвуя больше в битве за выживание. Все это теперь он излагает в стихотворной форме, сочиняя поэмы о своем участии в войне с Японией, штурме Гуама и Окинавы и о неправом суде, оправдавшем черного футбольного героя О-Джэй Симпсона, о котором я уже упоминал.
Лэйн собирается издать сборник своих поэм тиражом в 100 экземпляров и дарить их родственникам и близким. Одну из поэм я взял у него, чтобы напечатать в английской версии этой книги.
Проехав еще километра три, я остановился на ферме Уэйна Гиллеспи, который отправил Ваню пастись вместе со своими лошадьми и скотом. Луг был достаточно обширный, и животные решили не трогать друг друга. Я еще раз здесь убедился, как важно, чтобы между индивидами было достаточное расстояние для выживания. Чем теснее мы живем друг к другу, тем больше дискомфорта для всех.
Сын Уэйна Клайд был ветеринаром и приехал осмотреть мою лошадь. Нашел он ее в прекрасном состоянии, но на всякий случай дал Ване глистогонное и обеспечил нас порошком электролита. Мне и до этого неоднократно советовали давать Ване добавочно минеральные соли и электролит, чтобы подстегнуть его энергию, да только отказывается моя лошадь эти смеси потреблять. Наверное, сама знает, что ей полезнее.
Сын Клайда также учится на ветеринара и, получив диплом, будет работать с отцом. Три поколения семьи Гиллеспи живут рядом, занимаясь любимым делом и работая на земле, унаследованной от предков. Такая преемственность традиций и занятий типична для деревенской Америки, составляющей сейчас лишь 10 процентов населения страны.
На окраине поселка Хазелтон я зашел в мелочную лавку, хозяйка которой, кореянка, увидев мою телегу и поняв, что я из России, с радостью рассказала про обитавшего здесь русского иммигранта. Жил он всего в квартале от главной дороги, и я решил навестить соотечественника.
Привязав лошадь под плакучей ивой, я постучался в хлипкую дверь ветхого дома, но никто не ответил. Поскольку дверь не была заперта, переступил порог и оказался в гостиной, стесненной обветшалой и стесняющейся себя мебелью.
— Эй, есть ли кто дома? — крикнул я по-русски.
Из глубины спальни, шаркая шлепанцами, вышкандыбал коренастый мужичонка лет семидесяти в тренировочном костюме с пузырящимися коленками. Разморенный полуденным сном, он, естественно, ошалел от встречи с соотечественником в глубинке штата Айдахо. Оклемавшись, он обрадовался редкой возможности поговорить по-русски.
Владимир Мищенков жил в доме один, бобылем и, выйдя на пенсию, продолжал работать механиком в авторемонтной мастерской. Он заварил чай и предложил мне остаться у него на пару дней, но затхлая атмосфера дома не располагала к отдыху. Я решил остаться здесь на пару часов, лишь переждать полуденное пекло.
Владимиру пришлось в молодости и в немецкой оккупации пожить, и в Красной Армии послужить, а потом сидеть в немецких и английских лагерях. После освобождения Украины от немцев его мобилизовали и отправили служить в саперный батальон. Всего через несколько месяцев службы, в чине младшего сержанта, попал Володя в плен к немцам. При подходе Красной Армии к лагерю военнопленных сообразил он перебежать в английскую оккупационную зону. Было уже известно, что СМЕРШ и НКВД, освобождая пленных из лагерей, обвиняют их в предательстве Родины и эшелонами отправляют в советские лагеря.
Несколько лет пришлось ему жить в лагерях для «перемещенных лиц», называвшихся в просторечии Ди-Пи (от первых букв английского — Displaced Person), в ожидании разрешения на въезд в США. Приехав, в конце концов, в Америку, обзавелся он женой и тремя детьми.
Да не все и в этой стране медом помазано — дети выросли и разъехались, жена умерла. В последние годы приезжают в Америку эсэнгэшные бабенки в надежде выйти замуж и получить легальное право на проживание. Сам-то он им не нужен — ведь семьи-то их там остались, но почему бы ни попытаться хоть что-то от него урвать. За последних три года перебывало в его халупе несколько женщин, но, уразумев, что взять с него нечего, возвращались они восвояси.
Разочаровался Владимир в соотечественницах, но и старая американская подружка не радует его любовью и заботой. Живет она на соседней улице, в еще худшем, чем у него, доме-развалюхе, с дочкой и внуками, да зятем-пьяницей. А у того рак легких недавно обнаружили, не хочется ему в это верить, вот и заливает мозги спиртным. Появилась у зятя даже дурацкая идея поднакопить денег и уехать на Аляску золото мыть. Да где ему — заработанные на покраске домов деньги пропивает на месте.
Заходят они к Володе денег занять, друг на друга пожаловаться, да еще и выпить за его счет. Он и сам знает, что пользуют его, да ведь нет никого ближе. Уж очень мне эта жизнь напомнила нашу, российскую, в глубинке, аж сердце защемило.
Предложил мне Володя остаться переночевать у него, но бежать надо было из этого района концентрированного несчастья. Такие места, как «черные дыры» космоса, вбирают свет, но никогда его не испускают. Здесь даже лошади было опасно находиться.
Через пару часов по раскаленной дороге через прерию я переместился из ада человеческих страданий в поселок Эдем, что переводится на русский — рай. Остановился во дворе Элиан Мак-Линн, которая в качестве пастбища позволила использовать лужайку рядом с домом. В тот день она с друзьями, Бэкки Крэг и Джо Коппер, собиралась на вечеринку к соседнему фермеру и согласилась прихватить меня с собой.
Мы ехали полынной прерией мимо стад антилоп. При виде их мне вспомнилась теория мироздания, по которой если материя приходит в соприкосновение с антиматерией, то происходит аннигиляционный взрыв, и они взаимно уничтожаются. Так вот — если «антилопы» встретятся случайно с «лопами», то от них тоже, похоже, ничего не останется...
А огромное закатное солнце посылало вдоль земли лучи, и кусты шалфея звенели серебром листьев, испуская аромат первозданности. Почему все так хорошо там, где нас обычно нет?
Хозяин фермы, Джим Грант, каждый год в этот день устраивал амбарный бал, где собирались соседи со всей окрестности. Пригласительных билетов не рассылали — все и так знали, что никому в гостеприимстве не откажут. Амбар освободили от техники и подмели. Заиграл самодеятельный оркестр, и затанцевали под его музыку крестьяне. Джим обеспечивал народ пивом и котлетами, поджаренными на открытом огне, они почему-то здесь называются гамбургерами. Гости тоже принесли с собой еду и выпивку, но, как я ни присматривался, так и не смог пьяную родственную душу углядеть. Поддатенькие, правда, встречались, в основном парнишки, напившиеся пива и державшиеся в тени. Гостей набралось сотни полторы, но порядок поддерживался хозяевами, и полиции вход сюда был запрещен.
Бал этот являлся местом деловых контактов, давал возможность подружиться и помириться. Молодежь танцевала, а старики сидели за столами и посасывали бочковое пиво. Я искал, но не нашел водки и тоже успокоился на пиве. Попросил у хозяев разрешения и позвонил монахам в Вознесенский монастырь, мимо которого должен был проезжать на следующий день. Мне хотелось бы остановиться там на ночевку, и настоятель согласился дать приют.
Хозяйка рано утром уехала на работу, оставив дом открытым и дав инструкции, как приготовить завтрак. Я же всегда следую кавалерийскому правилу — накорми вначале лошадь, а потом себя. Завтрак в американских домах, как правило, не готовят. Чаще всего насыпают в миску кукурузных либо других хлопьев, заливают холодным молоком и сербают (еще есть хорошее русское выражение для слова хлебать — это куликать). Вот вам и завтрак.
Безлюдная дорога вилась между холмов коричневого туфа. Поля картофеля сменялись полями  сахарной свеклы и стерней убранной пшеницы.
Не все было так благодатно здесь в далеком 1942 году. После начала войны с Японией правительство США решило, что община американцев японского происхождения может представлять опасность. Японцы были посажены на поезда и отвезены в концентрационные лагеря в глубинке США. Более 50 тысяч их жило в этих местах вплоть до окончания войны.
Наверное, Рузвельт следовал примеру Сталина, который еще раньше сослал своих немцев в Сибирь и Казахстан. Через 40 лет правительство США принесло официальное извинение японцам за эту несправедливость и выплатило денежную компенсацию оставшимся в живых узникам лагерей. Не дождались подобного наши немцы и покинули обжитые места Сибири и Казахстана. Уехали за компенсацией в далекую Германию.
Не только потенциально чуждые нации страдали в те же маккартниевские 1950-е годы, но и стопроцентно американские граждане. Кузьминский рассказывал мне, что подшутил он как-то над мормонами-туристами, в бытность еще в Ленинграде, в 1973-м: «Мормон, а сколько у тебя жен?» и только в Америке, 15 лет спустя, узнал, что в годы «холодной войны», в борьбе с «аморальным многоженством», поотбирали у мормонов жен и детей, раздали по детприемникам, потом родители десятилетиями искали детей, часть так и не нашлась... Те еще шуточки. Вполне, скажем так, сталинские.
Когда от жары стало совсем невмоготу, заехал я на подворье Джима и Карен Сиручек. Они напоили Ваню холодной водой, а меня горячим кофе, после чего Карен и Джим рассказали о своем домашнем бизнесе. Как-то, отправившись на отдых в Мексику, они купили там по паре веревочных сандалий. Вернувшись домой, они с удивлением обнаружили, что всем соседям захотелось иметь подобные же, но в местных обувных магазинах таких сандалий не было. Сделаны они были из прочнейшей полиуретановой веревки, в них можно было ходить и по суше, и по воде, так как они не размокали и были чрезвычайно легкими. Карен связалась с мексиканской компанией «Гурки», производившей их, и закупила на пробу сто пар. Закупала она их по 10 долларов, а продавала по 25, тем не менее, через пару недель они разошлись. После этого она сделалась торговым представителем «Гурки» в штате Айдахо, ей сделали скидку, и теперь она покупает сандалии по 8 долларов.
Сиручеки получили от компании каталог производимых ею товаров, впечатали туда свой адрес и распространили его по окрестным торговым центрам, кроме того, они регулярно печатают его в местной газете. Заказы приходят по почте или по телефону, и Карен рассылает товар заказчикам. Ей не нужно тратиться на содержание обувного магазина, бизнес она ведет, не выходя из гостиной своего дома. Две тысячи долларов— ее ежемесячная выручка. Мне она продала их по бросовой цене, за 16 долларов. Всего в два раза дороже оптовой.
Пощелкивая обувной обновкой, я вернулся к отдохнувшему партнеру и продолжил путь через плодородную долину. Знаменита она не только картофелем и сахарной свеклой, но и крупнейшими в США молочными фермами, с более чем 3000 дойных коров. Производительность невероятная — дояр здесь обслуживает 100 коров. Я говорю именно о дояре, поскольку на фермах работают молодые мужчины-иммигранты из Мексики.
Поднявшись неспешно на холм, я узрел комплекс зданий Вознесенского монастыря, принадлежавшего католическому ордену бенедиктинцев. Никто не отреагировал на звонок и стук в парадную дверь, и я решил войти без разрешения. Недавно построенное здание было наполнено светом, тишиной, а главное, прохладой, обеспеченной кондиционерами. Неслышно дошел я в своих веревочных сандалиях по мягким коврам до конторки, за которой дремал молодой монах. Разбудив его и представившись, я с удивлением узрел на его ступнях абсолютно такие же, как у меня, сандалии. Я-то надеялся покрасоваться перед монахами, а оказалось, что монастырь недавно закупил у Сиручеков партию сандалий.
Брата Иниго Ичанове оставили дежурить, а он, видите ли, манкировал обязанностями и спал на рабочем месте. Вот если бы он был на боевом посту, так его можно было отдать под трибунал... А кипятился я всего-то оттого, что у него были такие же, как у меня, сандалеты.
Настоятель предупредил его о моем приезде, и брат Иниго сопроводил меня в келью. Это был обычный гостиничный номер со всеми удобствами, но, к сожалению, без телевизора.
Лошади позволили пастись на зеленых газонах вокруг монастыря, а там еще клевер цвел — лафа-то какая! Ваня уж и валялся, и носился, и ржал от счастья, когда его обдавали водой форсунки автоматического полива. Естественно, в знак благодарности он не забывал удобрять эти ухоженные газоны.
Часа через три приехали обитатели монастыря, с утра помогавшие окрестным священникам окормлять паству. Как я уже писал, из-за обета безбрачия католическая церковь не может обеспечить все костелы необходимым количеством пастырей. Монахи вынуждены вместо монастырского затворничества выходить в мир и служить людям, ведя мирскую, а не монашескую жизнь.
После краткой службы в часовне перешли мы, в одинаковых сандалиях, в трапезную, где брат Иниго был и поваром, и официантом. В мирской жизни он успел послужить в испанской армии, а приехав в США, пару лет работал поваром, пока не решил постричься в монахи.
Он приготовил отбивные в сухарях с гарниром из обвалянных в муке и обжаренных в масле колец репчатого лука. Такой вкуснятины я никогда не пробовал ни до, ни после. Обед был сервирован на тарелках с полным набором ножей и вилок, чуждых моему воспитанию. Вероятно, брат Иниго, так же как и я, не воспитывался в Пажеском корпусе и предпочитал есть руками, но это никого не шокировало. Пятеро нас разделяли трапезу, и было между нами чувство единства людей, верящих в то, что они делают. Неважно, что большинство окружающих не понимает и порой осуждает жизнь, которую мы избрали.
После обеда я вышел на веранду потравить дымом себя и атмосферу. Отец Эндрю Баумгартнер последовал за мной с противоположным намерением — провентилировать легкие. Выполняя столь противоположные задачи, мы рассуждали о магии путешествий.
В возрасте шестидесяти одного года он пять месяцев шел с рюкзаком вдоль тихоокеанского горного кряжа, от границы Мексики до границы Канады. Это путешествие обогатило его пониманием Бога, отраженного в красоте созданной им природы. В своих воспоминаниях об этом путешествии он написал: «Дорога будет всегда, и я буду по ней идти. И чем менее хожен путь, тем интереснее следовать ему. Завершая этот маршрут и эпизод моей жизни, я с новой энергией и с большим чувством ожидаю новые тропы. Я вижу новые горизонты, и с полной определенностью решил наслаждаться вечно обновляющейся жизнью. Я теперь смело могу утверждать, что новая жизнь начинается после 60». А еще он написал двустишие:
За все, что есть, спасибо.
За все, что будет, да!
Этот монах Святого ордена бенедиктинцев, говоря о себе, имел в виду всех нас. Никогда не поздно начать новую и прекрасную жизнь и найти нечто неожиданное в себе и окружающих. Аминь!


ПРЕРИЯ В ОГНЕ

29 июля

Утром монахи вышли на веранду пожелать мне доброго пути и долго махали вслед, пока я не свернул на главную дорогу. Ваня окреп на клеверах и споро тянул туда, где ждал его желанный отдых. У лошадей существует инстинкт возвращаться на конюшню, то есть назад. Но многие месяцы путешествия выработали у него инстинкт, что отдых его ждет не позади, а впереди. Даже убегая из стойла или с пастбища, он шел на запад, а не на восток.
В городишке Джером на главной улице ко мне подъехал Леонард Фрингс, работавший дворником в суде. Это хорошо оплачиваемая и почетная должность, и дворник гордится своей должностью не меньше, чем судья. Судьи приходят и уходят, а дворник остается. Леонард знал всех в городе, и его все знали. Перезнакомив меня с начальством, он повез на встречу с семьей русских.
Андрей и Лиля Левданские приехали в США из Украины по программе помощи баптистам. Лет пятнадцать назад Всеамериканское общество помощи баптистам добилось у правительства США разрешения на иммиграцию последователей этой секты из СССР. Коммунисты тоже ничего не имели против того, чтобы избавиться от сектантов, и разрешали им выезд из страны, наряду с евреями. Не сомневаюсь, что за тех и других они получали хороший выкуп.
Русская православная церковь, объявила себя единственной истинной церковью русского народа, руководствуясь триадой министра просвещения царской России графа Уварова: «Православие, Самодержавие, Народность». За это время произошли такие глубинные сдвиги в народном сознании, что невозможно засунуть всех людей даже в разрешенные теперешним правительством ортодоксальные религии: христианство, мусульманство, буддизм, иудаизм и не знаю, что еще признано современными знатоками религии в Кремле.
Само понятие ортодоксии — неуклонное следование установленным канонам — противоречит реальности нашего мира, относительности всех понятий и канонов. Если наша Вселенная пульсирует, расширяясь и сжимаясь, если частица может быть одновременно волной, если уже материя не первична, как нас учили классики, то позвольте, господа, и религии «пульсировать». Богу это не помеха.
Так нет же, эти полицейские от религии придерживаются все того же принципа — «держать и не пущать»; «кто не с нами — тот против нас». Это даже звучит смешно — ортодоксальная демократия России. Я сам, будучи крещеным русским православным, отказался посещать эту церковь и записался в квакеры. Ну, так что — стрелять в меня за это нужно?
Но баптистов и других представителей неортодоксального христианства власти преследовали и при царе Николашке, и при Володьке, и при Иоське, и при Никишке, и при Мишке, ну, а теперь при Володьке. Вот и бегут они туда, где их принимают за равных и даже избранных.
Левданские приехали вначале в Лос-Анджелес, но этот Содом и Гоморра американской культуры так их напугал, что они срочно стали искать место поспокойнее и оказались здесь. Будучи квалифицированным слесарем, Андрей легко нашел работу по установке и ремонту кондиционеров. Община баптистов помогла им акклиматизироваться в новых обстоятельствах и купить первый в жизни дом.
Они рады были увидеть соотечественника, но отнюдь не скучали по матери-родине, где соседи пугали детей сектантами-баптистами. Лиля записала в моем дневнике: «На память Путешественнику Анатолию пожелание. Будь здоров, счастлив и пусть Бог тебя благословит».
На выезде из города миновал бензозаправку, хозяева которой установили там гипсовую фигуру динозавра. Это было бы еще ничего, но покрасили они его в устрашающий грязно-голубой цвет. Это, наверное, больше всего напугало Ваню — понес он сломя голову, и никакие тормоза удержать не могли. Только подустав на подъеме, решил он, что опасность осталась позади, но долго еще оглядывался .
Миновав поселок Вендель, оказался на узкой дороге, проторенной через кукурузный лес. Изучая генетику в Ленинградском университете имени А. А. Жданова, читал я о созданных в США гибридах кукурузы невероятной продуктивности, но не видел их воочию. А здесь, наконец-то, мог потрогать ее стебли ростом за четыре метра, с многочисленными початками. Лошади понравились початки сорта «Пионер-3211», а я отдал должное номеру 3527.
Слева завиднелись сараи и загоны молочной фермы, и я, ничтоже сумняшеся, туда зарулил. Дома была только хозяйка, разрешившая привязать лошадь к забору. Я должен был ждать, когда приедет ее муж, мистер Сибесма. Через час на грузовике приехал ее мужик, главной особенностью которого был его единственный, но очень хитрый глаз. Дэвид позволил пастись лошади в загоне, где не было травы, а потом доставил сено, которое Ваня категорически отказался есть. То, что хорошо для скота, не подходит такому благородному существу, как лошадь.
Я пытался договориться о пастьбе на поле соседей Дэвида, но получил отказ. Обосновали они его тем, что моя лошадь может заразить чем-то траву, а здесь будет пастись лошадь, которую они собирались приобрести. Создалось какое-то поле невосприятия меня. Трудно было понять, излучал ли его я сам, или этот район был настроен заранее против чужаков.
Дэйв был когда-то водителем-дальнобойщиком, но, подкопив деньжат и женившись выгодно, он купил эту молочную ферму. Содержит 700 голов скота, из них 380 дойных коров, дающих в день 25—30 литров молока. Сдает его на молочный завод по 37 центов за литр. В месяц ферма производит молока на 80—100 тысяч долларов. Значительная их часть идет на выплату банковских кредитов, но кое-что перепадает и хозяевам.
Работают на ферме всего четверо мексиканцев — с 6.30 утра до 9.30 вечера, зарабатывая в час 9 долларов, при бесплатном проживании в вагончиках. Работа чрезвычайно интенсивная и требует знания и опыта. Хозяин держится за работников так же, как они за работу. Естественно, никаких страховок они не имеют, но ведь они не имеют официального права здесь работать, будучи нелегалами, а Дэвид не имеет права их нанимать.
Уже в темноте младшая дочь Дэвида принесла мне в телегу бумажную тарелку лапши с пережаренным фаршем, бутерброд с маргарином и стаканчик чая. Хозяева разрешили также нацедить из цистерны молока. Не пил я молока, а лапшу таки употребил.
Собрал манатки раненько, скоренько снялся и почесал на запад по 30-й дороге. В поселке Хэгерман зашел в музей, где была коллекция окаменелых остатков 140 видов позвоночных и беспозвоночных животных, а также 35 видов растений. Из близлежащего карьера 60 лет назад добыли скелет знаменитой лошади, похожей на современную зебру. Эта лошадь, оказывается, и была предком всех современных лошадей.
Здесь же откопали предков современных лам и альпак Южной Америки, а также верблюдов Старого Света. Их потомки мигрировали через существовавший тогда перешеек между Америкой и Азией и смогли выжить и приспособиться к новым условиям. А вот родственники этих лошадей и верблюдов в Северной Америке вымерли. Только в XVI веке лошади появились опять на этом континенте. Завезены они были испанскими конкистадорами, чтобы с их помощью завоевать землю их, лошадиных, предков. Теперь-то я понял, почему ни майя, ни инки не изобрели колеса и все грузы перевозили на волокушах — чтобы изобрести колесо, нужно иметь лошадь! Несомненно, нужно еще иметь мозги для изобретения его, но история этих двух цивилизаций и завоевание их парой сотен испанских авантюристов указывают на то, что эти бедняги органически не были способны изобрести колесо, а тем более велосипед или порох. Никуда не денешься — существуют наряду с глупыми людьми и глупые нации. Наш великий поэт и гуманист А. К. Толстой писал по этому поводу:
Ходить бывает склизко
По камушкам иным.
О том же, что нам близко —
Мы лучше умолчим.
Оказавшись на дне долины реки Змеиной, уразумел, что ошибся, следуя 30-й дорогой, — ведь если долго едешь вниз, должен когда-то подниматься. Вот километрами и тащил за собой лошадь в гору, под палящим солнцем и при температуре близкой к 40 градусам по Цельсию. Измотанные, мы достигли деревушки Блисс, название которой переводится на русский как «блаженство».
Нельзя сказать, что меня приветствовали с открытыми объятиями, когда я завернул на ферму Лео Хобди. Он собирался ехать на какое-то мероприятие и на просьбу оставить меня на ночевку взъярился, заявив, что никогда не позволит чужаку остаться наедине с его женой. Она оставалась дома, не способная передвигаться без инвалидной коляски. Ошалел я от такой вспышки ревности, если иметь в виду его 76 лет жизни на этой земле. Жена была ненамного моложе. Лео добавил, что если я не уберусь сейчас же, он позвонит шерифу.
И природа-мать выступила на моей стороне — внезапно из ниоткуда, обрушился ураганный вихрь, чуть не перевернувший телегу. Многочисленные молнии вдруг начали рисовать абстрактную живопись на почерневшем холсте небосвода. Перекаты грома превратились в мощную симфонию, написанную и оркестрованную огненными ангелами. Природа показала, кто здесь хозяин, — и Лео сдался. Он уразумел, что не смогу я никуда уехать, и разрешил спрятать телегу в сарай. Лошадь была отправлена пастись, а я приглашен в дом.
Хозяин отменил мероприятие и предложил на машине подъехать к пожару и посмотреть, как взъярилось небо на его отказ в гостеприимстве. Молнии разили сухую землю, но небо отказывалось дать воду, чтобы загасить многочисленные пожары. Горели неохватные глазом поля созревшей пшеницы, бурые клубы дыма взвивались в небо, сливаясь с тучами. Огненные валы со скоростью ветра мчались на восток, пожирая все живое и мертвое. Живое пыталось лететь или бежать, но даже птиц закручивало в этот вихрь огня, и падали они поджаренными.
Пожарные вертолеты кружили высоко, даже и не пытаясь сопротивляться стихии. Машины пожарных также не приближались к огню, ожидая, когда тот доберется до границы полей с прерией, — кусты полыни даже в жару сохранили в себе воду, и они остановят этот вал огня.
Вернувшись домой, Лео созвал родственников и соседей, чтобы отметить мой приезд и заснять на видеокамеру. Его щедрость достигла таких пределов, что он пообещал подарить мне набор инструментов для ковки лошадей. Правда, позже он решил, что они сгодятся сыну, и, естественно, забыл обещание.
Прекрасно было спать в телеге под звездным, отмытым грозой небом. Ванечка спал рядом, охраняя от злых духов.
Я постарался покинуть ферму по-английски, не тревожа хозяев прощанием. В километре от фермы Лео, около входа на соседнюю ферму, меня ждали хозяева, Дик и Кэрен Эллиот, с приглашением позавтракать с ними. Естественно, неудобно было завтракать здесь, когда только что избежал завтрака с прежними хозяевами. Поэтому я попросил, если возможно, подвезти завтрак позже, когда отъеду подальше. Через час они догнали меня, и дети были счастливы пофотографироваться верхом на лошади, ну а мне достались оладьи с беконом и кофе.
В Глен-Ферри было так жарко, что я загнал лошадь под крышу мастерских, где ремонтировались гигантские комбайны и тракторы. Работяги, увидев нас, побросали работу и совместно поливали Ваню из шланга, кормили и поили его. Словно ждали всю жизнь эту лошадку, и она вернулась к ним из детства.


ГОРНЫЙ ДОМ
 
1 августа

В этой части штата Айдахо на полях не видно белых фермеров — с раннего утра до позднего вечера трудоемкую работу установки поливочных систем выполняют мексиканцы. Дешевизна продуктов сельского хозяйства в этой стране в значительной степени обусловлена дешевизной рабочей силы нелегальных иммигрантов. Каждый год сотни тысяч их пересекают под покровом ночи границу США и присоединяются к миллионам пришедших сюда ранее. Нелегальные сезонные рабочие составляют основу сельскохозяйственной индустрии США. Поэтому неудивительно, что власти закрывают глаза на неиссякаемый поток рабочей силы из перенаселенной Мексики, католической страны, где дюжина детей в семье – правило, а не исключение, как у нас.
Проблема «вэт-бэков», «мокрых (или потных) спин», — наиострейшая в сельскохозяйственной Америке. Стонут и Техас, и Калифорния от наплыва нелегальных иммигрантов, банкротятся госпитали и больницы (не выкинешь мексиканку рожать на улицу, а платить ей нечем), но сами же фермеры провоцируют этот процесс, нанимая многие тысячи дешевых рабочих рук. А всей остальной Америке хочется дешевых фруктов в супермаркетах, собранных вручную, и вот вместо того чтобы вкладывать деньги в сельскохозяйственную экономику нестабильной Мексики, идет приток нелегальных иммигрантов с юга.Аналогичная ситуация сложилась сейчас и у нас, только в роли мексиканцев выступают таджики, молдаване и прочие нерусские славяне.
30-я дорога покидает долину Змеиной реки, чтобы пересечь пустыню и привести меня в столицу штата, город Бойзи. Последний форпост цивилизации — городишко Маунт-Хоум (горный дом). Не спрашивайте, отчего он так назван, гор в окрестностях нет, только база ВВС с таким же названием находится рядом.
В городе можно существовать, если нашел тень, а сараев и конюшен с кондиционерами здесь не водится. Я запарковался в тени дома, где на первом этаже был цветочный магазин, хозяйка которого Рита Харрис вышла напоить лошадь и предложить свою помощь в продвижении дальше. Я незамедлительно воспользовался этим и попросил провезти вдоль предстоящего маршрута через пустыню.
Вдоль дороги деревьев не было, так же как воды и травы. Все предстояло везти с собой, да еще при температуре под 40, которую я уже испытал, поднимаясь на это плато. На машине с кондиционером мы эту дорогу туда и обратно проехали за час, а мне-то придется ехать весь день.
Вернувшись к телеге, я проехал от центра города еще километра четыре и остановился на ферме Кима и Синди Берд. У них было пастбище для своей лошади, которая потеснилась, чтобы и Ваня поскубал травку и отдохнул — целый день провел бедняга под солнцем.
Ким выглядел настоящим ковбоем в шляпе и сапогах, с косынкой на шее и при роскошных усах. Работал он специалистом по компьютерной графике, а душа рвалась к открытым пространствам, лошадям, родео и путешествиям. Но надо кормить троих детей, платить банковский процент за купленный дом и одевать любимую жену. Ким понимал, что плата за любовь — свобода.
Старшая дочь, Джин, приготовила нам мексиканское блюдо — пережаренный с луком фарш, завернутый в хрустящие кукурузные лепешки, называемые буритос. Я терпеть ненавижу подобные «ублюда», но хозяева хотели продемонстрировать кулинарное искусство дочери. Питался я ими с уксусной улыбкой на пораненных лепешками устах.
Жара спала, вечерняя благость покрыла склоны холмов и долину Гремучих Змей. Мы сидели в саду под яблоней и рассказывали о наших жизнях в столь разных и одновременно похожих странах, как США и Россия. Было так много общего между нами, что стали читать друг другу стихи. Но не мог Ким понять мой стих:
В синих сумерках сонных сплетений,
Среди сонма соседей слепых,
Мы сидим, существа или тени
Старых сказок, стареющих книг.
Наши песни нам кажутся лживы,
Смех сквозь слезы и слезы сквозь смех.
Мы сидим на пороге свершений,
Боже, дай совершить нам свой грех.
Я смысл этого стиха и сам не очень понимаю — говорят, прелесть поэзии в ее недосказанности. А Ким прочел свой стих, посвященный другу, которого ушли на пенсию. Смысл был в том, что и на пенсии жизнь продолжается. Написан он был в стиле «Если» Редьярда Киплинга и заканчивался примерно так:
Выдь из болота, грязь отряхнув.
На зеленых полях твоего ранчо можно
Не только пастись, но и размножаться.
Я позвонил от Кима в столицу штата, Бойзи, в надежде остановиться там на конюшне конной полиции, однако никто из полицейских не захотел взять ответственность за такое разрешение. Пришлось позвонить знакомому моих друзей-мормонов, содержавшему конюшню в окрестностях города, и он согласился принять меня на пару дней.
На следующий день Ким загрузил меня сеном, зерном и канистрой с водой, а его дочь подарила свой рисунок Вани. Ванечка споро зашагал по утреннему холодку на запад по старой 30-й дороге, где машины не ходили, не говоря уж о пешеходах. В США пешком ходят только босяки.
Даже в этой пустыне вскакивают, как прыщи, новые поселки людей, которые не могут позволить себе купить дом в более обжитых местах. На перекрестке Скво-Роуд теснилось несколько домов, и хозяйка одного, Келли Роджерс, пригласила меня внутрь. Ее сестра и мать сидели полусонно в креслах, глядя остекленелыми глазами в экран телевизора, и с неохотой ответили на мое приветствие. Видимо, они были чем-то больны — одуряющий запах лекарств наполнял этот объем человеческого обитания. Отец Келли сидел за кухонным столом и вяло жевал, тупо уставившись во что-то за окном, где ничего, кроме пустыни, не было. Жизнь бурлила только на экране телевизора, здесь же люди умирали, так и не пожив.
Окатив лошадь несколько раз холодной водой, я покатил дальше в пустыню, где человек еще не успел наследить цивилизацией. Да не так уж и трудно было эту пустыню преодолевать. Ветерок с ближайших холмов иногда обдувал нас, я регулярно поливал лошадь водичкой из канистры, поил каждые два часа. В этой пустыне не было безжалостно жалящих насекомых, а гремучие змеи прятались в тени, ожидая вечерней прохлады.
Нам удалось сделать тридцать километров за восемь часов и прибыть на берег Индиан Крик (индейского ручья) в приемлемой форме. А уж там воды и травы зеленой — как в лошадином раю, да еще ограда была, чтобы Ваня из рая этого не сбежал. Оставив лошадь наслаждаться жизнью, я отправился за два километра к стоянке шоферов-дальнобойщиков на 84-м хайвэе.
Многие водители огромных трейлеров считают себя ковбоями, живущими на открытых пространствах бесконечных дорог Америки, ну и одеваются соответственно. Я завидовал их ковбойским сапогам и десятигаллоновым шляпам, имея в наличии рваные кроссовки да веревочные сандалии. Ну, а кто в этой толпе больше ковбой — ведь большинство из них даже лошадь запрячь не могут! Мысленно утвердившись хотя бы в каком-то превосходстве, отправился к точильщику ножей.
Мой знатный нож вороненой стали нуждался в заточке, а здесь был магазин по продаже оружия. Хозяин его почел за честь заточить мой нож, зная, что это оружие морских пехотинцев. Когда я присмотрелся, как он это делает, оказалось, что всю жизнь точу ножи неправильно, а по правилам заточка должна производиться от края лезвия к его середине. Вернувшись на стоянку, я умудрился побриться ножом, не пользуясь надоевшей своей безопасностью бритвой.
На берегу пруда при свете миллиардов звезд сел заполнять дневник. Как известно, созерцание звезд способствует философическому мышлению. В этом направлении я и покатился, рассуждая, кто был в мире первым — человек или Бог? Бог ли создал человека или человек создал в себе Бога? Подобные философствования не отличаются от вечной дилеммы, что было первым — яйцо или курица. Если наша Вселенная бесконечна в пространстве и времени, то так же бесконечно чередование богов и людей, их гибель и возрождение. Бессмыслен и вопрос, что первично — материя или сознание, они взаимопроникающие. И если Бог нас создал, то и мы создаем ежедневно Бога в себе, но и дьявола не забываем — без него не существовал бы Бог. Взаимоотношения Бога и дьявола, добра и зла в нашей душе, аналогичны балансу положительной и отрицательной энергии, материи и антиматерии, инь и янь китайской философии.
Ночью температура упала до 8 градусов по Цельсию, но в спальном мешке было тепло и уютно, да и Ванечка спал на боку. Известное дело, не каждый день мы проезжали пустыни.
Старая 30-я дорога здесь закончилась и влилась в 84-й хайвэй, ведущий в Бойзи, крупнейший город этого региона. Французские трапперы назвали его так из-за обилия лесов. Бойзи на русский переводится — лесной. А вот название штата Айдахо происходит от индейского слова и означает «жемчужина гор».
Знаменитый картофель этого штата был выведен американским Мичуриным Лютером Бербанком, от которого осталось больше полезного, чем от нашего российского селекционера. Имя Мичурина так замордовали, что осталось оно только в словосочетаниях типа «юный мичуринец». А ведь был он когда-то гордостью советской науки и, как сообщали наши пропагандисты, отказался ехать работать в США. Наверное, не раз после пожалел, ведь подло-подкожной, научно-шпионской стипендии Сороса тогда еще не было.
Я сошел с хайвэя на 53-м выходе и свернул на Колумбийскую дорогу, приведшую к «конюшням Орегонской тропы», где меня ждал хозяин Скотт Соузвик. Отвел он Ваню на пастбище, а меня в свой просторный дом. Его жена управляла конюшней и домом, но сейчас была с детьми в отъезде — навещала родителей в штате Юта. Скотт сообщил по секрету, что если бы она была дома, мне бы не позволили даже зайти внутрь. Такое признание явно не пришлось мне по душе, означало это, что хозяин принимает меня в доме через силу.
Скотт получил диплом в престижном Стэндфордском университете и работал старшим инженером в гигантской компьютерной компании «Майкрон технолоджи». Несколько лет назад он приобрел этот участок в восемь гектаров по 5000 долларов за гектар, сейчас бы за гектар он платил по 25 000 долларов. Он явно знает, как зарабатывать и выгодно вкладывать деньги.
Скотт решил познакомить меня с коллегами, строившими дачу в окрестностях Бойзи. Вдоль каньона реки Морес мы проехали в живописную долину, где спрятался от посторонних глаз поселок Айдахо-сити. Здесь могли позволить себе жить только люди с хорошим заработком — профессионалы новейших технологий, умевшие учиться и учить. Тот самый средний класс Америки, моральные ценности которого другие, чем у его предшественников.
Коллеги Скотта строили помост за домом, где предполагалось установить жаровню, джакузи и кресла для отдыха, скрытые от посторонних глаз. В прежние времена дома строились с верандой, выходившей на улицу, и хозяева, сидя на кресле-качалке, могли общаться с соседями.
Нельзя сказать, что американцы были чрезвычайно общительными и в прежние времена. Потомки англосаксонских, немецких и скандинавских протестантов всегда значительно больше времени проводили в кругу семьи, чем в контактах с соседями. Большие расстояния между фермами не способствовали ежедневному общению фермеров. Только раз в неделю собирались они в церкви, будучи братьями во Христе, но не в жизни. Никогда не было в здешних деревнях чего-либо подобного нашей общине, и не собирались они «на миру». Америка и сегодня еще больше страна индивидуальностей, чем коллективов. В этом сила и слабость этой страны.
Мы приехали как раз вовремя, когда работа была почти закончена, и можно побеседовать «за жизнь». Хозяин дома, Джон Скрован, увлекался китайским искусством борьбы и недавно вернулся из поездки по Китаю, где хотел найти Учителя. Там он узнал, что Учитель давно переехал в Калифорнию, где открыл свою школу. Ну, совсем как с нашим искусством балета: все Барышниковы, Нуриевы, Федичевы и Чернышевы давно уже переехали на Запад, и даже успели там частично умереть.
Не могу сказать, что мне легко было общаться с этой компьютерной молодежью, потребляющей здоровую пищу, ведущей здоровый образ жизни и думающей политически правильно. Похоже, они знали, куда идут, а я до сих пор сомнениями мучаюсь и чаще неправ, чем прав. Но и мой путь в ад хорошо умощен благими намерениями — «курить не брошу, но пить я буду!».
На следующее утро Скотт решил отвезти меня на службу в ближайшую «Церковь святых последних дней». Вновь построенный храм был забит в основном молодыми прихожанами с детьми — церковь мормонов поощряет присутствие прихожан с младенцами. После службы микрофон дали в руки тем, кто жаждал выразить счастье пребывания здесь и рассказать, как молитвы помогли им в обыденной жизни.
Запомнилась женщина среднего возраста из Техаса, рассказавшая историю про свой опыт общения с Богом. В прошлом году ее мужа уволили с работы. Он сотнями рассылал письма в компании, предлагая хозяевам свои квалифицированные услуги инженера, но никто не вызывал его даже на собеседование. Тогда решила приступить к действиям она, его жена, и увеличила качество и количество ежедневных молитв. Результат превзошел ее ожидания — мужа вызвали сюда, в Бойзи, где он получил должность инженера в «Майкрон» с большим окладом, чем у него был в Техасе. Подобные истории следовали одна за другой.
Закружилась у меня от них голова, и я вышел на улицу попыхать трубкой и порассуждать. Что же получается? Хорошо исполненные молитвы этой женщины заставили кадровиков фирмы «Майкрон» взять на работу ее мужа и, возможно, уволить кого-то другого, работавшего до него на этой должности. Но еще более интенсивные чьи-то молитвы заставили техасских кадровиков уволить ее мужа и нанять другого работника с более солидным молитвенным арсеналом за спиной.
В какой же непредсказуемый хаос обрушился бы мир и наша жизнь, если бы Господь прислушивался к нашим молитвам и вознаграждал в соответствии с их проникновенностью. Великий грех верить, что мы можем по молитвенному желанию повлиять на волю Господню.
На обратном пути я попросил Скотта заехать в торговый центр, где купил за 104 доллара первые ковбойские сапоги светло-коричневого цвета, которые больше с ног не снимаю.
На следующее утро мой хозяин уехал рано утром, заперев дом, но разрешив пользоваться телефоном снаружи. Мне еще обижаться — спасибо, что хотя бы два дня меня вытерпел. Я позвонил в офис губернатора штата Айдахо, и тот согласился принять меня в полдень.
Ваня после отдыха был в бодром состоянии духа и звонко цокал подковами по дороге к Капитолию штата, но мы не рассчитали километраж и опоздали на полчаса. Тем не менее газетчики и телевидение были в полном сборе и ждали на ступенях здания. Наверное, необходимо напомнить, что все столицы штатов имеют главные здания, называемые Капитолиями, архитектура которых с небольшими вариациями близка по архитектуре Капитолию в Вашингтоне.
Но и здесь не все так просто. Мой приятель Костя Кузьминский утверждает, однако, что Капитолий в Вашингтоне (точнее, сам его купол) был построен по частично измененным чертежам Исаакиевского собора. Они были перекуплены или украдены у Монферрана, строителя этого собора. Ну а если это и не совсем так — все равно легенда хорошая, как и легенда о Ползунове, изобретателе паровоза.
После интервью провели меня в кабинет губернатора Филиппа Бэтта, и под объективами телевидения он записал в моем дневнике: «Спасибо за посещение Айдахо. Я восхищен вашей миссией, способствующей дружбе между США и Россией, а также выносливостью, с которой вы это делаете». Выдал он мне также диплом «Посла доброй воли». До этого я, глупый, считал, что термин этот большевики придумали. Наша встреча была хорошо оркестрована и показана вечером по двум каналам телевидения.
После встречи с губернатором я решил проехать несколько километров и остановиться в пригороде Бойзи, на территории ипподрома. Начальство его успело посмотреть нас по телевизору и с удовольствием предоставило нам место на конюшне. Вызвонили они и самого лучшего кузнеца, Джексона Ховарда.
Я читал в повестях Исаака Бабеля о евреях-кузнецах, но в России никогда их не видел. Ведь еврей без высшего образования у нас был нонсенсом, как чукча-писатель. Явился ковбой Ховард уже в сумерках: висячие усы Карабаса-Барабаса, брюки в сапоги вправлены, голливудская улыбка. Как многие американцы в возрасте около 50, успел он послужить во Вьетнаме. Полтора года службы в десантных войсках его отнюдь не озлобили, как многих ветеранов, которых я до этого встретил. Он с удовольствием вспоминал полтора года службы в 173-м десантном полку и даже собирался съездить во Вьетнам и навестить места боев.
Больше двух часов Ховард работал с моей лошадью и подковал по высшему классу. Денег не взял, а в дневнике был краток: «Счастливого пути. Надеюсь, подковы выдержат». Так и было — прослужили они 350 километров горных дорог. Спасибо, Ховард, кузнец-еврей!

ОБЕЩАНИЕДЕРЖАТЕЛИ

6 августа

На 44-й дороге встретил утром группу русских иммигрантов со знаменитого Брайтон-Бич, что в Нью-Йорке. Александр Орлов с приятелями объезжал Дикий Запад на предмет покупки недвижимости. В России он был поэтом и членом российского Пен-клуба писателей. Приехав сюда, уразумел, что виршами в Америке не проживешь. Открыл контору по оформлению документов на гражданство и переводу денег из России сюда и наоборот. Бизнес процветает, правда, в приобретении богатства есть проза, но мало поэзии.
В поселке Игл (орел) пригласили меня в дом престарелых пообедать и рассказать пожилым людям об экспедиции. В США не любят употреблять слова старик либо старуха. Они придумали термин, переводимый на русский как «гражданин постарше». С увеличением продолжительности жизни число таких граждан быстро увеличивается, и они представляют значительную политическую силу, особенно на выборах. Поэтому профессиональные политики обхаживают и ублажают их, обещая увеличить пенсии и отпускать больше денег на медицинское обслуживание.
Вот и сегодня приехавший на званый обед комиссар графства Вернон Бистерфелд полчаса рассказывал о предстоящем улучшении их жизни в случае его переизбрания. Дали и мне пять минут на разглагольствования, и пока мы жевали словесную жвачку, старики уминали жареную курицу в соевом соусе, с артишоками.
Директриса дома, Мария Гесс, выдала мне удостоверение, согласно которому я сделался почетным обитателем этого дома престарелых. Естественно, я сохраню его — авось пригодится, когда выйду на пенсию. Координатор по связям с общественностью Карл Хиринг вручил мне любопытное послание от тех, кто родился до 1945 года. Я перевожу его здесь с некоторыми сокращениями:

МЫ ВЫЖИВАЕМ!!!
Рассмотрим изменения, которым были свидетелями.
Мы были до телевизоров, пенициллина, прививок от полиомиелита, замороженной пищи, ксерокса, контактных линз и противозачаточных таблеток.
Мы были до радаров, кредитных карт, расщепленного атома, лазерных лучей и шариковых ручек; до колготок, посудомоечных машин, сушилок, электрических одеял, воздушных кондиционеров и до того, как человек ступил на Луну.
Мы сначала вступали в брак и потом жили вместе. Какими же старомодными мы были.
Мы были до возникновения таких терминов, как права гомосексуалистов, знакомство по компьютеру и двойная карьера. Мы были до детских садов, групповой терапии и домов престарелых. Мы не слышали о магнитофонах, электрических пишущих машинках, искусственных сердцах, йогурте и мужчинах с серьгами в ушах.
В 1940 году «Сделано в Японии» значило — барахло. О «Макдоналдах» и растворимом кофе никто не слышал.
Мы помним, когда мороженое продавалось по 5 и 10 центов, за 5 центов можно было проехать на трамвае либо позвонить, купить бутылку пепси-колы или послать письмо. Можно было купить новый «шевроле» за 600 долларов, но не всем это было по карману, а ведь бензин стоил всего 3 цента литр.
В наши дни было модно курить, травку косили, а не курили; и никто не слышал о СПИДе.
Конечно, мы уже были, когда открыли разницу между полами, но явно до изменения пола. Доживаем мы так, как родились. И мы были последними поколениями глупцов, считавших, что женщина должна быть замужем, чтобы иметь ребенка.
Неудивительно, что мы растеряны и разрыв между поколениями огромен.
НО МЫ ВЫЖИЛИ!!!
Чем не повод для празднования?

Несомненно, эти сентенции касаются и моего поколения. Но в России мы подверглись еще более кардинальным изменениям, особенно в последние 10 лет. Преимущество американцев перед нами состоит в том, что им не пришлось приспосабливаться к демократии — они были рождены свободными. Ну а бывшим советским гражданам приходится лишаться впитанных с детства святынь, получая взамен цинизм и горечь по утраченному советскому раю. Ленин, коммунизм, комсомол и т. д. превратились в повод для насмешек. Людей, еще верящих в социализм и справедливость, считают чуть ли не придурками.
Во все времена для человека важнее было равноправие, чем свобода, и советское государство нам гарантировало его либо создавало его правдоподобную иллюзию. Даже будучи нищими по сравнению с народами капиталистических стран, мы умудрялись смотреть на них свысока, гордясь, что живем в самой справедливой и демократической стране мира. И когда у равноправных рабов отобрали еще и социальную защиту, а взамен дали свободу, то население растерялось. На практике люди оказались свободными либо влачить жалкое существование, либо грабить ближних. Общество разделилось на ограбленное большинство и грабительское меньшинство «новых русских».
Что раньше было хорошо, теперь плохо, и наоборот. Старые ценности обветшали, а новые не набрали силу. Люди даже не знают, как друг друга называть. Вместо «гражданин-гражданка» окликают теперь — «мужчина-женщина». Когда-то писатель Владимир Солоухин предложил вполне человеческое обращение к людям — «сударь-сударыня». Ан не привилось оно в языке — наверное, слишком высокопарно звучит оно для угнетенных жизнью женщин и мужчин. «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить».
Императрица Елизавета Петровна тоже не могла понять, что происходит с подвластной ей державой. Вот и плакалась поэтически:
Ныне я не знаю, как на свете жить,
И не понимаю, что еще творить.
Ах, плоховато жить.
Покинув дом престарелых, я направился в поселок Стар, часто останавливаясь и беседуя с десятками проезжих.
Джеймс Кросли направлялся с друзьями на свадьбу и пригласил меня присоединиться. Я бы с удовольствием, да прежде необходимо найти место для лошади. В беседе Джеймс упомянул о своем членстве в братстве «Держателей обещания», лозунгом которого является: «Честность и преданность Богу, жене и детям». Члены братства регулярно собираются, чтобы поддержать друг друга в этой тяжкой борьбе за честность. Что-то не совсем понятно, при венчании давали же обет верности. Наверное, этого мало для этих мужиков — силен дьявол.
На следующей остановке адвокат Сюзанна Матос посоветовала остановиться у ее знакомого, Дэвида Богарта, жившего в четырех километрах западнее по дороге. На прощание эта умница поделилась со мной следующей мудростью: «Три человека мои друзья: тот, кто любит меня, кто ненавидит и тот, кому я безразлична. Тот, кто любит — учит нежности, кто ненавидит — осторожности, а безразличный — уверенности в собственных силах». Вот так ехал я по дороге, умнел, по мере сил.
Вскоре остановился напротив двухэтажного дома, украшенного четырьмя фальшивыми дорическими колоннами с портиком. Над арочной дверью почему-то написано: «1905 Центральный парк». Перед домом были разбиты цветочные клумбы, фонтан окружали античные скульптуры. Фигурная чугунная решетка отделяла этот райский уголок от бесконечно унылых полей гибридной кукурузы. При виде нее мне вспоминаются хрущевские времена, когда государство решило догнать и перегнать Америку по всем параметрам, включая и выращивание на наших северных землях теплолюбивой кукурузы. Народ вскоре уразумел авантюрность и глупость этой кампании, и пошло гулять тогда такое присловье: «Догоняем штат Айова! — Ну и как? — Пока х... (плохо)».
Я нажал кнопку звонка на воротах, и на крыльцо вышел мужчина в замшевой куртке, которому можно было дать от 30 до 50. Он, не колеблясь, согласился приютить нас на ночь и распахнул ворота в свои владения.
На самом деле Дэвиду исполнилось недавно шестьдесят, но лицо и фигура отражали младость его души и контрастировали с моими поизносившимися телесными и душевными реквизитами. Когда-то содержал он здесь гостиницу, и если клиенты путешествовали с лошадьми, то могли найти отдых не только для себя, но и для животных. Разводил он раньше арабских лошадей, но прогорел, после того как покупателям государство запретило списывать налоги при продаже или покупке лошадей.
Полуобанкротившись, он смог сохранить достаточно денег на проживание в этом старинном (по американским стандартам) доме, где когда-то была начальная школа. В ней до сих пор сохранился запах анилиновых чернил, а по заброшенным классным комнатам неприкаянно шастали привидения почивших в бозе двоечников-мазохистов и гнавшихся за ними с розгами учителей-садистов. На меня они внимания не обращали, поскольку я всегда был твердым троечником.
Последние годы Дэвид Богарт посвятил собиранию материалов для книги об истории семейства Богарт. Его предки прибыли в США в 1806 году из района Эльзас-Лотарингия и тяжко работали, наживая и теряя богатства так же легко, как их потомок Дэвид. Ему удалось собрать данные об одиннадцати тысячах Богартов, проживающих в США. Книжные полки и шкафы в доме забиты фотографиями, копиями документов и газетными вырезками, хранящими историю семьи. Книга почти готова к печати и будет издана за его собственный счет в количестве 300 экземпляров.
Когда я спросил о творческих планах, он счастливо рассмеялся и продемонстрировал толстенную папку с материалами о предках с материнской стороны. Его мамаше 93 года, и живет она в доме для престарелых, где он ее еженедельно посещает. Она дала ему жизнь, но и привила комплекс неполноценности. Дэйв рассказал мне: «Моя мать любила говорить, что у меня вид человека, так и не вылечившегося от менингита». Видимо, эта фраза запечатлелась в его подсознании и сформировала жизнь. Дэвид никогда не был женат, не было у него ни детей, ни женщин, и все оттого, что он считает себя безобразным.
Будучи затворником, он чувствует себя счастливым только в окружении животных и цветов — его хризантемы завоевали массу призов на цветочных выставках.
Я полагал, что особой эксцентричностью славятся англичане, но здесь, в глубинке Айдахо, повезло мне встретить американскую разновидность стебанашек, и я счастлив знакомством с Дэвидом — такие, как он, делают жизнь интересной.


ЗВУКИ МУЗЫКИ

7 августа

Репортер «Мидлтон газет» Бэкки Омера приехала рано утром и заставила Дэвида выйти на веранду, чтобы сфотографировать нас вместе на фоне дорических колонн. Для него это было подобно пытке, но Бекки удалось преодолеть его застенчивость и даже выведать о планах издать книгу об истории семьи. После интервью она пригласила меня на встречу с мэром и другими официальными лицами города Мидлтона, который был на моем пути.
Километров через пять от дома Дэвида меня остановил Майк Винсент и спросил, нуждаюсь ли я в починке сбруи. Предложение это было более чем кстати — хомут порвался и натирал шею лошади. По сотовому телефону Майк позвонил отцу, владевшему магазином упряжи для лошадей, и объяснил суть моих жалоб. Через 20 минут Джерри Винсент привез поролоновую прокладку и сам закрепил ее вокруг хомута. Мы с Ваней почти расцеловали его, расплывшись в благодарности.
Центральная площадь Мидлтона была не хуже и не лучше площади в районном городишке России. Украшал ее огромный танк, но не Т-34, а «Шерман». Бородатый мэр города Ли Свайгерт произнес приветственную речь и вручил мне ключ от города. Вероятно, он смотрел позавчера по телевизору мою встречу с губернатором и решил сделать что-то подобное в местном масштабе. В ответ я тоже произнес банальность типа того, что русские приезжают в США не на танках, а на телегах. Но, говоря серьезно, этот городишко с населением 2081 человек был самым дружелюбным из всех в США. (Надо заметить, что таблички с указанием количества населения стоят при въезде в любой маленький город. Ну, а уж как часто они подправляются, зависит от бюджета мэрии.)
Вернувшись к 30-й дороге, я с грустью обнаружил строящиеся вдоль нее поселки, где уже были возведены храмы мормонов. Эта секта расширяет свое влияние по всей стране, и здесь она обладает несомненным финансовым и моральным авторитетом. Прерия уступает место человеку верующему, но что ей остается — ведь природа не верит, она сама вера, которую, оказывается, легко уничтожить. Только мы никак не можем это усвоить.
В пригороде Колдвелла (холодный колодец) оказались мы в послеполуденном пекле. Надо было где-то передохнуть, и вдруг слышу божественную музыку, исходящую из ближайшего гаража. Зарулив туда, я обнаружил широкоплечего старика в клетчатой рубашке и кепке, сидевшего на вертящемся стуле и исполнявшего на электронном органе гимн: «Как велик Ты, Господь!»
Исполнитель, Вирджил Ван Зант, с энтузиазмом  приветствовал гостей города и попросил дочерей и зятьев устроить нас на отдых, что они и сделали, напоив лошадь и накормив ее фруктами.
Не совсем традиционно-американской была эта семья. Старшая его дочь, Адриана, была замужем за мексиканцем Доменико Пачеко, а младшая, c русским именем Катя, вышла за негра, Джона Чейза. Такие межрасовые браки нередки в городах, но исключение в деревенской Америке.
Предки Вирджила приехали в США из Голландии, и он сохранил что-то от их культуры. Задний двор его дома был украшен клумбами гладиолусов, астр и тюльпанов. С гордостью показал он миниатюрный садик с окружавшими фонтанчик скульптурами.
Вирджил заметил, что Китай, кстати, также оказал влияние на его образ жизни. Не найдя в доме ничего похожего на фарфор, а также не обнаружив 12 традиционных китайских слоников, я вынужден был спросить, в чем же это проявляется. Он явно ожидал вопрос и, заливаясь смехом, заявил, что это трудно показать. Шрапнель от китайского снаряда сохранялась в его ляжке еще со времен корейской войны.
Возможно, она даже стимулировала исполнительское творчество Вирджила и резонировала внутри, когда по моей просьбе он сыграл гимн «Чуден Господь» и стих 16-й из третьего послания Иоанна: «Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу свою: и мы должны полагать души свои за братьев». Под эту музыку я покидал гостеприимных хозяев в надежде, что все мы останемся братьями во Христе.
До поселка Сэнди-Холлоу добрались мы с Ваней раненько. Где-то около четырех после полудня я увидел комплекс зданий с лужайкой между ними, огороженных дощатым забором, — нам это подходит. На звонок калитку открыло маленькое человеческое существо неопределенного возраста и пола. Его монголоидное лицо выразило тяжкую озабоченность, когда я попросил о приюте для себя и лошади. На помощь ему к порогу подошла женщина, каждый глаз которой смотрел на противоположное ухо. Она объяснила, что в этом приюте обитают умственно недоразвитые пациенты и я не соответствую необходимым параметрам, чтобы здесь устроиться.
Через улицу я узрел дом с огороженным полем, весьма подходившим для моей лошади, и направился к его хозяевам. Мистер Уоллес поместил Ваню на пастбище в компании со своей кобылой, настолько древней, что она даже не сделала попытки защитить свою территорию. Не стоило беспокоиться и о конфликте на сексуальной почве — старуха и кастрат вряд ли разнесут пастбище, носясь в сексуальном экстазе. (Вспомнился, кстати, вопрос на засыпку: «Что такое экстаз? — Это таз, бывший в употреблении».)
Джэк Уоллес предложил мне съездить на ферму сына. Они владели строительной фирмой, возводившей те самые поселки мормонов, мимо которых я проезжал. Уроженец этих мест, он не испытывал радости от вторжения тысяч новых поселенцев, но констатировал: «Ну, что я могу поделать, если они платят хорошие деньги за мою работу...».
Его сын фермерствовал больше из удовольствия, чем по необходимости, и ферма его была убыточной. Это не очень его расстраивало, поскольку подоходный налог с бизнеса списывался на убытки. В конечном счете, ферма являлась источником если не настоящих, то будущих прибылей.
Вернувшись в поселок, я решил поужинать в кафе «Сэнди-Холлоу», где меня поджидал Майк Дайсотел. Высокий и стройный, с квадратными челюстями голливудского актера, он как-то не вписывался в местную айдахскую черноземность. Майк только что подъехал сюда на мотоцикле и заказал свою традиционную жареную курицу. Мы быстро скооперировались, и вскоре я выспросил, чем он занимается. Согласно его версии, был он связан с устройством концертов таких звезд эстрады, как Мадонна, Брюс Спрингстин и даже Майкл Джексон. Уж очень я засомневался, чтобы птица такого полета свила гнездо в глухом дупле, рядом с приютом для умалишенных.
Видимым увлечением Майкла был мотоциклетный спорт и, похоже, философия. В моем дневнике он записал: «Я тоже мечтой живу, но только мое сердце может путешествовать. Мир тебе... Но помни — природа не любит голого одиночества». Так я и не понял, что хотел сказать Майк. Конечно же, если ты разделся и голый, то лучше не быть одиноким, а иметь рядом женщину. Вероятно, именно об этом мне не нужно было даже думать.
Утром я зашел в кафе позавтракать, и хозяйка со смехом призналась, что, увидев меня вчера, приняла за бомжа и опасалась, что не заплачу за ужин. Она компенсировала свою ошибку, на сей раз не взяв с меня деньги за завтрак. Ну, чем я не бомж?
После хорошего пастбища в компании старой, но все-таки кобылы, Ванюшка тянул как зверь, только версты — километры — мили мелькали. Наступила урожайная пора, и по дороге мы останавливались под яблонями и грушами, росшими вдоль обочины. Я почти преуспел в обучении лошади быть жирафой и срывать плоды с веток. Но начальник полиции города Фрутлэнда, Бад Райфснайдер, прервал наши развлечения, подъехав на своей машине с сиреной.
Он получил от проезжающих автомобилистов информацию, что мужик с лошадью питаются бесплатно фруктами вдоль дороги. (Ох, как я ненавижу этих граждан США, докладывающих властям все, что им кажется противозаконным. Только здесь я уразумел, что стукачество не только наша русская черта. И даже наоборот, наученные горьким опытом сталинских времен мы стучим значительно меньше, чем рядовые американцы.)
Поскольку фруктовые деревья вдоль дороги никому, кроме государства, не принадлежали, не было оснований для моего ареста, Бад решил вместо ареста пригласить меня в полицейский участок на чашку кофе с пышками.
Он рассказал, что много лет назад жители решили провозгласить свой город Фрутлэнд столицей арбузов США. Вот и нарисовали на водонапорной башне символ города — ломоть арбуза. Во времена увядающего социализма у нас, помню, столицей арбузов считалась Астрахань, а сейчас в Питер под знаменитой маркой поставляют арбузы с Кавказа. Торговля у нас – дело мафиозное.
Рядом с дорогой я нашел ресторан, окруженный кущей деревьев, — подходящее место для отдыха. Привязав лошадь к плакучему дереву (но отнюдь не иве), я зашел внутрь и заказал стакан кока-колы со льдом. За стойкой было всего два клиента, которые, естественно, живо заинтересовались моей лошадью, ну, а мне нужно было расспросить о подходящем месте для ночевки. Рядом со стойкой противно ахал электроникой игральный автомат, за которым сидел ковбой, сражавшийся с электронным самураем. Видимо, он слышал мой разговор с посетителями и, когда я вернулся к лошади, вышел за мной и предложил остановиться на его ферме, где содержал 150 элитных лошадей. Пэт Мак-Карти нарисовал схему, как добраться до него, и пообещал встретить по дороге.
Через три часа я был в указанном районе, но никакой фермы там не оказалось, и никто из встретившихся автомобилистов даже не слышал о Пэте Мак-Карти. Уже на обратном пути он мне встретился, будучи за баранкой «пикапа». На мои приветственные помахивания не среагировал — видимо, приехал проверить, насколько хорошо меня обдурил. Его роль преуспевающего конезаводчика сыграна, и теперь был этот Пэт обыкновенным вонючим американским подонком.
В центре города Пэйет никаких пастбищ не было, а лошадь шатало от усталости. Как случалось много раз до этого, помощь не заставила долго ждать. Она явилась в образе молодой пары, Арона и Лаворы Блэкборн. Они жили на противоположном берегу Змеиной реки, где начинался штат моей мечты Орегон. Эти ребята предложили проехать туда и переночевать у них на ферме. Милый Ванечка, извини меня за глупую доверчивость к подонка, играющего роль ковбоев! Нам ничего не остается, как преодолеть еще пять километров до следующей ночевки.


ОРЕГОН
 
9 августа

Мои хозяева Арон и Лавора выросли в многодетных семьях, а познакомились в школе, когда ему было 16, а ей 13. Родители не интересовались их воспитанием и обучением. Уже с десяти лет Арон зарабатывал деньги, развозя на велосипеде газеты и подстригая газоны соседей. Не закончив школу, он устроился помощником электрика и снял квартиру, в которую переехала ушедшая из дома Лавора. И с тех пор они не расстаются. Сейчас им 22 и 19, а сыну три года. Недавно купили этот дом с тремя гектарами земли, где Лавора предполагает разводить лошадей породы квотер.
Несмотря на все невзгоды, а может, благодаря им, сохранили ребята оптимизм и желание помочь ближним — ведь и меня выручили и пригласили отдохнуть. Они давно простили родителям горечь детства и пригласили их вечером на ужин, чтобы пообщаться со мной и Ваней. Приехали также и соседи с пивом и вином — американцы почти не пьют водку, да и понятно – ведь основателями США были англичане пуританского исповедования, те даже вина не пили.
Прекрасно спалось в их доме, без комаров и мошки. Проснулся поздно и, не найдя никого в доме, пошел запрягать лошадь. Уже по дороге встретились Лавора с матерью, возвращавшиеся из больницы. Они рассказали, что рано утром Арон отправился на работу в своем новом траке и при въезде на мост через реку Снейк в него врезался грузовик с пятью мексиканцами. Машина Арона была разбита в хлам, а сам он получил сотрясение мозга.
Приехавшая тотчас же полиция не нашла у шофера грузовика ни шоферских прав, ни страховки. Не было документов и у остальных четырех пассажиров. Поскольку были они нелегальными иммигрантами, задержанными на месте преступления, полицейские намеревались их арестовать, но нелегалы заявили, что плохо себя чувствуют. Вместо тюрьмы «скорая помощь» отвезла псевдопострадавших в больницу, откуда они, вероятно, вскорости сбежали. Остался Арон с перевязанной головой и без трака. Я распрощался с юными друзьями в надежде, что и эту невзгоду они преодолеют.
А ехал я по благословенной земле штата Орегон, которую в прошлом веке называли «раем для пионеров» и рекламировали ее в 1843 году местные патриоты так: «... жирные поросята кормятся желудями в тени под дубами, уже поджаренные, с ножами и вилками, из боков торчащими, — подходи и отрезай себе мяса, если проголодался». К этому они добавляли, что земля Орегона производит «пшеницу, овес, рожь, ячмень, турнепс, капусту, лук, пастернак, морковь, свеклу, крыжовник, черную смородину, клубнику, яблоки, груши и кроме всего прочего толстеньких, здоровеньких детишек».
Луковые посевы вдоль дороги сменялись посадками сахарной свеклы. Здесь использовали капиллярный тип полива — вода не распылялась сверху, а подавалась прямо в почву. Многие попадавшиеся по дороге фермеры почему-то были узкоглазыми, японообразными. Возможно, японцы остались здесь жить после того, как в 1945 году правительство освободило их из ближайших концентрационных лагерей.
Собираясь утром в путь, я решил не заполнять канистру водой, понадеявшись на соседство с дорогой Змеиной реки. Но дорога поднималась на склоны гор, оставляя реку далеко внизу. Температура подскочила с 35 до 40 градусов, и лошадь при этом стала покрываться пенистым потом, какими-то серыми веревками сползавшим вниз и хлопьями падавшим на дорогу. Ваня уже с трудом передвигался и обезвоживался просто катастрофически. Проклиная себя за безалаберность, я лихорадочно искал выход из положения — ведь еще час без воды, и потеряю лошадь.
И вот навстречу едет передвижной домик, хозяева которого должны иметь запас воды не только для приготовления пищи, но и для сортира с душем. Я выскочил на середину дороги и определенно решил не отступать, пока не остановятся. Неспешные пенсионеры, видимо, и сами уразумели, что мне нужна срочная помощь, и зарулили на обочину. Да, конечно же, воды у них было запасено достаточно. Они охотно поделились ею с Ванечкой, а я чуть руки им не целовал.
Спустившись с гор, я нашел рядом с дорогой поле люцерны и пристроил Ваню с края поскубать ее чуток. Хозяин не замедлил подъехать, но не прогнал, а предложил проехать еще километра три на ферму своего друга. По мобильному телефону он связался с ним, и мне было дано добро на ночевку.
Фермерский дом стоял на живописном берегу реки Змеиной, и уже на подъезде я почувствовал, что, живя среди такой красоты, люди здесь не могут быть плохими. На крыльцо вышел пожилой мужчина лет под семьдесят и приветственно помахал. Нашлось у него и пастбище с оградой, а зерна подвез встретившийся мне ранее сосед его, Джерри Стриклэнд.
Метеорологи не обещали снижения температуры в ближайшие дни, и я был вынужден просить у Боба Линча разрешения постоять на его подворье хотя бы день и переждать жару. А он жил бобылем и был счастлив разделить компанию со мной и Ваней.
Во время Второй мировой войны Боб служил в морской пехоте и участвовал в штурме Окинавы и Гвадалканала, где был тяжело ранен в правое легкое. Оправившись после операции, он решил остаться служить в оккупационных войсках еще на восемь лет. За это время Боб собрал хорошую коллекцию японского холодного оружия. Самые ценные самурайские мечи он хранит даже не дома, а в банковском сейфе.
Выйдя в отставку, Боб приехал в Калифорнию, где основал строительную компанию. Когда он уходил на пенсию и продавал бизнес, в компании работало 65 строительных рабочих. На вырученные деньги он приобрел 500 гектаров земли в Калифорнии. Но там с каждым годом становилось теснее жить, и в 1990 году Боб переехал сюда. У него было достаточно денег для проживания, и он не планировал фермерствовать, поэтому и купил всего 130 гектаров, по 1300 долларов за гектар. Сейчас за гектар здесь платят 5000. Вот так деньги к деньгам и плывут.
Как и большинство современных фермеров, Боб для пастьбы скота не пользуется лошадьми, для этой цели служит ему трехколесный вездеход, превращаемый зимой в снегоход. Свои золотые годы Боб проводит охотясь, рыбача и раскапывая стоянки индейцев, живших когда-то на территории его фермы. Впервые от него я узнал, что при изготовлении наконечников стрел кремень вначале накаливали на костре, а потом капали на поверхность холодной водой, облегчая таким образом его обработку, и откалывали чешуйку за чешуйкой — кропотливая работа.
Два вечера мы провели вместе, разбирая коллекции индейского и японского оружия. При прощании Боб пригласил меня приезжать на гусиную охоту — ему нужно было избавиться от заполонивших угодья канадских гусей, вытесняющих местных. Вышедшая из-под контроля вспышка популяции этого вида представляет серьезную проблему во многих штатах США.
Неспешно добрались мы до Хантингтона, где в центре города, на футбольном поле, нашли пастбище, а также познакомились с жившим рядом Кеном Ковальским. С приусадебного огорода он принес огурцы и помидоры, и Ваня впервые пробовал столь экзотические овощи. Еще более его побаловала Триша Мак-Линн. Мы приехали в ее магазин за бутылкой газировки, и Триша предложила брать с полок все что угодно и бесплатно.
Преодолевая жадность, я взял два пакетика копченого мяса и соленых подсолнечных семечек. Триша пристыдила меня, когда заметила, что Ване-то я ничего не взял, и добавила коробку специальных конфет для лошадей. Они были изготовлены в форме красных яблочек и понравились не только Ване.
В заброшенном поселке Лайм я нашел всего один обитаемый дом и постучался в дверь, затянутую противомоскитной сеткой. Хозяин, не выходя на крыльцо, прокричал:
– Я никогда не позволю незнакомцу переступить порог моего дома.
Ну, такого со мной не происходило ни до, ни после. Я почти обрадовался возможности столкнуться с таким чудом человеческого отчуждения. Правда, видно его было плохо, поскольку стоял он за сеткой — вот пусть там и остается. Еще вспомнился мне стишок из детства, что-то типа: «Люди всякие нужны. Люди всякие важны». И даже такие буки, чтобы рядом с ними чувствовать себя гуманистом.
Ноги Вани заплетались после того, как мы проехали еще шесть километров и завернули на ферму с зеленым пастбищем на берегу ручья. Ее хозяева, Патриция и Рой Валентайн, были счастливы устроить нас. Они даже извинились, что не могут предоставить мне отдельную спальню — как раз в тот день в гости приехала мама Патриции с другом.
Маме, Флоренс Калверт, было восемьдесят три, но выглядела она не старше, чем на шестьдесят. (Видимо, читатель успел отметить, что я часто описываю людей, которые выглядят моложе своего возраста. Это характерная особенность американцев, в то время как в России люди выглядят старше своего возраста и умирают раньше.) Большую часть года она жила в штате Аризона, в поселке для богатых стариков. Недавно Флоренс открыла в себе талант художницы и неустанно писала акварели, раздавая их родственникам и друзьям. Досталась и мне одна, висящая теперь передо мной на стене, когда я печатаю эти строки на вышедшем в тираж компьютере. Из Флоренс, правда, Дега или Серебряковой пока не получилось, но жизнь в искусстве, глядишь, внесет свои коррективы, и она годкам к девяноста прославится.
К дочери Флоренс приехала с очередным любовником, моложе ее на 15 лет, тоже вышедшим на пенсию банкиром из Портленда. (Американцы уверены, что возраст сексу не помеха, да я и сам с этим солидарен.) В тот вечер он отправился с Роем на рыбалку. Флоренс в ожидании их уселась на качели и, тихонько раскачиваясь, пела песни своей юности.
Побочным заработком Валентайнов было предоставление туристам возможности добывать золото из песка, который они привозили из заброшенной шахты. В окрестностях было много таких шахт, где когда-то добывали золото. За три доллара туристам предоставлялась жестяная тарелка с песком, который они промывали в чанах с водой и действительно могли найти крупинки золота. За ту же сумму они могли купить пакет золотоносного песка и промывать его дома. Патриция подарила мне такой пакет и старинную промывочную тарелку. Я храню золотоносный песок на черный день. Вообще-то, я много чего накопил на этот день, так что жду его во всеоружии. А может быть, он давно пришел, а я все рассчитываю на худшее?


БЭЙКЕР-СИТИ

12 августа

Перед въездом в поселок Дурки я заехал на заправку, где хозяйка, Кэтлин Мак-Коу, велела официантке накормить и напоить меня бесплатно в принадлежавшем ей ресторане «Тележное колесо». Но чаевые таки я был вынужден оставить.
Поселок Дурки абсолютно оправдал свое название — более грязного и пришибленного места я еще не встречал за всю дорогу. Большинство домов было заброшено, или там жили какие-то испуганные жизнью и соседями люди, прятавшиеся внутри и боявшиеся выйти наружу. Кучи мусора лежали на пустырях, заваленных брошенными автомобилями, тракторами и комбайнами.
Шпиль единственной в поселке церкви накренился, как бы горюя над всем этим развалом человеческого достоинства. При въезде на центральную площадь на покоробленной доске было накарябано: «Добро пожаловать в Дурки. Это рай для нас, пожалуйста, езжайте медленнее». Вряд ли это обращение имело какое-то отношение ко мне, но я решил даже остановиться и поговорить хотя бы с одним из обитателей.
Вскоре из наиболее сохранившегося дома вышел старик в длинных «семейных» трусах и меховых тапочках. Он, протянув руку, представился — Клифф Джерри. Я не понял, мэром или членом поссовета он был. Но смысл его сентенции состоял в том, что молодые не хотят здесь жить, а старикам недостает ни сил, ни денег навести в поселке порядок. А мне показалось, что место это было заговорено злым волшебником и ждало доброго спасителя-принца на белом коне. Конь-то у меня был, правда, каурый, но времени недоставало, а то я бы им помог.
Через пару километров встретился грузовичок с супружеской парой, обитателями этого поселка. Всего-то был полдень, но супруги уже были под хорошим градусом. Когда я спросил, нет ли у них банки холодной кока-колы, они прыснули от смеха — ну кто же пьет газировку, если существует пиво «Олд Милуоки». Никуда не денешься, пришлось и мне пить эту дешевую пивную бурду. (Ничего — за милую душу прошло.)
После железнодорожного переезда встретилась еще одна пара. Боб и Бев Дункел жили рядом с дорогой и предложили остановиться у них на ночь. Несколько месяцев назад, проезжая на грузовике штат Небраска, Боб приметил меня на дороге и теперь был счастлив принять у себя в доме. Дом с пастбищем и садом они арендовали у хозяина за 375 долларов в месяц.
Будучи шофером-дальнобойщиком, Боб нечасто бывает дома. Нелегко достаются ему эти 40 000 долларов зарплаты в год. Правда, старшему сыну уже исполнилось 18, скоро он получит права, и они будут работать в паре.
Семья Дункел держала на пастбище трех верховых лошадей, двое их детей регулярно тренировались в выездке и в преодолении препятствий, что было полезно как людям, так и лошадям. Знали они о лошадях значительно больше моего. Бев даже пристыдила меня, обратив внимание, что Ваню давно не стригли, а я вообще ни разу его не стриг. Она подстригла волосы на морде и привела в порядок Ванину гриву. А еще принесли ведро персиков, и первый раз в жизни попробовал Ваня эту вкуснятину.
Хотелось бы, наверное, Ване остаться здесь подольше, но запряг я его рано поутру, в надежде проехать самый жаркий участок пути до послеполуденной жары.
На подъезде к городу Бэйкер-сити увидел мастерскую по ремонту горнодобывающих машин и зашел с просьбой наварить шипы на запасные подковы. Хозяева, отец и сын Вудворс, никогда в жизни не производили подобной работы, но пообещали сделать ее через пару часов и подвезти подковы туда, где я остановлюсь на ночь.
В 1861 году в этом районе было найдено золото и другие полезные ископаемые, и с тех пор город Бэйкер-сити процветает, будучи центром горнодобывающей промышленности графства с одноименным названием. Здесь бережно сохраняют построенные еще в прошлом веке дома с колоннами, портиками и балконами. Вдоль главной улицы современные здания банков, ресторанов и магазинов тоже сохраняют стиль прошлого века и не выпирают наглой и уже стареющей новизной кубических примитивностей.
По дороге к местной ярмарке меня остановил стройный, мускулистый мужчина лет сорока и представился Роем Андерсоном. Он был мужем сестры моей хозяйки, Джин Флойд, с Медвежьего озера. Несколько дней тому назад она созвонилась с Андерсонами и попросила встретить и приютить меня на пару дней.
Рой объяснил мне дорогу и поспешил к себе на ранчо, где он содержал 250 голов скота мясной породы, шотландских гэлловэев. Он переехал в эти края из Юты, купив ранчо с 240 гектарами поливных земель, на которых выращивает кукурузу и люцерну. Хотелось бы еще подкупить земли, но в этих благодатных краях больше покупателей недвижимости, чем продавцов.
Рой устроил Ваню на пастбище, а его миловидная жена Мэри-Элен приготовила званый обед, пригласив друзей и соседей. Старый приятель Роя по учебе в университете Линден Гринхолг приехал из города Норд-Паудер, чтобы рассказать о своем грустном опыте проживания в русской деревне. Пару лет назад университет субсидировал его поездку в один из еще сохранившихся там совхозов Краснодарского края. Вместе со своим профессором-селекционером они решили предпринять благородную попытку повысить молочную продуктивность тамошнего скота. Они собирались улучшить породу русских буренок путем искусственного осеменения их элитной спермой американских быков.
Оказавшись в станице Каменской, американцы, кроме трудностей с поисками жидкого гелия для сохранения спермы, обнаружили, что не могут собрать данных о продуктивности коров. Доярки скрывали их не только от начальства, но и от этих незваных благодетелей. Ведь не украдешь — не проживешь. Официальные данные о дневном удое явно расходились с фактическими. Дирекции совхоза тоже не нравилось, что американцы суют везде нос. И почти всем было подозрительно, что заморские спермоносители не пьют спиртного, не курят и не спят с их бабами.
Началась кампания дискредитации — американцев обвинили в том, что, прикрываясь научными целями, они приехали вербовать жителей села в секту мормонов. (Я, кстати, не исключаю такой возможности.) Местный православный священник заявил на проповеди, что дьявол может явиться в любом обличье и люди должны остерегаться любых сектантов. В конечном счете, Линден со своим профессором бежали из села, оставив всю сперму в надежде, что кому-нибудь она пригодится. Похоже, не готов русский человек к искусственному осеменению.
Андерсоны не возражали против того, чтобы я остался у них на пару дней, и позвонили кузнецу, чтобы он приехал подковать мою лошадь. Мне выделили отдельную спальню и скрепя сердце разрешили курить трубку на веранде.
На следующий день Мэри решила отвезти меня и детей в Музей памяти Орегонской тропы, располагавшийся на вершине холма, в окрестностях Бэйкер-сити. Там была устроена диорама и выставлено множество предметов обихода переселенцев. Меня, как всегда, интересовала сбруя и конструкция телег той поры. Несомненно, мои предшественники позавидовали бы моей телеге на резиновом ходу и с рессорами под задней осью, а я завидовал их сбруе. Поскольку я был первым за столетие путешественником, добравшимся до этих мест с телегой, администрация музея подарила мне майку, выпущенную в честь юбилея Тропы.
По дороге домой мы заехали на монетный двор, где его хозяева вручили мне золотую медаль, также выпущенную к этому юбилею. Они выпускают медали по поводу множества юбилеев, а также медали, предназначенные членам всевозможных клубов и организаций.
Особенно меня восхитили медали для членов клуба «Анонимных алкоголиков» со специфическими особенностями сексуального предпочтения — гомосексуалистов и лесбиянок. Здесь же впервые я подержал в руках самородок золота весом почти в три килограмма. У самородка было даже собственное имя — «Гранд дэди» (дедушка). Был уже и покупатель-коллекционер, готовый заплатить 80 000 долларов, в три раза дороже его номинальной стоимости. Вот так проскальзывает мимо моих рук золото.
Вдоль дороги я фотографировал наиболее интересные почтовые ящики либо их основания в форме цепей, подков, плугов и даже мотоциклов. Здесь на главной улице был установлен почтовый ящик, пьедесталом которого являлась сваренная из листового металла скульптурная группа возниц. А на соседней улице вышедший на пенсию хозяин магазина для поддержки своего почтового ящика использовал коляску для покупок — вот так изгиляются империалисты.
Вернувшись на ранчо, я был счастлив встретить кузнеца Арта Шора, который за 50 долларов сменил Ванины подковы на те, которые мне вчера наварили Вудворсы. Арт, похоже, впервые ковал тяжеловоза, и я боялся, что подковы долго не продержатся. Каждый раз, когда с меня берут деньги за ковку лошади, подковы долго не служат. Беспокоило и то, что наваренный металл хотя и был твердым, но скользил на асфальте и бетоне.
Вечером хозяева устроили пикник, посвященный героической истории мормонов, пришедших в эти края. В прошлом веке последователи этой религии часто не имели денег на приобретение волов или мулов и отправлялись в путь к Великому Соленому озеру с двухколесными тачками, толкая их перед собой или таща сзади. Существует множество легенд о героизме и религиозном фанатизме членов секты, стремившихся достичь Земли Обетованной — долины Солт-Лэйк.
Наиболее популярна легенда о Маргарэт Дэлгиш, приехавшей в США из Шотландии и тащившей свою тележку 2000 километров, отказываясь от помощи ехавших рядом на телегах спутников. Достигнув кручи, с которой открывался вид на долину Соленого озера, она опрокинула содержимое тачки в обрыв и спустилась вниз, чтобы начать жизнь с нуля. Зачем же она, глупая, эту тачку тащила? Что-то уж очень мазохистско-идиотическое проглядывало в этой легенде.
Вместе с соседями мои хозяева решили вспомнить те героические времена. Они собрали девочек в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет и предложили им провезти тележки с грузом не 2000 километров, а всего километр. Им не удалось найти двухколесные тележки — решили обойтись одноколесными. Погрузив друг друга в тачки, девчонки по очереди толкали их, регулярно опрокидывая, под общий смех. Потом им нужно было собрать в саду по чашке крыжовника и найти в курятнике яички.
На этом испытания трудностями для девчонок не закончились — им предстояло поджечь уже сложенный костер, наполнить миски заранее приготовленной родителями фасолью с мясом и самим же съесть это. Трудно сказать, было ли также частью их испытания слушать в течение пары часов пастора, рассказывавшего о героизме предков.
Внес и я лепту в их обучение трудностям жизни предков — показал, как в прежние времена картошку пекли: не в духовках, а в пепле костра. Испеченную картошку я разрезал на половинки, посолил, помаслил и раздал желающим. Похоже, ни разу в жизни ни дети, ни взрослые не пробовали подобного блюда, но экзотика им понравилась.
Выйдя утром на веранду, я нашел моего хозяина в кресле-качалке, читающим эквивалент Библии — Книгу Мормонов. Я раскочегарил трубку и расположился недалече, пуская кольца дыма. Младший сын Рэя, Клистон, никогда в жизни не видел подобного зрелища. Завизжав от восторга, он побежал звать приятеля, приглашая и того посмотреть на этакое чудо. Ведь в этих краях курящие были редкостью музейной.
На прощание дети Андерсонов оставили в моем дневнике свои рисунки, а их мать Мэри-Элен написала: «Анатолий, вы дали нашей семье чувство приключения, которое долго не забудется. Нам бы хотелось разделить с вами наиболее дорогой подарок — нашу любовь к Иисусу Христу святых последних дней. Он объединяет нашу семью и дает нам направление в вечность. Христос наш Спаситель и Небесный Отец, любящий нас. У нас есть пророк, через которого Христос общается с нами. Каждый день мы переживаем чудо».
Спасибо вам, друзья, за чудесное послание.


ГОЛУБЫЕ ГОРЫ

15 августа

Только выехал на 30-ю дорогу, и сразу же встретил троицу веселых американцев, состоявшую из Дайаны Пирсон, Стивена Харта и Терри Дривс-Джи. Радовались они, поскольку отправлялись на следующий день в Россию на подписание договора о дружбе и взаимопомощи между городом и графством Бэйкер-сити и городом Зея в Амурском крае. Они дали мне на память копию этого договора со следующими обязательствами:
«Развивать культурные связи и взаимопонимание людей.
Наладить программу обмена школьниками.
Обмениваться делегациями специалистов в промышленности, образовании и туризме, самодеятельных театров, спортсменов, профессиональных литераторов и артистов.
Обмениваться информацией о жизни городов и работе местной администрации с целью взаимопомощи в развитии местной промышленности, образования, медицинского и пенсионного обслуживания, торговли, культуры и т. д.
Способствовать коммерческой и технологической взаимопомощи».
Экономика графства Бэйкер-сити, так же как и Амурского края, основана на разработке природных ресурсов: горной промышленности, производстве энергии, сельском хозяйстве, охоте и туризме. Почти одновременно, в 1860 —1861 годах, в Амурском крае и Бэйкер-сити было найдено золото, и до сих пор оно не иссякло.
Если переселенцы Америки в те времена двигались с востока на запад, то русские — с запада на восток, но цель была одна: найти лучшую жизнь, свободу и экономическую независимость.
Существует много сходного и параллельного в истории наших двух стран, что определяло национальные характеры и общение наших народов. Репрессивный советский режим в течение 70 лет держал русских в подозрении и страхе относительно их заокеанских соседей. Американцы все эти годы тоже не доверяли «русским медведям», готовым в любое время пойти на рожон. Но упала эта пелена, и теперь ничто не мешает нам жить в дружбе и взаимопомощи.
Вот процитировал и написал я эту патетику, и почувствовал, что вру по поводу народного обмена идеями и талантами. Ведь, как и при большевиках, возьмут все это в свои руки шустрики--чиновники и будут ездить туда-сюда на народные денежки, называя эту профанацию «народной дипломатией».
А на дорогах Америки можно встретить людей всех стран и континентов, ведь не зря американцы хвалят свою страну. Это и патриотично, и экономично, но главное — она действительно прекрасна.
Студент из Йокогамы Асукэ Изуми приехал сюда недавно для изучения английского языка, но, не зная его еще твердо, решил расписаться в моем дневнике иероглифами. Он пригласил навестить его семью в Японии и проехать по ее дорогам. Думал я уже о таком путешествии, но ведь эту страну можно за неделю пересечь, если найдешь проезжую дорогу. Мой друг Дэвид Грант уже пытался так сделать, но с нулевым результатом. Непонятно, как еще японцы от перенаселенности островов не сваливаются в море.
А вообще, удивительная страна Япония. В США сейчас стремятся иммигранты из всех стран, а вот японцев среди них нет, хоть раньше ехали. Возможно, следуют убеждению, что дважды бомба в воронку не попадет. Хиросима и Нагасаки гарантируют им, что больше атомные бомбы падать на них не будут. Теория, конечно, дурацкая, но что не передумаешь, плетясь с лошадкой вдоль обочины.
Найдя подходящее зеленое поле, остановился с Ваней для нелегальной пастьбы, но уже минут через десять явился хозяин Гэри Крэйм с приятелем, Стюартом (Стивом) Шульдом. Они предложили проехать еще немного и остановиться на огороженном поле.
Стюарт батрачил на владельца ранчо за 1000 долларов в месяц, но с бесплатным жильем. Жена убирала дома соседей, и они только-только сводили концы с концами. Но время после работы они посвящали помощи старикам и больным, работая волонтерами «скорой помощи». На следующие выходные Стив собирался присоединиться к сотням пожарных, уже неделю пытавшихся погасить лесной пожар в национальном парке Уитмэн.
Правда, часть экологов придерживается теории — гори все огнем. Они полагают, что периодические лесные пожары приносят больше пользы, чем вреда, обновляя экосистему. Мои новые друзья придерживались противоположной теории и старались спасти от огня все, что можно.
Стюарт три года прослужил на авианосце во Вьетнаме и не раз засекал наши самолеты, также патрулировавшие район Тонкинского залива. Он рассказывал, что русские не ввязывались в драку, поскольку американское господство в воздухе было неоспоримым. Советский Союз так и не смог наладить производство авианосцев, обходясь маломощными вертолетоносцами, а России достался  с тех времен авианесущий крейсер «Адмирал Кузнецов» с очень хилой и опасной палубой для посадки самолетов.
Вернувшись в Калифорнию, несколько лет Стюарт был членом мотоциклетного клуба «Адских ангелов», носясь на «харлее» и пугая деревенских старушек. С годами ему захотелось более спокойной жизни, и в конце концов он переключился на лошадиную тягу. Три месяца Стив посвятил путешествию на мулах из Калифорнии в штат Вашингтон. С тех времен сохранилась у него сбруя, которой Стив был рад со мной поделиться. Наконец-то смог я заменить пластиковую сбрую кожаной, оставив лишь пластиковые вожжи. Они путались и намокали меньше кожаных.
На следующее утро мне встретилась семья Пратт, они были друзьями моих хозяев Валентайнов из Хантингтона. Такие встречи — словно эстафета дружбы, которую я несу с собой по дороге. Да, я сделался уже неотъемлемой частью и легендой этой дороги через Америку. Рональд Пратт написал в дневнике: «Желаю счастья на дороге. Вы помогаете людям понять, как много общего между нами. Ура!»
Вскоре меня приветствовал Боб Так, массивный и мускулистый, как вышедший на пенсию Арнольд Шварценеггер. С женой Нэнси он путешествовал по деревенским дорогам и скупал рога лосей, оленей и антилоп, совмещая приятное с полезным. Продавал он их компаниям, изготовлявшим поделки из натуральных материалов. Я даже расстроился, что не обладаю такой деловой жилкой и не могу богатеть по дороге.
А дорога все более сжималась склонами горы Крэг и круто шла вниз вдоль реки Лэдд. Привыкший к открытым пространствам, Ваня решил вырваться из этой теснины и понесся, закусив удила, к просвету между горными кряжами. Тормоза и вожжи здесь не помогали, и пришлось мне на скаку прыгать с телеги и, ухватив за уздечку, успокаивать и медленно вести его вдоль бетонной бровки. Мой предшественник Альбигарт Скотт в 1852 году испытывал подобные трудности, спускаясь с холмов в долину Ла-Гранд. На крутых склонах ему приходилось отпрягать мулов и спускать телеги на веревках.
Наконец рядом с дорогой я нашел обширную автостоянку, которая временно была закрыта для туристов. Поскольку автотуристом я себя не считал, а мерин относился к защищаемому в этой стране законом сексуальному меньшинству кастратов, я решил, что это ограничение отношения ко мне не имеет, и решил остановиться здесь на ночь.
Зеленые лужайки стоянки были далеко от проезжей дороги, и я решил не привязывать лошадь, а только стреножить, но вышла ошибочка. Ваня решил поваляться на лужайке, а вот встать на связанные ноги у него не получилось. Пришлось путы снимать, при этом стараясь не получить копытом в лоб. Глупый Ваня, что же ты дурака валял?
Наверное, не забыл Ваня пережитого унижения, и когда я подошел к нему смазать потертость на плече, он резко повернулся и тяпнул зубами по моему лбу, раскровенив его и оставив зарубку на всю жизнь. Осталось только утешиться, что шрам на мужской роже — украшения дороже.


ПРОЗЕЛИТЫ

17 августа

Оставив хайвэй, я ехал проселочной дорогой вдоль подножия холмов долины Ла-Гранд — Величественной. Здесь народ жил безалаберный — вдоль дороги и в заброшенных садах было полно фруктовых деревьев, и мы с Ваней уже не знали, куда девать груши и яблоки.
Украшением долины, несомненно, был город Ла-Гранд, где проводился фестиваль, посвященный истории Орегонской тропы. Его директор, Тэрри Гриффин, подъехала ко мне и пригласила принять в нем участие. Узнав, что на месте его проведения нет пастбища, я был вынужден отказаться. Надеюсь найти что-то более подходящее в окрестностях города. Тэрри назвала себя официальным послом графства Юнион, на что я встрепенулся и вспомнил, что тоже не лыком шит — губернатор Айдахо выдал мне диплом Посла доброй воли. Мы распрощались на высшем уровне, и я потащился дальше в гору вдоль реки Гранд- Ронд.
На перевале, пустив лошадь пастись вдоль кювета, я устроился на скалистом берегу реки, и красота этих гор и долины реки повергла меня в состояние транса: хотелось остаться здесь навеки, раствориться в природе, забыть даже о том, что и меня смерть ждет, хотя и уверяю себя, что рожден бессмертным.
Но эту мелкотравчатую медитацию прервала пара энергичных мужиков средних лет. Припарковав автомобиль на обочине, рядом с моей телегой, они решили побеседовать со мной о смысле жизни и Боге. Боб и Даг возвращались с церковного собрания и полны были желанием разделить со мной счастье пребывания в лоне христианской церкви.
Прозелиты любых религий, да еще с такими сверкающими верой глазами, вводят меня в состояние ярости, особенно когда отрывают от общения с самим собой, что не так уж часто удается. А эти еще грозили, что буду гореть в геенне огненной, если не стану жить с именем Христа на устах. Ну а что делать, если, к примеру, я мусульманин или буддист, господа хорошие?
Естественно, наш спор о религии не породил истины. Тем не менее, Даг Лесьер не отказался от желания вернуть меня на правильный путь и записал в дневнике: «Надеюсь, Господь проявит тебе себя через сына своего Иисуса — он Путь, Правда и Жизнь. Господь с тобой».
На прощание они вручили мне открытку с изображением Иисуса Христа, который внешне всегда напоминал мне приятеля, Сашку Когана, такого же грешника и пьяницу, как и я сам. На обратной ее стороне была дана инструкция, какие выдержки из Библии нужно читать. Называлась она «Помощь Божьего Слова», ну а рецепты были универсальные:
Когда ты боишься, читай Псалтырь 46
Когда болен – Псалтырь 121
Когда обессилен – Исайя, 40:28-31
Когда скорбишь – Псалтырь 34
Когда друг продал – Псалтырь 27
Когда нужен тебе пример – 1-е Пос. Коринф. 13
Когда нужен мир – Ев. от Иоанна 14
Когда прегрешил – Псалтырь 51
Когда веру теряешь – Посл. к Евр. 11
Когда нужна убежденность – Посл. к Рим. 8
Когда с тобой плохо обошлись – Ев. от Матфея 5:3-10
Когда сооблазняют тебя – Посл. к Филлип. 4:4-13
Когда хочешь поблагодарить – Псалтырь 95
Вот такая подробная инструкция дана была, и я искренне завидую людям, которым чтение Библии помогает в жизни. Сам к их категории не принадлежу, возможно — Господь наказал.
Следуя дорожному указателю, свернул к Центру истории Орегонской тропы, и дорога пошла в гору так круто, что было впору повернуть назад. Однако я решил, что более подходящего места для ночлега не найти и нужно ехать до конца. Километров через пять дорога уперлась в мостик для скота, преодолев который и миновав туннель под железной дорогой, я уперся в следующий мостик с глубокими канавами по краям. Ничего не оставалось, как распрячь лошадь и проводить ее через канаву, а телегу толкать через мостик руками.
Мне повезло, что сзади подъехала машина с туристами, которые и помогли протолкнуть телегу на другую сторону канавы. Том, Эмилия и Мэт Кройен приехали сюда из Портленда, чтобы найти тот участок Орегонской тропы, который их предки упоминали в своем дневнике. Увидев, что и я преодолеваю эту тропу, да еще один, они решили помочь всем возможным. Эмилия была директором Орегонского института технологии в Портленде и пообещала помочь мне с устройством, когда я окажусь там.
Мы приехали к концу рабочего дня, и ворота музея уже были закрыты. Возвращаться на главную дорогу было поздно, и пришлось разбивать лагерь перед воротами. Семейство Кройен поделилось всем, что у них оставалось съестного, и отбыло в обратный путь, оставив меня на съедение койотам и медведям.
Я распряг лошадь и пустил ее скубать редкие травинки между соснами и елями, а сам разжег костерок и заварил кулеш из суповых концентратов, накрошив туда колбасы. Поднялась полная луна и осветила старую вырубку с редкими деревьями и густым кустарником вдоль русла пересохшего ручья. Лошадь нашла островки травы, но тревожно пофыркивала, чувствуя затаившегося зверя. У меня же никакого оружия, кроме топорика, под руками не было.
Видимо, там действительно таилась какая-то опасность. Ваня вернулся к костру и всю ночь простоял рядом с телегой. Я на всякий случай лег поверх спальника и заснул только под утро, с топориком в руках. Даже если опасности нет, ее легко придумать, и жизнь после этого становится осмысленной.
Утром приехали волонтеры, работавшие в «Орегонском центре», и объяснили, что дальше дороги нет и нужно возвращаться к перекрестку на шоссе. Они помогли мне проехать через мостики, перекрыв их кусками толстой фанеры, и снабдили бутербродами на дорогу.
Этот участок Орегонской тропы называется Старой эмигрантской дорогой, по которой давно уже никто не эмигрирует. Правельнее бы назвать ее иммигрантской, но я до сих пор не знаю, на какой стадии эмигрант превращается в иммигранта. Хотя поселок Камела и указан на карте, но сохранился только один домишко, и даже собаки не лают.
Зато поселок Митчэм оказался более заселен, были там даже кафе и церковь. Хозяйка кафе Кэти Крич угостила меня бутербродами с ветчиной и сообщила, что пастор их церкви Адвентистов Седьмого Дня приехал из России. Я порадовался тому, что мы теперь можем экспортировать не только нефть, лес и мафиози, но и пастырей. Да не простых, а Седьмого Дня, знающих, когда нам крышка придет. Поскольку я весьма осторожно отношусь к идее этой церкви по поводу приближающегося конца света, то решил пастора не разыскивать и дату апокалипсиса не уточнять. Сейчас пророки грозятся  наступлением Апокалипсиса в 2012 году, надеюсь, и его переживем.
Завернув на территорию кэмпинга «Эмигрантский источник», я оказался в окружении толп народа, приехавшего сюда на выходные. Все они были счастливы пообщаться с лошадью и угостить Ваню овощами и фруктами. Я им не объяснил, что моя лошадь также любит сигареты и табак, ведь убили бы меня защитники прав и благосостояния животных. А я, действительно, угощаю иногда партнера трубочным табаком, и ему очень нравится эта ароматная, пахнущая ванилью травка.
Кэмпинг был оборудован специальной секцией для туристов с лошадьми, где находились выгулочная площадка и стойла. Правда, травы маловато, но уборщица кэмпинга Ирэн Фицпатрик съездила домой и привезла кипу свежего сена с люцерной. Лошадники по дороге неоднократно меня предупреждали, что богатую белками люцерну нужно давать в ограниченных количествах, но Ваня и сам ее не переедал. У него было врожденное чувство нормы — весь в хозяина.
Группа бойскаутов из Портленда окружила нас, и все хотели покататься или хотя бы погулять с Ваней. Как большинство городских детей, они никогда так близко не общались с лошадью. Я разрешил наиболее смелым попасти Ваню вокруг кэмпинга. Сам же развел костерок и, собрав бойскаутов вокруг, показал, как печь картошку в мундирах, и даже спел им пионерскую песню: «Ах, картошка ты, картошка — пионеров идеал. Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал». Аналогичной песни у этих американских дикарей не нашлось.


ИНДЕЙЦЫ

19 августа

Никогда еще не приходилось мне ехать по такому дорожному сочетанию серпантина со стиральной доской — дорога взбиралась на Эмигрантский холм и падала с него почти параллельными полосами разбитой грузовиками дороги. Все-таки это было предпочтительнее, чем задыхаться выхлопными газами на 84-м хайвэе.
С обдуваемых ветром веселых холмов открывался вид на подернутую дымкой долину, отведенную для резервации племени юматилла и занимавшей площадь 662 000 гектаров. Мне раньше казалось, что резервации этих бедных индейцев должны быть окружены колючей проволокой с охранниками на вышках, как наши лагеря. Но ведь нам также говорили, что негров здесь линчуют. В реальности же в США негры, называемые теперь афро-американцами, составляют 12% населения. Негритянская молодежь третирует белое население США, а в тюрьмах негры являются уверенным большинством, их там порядка 60%.
Вдоль дороги не видно было построек, и только спустившись в долину, я увидел развалюхи — хижины индейцев. На их фоне выделялся новизной и современной архитектурой дом, окруженный конюшнями и пастбищами. Здесь, решил я, стоит отдохнуть и напоить лошадь.
Я подъехал к замершей в недоумении посреди двора женщине и попросил напиться. Не говоря ни слова, она указала на водопроводный кран, откуда я набрал ведро воды для Вани, да и сам пригубил. На крыльцо вышел пузатый мужик средних лет, поросший застарелой седеющей щетиной. Я попытался его приветствовать, но ответной реакции не было. Только чувствовались его мощные телепатические посылы, выталкивавшие меня со двора.
Ошалев от такого приема, я подобрал вожжи и поспешно ретировался — такого обращения мне в этих краях еще не приходилось испытывать. С ощущением плевка на спине проехал еще с километр и остановился на краю люцернового поля отдохнуть и дать возможность лошади пощипать травки.
Вероятно, я был под постоянным наблюдением окрестных жителей, потому что буквально минут через десять на место прибыл хозяин пастбища, Роберт Кимби, с женой. Они предложили переночевать на их ранчо, но мне хотелось в тот день добраться до центра индейской резервации. Я поинтересовался, что за люди жили в том столь негостеприимном доме, и Боб разъяснил, что они совсем недавно переехали на территорию резервации и с индейцами не общались. Они с женой тоже почти не имели индейских кровей — ранчо досталось им по наследству от очень далеких краснокожих предков.
Супруги Кимби пообещали навестить меня в кэмпинге, и мы расстались до вечера. По дороге меня остановила пара бабушек-старушек, управлявших старым «кадиллаком» и потерявшихся в поисках казино. Почему-то они решили, что именно я могу направить их на этот грешный и неправильный путь в казино. Когда я в окрестностях не ориентируюсь, то отвечаю: «Не знаю, я из России». А здесь я еще добавил: «И знать не хочу».
За последние годы во многих индейских резервациях понастроили игорные дома, посредством которых индейцы в некотором смысле мстят белокожим за прошлые унижения, используя страсть их к деньгам и давая им возможность проиграться и оставить содержимое своих кошельков для нужд резервации. Я сам когда-то крупно проигрался в карты, едучи поездом Ленинград — Москва, и с тех пор боюсь карты в руки взять. Знаю я эту страсть не понаслышке и опасаюсь попасться в ее ловушку еще раз.
В поселке Миссион я подъехал к входу в здание администрации племени юматилла. Вожди племени были заняты на совещании с белокожими финансистами по поводу открытия гостиницы при казино.
По его окончании белые совещатели расселись по своим «кадиллакам —мерседесам» и сгинули. Но вожди племен юматилла, якама и нез-персе растаяли, увидев мою лошадь, и подошли пообщаться.
Узнав, что я приехал на лошади аж с восточного побережья, вождь племени юматилла, Антон Минторн, записал в моем дневнике: «Привет тебе, Анатолий. Ты выглядишь как настоящий казак. Можешь ли ты ездить верхом?» Я заверил его, что хотя и не профессионально, но могу с милю на лошади погалопировать .
Антон рассказал, что Конфедерация племен резервации Юматилла (КПРЮ) включает 1900 индейцев юматилла, а также около 1000 членов племен якама, уорм-спрингс и нез-персе. На ее территории живут также 1700 неиндейцев.
Согласно договору 1855 года с правительством США, КПРЮ обладает суверенитетом и «...правом управлять и определять свое будущее, контролем над членами племени, землей, водой, ресурсами и активностью на всей территории резервации без постороннего вмешательства». Комитет доверенных лиц, состоящий из девяти человек, выбирается всеми членами племен в возрасте старше 18. Он осуществляет функции правительства и нанимает штат чиновников в количестве 300 человек. Я был несколько удивлен таким обилием чиновников на душу индейского населения, но никого это не беспокоит, поскольку все расходы резервации оплачиваются правительством США.
Правда, в последние годы КПРЮ становится все более финансово независимой, благодаря открытию казино и отеля. Директор департамента экономики Дэйв Тови отвез меня туда и с гордостью показал казино под названием «Crazy horse» (Дикая лошадь). Я никогда не был внутри подобных заведений и ошалел от смены яркого дневного света на полумрак огромного зала с рядами игровых автоматов и столов для рулетки. Люди здесь не общались между собой, перемещаясь, как сомнамбулы, между игральными автоматами, сами превращались в их часть. Они приехали сюда испытать себя и судьбу, проиграть все или выиграть состояние. Игра давала им редкую возможность почувствовать себя свободными от ежедневной рутины и поиграть с судьбой.
Игроки имели право заказывать у официантов столько выпивки, сколько хотелось, и администрация даже поощряла это. Ведь алкоголь понижал степень контроля человека над собой, и тот проигрывал больше денег, чем планировал. Я не потратил и доллара на рулетку, но воспользовался правом на бесплатную выпивку в полной мере. Сопровождавший меня Дэйв предложил на несколько дней остаться в их отеле (телега с лошадью перед входом была бы хорошей рекламой для индейского казино), но я предпочел держаться подальше от этакого вертепа. Кроме того, рядом не было подходящего пастбища для лошади.
Вернувшись в правление резервации, я нашел рядом детский садик с огороженной игральной площадкой, где росли пучки травы. Эта площадка была бы идеальным местом для ночевки лошади. Но директорша сада отказала мне на том основании, что нужно согласие начальства, которое куда-то уехало. Бюрократы — они и в резервации бюрократы.
За время путешествия я понял, что с полицией можно и нужно дружить, и она может делать то, что обычным гражданам не позволено. Вот и отправился за этим в офис полиции племени.
По нынешним временам во всех государственных учреждениях США, в том числе в полиции, курить категорически запрещено. Здесь же курящие полицейские разъяснили, что законы США на территории резервации не указ. Очень просто они разрешили и проблему места ночевки лошади. Сержант Джозеф Айнсворс сам завел Ваню на детскую площадку и заявил директорше, что вынужден был арестовать лошадь за бродяжничество на территории резервации. Более подходящего места ее задержания, чем эта площадка, не было. Та и не вякнула в ответ.
Я остался ночевать рядом в телеге, и вечером был счастлив принимать визитеров. Первым подошел массивный, как борец японской борьбы сумо, парень лет семнадцати. Звали его Джоффри Джозеф, и он только что приехал сюда из Техаса. Мать его принадлежала к племени юматилла, а отец был хопи. Они давно развелись и разъехались, а Джоффри теперь ездил от матери к отцу и обратно. В казино ему предлагали работу официанта или охранника, но Джоффри хотел работать верхолазом — американские индейцы славятся бесстрашием, и многие работают на постройке небоскребов.
Вышедший на пенсию полицейский Рекс ***стес специально приехал поговорить со мной о России. Он с гордостью рассказал, что женат на дочери вождя Раймонда Бурке. Детей он воспитал в уважении к культуре как белых, так и индейских предков. Я поведал ему об утренней встрече с негостеприимными хозяевами ранчо. Рекс вполне резонно прокомментировал, что эти люди специально выбрали уединенное место, чтобы никого постороннего не видеть. Для них нет разницы, какой национальности чужак, нарушивший их уединение. Наверное, он был прав, а все равно неприятно, когда тебя выпихивают. Ведь когда привыкаешь к хорошему отношению, то безразличие воспринимаешь как оскорбление.
Уже в сумерках приехал доктор Боб Кимби, который утром приглашал остаться у него на ранчо. Боб привез сено, зерно и приготовленный женой специально для меня ужин. Он прожил долгую и интересную жизнь и прокомментировал ее так:
– Ты знаешь, Анатолий, прожив на земле 77 лет, я только и понял, что стареем мы слишком рано, а умнеем слишком поздно.
А я решил дурачиться как можно дольше.


ТЯЖЕЛОВОЗЫ

20 августа

Опять ночь промаялся желудочной болью и ложками глотал питьевую соду — язва каждый раз напоминает, чтобы вел себя прилично и не перепивал. Великолепный Веничка Ерофеев в своей книге «Москва — Петушки» прекрасно описал процесс пития и опохмелки русского человека. Сам он не мог отказаться от поддавона, даже смертельно заболев раком горла. Меня же язва притормаживает довольно часто, не давая пойти вразнос.
Но Ваня хорошо отдохнул и бодро шагал по центальной улице Пендлетона, оставляя позади дорожные яблоки. Никто нас за это не преследовал и не заставлял убирать, поскольку сам шериф Рон Хэрнден эскортировал телегу. Директор комитета по экономическому развитию города Лэсли Кэрнс также следовала рядом в своем автомобиле. Она заранее договорилась с владельцами магазинов о помощи моей экспедиции, и мы вначале заехали в магазин пищи для животных за мешком зерна, а потом в супермаркет за жареной курицей. Газетчики сопровождали нашу кавалькаду и фотографировали эти важные сцены местной благотворительности.
На окраине города я заехал в слесарную мастерскую наварить шипы на подковы. Ее хозяин, Ричард Мэйер, отложив в сторону чей-то заказ, сразу же принялся за мои подковы. Узнав, что я из Санкт-Петербурга, он рассказал, что дочь недавно оттуда вернулась в восхищении от его архитектуры, но в возмущении от манер тамошних кавалеров. Я философически заметил, что манеры жителей не обязательно гармонируют с окружающей их архитектурой. Большинство обывателей нашего города на Неве в пажеских корпусах не обучались.
Старая Пендлетонская дорога следовала руслу реки Юматилла, и машины здесь давно не ходили. Встречались иногда велосипедисты и пешие туристы с рюкзаками. На заливных лугах противоположного берега паслись антилопы и дикие козы; дорогу пересекали неспешно лисицы и койоты — это была их земля испокон веков.
Развлечения ради включил радио и почерпнул архиважную информацию, что 1,6 миллиона американцев сидит за решеткой, то есть каждый двухсотый здесь — преступник. Мы всегда в России стремились переплюнуть американцев. Наверное, и в этом мы «впереди планеты всей». Как правило, преступления совершают люди, которым нечего делать.
Наконец я увидел недалече от дороги дом и зарулил в гости на ферму Раса Некрашевича. Тот собирался с женой на банкет в город, но разрешил устроить лошадь на пастбище. Времени на разговоры у него не было, но я успел узнать, что работает он дорожным рабочим. Недавно купил этот роскошный дом с 70 гектарами пастбищ, где содержит 30 голов скота. Ну, какой наш работяга может себе позволить подобное?
В Хермистауне я направился на территорию ярмарки, начальство которой выделило загон для лошади и выдало кипу прессованного сена. Сам я устроился рядом в телеге, и уже без особого интереса наблюдал соревнование женщин в объезжании верхом вокруг трех пустых бочек, правда сам-то я вряд ли бы показал время меньше пятнадцати секунд.
Директор ярмарки Гэри Гаравд позвонил Саю Ручу, местному специалисту по тяжеловозам. Сай не замедлил приехать, чтобы увидеть мою лошадь и помочь с упряжью — недалеко я бы уехал, если бы не имел по дороге таких помощников. У себя на ферме Сай содержал 30 лошадей породы клайдесдэйл. Скоро ему должно было исполниться 80 лет, но Сай продолжал работать на земле, используя лошадей как тягловую силу. Во время праздников и парадов он запрягал шесть или восемь лошадей цугом и приезжал сюда на ярмарку показать, как это делается. Ведь искусство запряжки лошадей исчезает вместе с уходящими из этого мира мастерами. Недавно дирекция ярмарки установила слишком узкие для проезда упряжки ворота, и Сай приехал с угрозой взорвать их, если начальство не расширит вход.
Он принадлежал к вымирающему племени людей, не желающих примириться с бинарным, нивелирующим образом жизни, а еще он был романтик лошадей. Поэтому я поставил ему послушать пленку с записью песни «Тяжеловозы» в исполнении ансамбля Джетро Тула. Эта песня являлась гимном моей экспедиции, и были в ней такие слова:
И придет день, когда нефтяные бароны вычерпают последнюю нефть,
и ночи будут холодными.
Вспомнят люди о вашей силе и благородной мощи,
Запрягут вас опять в старинные плуги
И будете как прежде переворачивать землю под крики чаек.
Песня была об уходящей жизни, которая всегда к нам возвращается, о лошадях, которые делают нас людьми.


РЕКА КОЛУМБИЯ

22 августа

На следующее утро Сай привез новый хомут, а я попросил его запрячь лошадь — всегда приятно посмотреть, когда кто-то делает что-то лучше тебя. Он с удовольствием продемонстрировал секрет этого мастерства, а я опять узнал что-то новое. Сай посоветовал ехать на Портленд северным берегом реки Колумбия, так как по южному берегу проходил загруженный автомобильным движением 84-й хайвэй.
Я счел его совет резонным и свернул на 82-ю дорогу, ведущую на север, в штат Вашингтон. Благополучно переехав по мосту через могучую Колумбию, я оказался на 14-й дороге, называемой еще «Хайвэй Льюиса и Кларка» и посвященной памяти героев освоения Дикого Запада.
В 1803 году президент США Томас Джефферсон приказал двум армейским офицерам Меривезеру Льюису и Вильяму Кларку возглавить картографическую экспедицию к побережью Тихого океана. Они должны были пересечь земли, по которым еще не ступала нога белого человека. По степени неизведанности и степени риска эту экспедицию можно сравнить с освоением человеком космоса.
Экспедиция, состоявшая из 32 человек, была оснащена самыми современными инструментами и оружием, полученным из армейских арсеналов. В основном, это были кремневые ружья, бывшие на вооружении со времен Революции. Многие встречавшиеся по дороге индейцы знали их эффект и уже успели приобрести это оружие на факториях в обмен на меха.
Чтобы произвести впечатление на индейцев, начальник экспедиции приобрел на восточном побережье воздушное ружье. Он демонстрировал его способность подстрелить дичь, не производя гром, огонь и дым, и на расстоянии, недоступном их лукам или дротикам. Такие ружья начали делать в Европе еще в XVII веке, а уже во время наполеоновских войн ими была вооружена рота австрийской пехоты. Воздушные ружья наносили такой урон противнику, что Бонапарт издал приказ расстреливать на месте военнопленных, вооруженных этими «воздушками».
Из лучших образцов воздушки можно было убить противника на расстоянии 150 метров. Они не производили шума и дыма, и стреляли во время дождя и в ветреную погоду, а их стволы не накалялись от множественных выстрелов. Накачанная до давления 1000 кг/см2, камера позволяла делать до 40 выстрелов, прежде чем требовала следующей накачки. Вот таким оружием обладали наши предки. Такого больше не выпускают — наверное, секрет утерян.
Вторым чудом экспедиции был черный слуга Кларка, Йорк. Индейцы никогда раньше не видели столь чернокожих и мощных мужиков, а женщины их прямо-таки истекали желанием отдаться и понести от него столь же мордастых (и черномордых?) детишек. Важно, что их мужья ничего не имели против, поскольку в те времена индейцы были счастливы предоставить своих женщин гостям, как знак уважения и гостеприимства. Представляю, каким сексуальным танком прошелся негр Йорк по нетронутым «девственным» полям тогдашней Америки. Я не дивлюсь теперь, отчего нынешние индейцы такие смуглые.
Экспедиция Льюиса и Кларка следовала к Тихому океану тем же путем, которым и я сейчас еду — вдоль реки Колумбия.
Теперь нельзя представить, насколько теперешняя Колумбия отличается от той, вдоль которой сплавлялась экспедиция. Многочисленные острова ее покрыты лесом, а на фарватере не видно судов. Вероятно, сто лет назад их было здесь значительно больше, но в нынешние времена перевозки идут по земле. Конечно же, перекрыта она многочисленными дамбами, но они остались где-то выше по течению и не мозолят глаз.
В деревушке Патерсон оказалось всего 50 жителей, и почти все они приветствовали меня и приглашали у них остановиться. Наилучшим оказалось пастбище возле дома Стивена и Мэрилин Фереби, у которых я и пристроился на ночлег. Тормоза моего шарабана разносились в хлам, и я попросил помощи в их ремонте. Местные умельцы Фрэнк Аллен и Боб Браун притащили сварочный аппарат, дрель, уголковый профиль для ремонта. Они принялись за работу, удивляясь при этом, как я смог с такими хилыми тормозами проехать 3000 километров.
В это время подошла пшеничная волосами и сдобная телесами Холи Уайтселл. Было ей лет 20, и хотела она расспросить в чем смысл жизни. Холли  никогда еще не покидала свою деревню, поэтому и решила узнать мудрость у чужеземца, прошедшего огонь и воды и все возможные трубы. Моя мудрость состояла только в том, что поиск себя в жизни — это процесс, а не результат. Ну, а если ты доволен тем, что нашел, то молодец конечно, но нельзя на этом останавливаться. Движение – жизнь!
К концу нашей беседы Холи, видимо, уразумела, что я отнюдь не гуру, и написала в дневнике: «Вы ищете, но не нашли. Держите глаза открытыми, и Вы свершите путешествие жизни». Ну, в этом я никогда не сомневался — почти уж завершил, свершив.
Мой хозяин был ковбоем не только в душе, но и по профессии, пася скот на соседнем ранчо. Он так о себе и написал: «Всю жизнь работал там, где лошади есть». Стив был чудесным художником-графиком, рисовавшим сцены из ковбойской жизни, и подрабатывал, продавая свои рисунки через художественные галереи. Один из них он мне подарил и подписал: «На память от ковбоя ковбою». Я горжусь им до сих пор .
Следующим утром, проезжая мимо ресторана на перекрестке, я с удивлением обнаружил на соседнем холме припаркованный вертолет. Как мне позже рассказали дорожные полицейские, вертолет принадлежит братьям Уатт, которые прилетают сюда каждое утро позавтракать. В глубине прерий они владеют ранчо под названием «Ранчо Ста Кругов», где каждый круг представлял собой движущуюся поливную систему форсунок. Установка каждой стоит 25 000 долларов, но оправдывает себя за пять лет эксплуатации.
Братьям удалось подписать выгодный контракт по доставке картофеля могущественной компании «Макдональдс», и теперь новоявленные миллионеры могли позволить себе летать завтракать на вертолете.
Вдоль дороги не было даже былинки  — только полынь да кактусы. Зеленый берег реки еле проглядывал в мареве полуденного зноя. Но вот, видна свежесть орошаемого луга. Заворачиваю туда и вижу старую женщину в джинсах и ковбойской шляпе, которая приветственно мне машет.
Долорес Миллиман узнала, что я должен проезжать этой дорогой, и приехала на своем арабском скакуне поговорить со мной. На ранчо она содержит 28 лошадей этой породы и с утра до вечера в седле, ухаживая за ними. Ей 81 год, но по манере поведения и ясности мысли она была молодой женщиной.
Всего месяц, как Долорес вернулась из поездки в Меджигоре, куда каждый год съезжаются сотни тысяч пилигримов со всего мира. Лет 30 назад трое детей из этой югославской деревни увидели в небе образ Девы Марии, которая приблизилась к ним и сообщила что-то сокровенное. С тех пор «дева» регулярно с ними общается, а люди приезжают туда в надежде увидеть ее собственными глазами, а заодно избавиться от болезней. Для местных жителей это дает стабильный заработок, наладили производство и сбыт сувениров и талисманов, так что полезно жить рядом со святым местом.
Долорес как раз и приехала, чтобы вручить мне крестик, привезенный оттуда. Я-то не очень верю в силу талисманов, но позже моя знакомая — парапсихолог, подержав этот крестик в руках, удивилась количеству энергии, в нем заключенной.
Поблагодарив Долорес за распятие и благословение, я продолжил поиски места для ночевки. Уже на склоне дня на берегу реки я увидел клочок зелени, окруженный плакучими ивами, под которыми было достаточно тени для лошади с телегой. Трава выгорела, а осоку Ваня есть отказался, так что без сена мне не обойтись.
Слава Богу, что одновременно приехал на рыбалку Билл Митчел с пятью внуками. Ему было 67, но он фонтанировал оптимизмом и остроумием так, что окружающим было бы без него скучно. Напоминал он чем-то нашего деревенского мужичка-хохмача. Когда я спросил, сколько стоит в штате Вашингтон разрешение на рыбалку, ответ был чисто по-русски безалаберен:
– Ты что, считаешь, что я из тех, кто разрешение покупает? Рыбалка нелегальна только тогда, когда попался. А меня пока Бог миловал.
Он явно удался натурой в отца, который, по словам Билла, «жил в штате Луизиана и выращивал табак, из которого делал сигары и выкуривал девять штук ежедневно. Гнал самогонку из сахарного тростника и пол-литра в день было его нормой. Дожил до 97 и помер, когда все уже наскучило. Не хочу я жить так долго».
Билл с удовольствием согласился помочь, и мы часа полтора мотались по окрестностям на его списанном школьном автобусе, пока нашли ранчо, где хозяин-мормон подарил мне кипу прессованного сена. Он жил в месте с названием, которое надо было бы придумать, если бы оно уже не существовало — Долина Счастливых Лошадей.


КОНГРЕССМЕН

24 августа

В районе поселка Элдер Ридж водитель монструозного самосвала для транспортировки мусора, Райли Бондс, припарковал свое вонючее чудовище на обочине и подошел узнать, как у нас дела. Второй день Райли, челноча между Вала-Вала и Даллесом, наблюдал мое неспешное продвижение на запад и завидовал моей скорости. Вот и решил остановиться и поговорить за жизнь. Оказывается, устроиться мусорщиком в США — это все равно, что выиграть в лотерею: нужно быть счастливчиком. Эта работа престижная и хорошо оплачиваемая, но смрад — он и в Америке смрад, и мечтал он вот о такой, как моя, жизни на дороге.
Мультимиллионер Малкольм Форбс учил сына: «Знаешь, каков ответ на 99 вопросов из 100, сын? — Деньги!» Но мусорщик Райли написал в моем дневнике: «Анатолий, у тебя хватило потрохов предпринять такое путешествие. Деньги и вещи владеют людьми в этой стране, а не наоборот. Поздравляю со свободой».
Километрах в трех западнее поселка Рузвельт мы отдыхали с Ваней на краю зеленого поля. Рядом остановился «джип», и двое лысеющих мужиков подошли поприветствовать нас. Ими оказались конгрессмен Док Хэйстингс с сыном Коллинзом, которые возвращались с предвыборной поездки в Сиэтл. Первый раз в жизни мне пришлось пожать руку такой важной шишке, как конгрессмен США. Но здесь, в пустыне, мы были странниками, уставшими от дороги и желавшими человеческого общения. Док угостил меня банкой холодной кока-колы, и, прихлебывая ее, мы поговорили недолго о наших путях.
Член палаты представителей Док Хэйстингс возглавлял в Вашингтоне Комитеты по очистке ядерных отходов, защите вымирающих видов животных и растений, а также Комиссию по правам собственности. А еще он был помощником председателя Комитета национальной безопасности и членом Комитета по национальным ресурсам. Ну, как один человек может справиться с таким количеством обязанностей? Похоже, Хэйстингсу нравилось работать конгрессменом и быть на вершине власти, общаться накоротке с главой Палаты Представителей, самим Президентом и принадлежать к сильным мира сего .
Не могу сказать, что я очень позавидовал его жизни. Ведь столько было в Вашингтоне желающих подсадить Дока и занять его место! Значительно меньше людей хотело бы скинуть меня с облучка телеги. Я пожелал ему быть переизбранным в Конгресс, а он написал: «Анатолий, всего наилучшего в твоем путешествии через наш уголок мира». Как я позже прочел в газетах, Док был-таки переизбран еще на один срок, но и я доехал до Тихого океана.
Следующую остановку я сделал на ранчо Роберта Ли. До сих пор не могу понять, откуда у англосаксов взялась такая китайская фамилия. Боб устроил Ваню в тенечке и задал свежего сена.Боб владел 600 гектарами земли, да еще арендовал у государства 2000, но плата за это была символической — порядка 30 центов за гектар ежегодно. Наверное, он был достаточно зажиточным, чтобы оплачивать расходы младшего сына Марка в медицинском институте. Ведь год обучения там стоит в среднем 50 000 долларов, а весь курс — 300 000. Правда, позже Марк должен будет выплатить родителям этот долг.
Старший сын Дэйл решил остаться на ранчо и перекупить его у отца после ухода того на пенсию. Наверное, это правильно, что дети должны заработать свое право на наследство. Таким образом, ушедшие на покой родители не чувствуют себя сидящими на шее детей: ведь, в конечном счете, деньги остаются в семье.
Ли предложил остаться на ночевку, но я почему-то с присущей мне и хорошо выношенной и сохраненной по сю пору глупостью решил отказаться и продвинуться с Ванечкой еще на пяток километров, о чем вскоре пожалел. (По поводу глупости: хороший стих написал мой приятель Валера: «Что несете? — Чушь несу! — Донесете? — Донесу!») Иногда мне кажется, что мне хорошо только тогда, когда мне плохо.
Ниже речной дамбы, названной в честь какого-то Джона Дэя, был отведен участок берега реки, где туристы могли бесплатно остановиться на ночлег.
Подходящий для ночевки островок зелени, в тени деревьев и с зеленым же пастбищем, оказался лагерем для пациентов дурдома, вывезенных на пленэр под неусыпным оком воспитателей. Они с детской радостью окружили лошадь с телегой и начали гладить так интенсивно, что я испугался — здесь, на нем, и сонанируют. А еще боялся, что Ваня кого-нибудь из этих любящих зашибет ненароком. Обычно такие люди безопасны в поведении, поскольку их агрессивность врачи контролируют лекарствами, но реакции подчас непредсказуемы. Вот и счел за лучшее проехать дальше.
Следующая стоянка казалась идеальной — с обилием травы, тенью деревьев и ручьем, журчащим рядом. Но не успел распрячь лошадь, как с деревьев и кустарников на нас посыпались полчища яростных муравьев, защищавших свой уголок планеты. Клещей здесь тоже было в изобилии, они неспешно ползли по одежде с секретными подарками типа приличного энцефалитика, либо более привычного здесь его варианта, называемого «болезнь лайм». Пришлось срочно запрягать Ванечку и, позорно отступая, уже по дороге стряхивать с себя и лошади всю эту живность.
Теперь, уже в третий раз, остановился на открытой площадке, возле речной старицы, где травы почти не было, но у меня имелся запас сена, подаренного Робертом Ли. С берега реки принес плавника и соорудил мощный костер. Искры летели в небо и где-то там смешивались со звездами. Чем ближе к цели путешествия, тем меньше сверкала моя путеводная звезда Венера. Уходя за горизонт, она напутствовала: «Теперь и сам без меня доберешься. Позовешь, когда очень буду нужна».
Утром, проехав по грунтовой дороге вдоль речки с пару километров, с удивлением обнаружил, что моя 14-я дорога ушла круто в горы, а грунтовка вела к мосту через реку Колумбию, обратно в штат Орегон. Ну да чем хуже — тем лучше. Мне все равно вскорости нужно было пересечь эту реку, чтобы попасть в Портленд.
Хайвэй 84 ремонтировался, и колонны машин стояли в ожидании разрешения двинуться. Для нас же дорожники сделали исключение, и мы могли ехать там, где автомобилистам было запрещено. Дорожницы с желтыми сигнальными флажками и задубелыми от солнца лицами млели при виде моего красавца Вани, а я млел от их первозданности.
Город Даллес стоит рядом с дамбой одноименного названия. Когда Льюис и Кларк в 1806 году возвращались домой с побережья Тихого океана, они отметили в дневнике, что здесь был «самый крупный в этой стране рынок, где торговали только индейцы». Вскоре обнаружил я в городе Даллесе массу рынков — и никаких тебе индейцев.
В 1836 году эти края навестила Нарцисса Уитмен. Она сопровождала мужа-миссионера от самого восточного побережья и была первой белой женщиной, появившейся в этих краях. Нарцисса писала о трудностях путешествия через эти земли: «Мы прибыли в Даллес до полудня. Наш бот не мог дальше двигаться из-за двух огромных скал, перегородивших реку. Воды ее прорывались между ними узким каналом с бешеной скоростью. Мы были вынуждены высадиться и пройти пешком три километра, неся на плечах бот».
Эта феноменальная женщина сопровождала мужа во всех трудностях жизни миссионеров тех времен. Поселившись в форте Ванкувер, ее муж построил миссию и школу для крещеных детей индейского племени кэйюз. Будучи врачом, он успешно лечил как белых, так и краснокожих обитателей этой земли. Но в 1847 году белые поселенцы занесли с собой в эти края корь, которая косила индейских детей, не имевших к ней иммунитета, но не приносила большого вреда детям белых. Индейцы решили, что белый доктор-миссионер отравляет их детей своими лекарствами. Они ворвались на территорию миссии и раскроили череп Уитмена томагавком. Стоявшая рядом с мужем Нарцисса получила пулю в любящее сердце.
Для большинства иммигрантов середины прошлого века в Даллесе заканчивалась наземная часть Орегонской тропы. Ниже водопадов можно было погрузить повозки на паромы и плыть дальше по реке до Колумбия-сити, так раньше назывался Портленд. В 1852-м году молодой эмигрант Эзра Микер прибыл сюда с родителями и описал позже состояние попутчиков: «После трудных дорог вдоль берегов рек Плат и Снэйк и пыльных пустынь Орегона состояние прострации обрушилось на эмигрантов. Они сидели на палубе парома в ступоре. Истощение и молчание были полными. Неожиданно кто-то запел: “Дом, мой дом родной...” — и все 500 человек на флотилии паромов подхватили песню. Мужчины не скрывали слезы и плакали, как дети».
Ну а вот мне не удастся пересесть на паром, за неимением оного. Нужно следовать тропой тех переселенцев, которые не имели денег на паром и вынуждены были ехать дальше, по перевалам горы Худ. Что же касается слез, то я бы с радостью поплакал иногда. Только это можно себе позволить, если рядом есть кто-то, готовый посочувствовать. А какое удовольствие плакать в одиночку?
Помощник шерифа графства Васко, Рик Айлэнд, посоветовал спросить о ночевке у хозяев магазина по продаже кормов для животных. И действительно, Алекс и Мэвис Фейст пристроили Ваню в прекрасном загоне и разрешили брать со склада сколько угодно зерна и сена.
Устроив лошадь на заднем дворе магазина, я сходил помыться в соседний ресторан, а потом уютно притулился на облучке, заполняя дневник и наблюдая за бомжами. С полдюжины их спало или просто отдыхало метрах в ста от меня, на заброшенных путях этой узловой станции. Приходили и уходили грузовые поезда, и менялся состав бездомных этой богатейшей страны мира. Их здесь называют хобо, хоумлесс или бам. Они были моими братьями по духу и такими же странниками, только лишенными желания посмотреть на себя со стороны. Да велико ли это мое преимущество в саморефлексии?!


ГОРА ХУД

27 августа

В центр Даллеса мы въехали триумфально. Местная газета напечатала репортаж об экспедиции, и его жители успели прочесть о моем маршруте через город. Оказался я опять калифом на час. Но, по крайней мере, когда ведущий радиостанции Джон Хоффман взял у меня интервью, представилась возможность поблагодарить по радио людей, помогавших мне по дороге.
Директор городского комитета по коммерции Сюзанн Хантингтон приехала на радиостанцию и предложила по дороге остановиться в ее офисе. Там она позвонила в гостиницу и договорилась о моем устройстве на ночевку. Но, что главное, позвонила знакомому кузнецу, и тот пообещал вскорости подъехать и перековать лошадь.
Копошась в телеге, я боковым зрением засек фигуру робко подходящего мужичка лет 50, в клетчатой рубашке, с запавшими глазами и морщинистым, до боли родным лицом несчастного, неприкаянного русского человека. Только звали его не Иваном Кузнецовым, а Дэвидом Шнейбахом. Пришел он спросить, есть ли у меня пустые банки или бутылки, которые здесь можно сдать по 5 центов. В день он собирал штук 70 — 100, что хватало на пачку табака, из которого он сворачивал сигареты. А в добавку можно еще купить банку пива.
Бутылок пустых не оказалось, но я отдал Дэйву банку копченой свинины, которую вез в телеге 3500 километров. Зайдя за угол, Дэйв прикончил ее на месте, без хлеба, пользуясь складным ножом вместо вилки — наш человек. Насытившись, он вернулся к телеге. Угостив его трубочным табаком, я показал, как скручивать из газеты «козью ножку». В этом искусстве мы, натурально, американцев обштопали, и даже Дэвид был испорчен и изнежен, пользуясь специальной папиросной бумагой для самокруток.
Он рассказал, что в 1966—1968 годах служил во Вьетнаме, и там «поехал», перекурив «травки». Вернувшись домой, вскоре попал в госпиталь для ветеранов войны с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз». Никто его не держал, когда Дэвид решил покинуть госпиталь и отправиться туда, не зная куда .
Уже четверть века мотается он по дорогам США. Иногда удается найти временную работу, но держат там его недолго. Не может он сосредоточиться и понять, что нужно от него людям, да и что ему самому нужно.
Дэвид имеет право на пенсию для инвалидов войны, но для ее получения нужно иметь постоянный адрес, а он не может оставаться на одном месте дольше нескольких месяцев. Правда, в штате Индиана сошелся он как-то с женщиной лет на 20 старше его, у которой уже были внуки. Поселились они вместе и пропивали пенсию Дэвида до тех пор, пока у Нэнси не развился цирроз печени. Она уехала в другой город, подальше от партнера. С тех пор у него появилась цель — Дэйв ищет свою любовь во всех концах США.
В Даллесе он собирался прожить пару месяцев, а потом отправиться на зиму в теплую Флориду. В дневнике он довольно грамотно написал: «Приятно было вас встретить в Даллесе, желаю удачи в пути. Я родился в Северной Каролине и был во Вьетнаме, а теперь бездомный». Я дал ему в дорогу банку шпрот, и Дэвид отправился на железнодорожную станцию, где приятели скидывались на бутылку рома.
Вскоре приехал кузнец Крэг Йов, но, не имея опыта работы с тяжеловозами, подковал только передние ноги лошади. Приехал было на конюшню конного клуба, но там кузнец Лонни Шумэкер (Сапожников, по-русски) не смог подковать и одну ногу, так что пришлось отложить ковку до лучших времен и мастеров. (Утешился я, однако, тем, что и у некоторых американцев руки из задницы растут.)
Оставив лошадь на конюшне, я отправился ночевать в соседнюю гостиницу, где принял душ первый раз за много дней. Наслаждение было оплачено клубом коммерсантов города.
На следующее утро при выезде из Даллеса меня приветствовала обаятельная, с дикой шалостью в зеленых глазах, Кэтти Комини, любительница животных и особенно лошадей. На меня она внимания не обращала, но Ване принесла массу фруктов и овощей из убежища для бездомных животных, где работала ветеринаром.
В США во всех мало-мальских городках существуют такие убежища, где содержатся брошенные или больные животные, которых лечат и которым подыскивают хозяев. Финансируются они на средства муниципалитетов и на частные пожертвования. Серьезную проблему для нормального функционирования таких учреждений представляют фанатичные любители собак и кошек. Из соображений гуманности они выступают против кастрации бродячих животных. Кэтти называла их «гуманьяками».
С какой-то задней (нехорошей?) мыслью подарила мне она на прощание журнал «Плейбой» с фотографиями женщин в готовых позах. А сама отправилась по своим животным делам.
Я ехал рядом с хайвэем по старой 30-й дороге, шедшей вдоль холмов и прихотливо падавшей в лощины, чтобы потом взбираться на кручи. Будучи высоко над рекой, можно было разглядеть противоположный берег и шедшую вдоль него 14-ю дорогу. Увидеть и порадоваться, что я вовремя ошибся и переехал на этот берег — та дорога нырнула в длиннющий туннель, сквозь который нам с Ваней ни в жисть не проехать. Вот и еще одна дорожная мудрость — хорошо ошибается тот, кто ошибается вовремя.
Протиснувшись сквозь вонючие толпы автомобилей на главную улицу города Худ-Ривер, я привязал лошадь к фонарному столбу и отправился в полицейский участок выцыганивать нашивку для коллекции. Не успел расшаркаться перед милой секретаршей, как по радио поступила срочная сводка — какой-то кретин приехал на лошади в центр города. На главной улице возникла транспортная пробка, и требовалось срочно прислать наряд полиции. Деваться было некуда — пришлось признаться в нарушении уличного движения и попросить полицейских подбросить меня до места преступления.
Естественно, меня с миром отпустили, и вскоре мы с Ваней карабкались в горы по 35-й дороге. Многие проезжавшие машины имеют на крыше багажники с принайтоваными широкими досками и парусами — город-то этот, оказывается, был не хухры-мухры, а столицей виндсерфинга штата Орегон. А я, глупый, с лошадью туда сунулся.
Пару раз я и сам пытался стать на доску и управлять парусом, но очень даже незамедлительно оказывался в воде, да еще и накрытым доской. Не получился из меня Летучий Голландец. Слабым утешением прозвучало тогда сетование приятеля: «Ты, Анатолий, всегда новое дело с похмелья начинаешь». А я и кончаю с похмелья!
Вдоль дороги тянулись плантации яблонь, груш и абрикосов. К тому времени, когда они нам обрыдли, на склоны горы Худ пришла прохлада и пора было искать прибежище.
В этом плане вечер был неудачным. Только с третьей попытки я нашел хозяев, которые разрешили поставить телегу во дворе, а лошадь пустить в загон. Лэри Мур в дом меня не пригласил и чаю-кофе не сервировал, но позволил зайти в мастерскую. Он обладал редким мастерством заточки обычных и индустриальных пил. Никогда я не знал, что существуют столь сложные и остроумные станки для заточки огромных пил для лесопилки. Я бы запил от таких пил. Да и не от пил, а от хозяина.
Давненько я не видел таких подозрительных и негостеприимных людей, как он. Этот бедняга сожалел, что пустил меня на подворье, и выходил ночью во двор, чтобы проверить, не ворую ли я что-то из его пилоточильных сокровищ. При первых проблесках зари я запряг лошадь и отъехал по-английски, не попрощавшись, да по холодку оно и лучше.
Еду я объездным маршрутом, южнее и юго-западнее горы Худ (колпак). Она, действительно, выглядит как огромный колпак, оправдывая свое английское название. Склоны покрыты снегом даже в самые жаркие летние дни. Эта орегонская Фудзияма привлекает туристов со всего мира, в том числе невероятное количество японцев — наверное, им хочется сюда приехать и убедиться, что ихняя гора красивше.
Японцы убеждены, что их страна и культура – наилучшие в мире. Их национализм существовал до немецкого, пережил его и процветает до сих пор. Несомненно, главной их гордостью остается победа над Россией в войне 1904 — 1905 годов. Своим поражением мы обязаны тому самому великому князю Алексею Александровичу, который путешествовал по США в 1870-1871 годах. Будучи братом императора Александра III, он командовал военно-морским флотом России, но большую часть времени проводил в Париже. Разбираясь лучше в музыке и балете, чем в вооружениях, князь довел флот до катастрофы в Цусимскком проливе. Народ присвоил ему кличку «генерала Цусимского», а царь вынужден был отправить генерал-адмирала в отставку и выслать в тот же Париж, подальше от России. С тех пор на море мы серьезно не воевали, обходясь подводными лодками.   
Каждый раз после проигрыша войны Россия обновлялась. Потеряв в результате русско-японской войны южный Сахалин и Курилы, Россия приобрела Конституцию и Думу. Еще раньше, после поражения России в крымской войне, крепостные получили свободу. Но известно, что каждый добрый поступок должен быть наказан — в 1881 году царь Александр Освободитель был убит благодарными представителями «Народной воли».
Россия мне вспомнилась после того, как встретил я москвичку Машу Жбанкову, приехавшую в гости к жениху. Она была так восхищена телегой из России в горах Орегона, что написала: «Я в восторге, вы — удивительный путешественник. Да охранит вас Господь во время ваших странствий».
А я загрустил оттого, что еще на одну красивую девушку стало меньше в России. И будет она рожать красивых американцев, а не русских. Уж сколько мы успели потерять лучших балетных танцоров, спортсменов, фигуристов, писателей и музыкантов! И продолжаем терять, поскольку тот заказывает музыку, кто платит. Слышал, правда, и об успехе возвращения ценностей на родину — россиянам недавно удалось отсудить право на выпуск собственной «Смирновской» водки.
В поселке Паркдэйл я не мог не зарулить на обширный двор Фермерского музея горы Худ, где хозяин, Эл Страйх, показывал туристам свою разнообразную коллекцию. Этот высокий и мускулистый мужчина 80 лет выглядел, по крайней мере, лет на 20—30 моложе. Наверное, помогала ему быть молодым страсть коллекционера. Вышедший на пенсию фермер и лесоруб, он всю жизнь собирал образцы сельскохозяйственного, железнодорожного и шахтного оборудования, а также предметы домашнего быта и детские игрушки. В обычных музеях их не найдешь, поэтому Эл и написал в моем дневнике: «Если вы что-либо никогда в жизни не видели, то сможете найти это у меня в музее». Только коллекция сидений для косилок, плугов и тракторов насчитывала 160 образцов. Сбруя, плуги, жнейки, сотни вариаций топоров, молотков и других столярных инструментов занимали помещения трех сараев и двор перед музеем.
При виде разнообразия инструментов, которыми пользуются американцы, я всегда с грустью вспоминаю о нашем умении сделать часы с помощью топора. От этой гордости плакать хочется. В рассказе Лескова мастер Левша сумел-таки подковать английскую прыгающую блоху, да вот только скакать после этого она перестала.
Когда я спросил Эла, собирается ли он подарить эту уникальную коллекцию государству, он отреагировал весело:
– Пусть лучше задницу мне поцелуют. Музей принадлежит мне, детям, внукам и прапраправнукам. У государства музеев хватает, а у меня он — единственный .
Позднее в Питере я встретился с подобным же любителем старины родом из Вятки. Иван Александрович Фоминых тоже всю жизнь собирает предметы быта горожан, живших в конце 19 и начале 20 века.  Он умудрился собрать несколько тысяч экспонатов, да только нет у него ранчо для размещения, так что довольствуется комнатой при сельскохозяйственном институте в Пушкине. Родственники антиквариатом не интересуются, государству коллекция не нужна, ну а олигархи заняты яйцами Фаберже.   
Вскоре на дороге я увидел скрепер, подчищавший обочину, и спросил у тракториста, поливают ли гербицидами придорожную траву и кустарник, чтобы остановить их рост. На остановках Ваня скубал травку на обочинах, и я опасался, что он может отравиться. Дэйл Флория заверил, что на территории заповедника никаких химических обработок не производится. Ну и слава-то Богу, можно и дальше пастись на обочине. Прощаясь, Дэйл пообещал приехать с детьми на мою следующую стоянку.
Как и в России, в штате Орегон можно останавливаться на ночлег везде, где не запрещено. Такую свободу выбора я видел еще только в социалистической Швеции. На берегу реки Робин-Худ я нашел подходящую стоянку с кострищем и обилием сушняка. У американцев, отдыхающих на природе, нет привычки разжигать костры, пищу они готовят в гриле, на привезенном древесном угле. Соседями оказались две женщины из Швейцарии, Даниэла и Андриана Кайзер. Муж Даниэлы из-за срочной работы в банке остался в Портленде, он отпустил жену за город с приехавшей погостить из Цюриха матерью. Андриана не говорила по-английски, только ахала по-немецки и сравнивала красоту местных гор с любимыми Альпами. А банкирская жена записала в дневнике: «На вашем примере видно, что не нужно иметь много денег, чтобы быть счастливым».
Мой новый друг, тракторист Дэйл Флория, приехал на «пикапе» с сыном Джесси и прекрасной и веселой, как одуванчик, дочушкой Лизой. Они привезли множество фруктов и овощей, которыми позже я поделился с соседями по кэмпингу. Но главным подарком был рисунок, оставленный восьмилетней Лизой в моем дневнике. Цветными карандашами она изобразила мою лошадь с телегой под голубым небом и ярким желтым солнцем. В углу написала: «В Россию с Любовью из США. От Лизы Анатолию».
После отъезда гостей я сел на муравный бережок, чтобы раствориться в журчании воды по камушкам и жить вот только этим незабвенным вечером.

КРАСА ОРЕГОНА

30 августа

Дорога все лезла в гору, и перевал Беннет Пасс мы преодолели на высоте 1416 метров, а Бэрлоу-Пасс был пониже — 1268 метров. Отсюда дорога уже пошла вниз и перенумеровалась в 26-ю.
Укатали моего Сивку крутые горки. На спотыкающемся Ване приехал я в поселок Гавернмент-Кэмп и причалил рядом с конюшнями, где содержали вьючных лошадей для развлечения туристов. Хозяева, Грэйди Джонсон и Том Драйвер, поместили Ваню в загон вместе с табуном своих лошадей. Но тот успел вобрать характер хозяина и чувствовал себя некомфортно в окружении чужаков – ржал и лягался в тесном стойле. Пришлось отправить его на вольный выпас. Самой зеленой была трава под мачтой, где развевался американский флаг. Мой сивый мерин к ней и направился, ломая охранявший лужайку хлипкий штакетник и позоря меня перед символом США — бронзовым орлом, возмущенно наблюдавшим за моим хулиганом с высоты флагштока. Хорошо, не донес хозяевам о русских хулиганах, посягнувших на честь страны.
Грэйди вьючил лошадей для двухдневной поездки верхом с группой туристов к вершине горы Худ и предложил мне присоединиться. Да нельзя моего шалуна оставлять на свободе без присмотра. Прав был вождь мирового пролетариата — свобода всегда связана с необходимостью, даже если это необходимость быть свободным.
Очередную любовь свою я встретил в конюшне, где прекрасная, как небо голубое, Дженнифер Форд убирала навоз. С сожалением познакомился с ее нареченным Петром Какесом (каково-то фамилию такесную иметь?). Видимо, в порядке исправления моего о нем впечатления он предложил съездить в гости к друзьям.
Петр иммигрировал в США из Чехии семь лет назад и устроился на этом горном курорте инструктором лыжного и велосипедного спорта. Страдал он оттого, что не сделался миллионером, похоронив свои неизведанные таланты бизнесмена в этой горной дыре. В дневнике моем записал: «При вашем появлении люди улыбаются. Миссия ваша прекрасна, и вы нашли время приехать в Гавернмент-Кэмп и напомнить мне о великих космополитах». Не очень я уразумел, что Петр имел в виду, когда-то у нас в России космополитами обзывали евреев.
Его друзья Чарли и Джулия Добсон ждали нас в недавно отстроенном просторном бунгало, еще пахшем краской и олифой паркетных полов. Чарли работал финансовым консультантом и, похоже, знал свою профессию достаточно, чтобы зарабатывать деньги и строить подобные дачи.
Они устраивали вечер в честь приезда друзей из штата Мэн. Нонни с мужем Дэвидом Томсоном и дочерью Энни девять месяцев шли на яхте «Горький пот», огибая Северную и Южную Америки вначале по Атлантическому, а потом Тихому океану. Такой опыт не прошел даром. В них чувствовалась обретенная правда, которая достается только тем, кто побывал на краю жизни и смерти, познал величие океанов и собственную силу и слабость. Мы сразу ощутили взаимную симпатию и близость. Нонни записала в дневнике: «Благодаря общению с океаном и матерью-природой мы поняли, что люди везде добры и чисты. Жизнь прекрасна, и дружба — это любовь. Верь в это!!» Да я почти верю, либо пытаюсь.
Мы разожгли во дворе добрый костер, пили вино и чешский ликер «Букеровка», жарили шашлыки и пекли картошку. Нас окружала глубокая ночь, а свет костра освещал, охранял и объединял. Мы знали, что без друзей не выжить.
Утром, по дороге к Портленду, убедился еще раз, насколько опасно двигаться в этом мире с меньшей скоростью, чем окружающие. Люди не привыкли к лошадям на дороге и пролетают на своих железных конях всего в нескольких сантиметрах от телеги, хотя и еду я по обочине. На некоторых участках скалы сжимают шоссе с двух сторон, и обочина исчезает. Когда это случается на крутых поворотах, то по спине мурашки бегают — ведь 100 км/час здесь нормальная скорость.
Проезжавший мимо Марк Уивер, видимо, почувствовав мое состояние и усталость лошади, предложил отдохнуть у себя на ферме, рядом с дорогой. У него тоже были лошади, и Ваня получил свою порцию сена и яблок, которых здесь изобилие. Мы пили отвратительный американский кофе и общались так, словно всю жизнь дружили. На прощание он написал такое послание: «Поиск друзей и познание чего-то нового помогают нам в жизни. Трудные дороги и тяжкие времена делают нашу жизнь осмысленной. Счастья тебе, мой друг навсегда».
Проехав еще километров пять, я зарулил на заправку напоить себя и лошадь. Группка странно одетых и небритых мужчин стеснительно приблизилась к телеге, и один из них заговорил полурусски. Оказалось, что Эдоли, Идрис и Дан только иммигрировали сюда из Косово. По-английски — ни гу-гу, а жить надо. Пообещали им здесь работу на стройке за 5 долларов в час, но потерялись они на дороге, а спросить — языка не хватает. Я с удовольствием помог, расспросив у местных, как попасть на стройку, и объяснил все братьям-славянам на нашем общем языке.
Сволочи политики натравили в Югославии православных на мусульман, католиков на православных, сербов на хорватов, славян на боснийцев и т. д. Повырезали они друг друга, а потом вынесла пена войны этих людей сюда, в страну, принимающую всех жертв преследований. И кто знает, были эти мужики жертвами или сбежавшими от возмездия палачами — для меня они были людьми, нуждавшимися в помощи.
Вышедшая на пенсию служащая полиции Шарон Бенсон встретила меня по дороге и предложила помощь в поисках стоянки на ночь. По мобильнику она обзвонила друзей и знакомых и в конце концов нашла подходящее место в доме Линды Шоки и Кэролайн Кардинал. Ее подружки были вышедшими на пенсию учительницами, жившими в городишке Сэнди. Нашлось у них пастбище с  пенсионной лошадкой, и дали барышни пристанище мерину и русскому мужичку.
Эти старушонки были чуть старше меня и, не имея собственных семей, решили съехаться и жить вместе. Линда была постарше и повыше; вероятно, она выполняла роль мужа. Артистичная и томная Кэролайн вполне соответствовала женской половине этого союза. Господь одарил ее ангельским голосом и чувством музыкальности, что подвигло Кэролайн на создание альбома песен «Краса Орегона». Она сочинила не только музыку, но и слова песен и подарила мне кассету, на обложке которой написано, что альбом посвящен «Тем, кто видит Орегон страной обетованной. Надеюсь, эти песни вдохновят людей сохранить красу Орегона, его леса, горы и океан».
Я был тронут до слез, когда на следующее утро Кэролайн вручила мне листок бумаги с поэмой, посвященной моему путешествию. Она прекрасно звучит по-английски, но таланта перевести ее на русский у меня нет.


ПОРТЛЕНД

1 сентября

Утром Кэролайн позвонила подруге, и они договорились с ней о моей ночевке на ее подворье. Однако, приехав к Флоренс, у которой был дом с чудесным пастбищем рядом, я обнаружил, что та сожалеет о своем обещании меня пристроить. Сидя на облучке телеги и ожидая решения моей судьбы, я закурил трубку. Тут же подлетела хозяйка и заявила, что не позволит курить на своей территории, то есть под открытым небом, покрывавшим пространство, где она обитала. Ну, теперь уж было ясно, что валить надо срочно. Тотчас Господь послал мне Джоан Ньюлэнд, проезжавшую мимо и решившую пригласить меня на ферму, находившуюся километрах в пяти западнее, как раз на моем пути.
В пригороде Портленда, Траутдэйле, я оказался на ферме арабских скакунов. Содержал ее Майкл Хартман, вышедший на пенсию капитан дальнего плавания. Лошади были его хобби, и ферма приносила больше расходов, чем доходов.
Обитатели фермы с первого же взгляда влюбились в моего красавца Ваню и отвели ему наилучшее место на конюшне, снабдив зерном и сеном. На этой ферме царила атмосфера доброжелательности и фантастического дружелюбия людей, связанных общим и любимым занятием разведения самых грациозных в мире арабских лошадей. Меня поместили в дом для гостей с отдельной спальней и душем. Жена была в отъезде, поэтому, извинившись, что не может устроить для меня званого ужина, Майкл заказал в соседнем ресторане копченую утку, которую вскоре доставил на дом китаец-рассыльный. Я созвонился с конной полицией Портленда, и сержант Дэвид Пул согласился пристроить Ваню на конюшне полиции, в центре города.
Утром, зная, что ночевка Ване обеспечена, я не спешил, проезжая окраинными улицами, и мог себе позволить останавливаться и общаться со всеми, кто этого хотел. На углу 86-й улицы привязал лошадь к дереву и попросился в дом напиться. Хозяйка, Дженнифер Мак-Кэммон, оказалась издателем и редактором газеты «Семейная жизнь» и была счастлива, что, не выходя из дому, может взять у меня интервью.
Дэвид Форман встретил меня на углу Флэндерс-авеню и представился «человеком пыльцы». (Я извиняюсь за корявый перевод, но подчас у меня не хватает русских слов для английских выражений.) Он содержал магазин по продаже не загрязненных химией продуктов и был энтузиастом использования продуктов пчеловодства в лечении всех видов болезней. Особенно прославлял он достоинства прополиса, но и в России это лекарство популярно. А вот про мумие американцы даже и не слышали.
Я как-то нашел в Скалистых горах залежи мумие, по качеству не уступавшего памирскому, и показал его индейцам племени шошони. Они не только впервые держали его в руках, но и никогда не слышали о его целебных качествах.
На подъезде к мосту через реку Вилламет меня остановила девчушка лет двадцати (в моем возрасте все девушки до тридцати лет выглядят девчушками), длинноногая, цыганистого вида, и попросила прокатить. Я настолько был удивлен ее просьбой и восхищен ее ногами, что помог взобраться на облучок и попросил написать в дневнике о себе. Вот ее ответ: «Зовут меня Гамэн, что переводится с французского: ‘уличный постреленок”, ну, типа бездомной цыганки. Когда я увидела вас, то решила догнать и пожелать счастливого пути. Мне дает надежду то, что вы осуществляете мечту и вдохновляете таких, как я, мечтателей».
Я еще не знал сам, где буду ночевать, но предложил ей проехать на конюшню полиции, рядом с железнодорожным вокзалом. Сержант Пул распорядился поместить лошадь в стойло, а конюхи обеспечили полный уход за Ваней. Из-за каких-то полицейских секретов они не могли оставить меня на ночь в помещении участка. Рядом с полицией была стоянка для их автомобилей, там я решил поставить телегу и в ней переночевать. Правда, на ночь окруженная забором автостоянка закрывалась на ключ, но я испросил разрешения перелезть через ворота, когда позже вернусь на место после прогулки.
Оставив лошадь в надежных руках, я решил прогуляться с Гамэн по городу и накормить ее в ресторане. Ей оказалось девятнадцать лет, и одета она была отнюдь не в тряпье, а в модные кофту и юбку черного цвета. В ресторане она отказалась от спиртного и заказала себе только макароны с сыром и кофе. В сумке у Гамэн обнаружилась книга по квантовой физике, а еще интересовалась она музыкой и хорошо пела. На самом деле жила она не на улице, а в доме друзей. Вероятно, хотелось ей романтики цыганской свободной жизни, вот и назвалась Гамэн. После ужина я дал ей денег на дорогу, взяв обещание позвонить мне в полицию.
Утром приехал полицейский ветеринар и нашел Ваню в прекрасном состоянии. Нужно было только сменить подковы. Мне самому тоже надо было отремонтировать и подковать сапоги. Сержант Пул порекомендовал знакомого сапожника, державшего мастерскую на 3-й авеню.
Сапожную мастерскую Чезарио Рубио я нашел без труда. Она чистотой и порядком походила на больничку, где пациентами были сапоги да туфли. Обувной «фельдшер» Чезарио, маленький итальянец со жгучими, страстными глазами, поставил диагноз моим сапогам: физическая перегрузка при отсутствии должного ухода и подмены. Он подшил и подковал мои ковбойские сапоги, отваксил их и предложил купить им на подмену пару красавцев светло-коричневого цвета, и всего-то за 79 долларов. Правда, они уже послужили кому-то, но были еще крепенькими, красноносыми, с ушками, торчащими гордо по сторонам. Чезарио пообещал, что год-то они точно мне послужат. Купил их, мордастых, с острыми носками, чтобы первой паре компанию составили. Были они «тараканьего» стиля, что моден в Техасе. Таким стилем называют сапоги с настолько острыми носками, что можно достать ими таракана, даже если он затаился в углу.
С сапогами под мышкой отправился я бродить по улицам города, впечатывая звенящие подковы в резонирующие тротуары, и, разглядывая людей, себя показывал. Ну а куда было идти развлекаться, как не в ресторан. Известно ведь, «веселье Руси есть пити». Это уже великий князь Владимир Мономах знал. А российские купцы по уставу гильдии 1807 года имели легальное право на запой, трактуемый как «болезнь души». На «малый запой» они брали неделю отпуска, а на «большой» — до месяца.
Я имел право на «микрозапой», по крайней мере, на этот вечер. Вошел в бар ресторана и влюбился мгновенно в метрдотельшу его Шер Колеман. Эта изящная миниатюрная женщина, с роскошной, старомодной косой и горящими, словно угли, глазами, царила в ресторане. Я был счастлив оказаться ее вассалом, да и она не возражала взять меня под свое покровительство. Встретились мы, словно давно не виделись, и не могли оторваться друг от друга. Поскольку была она при исполнении служебных обязанностей, мы условились встретиться позднее в джаз-клубе, где играл ее приятель.
Неделю назад на Орегонской тропе встретил я Эмилию Крон, работавшую директором компьютерного центра в университете. И вот сегодня она подъехала к зданию полиции, чтобы отвезти меня в гостиницу «Красный лев». Эмилия заплатила вперед за два дня проживания и пригласила после этого переехать на пару дней в ее дом, что в пригороде Портленда.
Балкон гостиницы был с видом на многоводную реку Вилламет. Сюда заходили океанские сухогрузы, чтобы заполнить трюмы орегонским зерном и другими дарами этой плодородной земли. Напротив гостиницы стоял под загрузкой панамский монстр по кличке «Хай Канг» и медленно оседал под грузом соевых бобов. Многие пароходные компании регистрируют свои пароходы в Панаме, где дешевая страховка, поэтому часто на бортах ржавых океанских посудин можно видеть флаг этой страны.
Мог я, наконец-то, и ванну принять, и телевизор посмотреть, и в бар сходить, ликеру мятного пригубить. Моя подружка московская, Алена, любила присказку: «С милым рай и в шалаше, но еще лучше, если там есть ванная».
Утром следующего дня подъехал финансовый советник Чарльз Добсон и отвез меня на обед в клуб «Ротари», где по средам собирались бизнесмены для знакомства и обмена информацией. Этот клуб имеет отделения по всему миру, и даже в Санкт-Петербурге завели такой. Меня как-то сводил туда давнишний друг по йогическим увлечениям Толя Иванов. Не знаю, что там делал йог Толя, более привычный к отдыху на осколках бутылочного стекла, чем к бутылкам шампанского. Познакомил он меня с российскими бизнесменами и председателем клуба Вадимом Прановым. Уже пять лет он бессменно управляет клубом, за что центральное руководство клуба в Лондоне уже предупреждало, что может объявить персоной «нон грата». По многолетно существующим правилами «Ротари» положено ежегодно выбирать нового председателя. Всем ведь хочется поправить немножко. Но у нас в России никто добровольно от власти не отказывается.
Как раз на этом заседании вступал в правление вновь избранный председатель Марвин Восс. Мы расселись за сервированными столами, а потом встали под музыку национального гимна и ели глазами флаг США. Я даже и не пытался петь гимн. Слова его даже американцам трудно произносить. Вот у нас в Союзе был гимн так гимн, да паразит Хрущев слов его лишил, а Путин вновь нам его вернул, слава богу, под рукой оказался автор слов Сергей Михалков, сменивший «партию Ленина» на «мудрость народную», которая нас уже и к Коммунизму не ведет. .
После тронной речи Марвина около ста бизнесменов, адвокатов, финансистов и представителей страховых компаний прослушали лекцию о новых законах страхования и налоговом обложении, а потом и мне дали десять минут на приветствия и расшаркиванья.
Все-таки приятно было, когда аудитория спела по поводу моего дня рождения: «Хэппи бездэй, Анатолий! Хэппи бездэй ту ю! — С днем рожденья Анатолий! С днем рожденья тебя поздравляем!» Первый раз в жизни столько собравшихся вместе людей желало мне счастья — авось и придет оно когда-нибудь. Я всю жизнь его и жду, и боюсь одновременно — только несчастье нас стимулирует, а счастье ведет к деградации души. Хотя, для такого суждения надо попробовать этого зелья, чего со мной не случалось.
Эти империалисты выразили белую зависть по поводу моего путешествия. К примеру, вице-президент конгломерата компаний «Пурман — Даглас» Эдвард Ниммо выразился так: «Мне бы очень хотелось сделать то, что вы сейчас делаете. Хотелось бы иметь такое же мужество. Счастья вам на этом пути».
Вернувшись в гостиницу, встретился с давнишним другом, Дэном Флория, с которым пил кошерное вино в форте Каспер, штат Вайоминг. Он тогда пообещал сводить меня в любимый ресторан, а я таки не забыл это и позвонил ему по приезде. Прихватив младшего сына, он привез меня в ресторан, владельцами которого были эфиопские евреи племени фалаши. Непривычно было видеть евреев с черным цветом кожи. Все можно пережить, но когда они сообщили, что в ресторане курить воспрещено, я заявил Дэну протест и отказался там обедать.
Ничего лучше, чем китайский ресторан, мы в окрестностях не нашли. Правда, официанты там не понимали по-английски, а устрицы воняли тухлой рыбой, но зато курить было разрешено.
Оказалось, Дэн передумал ехать в Израиль и теперь подрабатывал, читая по радио лекции о финансовом планировании и вложении капиталов. Сын же его был еще и идеалистом — собирался ехать в Китай преподавать там английский язык и американскую демократию. Наверное, английский язык китаезам сгодится, а вот насчет демократии я сомневаюсь. Китайцы еще меньше русских обладают традициями демократического правления, и, вероятно, правы их теперешние правители, не упускающие власть из своих рук. Как у нас демократия превратилась в фарс и у власти оказались прощелыги и прохиндеи, так могло бы произойти и с китайцами. Только с еще более пагубными последствиями.
Во время разгула студенческой демократии на площади Тяньаньмынь в 1989 году эти новоявленные демократы в борьбе за лидерство за пару недель успели перебить друг друга и отправить на тот свет не один десяток людей. Известно, залогом революции является хорошая пропаганда, и между студенческими группировками шла битва за право использования мегафонов и микрофонов. И под конец в микрофоны вещали не самые честные, а самые подлые. Политику-профессионалу Дэн Сяопину надоело смотреть эту игру любителей, и он ввел на площадь войска.
После ресторана мы отправились с Дэном посмотреть достопримечательность города — скульптуру Портлендии. Эта постмодернистская тринадцатиметровая скульптура изображает Матерь-Землю, окруженную животными. Водрузили ее в 1986 году. Скульптор, вероятно, был увлечен идеями феминизма и, чтобы сделать эту женщину мужественней, вооружил ее трезубцем. Этот символ греческой мифологии всегда ассоциировался с мощью грозного бога морей Нептуна-Посейдона, крушащего мощной дланью неприятелей, но в руке Матери-Земли трезубец выглядел нелепо.
Дэн ссадил меня около входа в джаз-клуб, и мы попрощались до моего следующего приезда в Портленд. А в клубе народ собрался специально, чтобы послушать саксофонные вариации Уоррена Рэнда, приятеля Шер. Она не смогла прийти, но нам не составило труда с ним подружиться. Уоррен обрадовался встрече, поскольку собирался в Россию с концертом и хотел попрактиковаться в языке. Он даже записал в моем дневнике пожелание (орфография его): «Я надеюсь, что вы долга путешествоваете в Америке. Я думаю, что вы очень чудний человек. Я надеюсь, что вы рад нашу музику».
Его музыкальный язык был значительно понятнее, хотя для меня что аллегро, что престо одинаково звучат, и джаз от рока я никогда не отличу. Уоррен таки был саксофонист от Бога, и даже меня пронял и размягчил. Не менее значительную роль в этом процессе сыграла также краса официантки Мишель Уорнер, тоже музыкантши и певицы. Она записала в дневник слова прелестной песенки, которая в моем переводе теряет мелодию, но смысл в том, что:
Хорошо встречаться
и весело расстаться
коль встретимся опять.
Было здесь много музыки и людей хороших, но в отель я вернулся один и наслаждался собой весь остаток дня рождения. Правда, некоторым утешением было ожидавшее меня в номере письмо от губернатора Орегона:

ПОЗДРАВЛЯЮ
Как губернатор штата Орегон я рад приветствовать Анатолия Шиманского и его экспедицию «Из России с Любовью и Миром». Надеюсь, вам понравились наши пейзажи, гостеприимство и многое другое.
Вы проехали большие расстояния, чтобы навестить Орегон и распространить послание о мире между нашими странами. Многие люди протягивали вам руку помощи и тратили время, чтобы это произошло, и я благодарю их за усилия.
Вы обладаете редкой возможностью содействовать заботе об окружающей среде, устанавливать дружеские связи и делиться культурой и опытом. Чем больше мы знаем друг о друге, тем больше находим взаимопонимание. Мы налаживаем новые связи во имя будущего наших стран. Я надеюсь, что путешествие по нашей стране — это опыт, которым вы поделитесь со множеством людей.
Всего вам доброго и спасибо за визит.
Искренне:
Джон А. Китцхабер, доктор медицины.

Утром собрал вещички и без помпы съехал из отеля на конюшню — заждался меня там Ванюша. Чтобы держать его в форме и заодно показать ему город, решил проехать по Бродвею и окружающим улицам центра Портленда.
Многие города и поселки этой страны приняли в прошлом веке удобную, но скучную систему наименований. Согласно ей идущие с востока на запад улицы (стрит) не имеют названий, а только номера. Пересекающие их с севера на юг магистрали названы авеню, и также номерные. Правда, бывают исключения, и в некоторых городах эту систему не используют или нумеруются только улицы.
Здесь мне вспомнилось, что еще при Петре I, в 1715 году, Доменико Трезини предложил подобную систему планировки Санкт-Петербурга. Васильевский остров, в основном, сохранил ее в нумерации линий. В Литейной части некоторые улицы были названы ротами, и также называются до сих пор по номерам. Дурость же советской системы в названии улиц по именам героев или святых доходила до того, что в киргизском городе Нуакат была улица под названием Тупик Ильича. Был и Комсомольский тупик, много глупостей было, много ещё будет.
В названиях улиц Портленд копировал Нью-Йорк, а сам город именован в честь старшего собрата, Портленда, что на восточном берегу США (который, в свою очередь, был назван в честь города в Англии), но явно превзошел его по красоте и численности населения.
Неспешно катясь по Бродвею, увидел картинную галерею, где было открытие выставки-продажи картин «Русского реализма». Привязав лошадь, решил зайти внутрь и нагрузиться интеллектуально-художественным багажом, да и просто выпить и закусить.
Владелица галереи Тесса Папас была счастлива обслужить новоявленного искусствоведа, испускавшего амбре трубочного табака и лошадиного пота. К этому букету добавился запах водки, после чего я набрался сил прочесть каталог выставки семнадцати советских художников. Были там Олег Чистяков, Виктор Кабанов, Наталья Сапожникова, Макс Бирштейн и т. д. Большинство из них явно не очень бедствовало и при советской власти, а в каталоге написано, что они были «прежде всего, реалистами, а уж потом русскими или социалистами». По мне – прежде всего были они художниками.
На прием по поводу открытия выставки Тесса пригласила русских иммигрантов, имевших какое-то отношение к искусству. Проходя мимо телеги с лозунгом «Из России с Любовью и Миром», они застревали в разговорах со мной. Мне же пришлось искать метлу и совок — мой «любомирец» Ваня не забывал удобрять мостовую Бродвея. Тесса попросила меня подождать телевизионщиков, чтобы те засняли телегу на фоне галереи — похоже, конский навоз гармонировал с социалистическим реализмом.
Высказав перед камерами телевидения то хорошее, что я не думал по поводу выставки, отправился по улице Эдлер. Там прохожий вручил мне листовку, подписанную Джоном Маршаллом Лоуренсом. Он еще назвал себя Лоуренсом Аравийским и президентом Федерации американцев против империализма и расизма (ФАПИР). Не совсем, правда, по-английски грамотно, он провозглашал в листовке:

Политическая смерть ждет тех, кто изменяет родной земле. Так оно и есть. Настоящий патриот не уступит ни клочка своей земли чужеземным завоевателям. Бог спасет честь Арабской Нации, проданной Насерами и проамериканскими шейхами, поддерживающими Нефтяной Империализм. Восстановим Палестину (Филистину) и отдадим в руки ее исконных арабских хозяев. Долой БУША, укравшего багдадскую нефть, а также империалистическую военную дипломатию. ДАЙТЕ АРАБАМ ВЫЖИТЬ. Аминь.

Размером с газетную страницу, эта листовка содержала также обличительную риторику по отношению к еврейским завоевателям, но язык ее был сумбурным и политический запал превалировал над логикой.
«Лоуренс Аравийский» был, вероятно, арабом, и его пафос можно понять. Младший Буш завершил работу отца и скинул фанатичного Саддама Хусейна. Теперь американцы расчленяют  Ирак на составляющие, хотя на самом-то деле нужно его любить и лелеять. Он был единственным реальным противником Ирана, самого главного ненавистника США.
Чтобы оклематься от политики, заехал я в книжный магазин «Пауэлл букс» и поразился количеству людей и книг внутри. С кафетерием и множеством столиков, за которыми можно было одновременно и читать, и пить кофе, но, ясное дело, лишь для некурящих, «смоук фри» (и даже без курилки, как в питерской «Публичке»), этот магазин больше напоминал интеллектуальный клуб. Здесь люди знали друг друга и обсуждали новые книги за чашкой кофе или чая без кофеина. В креслах, прикрывшись свежими газетами, спали бездомные. А я за последний год и пяти книг не прочел. Интеллектуальные возможности исчерпал до такой степени, что больше одного анекдота в памяти не удерживается.
Объехав центр, возвращался на конюшню через бывший промышленный район города, превращенный в центр для богемы: с множеством ресторанов, картинных галерей и клубов, заполненных отдыхающей публикой. Поскольку спешить мне было некуда, а Ваню постоянно угощали фруктами и овощами, то я не преминул заглянуть в эти заведения. Основной публикой были преуспевающие профессионалы, бизнесмены — люди со стабильным заработком и устроенной жизнью. Интересно было узнать, что они думают о моей авантюре.
Марго Кэш написала: «Мои предки пришли сюда Орегонской тропой в 1851 году и осели в Карлтоне. Счастливого пути, благословит вас Бог».
Дэвид выразился более эмоционально: «Ты живешь той жизнью, о которой я могу только мечтать. Жизнью Тома Сойера, полной приключений и возможностей. О такой жизни большинство из нас мечтает, но реализовать не может. Как бы мне хотелось отправиться вместе с тобой! Благослови тебя Господи!»
Еврейская девушка Эмид-Габриэль Михель выразилась кратко: «Вы благословлены ангелом-хранителем. Мазел тов!» (Наверное, на идиш это значит — всего доброго.)
Андреа Дэвис была уже на пути к реализации своей мечты, написав: «Я росла с мечтой быть фермершей и жить ближе к земле. Работаю для того, чтобы сделать это реальностью. Я хочу быть таким же профессионалом-фермером, какой я сейчас специалист по компьютерам. Вы близки мне по духу. Нужно не спешить и быть ближе к земле. Прислушиваться, что она нам подсказывает».
Я недавно прочел интервью журналисту “National Geographic” швейцарского аэронавта Бертрана Пикара, который намеревался облететь на воздушном шаре вокруг Земли. Он смог продержаться в небе всего шесть часов и вынужден был приземлиться, чуть не задохнувшись от проникших в кабину паров керосина. После полета аэронавт заявил: «Летя на воздушном шаре, ты оказываешься пленником ветра, и летишь туда, куда ветер дует. В жизни люди считают, что они пленники обстоятельств. Но на воздушном шаре, как и в жизни, ты можешь изменить высоту. На другой высоте уже и другое направление ветра, нужное тебе. Ты больше не пленник неба». А свой неудавшийся полет он комментировал так: «Если даже это была только мечта — ну и что? Людям нужны мечты и приключения. Только мечты и несут нас вперед». Мне близки его рассуждения, я двигаюсь по жизни, меняя высоту полета.
На следующее утро приехал кузнец Гордон Риффел и, подковывая мою лошадь, поделился искусством ухода за копытами и правилами кормежки лошадей. Естественно, каждый раз, встречаясь с профессионалами, я набираюсь чего-то полезного. По крайней мере, лошадь упала на колени у меня только однажды, в Айдахо, и подобных безобразий в дальнейшем не происходило.
Проводить меня приехала владелица галереи Тесса Папас с мужем Вильямом, который оказался великолепным рисовальщиком. Они подарили мне написанную Тессой и иллюстрированную Биллом книгу «Портленд Папасов». Моя любовь Шер, метрдотельша ресторана, приехала на велосипеде и пообещала забрать меня с будущей стоянки и привезти обратно в Портленд, чтобы задним числом отметить мой день рождения.
На выезде из города был фермерский рынок, где продавали фрукты и овощи, выращенные без искусственных удобрений. Большинство из них привезено с острова Сови на реке Колумбия. Вот туда я и решил отправиться.
По дороге Шер подвезла бутерброды и бутылку анисового ликера, чтобы унять боль в желудке. Она проводила меня до въезда на остров и намеревалась подъехать вечером.
Остров Сови был оазисом маленьких ферм и живописных проселочных дорог, заповедником для диких животных и местом отдыха жителей Портленда. Они приезжали сюда, чтобы на полях фермеров за небольшую плату собственными руками собрать клубнику и арбузы. Хозяин рынка Денни Гранд продавал фрукты и овощи, привезенные с соседних ферм. Он накормил Ваню вкуснейшей кукурузой и проводил на ферму приятеля, Роберта Вили.
Ваня наконец смог вволю поваляться на пашне и попастись на заливном лугу, а я отправился с Шер обратно в Портленд. Она решила показать любимые места этого прекрасного города. На углу Мэйн и Парк-авеню мы нашли фонтан, воздвигнутый на средства моего однофамильца, Якова Шиманского. Рядом оказался уютный ресторанчик с вынесенными на тротуар столиками, где мы и устроились. Шер ненавидела спиртное и пила минеральную воду, ну, а я потягивал абсент, наслаждаясь его полынной горечью.
Ее первый муж был профессором английского языка в университете Нотр Дам. Не мог этот негр пропустить ни одной подвернувшейся юбки, и вскоре жизнь Шер превратилась в кошмар. Как она выразилась: «Погасли звезды у меня в глазах». Второй муж был хроническим алкоголиком, но у них родился сын, и несколько лет она терпела в надежде, что жизнь как-то наладится. В конце концов, пришлось опять развестись, и с тех пор она ненавидит даже запах алкоголя, хотя и работает менеджером ресторана.
Мы чокнулись за мой день рождения и хотели быть вместе как можно дольше, но жизнь наша настолько разная, а планы столь неопределенны, что даже и не стоило их обсуждать. Мы были счастливы только этим днем и вряд ли имели в запасе еще. Шер, спасибо тебе за тот  вечер!


АСТОРИЯ

8 сентября

На следующее утро мой хозяин Боб отстранил жену и самолично напек для нас оладьи и подал их с кленовым сиропом, а на дорогу снабдил фруктами и овощами. Я вернулся на главную дорогу и поехал дальше, к Тихому океану. Орегонская тропа была практически пройдена. Мои предшественники 150 лет назад, приехав в Портленд, получали участки земли и селились в окрестностях.
Я же ехал параллельно маршруту экспедиции Льюиса и Кларка к океану. Доехав до города Астория, я планировал повернуть на север, к Сиэтлу, и пересечь границу Канады на пути в Ванкувер, в провинции Британская Колумбия. Ехать дальше по направлению к Аляске в этом году было уже поздно.
На подъезде к Оленьему острову был указатель на ранчо под названием «Сток» — там наверняка должно быть пастбище. Но, проехав проселком всего с полкилометра, я оказался перед ветхим деревянным мостом с положенными поперек полусгнившими бревнами. Лошадь могла сломать ногу, переходя его. Ничего не оставалось, как разбивать лагерь на этом берегу реки, не доехав до ранчо. Луг, вероятно, принадлежал хозяевам ранчо, и нужно было просить разрешения владельцев на ночевку.
Я попросил проезжавшего на «джипе» парня узнать у хозяев, можно ли мне здесь остаться. Вскоре на микроавтобусе приехала вся семья хозяев ранчо, во главе с Говардом Кемом. Естественно, они ничего не имели против моей стоянки и пригласили на ужин в своем доме, за мостом. Я подумал, что лошадь вряд ли уйдет с этой зеленой поляны, и решил оставить ее на пару часов без присмотра.
Семья Кем владела ранчо с 1950 года и кроме 800 голов скота разводила фазанов и уток как дичь для охоты. Еще они имели магазин в ближайшем поселке и были крупнейшими землевладельцами в этом районе. Старик, Гарри Кем, передал бразды правления сыну Говарду и большую часть года жил в мекке американских стариков — штате Аризона. Там всегда тепло и сухо.
Гарри был счастлив увидеть русского, поскольку пару лет назад проехал поездом из Владивостока в Москву. В 1950 году этот поезд был построен по образцу царского и предназначен для транспортировки членов Политбюро. Но после распада СССР восемнадцать его вагонов возили богатых иностранцев. Три вагона служили ресторанами, один был холодильником, а еще один служил клубным вагоном. Экспресс останавливался в наиболее интересных местах, и туристов возили на экскурсии. Гарри восхитило русское гостеприимство, и он был счастлив ответить в своем доме тем же.
Жена Говарда подала зажаренного целиком ягненка, и мы успешно справились с этим блюдом.  Говард рассказал, что за время владения ранчо они смогли увеличить количество дичи, обитающей на этой территории, разводя ее для осенней охоты. Ее здесь сейчас больше, чем было во время экспедиции Льюиса и Кларка 200 лет назад. А в дневнике он написал: «Олений остров находится на 40 миль севернее Портленда. Льюис и Кларк ели здесь оленину, которой их обеспечили индейцы. Это была первая дичь, которой экспедиция наслаждалась с тех пор, как покинула верховья Змеиной реки. У тебя, Анатолий, прекрасная лошадь для этого вояжа Дружбы». Они отвезли меня после ужина домой, в телегу, и Ваня был счастлив увидеть партнера почти трезвым и насытившимся.
Дорога к океану шла по южному берегу реки Колумбия и заполнена была машинами туристов. Мы уж к этому привыкли, но появилась новая опасность. На пути Ваня пристрастился к кукурузе и теперь, увидев на дороге оброненные с проезжающих грузовиков початки, летел их подбирать, не обращая внимания на проносившиеся автомобили. Пришлось мне самому высматривать початки на мостовой и каждый раз, увидев с облучка початок, спрыгивать и бежать его подбирать. Так я обштопывал Ваню, но доставались они, в конечном счете, ему. Я предпочитаю их не сырыми, а обжаренными в растительном масле, подсоленными, да с перчиком.
Миновав Троянскую атомную электростанцию (а хорошо ведь звучит — как Троянская война в «Одиссее»!), я повернул на дорогу, к ферме ведшую. (Ну, а как еще сказать — ведущую? Я восхищаюсь непредсказуемостью русского языка, и тому яростным примером является знаменитая загадка для дураков — как написать слово «кочерга» в родительном падеже, да еще множественного числа. Мой приятель, великий русский поэт Костя Кузьминский, сказал, что нужно говорить — «кочерег». Еще заметил он, что в русском словаре все слова на букву «а» — иностранного происхождения, и даже «армяк» — слово татарское. Правда, заметил это впервые не он, а вовсе даже художник Юрий Анненков в своих воспоминаниях о писателе Замятине.)
Принявшие меня на ночь Дэйл и Люсиль Ли жили в аккуратном домике, где у них была галерея по продаже китайского антиквариата. Это довольно необычная пара — она ирландского происхождения, а Дэйл китаец. Дочь их была замужем за военным, который испытывал ракеты где-то в пустынях штата Аризона. Дочь и сама раньше участвовала в создании этих ракет системы «Томагавк». Но после рождения ребенка она отказалась от создания орудий уничтожения и уволилась из армии.
Хозяева с гордостью рассказали мне эту историю, а я тоже за их дочь порадовался и заметил, что завоеватели оттого и были агрессивны, что детей рожать не могли. Началось это с воинственных амазонок, которые, чтобы сподручнее было стрелять из лука, отрезали себе правую грудь. (У меня есть подозрение, что были они тривиальными лесбиянками, потому и мужиков к себе не подпускали.) Бездетными были Александр Македонский, вроде бы Наполеон (но у него были другие проблемы, с размерами гениталий) и наши герои-революционеры Троцкий с Лениным. А импотента Адольфа Гитлера-Шикльгрубера хроническое вегетарианство довело до хронической жажды крови. Кроме всего прочего, эти деятели не курили и не пили. Отсюда следует вывод, что не пьющие, не курящие, не едящие плоти люди опасны для общества, в них черти водятся.
Хозяева разрешили Ване пастись на аккуратно подстриженной лужайке перед домом. Очень скоро он начал ее интенсивно удобрять, но они пресекли мою хилую попытку за ним убрать: лошадиный навоз — самый лучший.
Утром я продолжил путешествие вдоль величественной и многоводной реки Колумбия, по которой шли океанские пароходы и приветствовали меня гудками. В прошлом веке писатель Генри Торо прославлял величие и красоту Америки в эссе «Прогулки». Там он цитировал слова английского путешественника Фрэнсиса Хэда, сравнившего Старый и Новый Свет: «Небеса Америки бесконечно выше и голубее, воздух чище, холод интенсивнее, Луна выглядит больше, звезды ярче, грома громче, молнии пронзительнее, ветры сильнее, дожди интенсивнее, горы выше, реки длиннее, леса гуще и степи обширнее».
Вероятно, сэр Фрэнсис Хэд никогда не был в России, а то бы вряд ли сделал столь неосторожные сравнения. Уж по холодрыге мы впереди планеты всей. А вот снега выпадает больше в районе города Буффало, находящегося в северной части штата Нью-Йорк, чем где-либо в России.
В 1950-х годах у нас развернули кампанию превосходства всего русского над иностранным. Утверждалось, что мы первыми изобрели электричество, телеграф, паровоз и т.д. Правда, и тогда люди смеялись над этими потугами, говоря: «У нас в СССР и паралич самый прогрессивный».
Продвигаясь по обочине, нашел кипу сена, сброшенную с проезжавшего грузовика и, как я узнал позже, для меня предназначенную. В этой части Орегона фермеры специализируются на выращивании люцерны, сено из которой продается по 150 долларов за тонну.
Переночевать решил на территории рыборазводного комплекса, который был законсервирован из-за прекращения государственного финансирования его деятельности. Персоналу продолжали платить зарплату, пока дискутировался вопрос о возобновлении работы этого комплекса. Его управляющий отвел мне для ночлега дом, но, приняв там душ, я все-таки предпочел спать в телеге.
Проезжавший мимо доктор Хасан Гандур не мог не остановиться, чтобы пообщаться с моей лошадью. У меня появилась возможность первый раз за много месяцев получить помощь квалифицированного терапевта. Хасан приехал в США из Ливана и только что закончил резидентуру в больнице города Спрингфилд в Орегоне. Он посоветовал принимать от язвы таблетки «Прилосек», но каждая стоила порядка двух долларов. Хасан пообещал прислать их мне до востребования в Сиэтл и бесплатно. Фармацевтическая компания обеспечивала его образцами этого лекарства также бесплатно. На прощание Хасан заявил, что всю жизнь мечтает проделать подобное же путешествие, но, наверное, уж не судьба.
По пути в Асторию подобные встречи происходили на каждой остановке. Сэм Оуэн остановил свой грузовичок, оборудованный причиндалами для убоя скота, и предложил огромный шмат говядины. У меня в телеге не было холодильника, и пришлось отказаться от подарка. На память у меня осталась его визитка, на которой на фоне американского флага было напечатано:
Точно попадающий Сэм
Живодерное обеспечение
Специалист по удовлетворению
Тел. 1-800-УБИВАТЬ
На окраине Астории я встретил трех русских ребят – Юру Сашкова, Славу Сарусяна и Вову Шевчука, которые приехали сюда по программе обмена школьниками между США и Россией. Они готовы были хоть сейчас присоединиться к моей экспедиции, но Ваня вряд ли одобрил бы этот добавочный груз.
Город Астория был основан в 1811 году командой корабля «Тонкин». Он был послан сюда из Нью-Йорка Джоном Астором, основателем Американской меховой компании. В последующие годы Астория превратилась в порт для китобойных и рыболовецких судов, команды которых состояли, в основном, из финнов и норвежцев.
Газетные репортеры брали у меня интервью на центральной площади, ну а дети кормили лошадь морковью и огурцами, купленными на ближайшем рынке. Красавица Тереза Вильсон пригласила переночевать в доме ее родителей, куда нужно было ехать по трехкилометровому мосту через залив Янгс. Движение там изрядное, но помощник шерифа Том Бергин обеспечил мне эскорт, а на другом конце моста меня уже ждал отец Терезы, Норм Туссинг.
Норм был хозяином компании «Электрик Норм» и устроил лошадь во дворе компании, окружив, чтобы не сбежала, машинами и прицепами. Меня же поместил в своем кабинете, заваленном журналами и проспектами по теории и практике постоянного и переменного тока. Я завсегда тока опасался, особенно переменного, так как еще с детства помню анекдот: «Что такое переменный ток? — Это ток, который нет-нет да... вдарит».
Норм позволил сыновьям и дочери заниматься делами компании, оставив за собой право вето. Жена его, Гэй Джой, пенсионные годы посвятила изданию мемуаров матери, Лоры Трутман. Она дала мне их почитать, и я удивился, насколько жизнь деревенской женщины США в первой трети этого века была похожа на нашу.
Не было у них тогда стиральных машин и холодильников, самим приходилось изготовлять мыло и руками доить коров. Существенной разницей являлось то, что религия была главным организующим началом их жизни, и семья держалась на принципе уважения родителей.
Несмотря на все наслоения, привнесенные волнами иммигрантов, практикующих религии, отличающиеся от христианской, в Америке сохранились принципы, на которых держится и процветает нация: Бог, Семья, Страна. Нарушение этой последовательности либо исключение одной из трех составляющих может привести к трагедии разрушения морали. Когда в России большевики выкинули из этого триединства Бога, а на первое место поставили благо Страны, а не Семьи, этот дьявольский моральный коктейль опьянил поколение того времени. Время породило безумцев типа Павлика Морозова, Павки Корчагина, Алексея Стаханова (превратившегося позже в спившегося «Стаканова») и орду кагэбэшников и добровольных доносчиков, искренне веривших, что ради блага социалистической Родины можно пожертвовать собой, любовью и семьей.
Утром Норм решил свозить меня на берег океана и показать местные достопримечательности. В своем путевом журнале Льюис и Кларк 7 ноября 1805 года писали: «Радость непреодолимая... мы на берегу океана, к которому мы долго стремились, и шум волн, разбивающихся о скалистый берег, слышен издалека».
Наконец-то и я доехал до берега океана, и так же дух захватывает от его простора и мощи. Очень вероятно, что я первый в истории этой страны человек, проехавший на лошади с повозкой от Атлантического до Тихого океана, и по мне плачет Книга рекордов Гиннесса. Ну, да где уж пробиться на такие высоты! Удовлетворюсь сегодня бутылкой пива «Гиннесс».


ПОБЕРЕЖЬЕ

13 сентября

Утром Норм записал в дневник: «Всего тебе доброго, Анатолий. Мы в штате Орегон говорим, что можно Орегон покинуть, но все равно сюда вернешься». Дай-то бог.
Он позвонил в офис шерифа, и Том Бергин эскортировал меня через мост обратно в Асторию и дал полчаса, чтобы приготовиться к переезду по мосту через реку Колумбия. А увидев, что я вместо трубки лихорадочно курю стрелянную у него сигарету (когда я волнуюсь, я, как правило, прошу у кого-то закурить сигарету), принес мне три пачки коричневого «Мора». (Лет 30 назад, покурив сигареты эти, я счел, что в них и есть воплощение американской цивилизации. Кстати, врут наши, что нельзя и бессмысленно в Америке попросить у кого-то закурить — это бывает здесь между курильщиками, и нет в этом позора, и никто никому не отказывает.)
Мне еще не приходилось пересекать такое широкое водное пространство на высоте ста метров, с протяженностью моста около шести километров. Сомневаюсь, что и у Тома был опыт эскортирования лошади с телегой по этому мосту. Он вызвал по рации еще одну полицейскую машину и, включив мигалки, поехал впереди лошади, а вторая полицейка следовала за нами.
Нам повезло с погодой — не было ни дождя, ни ветра. Небеса голубые вверху, буруны реки под нами и синь океана вдали. Южнее устья реки, в полуторах километрах мористее, маячил на базальтовой скале маяк Тилламук. Он был построен в 1881 году, чтобы указывать судам направление в русло реки Колумбия. В 1957 году Тилли закрыли, и вскоре остров с маяком выкупила у государства похоронная компания. Сейчас там устроен колумбарий для сохранения пепла усопших, которые решили, что пеплу их будет приятнее обвеваться морскими бризами. И в дневное время проходящие корабли все еще ориентируются на бывший маяк, а теперешнее кладбище, в поисках направления. Непредсказуемы пути человеческие и Господни.
А полицейские время от времени останавливали встречное движение и пропускали автомобили, следовавшие за нами. Люди в машинах, как правило, улыбались и не очень расстраивались по поводу задержки. Попался-таки один раздраженный и нетерпеливый водитель, который показал мне безымянный палец. У нас в России успели перенять этот дурацкий американский жест и применяют его по всем поводам, да еще с русским матерком; наиболее изощренные даже используют английское слово из четырех букв со значением — а имел я тебя!.. Так скоро и по-русски материться разучатся.
Переправа продолжалась 65 минут. В 10.50 я уже был в штате Вашингтон, названном в честь первого президента США. Сам-то Джордж никогда здесь не был; он вообще за границу не выезжал, после того как в молодости сплавал полечиться на остров Барбадос и заразился там оспой, оставившей рубцы на его историческом лице.
Эта легендарная фигура американской истории не вызывает у меня особого восхищения. Военоначальником он был хилым. Во время англо-французской войны за владение Северной Америкой он был адъютантом британского генерала Эдварда Брэддока и посоветовал тому разделить отряд на две колонны при наступлении на форт Дюкен. Французы напали неожиданно и устроили 9 июля 1755 года кровавую резню англичанам и союзникам их индейцам. Случилось это за 21 год до объявления Америкой независимости от Британии. За годы жизни в отставке и управления плантацией в 1500 гектаров полководческие способности Вашингтона отнюдь не улучшились.
Только благодаря политическим соображениям и поддержке Джона Адамса отставной полковник Джордж Вашингтон был повышен в звании до генерала и назначен в 1775 году Верховным Главнокомандующим Континентальной Армии Соединенных Колоний, которые позже были названы Соединенными Штатами.
Как писал его великий современник и третий президент США Томас Джефферсон, не был Вашингтон ни великим стратегом, ни тактиком и чаще проигрывал, чем выигрывал битвы. Нельзя же считать великой победой его нападение под Трентоном на перепившихся в рождественскую ночь 1776 года немцев (гессенскими наемниками называет их официальная американская историография). Его роль Верховного Главнокомандующего напоминает мне роль в войне нашего Иосифа Сталина — в обоих случаях народы победили противников не благодаря, а вопреки их руководству.
И вот я еду по штату, названному в честь этого неудачного генерала и помпезной личности. А еще называют этот штат Вечнозеленым из-за полутропической растительности, его покрывающей, да и неудивительно — он находится где-то на широте нашего Крыма.
Полицейские распрощались и уехали, но уже через полчаса мне опять нужна была их помощь, чтобы проехать через стометровый туннель. Я попросил проезжего автомобилиста вызвать полицию. Две их мигалочные машины прибыли незамедлительно, перекрыв вход и выход из тоннеля. Ваня, еще не оправившийся после пересечения моста, в ужасе проскакал это кошмарное закрытое пространство.
В километре от тоннеля догнал меня велосипедист с переметными сумами через багажник. Парню лет под тридцать, и вид у него был отнюдь не спортивный, а томно-гомосексуальный. Я попросил его написать в дневник о себе, что Бил Берчик и сделал: «Я тот самый американец на необычном велосипеде, едущий в Цинциннати, Огайо, навестить приятеля Джереми Вильямса. В прошлом году он также на велосипеде приезжал ко мне в Монтерей, Калифорния. В этом году я наношу ему ответный визит». Судя по этой записи, мое суждение о его сексуальном предпочтении близко к истине. Скорость у Била была раза в три больше моей, и вскоре он скрылся за поворотом, неспешно спеша на встречу с огайским любовником.
Я тоже неспешно переезжал речушки и болотца, любовался праздно заливом Виллапа и попыхивал трубкой. На очередной стоянке решил напоить лошадь и, зачерпнув воды из ручья, поставил ведро под Ванино огромное хлебало. Хлебнув эту Н2О, он в ярости перевернул ведро и посмотрел на меня как на идиота — мол, издеваться изволите-с? (Я совсем недавно, лет 20 назад, открыл, что это окончание «с» в словах прошлого века означало редуцированное слово «сударь». Тогда было нормой сказать: «Честь имею-с!») Только тогда я осознал, что было время прилива, и вода в речушке оказалась пресоленейшей. Ну, извини, кореш — на каждую старуху бывает своя проруха.
Ворота управления заказником «Виллапа» были заперты, и я решил разбить лагерь поблизости. Вскоре подъехал Ройс Бакстер, работавший там завхозом, и позвонил начальству с просьбой пропустить меня на территорию управления, где было достаточно зеленой травы. Никто такого разрешения мне не дал, но Ройс съездил домой за сеном и пресной водой.
Он был счастлив, работая в заказнике, и рассказал, что дичи здесь предостаточно, а осенью открыта охота на перелетную птицу. Лицензия на день охоты стоит 12 долларов, и охотник имеет право подстрелить не более семи божьих пташек. Нельзя сказать, что меня очень волновала охота. Вот уж, почитай, лет двадцать, как я забросил свою берданку, начитавшись йогической и буддистской литературы. Всю ночь шуршал дождь, но мне было почти уютно. Только в одном месте прохудился тент, и каждые 23 секунды капельки орошали мою сонную мордашку. Напоминало это мне китайскую казнь, когда на темечко наказуемого так же капали водичкой и доводили его до умопомешательства. Но я остался в своем уме, надоевшем не только мне, но и окружающим.
На следующий день наша дорога шла через лес, посаженный на месте вырубок начала века и успевший заматереть и покрыться мхом и лишайником. Встречались и новые посадки 1980-х годов с генетически выведенными породами деревьев, созревавшими для снятия лесного урожая всего-то через 20 лет. Порубка этого вторичного и третичного, выросшего после первоначальной вырубки, леса составляет 90% добываемой в долине Виллапа древесины.
Встречались вдоль дороги и площади вырубленного, но не восстановленного леса. Здесь для создания видимости заботы о природе лесодобывающая компания устроила на пнях деревьев скворечники и другого типа птичьи домики. Этакое вот веселенькое зрелище, американский вариант потемкинской деревни.
Наконец-то показалась гофрированная крыша сарая, на которой красными буквами было написано: «Ранчо Роза», а рядом стоял высокий и стройный, но уже лысовато-седой мужчина предпенсионного возраста и призывно махал рукой — заруливай, мол, странник. Оказалось, что Боб Роз читал в газете о русском мужике с лошадью, шкандыбающем по этой дороге к Сиэтлу, и, увидев меня, решил пригласить на ночевку.
Устроив моего партнера на пастбище, он пригласил меня в дом распить пару коктейлей, при этом я разведал, что на 580 гектарах пастбищ и покосов он с женой Джени и сыном Джимом содержал 600 голов скота. Набирать товарно-убойный вес Боб отправлял молодняк на ранчо, расположенное на 300 километров восточнее и специализировавшееся на докармливании скота перед убоем на мясокомбинате. Оказывается, выгоднее отвезти желудки к пище, чем пищу к желудкам. (Этот перевоз скота на кормежку чем-то напоминает мне нашу эмиграцию в США.)
За ужином я узнал от хозяев, что в заливе Виллапа эстуарий и лесной массив смешивают пресную воду с приливной водой океана, создавая уникальную и наиболее в продуктивную США экосистему. Но внедрение животных и растений, чуждых этому региону, приводит к опасным изменениям его экологии.
В конце прошлого века на судах из Атлантики завезли дерновину травы спартина. Теперь она интенсивно вытесняет местную разновидность и создает препятствие для циркуляции приливной воды океана. Освоившись здесь, зараза эта от размножения проростками перешла к половому размножению, а это, как известно, не всегда к добру приводит.
Под натиском созданной травой дерновины озера превратились в пруды, а реки в ручейки. Гибнут морские и пресноводные виды животных и растений, добыча устриц в заливе падает катастрофически. Из 1500 гектаров спартины в бассейне залива 90% ее прироста появились за последние пятнадцать лет, и необходимы срочные меры, чтобы остановить ее распространение.
Пастбищам Роз грозят наводнения, и вместе с соседями они решили объединить усилия в борьбе с этой травяной чумой. Но им с ней не справиться без помощи государства. Полное уничтожение гектара этой травы вручную стоит 3000 долларов. Опрыскивание такой же площади гербицидами стоит 400 долларов, но эффективность всего 10%. Государственная программа помощи фермерам в улучшении качества их земель — единственная надежда на спасение этого района, и семья Роз активно участвует в ее реализации.
Слушая их рассказ, я уразумевал, насколько забота о собственной земле может быть частью заботы об экологии и выживании района, да и всей планеты. (Хотя и ее существование не многовечно — при нынешних темпах размножения людей по пессимистическим прогнозам ресурсов планеты хватит, всего-то на век, а оптимисты добавляют еще пару сотен лет агонии человечества. Читая эти прогнозы, я чувствую себя счастливчиком, родившимся и успевшим хорошо пожить до апокалипсиса. Я надеюсь к тому времени быть достаточно мертвым, чтобы проблемы потомков меня не колыхали.)

РЭЙМОНД

15 сентября

Косогоры вдоль дороги были уставлены табличками с именами кандидатов на должность комиссара графства. Похоже, что по финансированию избирательной кампании впереди шел мистер Зиак — его имя чаще всего попадалось на глаза. Наверное, его и выберут, поскольку у него денег больше.
Наш лысобородый оборотень Ульянов-Ленин тоже выиграл в 1917 году власть благодаря деньгам Генерального штаба вермахта Германии. Я как-то задумался, откуда у него взялась фамилия Ульянов, и нашел два варианта-источника. Либо от Ульяны — женского варианта Юлия, который был Цезарем — царем, либо от татарского клича «улюлю» (а у Ленина еврейские и татарские кровя были круто замешаны). Так вот слово «улюлюкать» переводится с татарского: «открыто и злобно глумиться над кем-нибудь» (опять же, из словаря Ожегова, 1968 год издания, где даже слово «жопа» кастрировано). Ульянов — Царь-Улюлюк — ну чем не символ?
Я вот сейчас завелся на этих пидеров-властолюбителей, на дьявольскую символику их имен и внешностей и вспомнил еще Гитлера и Сталина. Оба — сухорукие, но тщательно от народов этот изъян скрывали. Мне кажется, и Наполеон страдал тем же, отчего и осталась его знаменитая поза на портретах с правой рукой, засунутой меж пуговиц камзола (а может — жилета?).
А вот у сухорукого Сталина была еще одна печать дьявольская. В каких-то архивах царской охранки, опубликованных в 1917-м году издательством «Политкаторжанин», я прочел его полицейское описание. Окромя рыжих волос и маленького роста, упоминалась еще одна характеристика Джугашвили — большой палец на левой ноге преступника был раздвоен. Шестипалым, оказывается, был Йоська, и палец этот, как у дьявола, козлообразность его чертовскую выдавал. Символические 33 года этот сатана правил бал в России, и в наши времена потомки и наперсники его продолжают политический шабаш, так что по Сеньке и шапка.
В окрестностях города Сауз-Бенд избирательные плакаты уступили место скульптурным группам, выполненным из листового железа. Вдоль дороги скакали железные ковбои с индейцами, ехали на телегах переселенцы, фермеры распахивали прерию и рубили дома. Выполнены были они в натуральную величину и доставили массу беспокойств, потому что Ваня постоянно пугался фигур диких животных.
На бензозаправке в городе Раймонде, поливаемая внезапным ливнем, к телеге с радостным криком подбежала средних лет женщина с лучистыми глазами и улыбкой, требующей ответа. Кристи Невит решила поговорить со мной по-русски. Она недавно приехала из месячной поездки по России и горела желанием приветствовать конного представителя этой страны.
Насколько я уразумел, Кристи, будучи женой доктора-окулиста, имела достаточно времени и денег для общественной деятельности и помощи согражданам.
А ситуация в этом районе была критической. После принятия федерального «Закона по охране пятнистой совы» огромные территории лесных массивов северо-запада США в последние годы исключили из эксплуатации. Согласно этому закону, вырубке не подлежат массивы со старыми дуплистыми деревьями, в которых обитает эта птичка. Росчерком пера законников тысячи работников лесодобывающей промышленности лишились средств существования. Теперь они нуждались в переквалификации. На этот счет были созданы консультативные комиссии по устройству на работу.
Кристи поведала мне, что на прошлой неделе, из-за падения продуктивности устричных ферм, в Раймонде закрыли также консервную фабрику. Изменение экологической ситуации залива Виллапа привело к неконтролируемому росту популяции креветок, негодных в пищу людям, но вытесняющих вкусных устриц из пищевой цепи.
Лишившиеся работы люди не могут жить вечно на пособие по безработице, но не хотят переезжать в более благополучные районы страны. Паллиативом является эксплуатация местных ресурсов. Таких, как развитие туризма, сбор диких грибов и ягод — не так уж и много альтернатив. Федеральная программа реставрации экосистемы района, несомненно, даст занятие тысячам рабочих, но времена интенсивной эксплуатации лесных и водных ресурсов уходят в прошлое.
Моя новая подружка Кристина была вовлечена во все эти проблемы. Она также беспокоилась, что ограничение вырубки лесов США приводит к хищническому уничтожению лесов России и Бразилии. Вероятно, необходима разработка международных экологических законов, а также системы контроля над их исполнением. Практически это невозможно, пока не создан международный фонд по охране экологии Земли.
Мы дискутировали об этих проблемах, пока она провожала меня на ранчо Ольсенов в окрестностях Раймонда. Хозяин его, Тони, был на охоте, но жена его Маргарет нашла Ване пастбище, а меня устроила в передвижном домике. В моем журнале она написала, что была на семь восьмых американской индеанкой, а муж был скандинавского происхождения. Уже почитай сто лет семья Ольсен разводила на этом ранчо скот породы герефорд. На стене их гостиной висело множество призов за экстерьер и производительность рогатых питомцев. Маргарет с гордостью показала теленка, которого ее внуки мыли и чистили к предстоящей выставке-конкурсу скота на ярмарке графства Пацифик.
После того как я устроился на ночевку, приехала Кристина и решила ознакомить меня с местной культурой, пригласив на премьеру в любительском театре. Там местнознаменитая актриса Кэйтлин Хикс играла главную и единственную роль в пьесе одного актера «Мы — женщины». Она чрезвычайно натурально воспроизвела на сцене свой опыт рождения ребенка, и публика наградила ее за это аплодисментами. Но после ее лицедейства в роли женщины с частичным параличом речи и мозга мне от этого социалистического реализма поплохело. Я ничего лучшего не придумал, как упросить Кристину отвезти нас в ближайший бар «Удобная пристань».
Бар, слава богу, не пустовал, и никто здесь не лицедействовал. Завсегдатаи с энтузиазмом приняли нас в свой коллектив пивопивцев. Большинство из них стремились меня угостить, и если бы я принял все приглашения, то там бы и остался в блаженстве. Светловолосый скандинав Тодд Стефенс простер дружелюбие до того, что, отрезав прядь волос и приклеив ее на лист моего дневника, прокомментировал: «Это естественно белокурые волосы. Вряд ли такие найдешь в Калифорнии. Счастья тебе в пути, друг». Я так и не понял, чем его достали калифорнийцы, и почему не упомянул он русых россов, но, по крайней мере, был счастлив, что он не принялся отрезать мне на память другие части своего большого тела .
Кристина решила на день присоединиться к экспедиции и привезла утром с собой бутылку вина, а на закуску рыбу с обжаренными в муке кольцами репчатого лука. Такую вкуснятину я ел только в Вознесенском монастыре штата Айдахо.
По дороге в столицу штата Вашингтон, город Олимпия, мы решили навестить художника-самоучку Кеннета Харлея. Домишко его прятался на обочине лесной дороги, ведшей в поселок Бруклин. Он оказался в моем возрасте, но выглядел значительно моложе и спортивней. Кен с радостью показывал мне свои картины и литографии, а дом его был забит чучелами животных, шкурами бизонов и медведей.
Семнадцать лет тому назад довольный жизнью Кен работал на железной дороге путеобходчиком. Как-то забивая костыль, он тяжело поранил ногу и вынужден был уйти на пенсию с частичной потерей трудоспособности. Вместо пенсионерской он решил выбрать жизнь художника. Начал с рисунков животных и растений, потом освоил гуашь и акварель. Заинтересовавшись историей освоения Америки, он стал писать картины из жизни индейцев и ковбоев. Но популярность пришла, когда он освоил, как изображать бизонов. Кен забыл об инвалидности, участвуя в конных соревнованиях езды верхом в тяжелых дорожных условиях и в любую погоду. Из путейца он сделался ковбоем и семь раз завоевывал титул чемпиона штата Вашингтон. Я был поражен, когда увидел его фотографию, на которой он объезжал бизона. А в моем дневнике он набросал рисунок бизона, запряженного в мою телегу.
Оказывается, можно и в сорок лет начать новую жизнь и превратиться из инвалида в художника и ковбоя. Когда не остается ничего другого, можно делать чудеса.
Вспомнилось это мне еще раз, когда, проехав километров десять, мы на бензоколонке познакомились с отдыхавшим там владельцем дома на колесах. Джим Вайз был только что вышедшим на пенсию пилотом гражданской авиации. Ему было около пятидесяти, но, выпав из системы, он абсолютно растерялся. Много лет назад он развелся, не заведя детей. Вот купил за 150 000 долларов этот дом и приехал в нем сюда из Техаса. Ну а что дальше? Он с завистью смотрел на мою телегу с лошадью, которые давали больше свободы, чем самые скоростные автомобили. Наверное, нельзя начать новую жизнь, не порвав со старой. Свобода — это прерогатива или очень бедных, или очень богатых. Джим находился где-то между собакой и волком.
После этой грустной встречи мы с Кристиной заехали глубоко в лес и отдались в его объятия — пропадай моя телега, все четыре колеса.
А корабельный лес вокруг напоминал мне наш Карельский перешеек и поездки с другом Васей Чернышевым за грибами да по ягоды. Прерваны они были на четыре года из-за его отсидки в психушке за антисоветскую деятельность.
В первый раз обнаружив в лесу такое изобилие подберезовиков, подосиновиков и боровиков, я бросился их собирать под удивленным взглядом Кристины. Ведь люди в США не приучены собирать грибы-ягоды и не могут понять такую любовь к дарам природы. Но наша зависимость от таких даров обусловлена отсутствием этих продуктов в магазинах и высокой их стоимостью на рынках.
Природа ничего нам не дарит. Мы сами приходим и забираем у обитателей лесов и вод то, что им принадлежит по праву рождения, разоряя своими набегами все вокруг. Мичуринский лозунг, «Мы не можем ждать милости от Природы, взять их у нее наша задача», безграмотный грамматически и кровожадный по сути, оправдывал изуверство cоветской власти над природой и глубоко застрял в сознании людей.
Я в исступлении собирал грибы, не зная, что с ними буду делать, но мичуринскую задачу выполнил.


ОЛИМПИЯ

17 сентября

Дотащились мы в синих сумерках до подворья пенсионеров Билла и Дианы Хилл, и те не отказали в пристанище. Мне хотелось оставить Кристину в телеге, но она позвонила подруге, и та отвезла ее в Рэймонд, в лоно семьи. Когда-то я вот так же оставил на берегу реки Великой, в Псковской губернии, прелестную Христину. Тогда на пойменных лугах цвел голубой лен. Здесь же я простился с Кристиной под сенью уставших от собственного изобилия яблонь. Наверное, с любимыми не прощаются, а прощаются с разочарованиями.
Я переспал в саду Хиллов, которые утром, перед дорогой, завалили телегу яблоками. За это путешествие я так объелся яблоками, что даже от их упоминания мне становится дурно. Третий или четвертый раз уже жалуюсь — какая-то яблочная пандемия... А поскольку на правой стороне челюсти у меня разболелся зуб, то пришлось их жевать левой стороной. С тех пор физиономия моя осталась перекошенной.
В городке Монтесано репортеры газет «Дэйли уорлд» и «Видетт» брали интервью, и опять был я знаменитостью на час. Эта слава не помогла мне в обольщении прекрасной фотожурналистки Ванды Бенвенутти, которая едва обратила внимание на мои чары (а хорошее таки слово — «чары», любы мне праздные двусмысленности).
В поселке Брэди нас притормозил прораб строившегося там дома, попросивший пообщаться с его подопечными — заключенными тюрьмы для подростков. Они проходили здесь «трудовую терапию», а их воспитатель решил добавить к этому лошадотерапию. Ребятки были счастливы погладить лошадь, принадлежавшую свободному миру, который они потеряли, еще не познав. Жизнь в толпе, видимо, лишила их чувства индивидуальности, и в моем дневнике они написали только свои имена, без комментариев. Естественно, адрес у них был один и общий, тюремный. Такие у нас пели: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз». Я пожелал пацанам скорейшего освобождения и занудно-старчески посоветовал пользоваться свободой с осторожностью. Словно сам знал, как это делать.
Подобные «объясняльщики» приводят меня в состояние бешенства мозга и других частей моего грешного тела. Мой знакомый Володя Захоненко недавно написал философскую книжку под названием: «От Бога к дьяволу», в которой объяснил нам, грешникам, что секс ради удовольствия — преступление против законов Божьих. По его теории, трахаться можно только ради продолжения рода, а иначе блуд дьявольский происходит в нашем развращенном обществе. (Что, впрочем, не так уж ново: от ортодоксального христианства до ортодоксального хасидизма удовольствие есть грех). А я недавно посмотрел фильм о жизни карликовых шимпанзе, которые никогда между собой не ссорятся. У них в стае мир и счастье, поскольку все свободное от еды время они занимаются сексом  практически каждые пять минут...
Через пару километров я встретил мистера Кремера, пригласившего отдохнуть во дворе своего заведения под названием «Дом Кремеров для взрослых», который оказался старческим домом. Власти штата разрешают частным лицам открывать такие дома и оплачивают содержание там бездомных и безродных пенсионеров. Существовало в доме Кремеров семь стариков и старух, не очень сознававших, где и зачем они живут. Они были зэками старческого маразма, а камерой сделалось собственное тело, не выпускавшее их дальше ворот приюта. Я не знал, чего им пожелать, и, поблагодарив за компанию, бежал от такого будущего.
Проехав еще километров пять, в поселке Мак-Клири нашел я пастбище рядом с домом Роберта и Дэбби Джексон, содержавших верховую лошадь для двенадцатилетнего сына Мэтью. Совершенно непонятно, как Джексонам удавалось выживать на его зарплату помощника электрика, всего шесть долларов в час. Дэбби работала уборщицей, но не полный рабочий день, и в арендованном доме они могли позволить себе только дровяное отопление. На ужин были макароны по-флотски, пища калорийная и дешевая, поскольку килограмм фарша стоит здесь всего четыре доллара.
Наутро Дэбби, решив устроить конный эскорт моей экспедиции, позвонила подруге Поле. Они, переодевшись в ковбойские костюмы, сели на лошадей и проводили меня до главной дороги. В первый раз я ехал в окружении амазонок, да еще в город с таким греческим названием, как Олимпия. Чувствовал себя ковбоем.
На подъезде к городу остановился на отдых рядом с магазином кормов для животных под названием «Единорог» и встретил энтузиастку лошадей Секвойю Элджан (ну почему нет у нас таких красивых имен?). Эта восторженная секвойя выразилась довольно мудрено: «Ваш свободный дух снимает ограничения, которые мы сами на себя наложили. Вы осветили и открыли мои глаза и ум на бесконечные возможности человеческого характера». Я не очень понял, что она хотела сказать, но все равно приятно.
Профессор Лютеранского университета Джордж Килби тоже решил оставить в дневнике комментарий о моей экспедиции: «Всего вам доброго. Я всегда считал, что мы вернемся к лошади как основному способу транспортировки в США. Ваша экспедиция тому подтверждение. Спасибо».
Сам я не очень-то оптимист или пессимист по поводу такого будущего. Лошади могут быть полезны в работе на маленьких фермах, где выращиваются экологически чистые овощи и фрукты. Но как способ передвижения в нашем перенаселенном мире они не годятся. Не хочется даже думать о таком сценарии, когда исчезнут все источники энергии, а население сократится раз в десять. Тогда такой вид транспорта опять будет экономически оправданным, как это было в прошлом веке. А возможно, и хорошо всем тогда будет. И сбудутся слова великого народного печальника и домашнего тирана Николая Некрасова: «Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».
По мосту через Западный пролив я проехал к Капитолию, где в канцелярии губернатора штата Майка Лоури был встречен смущенным чиновником-негром, который объяснил, что Майк занят на совещании и не может меня принять. Избалованный вниманием губернаторов, я оставил свои координаты в полицейской конюшне Сиэтла и отбыл в известном направлении. Через неделю получил от губернатора письмо:

Дорогой Анатолий!
Я хочу поблагодарить вас за посещение моего офиса после прохождения Орегонской тропы с миссией доброй воли. Хотя мне и не удалось встретиться с вами, я высоко ценю ваш интерес к развитию экономических отношений между Соединенными Штатами и Россией.
Возможно, вам интересно будет узнать, что я недавно вернулся из торговой миссии по Дальнему Востоку России. Более пятой части экономики штата Вашингтон связано с международной торговлей, и за последние годы Россия стала одним из важнейших торговых партнеров штата. Мы также очень ценим культурные связи между нашим регионом и Россией. После Игр Доброй Воли в Сиэтле жители штата Вашингтон были восхищены желанием русских людей обмениваться своим богатым историческим и культурным наследием с нашим народом.
Я уверен, что поддержание тесных взаимоотношений между штатом Вашингтон и Россией будет продолжаться многие годы в будущем. Я горд, что штат внес существенный вклад в атмосферу растущего доверия и сотрудничества между нашими народами.
Еще раз спасибо за визит, и, надеюсь, у вас найдется возможность еще раз полюбоваться нашей природой и встретить теплое гостеприимство людей, которые делают штат Вашингтон известным в этой стране и во всем мире.
Искренне,
Майк Лоури
Губернатор

Понятное дело, никакого вклада в развитие экономических связей я не внес, но надеюсь, что издание этой книги поможет читателям понять, что не только мы, русские, можем жить мечтой о мире.
По дороге от Капитолия навстречу телеге бросилась рыжеволосая девушка и потребовала, чтобы я взял ее на роль проводницы для показа достопримечательностей Олимпии. Правда, таковых оказалось немного, но сама Тиа Эдингтон стоила их всех. За полчаса она успела рассказать, что ей надоело быть студенткой местного университета и делать то, что требуют родители. Она так и написала: «Я должна сказать, что вдохновлена вашей отвагой, и то, что вы делаете, всегда было моей детской мечтой. Надеюсь, Вы осуществите все мечты. Позвоните как-нибудь по телефону...». Не могу дать читателям ее номер телефона, да и сам не буду звонить, пока не издам эту книгу.
Тиа проводила меня до окраины города и вернулась в парк, где до встречи со мной курила с приятелями марихуану. Вспышка ее энтузиазма закончилась с прекращением действия этой травки. Я сам когда-то покуривал ее, и даже записывал мысли, ею вызываемые, но после очухивания все они оказывались белибердой. Самой «гениальной» была идея открытия клиники для фригидных женщин, где я был бы главным терапевтом. Помнится, поднял я даже литературу по этому поводу, но, узнав, что каждая пятая женщина рождена без способности испытывать оргазм при половом акте, решил клинику закрыть, не открывая.
Отдыхая на очередной стоянке, обратил внимание на находившийся рядом дом с табличкой при входе: «Ричардово убежище для рептилий». Да ведь у меня же подружки в Санкт-Петербурге, Валентина и Вера работают в террариуме зоопарка! Ну, как не зайти к их коллегам! Нажал на кнопку звонка, и дверь открыла женщина лет сорока, с совком и шваброй в руках. Звали ее Джоан Де-Грофф, и с мужем Ричардом она содержала на первом этаже дома около пятидесяти видов змей, черепах, ящериц и прочих гадов.
Я рассказал им о террариуме в Петербурге и дал координаты моих друзей. Раньше их террариум был устроен в помещении бывшей гауптвахты, где когда-то наш великий поэт Лермонтов сидел за дебош, а может, и не сидел, но легенда хорошая. Мои приятельницы получали там зарплату, и вход для публики был платным. Здесь же в собственном доме супруги Де-Грофф содержали почти такое же количество животных за свой счет, и террариум был открыт бесплатно для всех желающих его посетить.
Их дочь решила помочь мне с ночевкой и поехала вперед на разведку. Через час мы оказались на усадьбе Адриана Брауна. Тот не позволил мне распрячь лошадь до тех пор, пока не позвонил в офис губернатора и полицию графства. Только когда те сообщили, что я не числюсь в розыске и не совершал никаких преступлений, он разрешил мне остаться и пустил Ваню на пастбище в саду. Он даже вскоре растаял настолько, что пригласил меня в дом и угостил оладьями с черникой.

СИЭТЛ 

19 сентября

По дороге купил на заправке газету «Олимпиец» и узнал из статьи Джеффа Смита, что: «Русский запрягает завтра лошадь и едет на запад». Да закончил я уже путешествие к океану и еду сейчас на север, к Сиэтлу. Но еще более возмутился, прочтя, что мне 65 лет. Еще десять лет колотиться мне до этого пенсионного в США возраста, а он, падла, одним махом компьютерного пера перевел меня в пенсионеры. Одним словом — сделал меня старой развесистой клюквой!
Из-за отсутствия проселочной дороги я был вынужден выехать на хайвэй, но не успел проехать и пяти километров, как местный гаишник приказал убираться с этой скоростной магистрали. Приказанная мне дорога делала огромный крюк и была с крутыми спусками и подъемами, изматывавшими лошадь. Взыграла во мне ярость — ведь не имел полицейский права сгонять меня с хайвэя. Он забыл или не хотел знать о законе, который отдает преимущество на дорогах повозкам, запряженным лошадьми.
Через пару километров, клекоча праведной яростью, развернулся я и опять вернулся на хайвэй в надежде, что тот полицейский уехал, а другой пожалеет лошадь. Здесь, как и в России, полицейские считают, что они всегда правы. Если им не подчиняешься, могут оштрафовать, да и поколотить за милую душу.
Благополучно добравшись до съезда на проселок, я поехал по направлению к военной базе «Форт Льюис». Там, за колючей проволокой, выкрашенные в камуфляж, стояли бесконечные ряды танков, грузовиков и другой техники, много лет ждущей приказа обрушиться на главного противника — Россию. Часовые удивленно смотрели на телегу с лозунгом «Из России с Любовью и Миром», и тревогу, естественно, не поднимали.
Невдалеке от проходной к нам с Ваней подъехал на велосипеде полковник Дэн Питерджон и предложил остановиться на ночь во дворе своего дома. Но мне хотелось проехать еще километров семь, и, поблагодарив, я отказался.
А пока мы ехали рядышком, он рассказывал о службе в Германии, где в 70-х годах была расквартирована его пятая танковая армия, противостоявшая нашим войскам. Она-то, наверное, там и стоит, или передвинулась восточнее. Наших же солдат сначала там предали, а потом выкинули за ненадобностью. Вот только никак не могу понять, как нам в Европе удалось врагов сделать друзьями, а друзей врагами.
Дэн порулил в свой военный городок, а я пошкандыбал в направлении города Такома. Оказавшись в его пригороде, начал шепотком проклинать себя за отказ остановиться у Дэна. Этот район был застроен роскошными домами с лужайками и частными клубами с полями для гольфа. Обитателями их были представители среднего класса Америки, не знавшие, что такое свобода, и занятые устройством своего благополучия. Здесь обитали рабы собственного счастья.
Получив от нескольких ворот поворот, я решил переехать на другую сторону хайвэя, где надеялся встретить лучший прием. Там же угодил из огня да в полымя — дорога привела на КПП авиабазы «Мак-Чорд». Пути назад уж не было, и я попросил арестовать меня с лошадью и продержать Ваню где-нибудь в загоне с зеленой травой, а меня на гауптвахте. Военные полицейские долго совещались, а потом решили эскортировать меня через территорию базы к другим воротам, от которых недалече были фермы и конюшни.
И вот впереди меня едет полицейская машина с мигалками, за мной следует вторая. Мы в сумерках минуем какие-то ангары, склады и казармы. Следуя местным дорожным правилам, встречные машины останавливаются и ждут, пока мы их минуем. Удивленные солдаты и офицеры провожают взглядом русскую телегу, невесть откуда взявшуюся на секретной базе. А мне хочется им показать, что я свободный человек и не под арестом. Вот и машу им приветственно, руки без наручников демонстрирую.
На прощание полицейские посоветовали ехать на юг, где было несколько частных конюшен. Ко всем неприятностям, мигалки у меня на телеге отказались функционировать. В выколиглазной темноте ехал я по дороге, размахивая взад-вперед маленьким фонариком, благо дорога была деревенской и движение неинтенсивным, а проще — никто мне не встречался и обгонять не намеревался.
К полуночи добрался до конюшни, где хозяйка Ким Хэнсон отвела в стойло мою лошадь и посмеялась вволю над моими приключениями по дороге к ней.
Утром она показала свое хозяйство с пятнадцатью верховыми лошадьми. Пять принадлежали ей, а остальные были на постое, за что хозяева платили по 150 долларов в месяц. Ким была инструктором по выездке лошадей и преодолению препятствий, а конюшня и выездная арена содержались в идеальном порядке. Вероятно, сказывалось соседство с военной базой, излучавшей отвратительное силовое поле дисциплины и порядка, так противное моей натуре. Надо было спешно покидать этот район, где люди избрали нормой подневольную жизнь как средство существования.
Проселочными дорогами я выбрался на 167-ю дорогу, ведшую из Такомы в Сиэтл, но не долго пребывал в одиночестве. Дорожный полицейский Томас Фостер пристроился сзади и, проверив, на месте ли номерной знак штата Вашингтон, приказал остановиться. Отдав честь, он злорадно заявил, что знак просрочен. На что я с радостью отреагировал:
— Да у меня и все остальные тринадцать просрочены!
— А где ваша страховка?
— Успокойтесь, сударь. Такой вид транспорта не требует ни номерных знаков, ни страховки, ни даже водительских прав.
Похоже, Томас недавно подрядился в полицейские и не знал подобных тонкостей. Он связался с сержантом и объяснил щекотливую ситуацию. Начальство не заставило себя ждать и прибыло вскоре с камерой «полароид», чтобы сделать на память себе и мне снимки.
Но недолго удалось нам проехать в спокойствии. Была пятница, и большинство людей возвращались после работы домой в пригороды Сиэтла, а я ехал им навстречу, представляя бесплатное зрелище. Многие махали приветственно, гудели и желали счастливого пути; два вертолета кружили над головой. Вероятно, они и вызвали полицию. Сержант Кристофер Вильямс подъехал и объяснил, что хотя и имею я право ехать по этой дороге, но встречные автомобилисты обращают больше внимания на лошадь с телегой, чем на дорогу. Они могут врезаться друг в друга. Он приказал мне убираться на ближайшем выходе. К счастью, на выходе нашел я параллельную проселочную дорогу.
Мой полицейский преследователь Кристофер эскортировал нас и помог найти ферму семьи Эванс, у которых нашелся выпас, огороженный колючей проволокой. Ваня навалялся там вдоволь и, надеюсь, простил меня за вчерашнее издевательство и полуарестантское существование. А сержант Вильямс, переодевшись в гражданское, приехал вскоре навестить нас. Он извинился, что был вынужден прогнать меня с хайвэя, и в порядке компенсации привез своих детей с фруктами для лошади и жену с ужином для меня. Как хорошо иметь такого кореша, как Ваня, — влюбляясь в него, люди и меня воспринимают лучше, чем я есть.
Притомился Ванечка за последние три дня шастанья по неудобьям дорожным и спал всю ночь на боку. В порядке извинения поутру дал ему зерна побольше, ну а яблочной падалицы полно было на земле, так что на двоих хватило.
Путь в Сиэтл шел через городишко Кент, где нас ждал японообразный полицейский со столь же самурайской фамилией Таманаха, вооруженный американской фотокамерой «полароид». Ему не терпелось сфотографировать себя и начальника, едущими в моей телеге.
Повезло, что они не последовали за телегой. Уже на следующей остановке перед светофором Ваня дотянулся до кузова стоявшего впереди нас самосвала и сбросил на землю кукурузные початки. Пришлось мне воровато прятать их и долго не выдавать, чтобы не закрепился у него воровской рефлекс.
Приближаясь к городу, я прочел в справочнике, что Сиэтл был назван в честь Силза, вождя племен дувамиш и суквамиш, которому за разрешение использовать его имя заплатили 16 000 долларов. Да я бы за бесплатно согласился!
Заселять город начали в 1851 году, но бурное его развитие началось только в 1897 году, когда нашли золото в районе канадского Клондайка. Отсюда и отправлялись герои Джека Лондона испытывать себя и судьбу, делать невозможное возможным и сохранять человечность даже тогда, когда тебя гложут звериные инстинкты собственного выживания.
Повести Джека Лондона в значительно большей степени формировали характер моего поколения, чем рассказы о Ленине, Дзержинском, Кирове или Павлике Морозове. Уж наверняка фильмы о Тарзане нам больше нравились, чем о Василии Ивановиче Чапаеве. Хотя сравнивать их нельзя – разный жанр. Влияние на нас шло с Запада, а не с Востока. Культура Китая или Японии для нас была и остается чуждой, хотя ничего в этом хорошего нет.
Продвигаясь к центру города, я воочию убедился, насколько важную роль в экономике Сиэтла играет самолетостроительная компания «Боинг». Километрами тянулись ее цеха, ангары и аэродромы с готовыми для экспорта знаменитыми «Боингами-747». Теми самыми, которые, не мытьем так катаньем, вытеснили с рынка гражданской авиации наших надежных «Туполевых» и «Ильюшиных». Теперь даже «Аэрофлот» на заграничных линиях вынужден использовать «Боинги». Посадка самолетов нашего производства в аэропортах Америки запрещена из-за якобы создаваемого ими чрезмерного шума и загрязнения окружающей среды.
Здесь же, в Сиэтле, находится еще один гигант американской индустрии — компьютерная компания «Майкрософт». Хозяин ее, Билл Гэйтс, вероятно, самый богатый человек в мире и владеет сейчас 40 миллиардами долларов, это такая невообразимая сумма, что у меня даже зависти к нему нет.
Сержант Скотт Хансен из конной полиции города ждал меня на тротуаре с кипой сена и зерном. Он приехал подкормить лошадь и меня заодно, а также объяснить, как добраться до полицейской конюшни .
Далее встретилась мне запряженная парой тяжеловозов карета для перевозки туристов. Управляла ею божественная и прекрасная, как цветной сон, Наташа, в которой бурлила кровь цыганки и американского индейца. Со мной произошла мгновенная трансформация — помолодел я на тысячелетия и готов был пасть перед ней на колени и молить быть любовью моей ежесекундно и до конца жизни.
Вот так же влюбился мой приятель Костя Кузьминский в четырнадцатилетнюю девочку-кровосмешенку, и эта любовь изменила даже его поэтический стиль. Длилось это безумство несколько лет и позволило Косте посвятить любви шедевр в стиле библейской Песни Песен:

— и сказал он: войди, наложница моя, возляг со мной на ложе пурпурное, и умащу я тебя смолами аравийскими, и возожгу черные свечи из жира почечного баранов, и упою тебя винами моавитянскими, и тело твое будет как кифара под рукою моей, и возрадуешься ты, о любовь моя, ласке моей.
— и ответила она ему: а что скажет мать моя, узнав о прелюбодеянии нашем, и как буду я смотреть в глаза людям мааретским, когда смерть предпочтительнее мне, нежели бесчестие.
— и сказал он: о любовь моя, когда ноги твои поют, а тело пляшет, когда плоть твоя сливается с моей плотью, отринь отца своего и мать свою, и что нам взоры и помыслы недостойных рабов наших.
— и сказала она: подчиняюсь тебе, о мой господине, умасти сосцы мои елеем и миррой, возляг на ложе мое и отворю я тебе.
— и познал он наложницу свою на ложе, пурпурным виссоном украшенном, и воспряли чресла его, и стонала она от страсти его, и не было конца черным свечам из почечного жира баранов.
— но, взошедши, солнце осветило их, и увидел он, что то была дщерь его, и восплакал он горестными слезами, и, бия в грудь себя, восклицал: о сколь ложен был мир в душе моей, о единственная, и так, раздирая на себе власы и одеяния, удалился он в пустыню Синайскую, восклицая и плача.

Прекрасно любил Костя, и Безумству Мужчин сложил он песню. Ведь самая интересная и безумная любовь бывает между мужчиной и женщиной, принадлежащими к разным социальным или возрастным группам, когда все окружающие против этой любви, когда любовь безнадежна. Потому и прекрасна была любовь Ромео и Джульетты, что любили они друг друга вопреки ярости враждующих кланов Монтекки и Капулетти, к которым они принадлежали. Тем-то и прекрасна была любовь Кости к девочке на 40 лет его моложе, что не могли они пожениться и счастливо рожать детей. Большая любовь всегда оказывается несчастной, и только тот может быть любим, кто может любить. Вероятно, потому до сих пор меня никто не любил, что я сам любить не умею. Любовь – это способность, но не каждому она дана от рождения.
Но сейчас я готов был влюбиться безумно и свершить содомский грех с Наташей. Длительное воздержание, сами знаете, как сказывается. Была она, к сожалению, при исполнении извозчичьих обязанностей, но сразу же загорелась идеей присоединиться к моей экспедиции. Ну, я бы точно ее взял с собой и никогда не прекращал бы путешествия. Может, с этой встречи повернулась бы моя жизнь в лучшую сторону, да потерял ее телефон и не видел больше эту мечту.
Поразили меня резиновые подковы ее лошадей — я давно мечтал о таких для Вани. Оказывается, их изготовляла компания в штате Колорадо, но цена была явно выше моих возможностей. Пришлось вспомнить, кстати, что лучшее — враг хорошего, и ехать дальше со старыми подковами.
Захватывающее зрелище открывалось с набережной на золотисто-голубые воды залива Эллиот и барашки волн пролива Паджет. Сотни яхт и катеров праздно разгуливали по голубому горизонту, нарядные теплоходы и паромы причаливали и отходили от пирсов. Волны туристов бурлили на тротуарах и захлестывали многочисленные кафе и рестораны. А вдоль набережной ходили такие родные, похожие на петербургские, трамваи. Уже много лет, как они исчезли с большинства улиц Америки, а здесь их сохранили и размножили.
А Ваня гордо цокал копытами по набережной, и расступалось перед ним людское море, чтобы опять сомкнуться. Люди приветствовали его, словно заждались, и старались чем-то угостить. Приходилось часто останавливаться, чтобы прокатить детей и поговорить с родителями. Я даже задумался, не остаться ли здесь работать извозчиком. Кстати, только однажды в штате Индиана женщина попросила ее прокатить и вручила мне, протестующему, пять долларов. Это было первый и последний раз; я после этого принял за правило не брать денег за прокат у гостей моей экспедиции, но никогда не отказывался от пожертвований.
Полицейские конюшни находились в глубине парка Дискавери, на территории бывшей военной базы. Ждавший меня в офисе полиции лейтенант Кэрри Гвинн распорядился устроить лошадь в стойле, а мне предложил спать в отведенной для гостей комнате, где был солдатский топчан, покрытый солдатским суконным одеялом. (А вот почему язык мой суконным бывает, я не знаю.)
Будучи сам кавалеристом не только в душе, но и по профессии, Кэрри, несомненно, переоценил мои достоинства, написав в дневнике: «Анатолий, вы ученый и джентльмен. Смельчак, путешествующий по миру и везде находящий друзей. Счастья вам в пути. Будь добр к миру, и мир будет добр к тебе!»
Тэмми Мак-Клинси была единственной женщиной-кавалеристкой в этом подразделении полиции и выразилась она более сентиментально: «Анатолий, теперь я могу сказать, что знала исключительного человека! Счастья желаю в продолжении Вашего путешествия, и держите нас в курсе дел. Конечно же, заботьтесь о Ване. Пожалуйста, не голодайте больше по 40 дней». Вероятно, здесь она имела в виду мой рассказ о двух голодовках по 40 дней, которые я предпринял несколько лет назад, чтобы очистить душу от тела.
Встретивший меня на дороге полицейский Скотт Хансен пригласил к себе на ночь и привез в свой новый, с иголочки дом в пригороде Сиэтла. Для детей он держал пару верховых лошадей, резвившихся за проволочной сеткой, охранявшей пять гектаров его приусадебного участка.
Замечательно, что сержант полиции может позволить себе построить такой дом. В год он получает 60 000 долларов зарплаты, сверхурочные дают ему еще 20 000. В отличие от наших, полицейские здесь почти не берут взяток. Это неудивительно, поскольку, имея такую зарплату, побоишься попасться на взятке. При таком доходе и наш «мусор» был бы образцом честности и нестяжательства.
Еще один важный момент — авторитет этой профессии среди простых американцев непререкаем. Не слышал я, чтобы называли полицейского так презрительно, как нашего милиционера. В каком бы звании полицейский ни был, обращаются к нему уважительно — офицер; а еще существует для них кличка — «коп», сокращенно от английского — copper, кипятильник по-нашему .  Часто профессия эта передается по наследству, особенно среди ирландцев и итальянцев.
Мы сидели на веранде, пили коктейль «Кровавая Мэри» и любовались на опять задремавший вулкан Святая Елена, который при извержении в 1980 году изничтожил все живое в радиусе тридцати километров. Мой друг Ростислав Данов посвятил жизнь поискам снежного человека, называемого иначе йети. Он рассказывал, что этот реликтовый гуманоид, называемый в Америке бигфут (большая нога), был неоднократно замечен в районе этой горы.
По поводу снежного человека мне вспомнилась история, рассказанная английским путешественником и писателем Брюсом Чатвином. В Гималайских горах ему встретился шотландец, приехавший туда в поисках йети. Он искал его по всему миру, но так никогда и не видел. Когда же Брюс поинтересовался, как обстоят дела с поисками Лохнесского чудовища в Шотландии, этот фанатик йети заявил, что только идиоты могут верить в его, этого чудовища, существование.
Рост Данов был одним из таких фанатиков. Ему повезло родиться в петербургской дворянской семье, которая была не полностью вырезана чекистами. Его мама Елена Вацлавовна, из потомственных дворян, смогла передать Росту не только богатство культуры предков, но и их таланты. В нашей университетской компании он блистал эрудицией, писал прозу, стихи, прекрасно рисовал, и дьяконским басом пел религиозные гимны, которых до него я никогда не слышал. Талантов Роста хватило бы на сто человек, ну а биологию он знал лучше большинства наших профессоров. Но вместо того чтобы увлечься модными генетикой, биофизикой или биохимией, он решил заняться поисками снежного человека.
Каждое лето он уезжал с экспедициями на Кавказ или Памир в надежде увидеть реликтового гуманоида либо расспросить людей, встречавших этого йети. На жизнь он зарабатывал ловлей ядовитых змей и сдачей их в питомники. В конечном счете, одна из них ему отомстила за пленение товарок. Будучи на Памире, Рост как-то солнечным утром вышел босиком на лужайку, и маленькая эфа тяпнула его за палец ноги. Его удалось тогда откачать, но почки и печень были капитально расстроены, и Рост уже не мог выезжать в экспедиции за снежным человеком. Исчез стимул его существования на этой земле, и Рост отошел в другой мир, так и не встретившись с неуловимым гуманоидом.
Мне до сих пор больно думать о том, что Ростик так и не успел реализовать многочисленные свои таланты, и удивительно, почему природа так расточительна, создавая уникальных людей, но только единицам давая возможность передать потомкам мудрость и красоту своего восприятия мира. Я тоже не знаю, для чего живу на этой земле, может, лишь для того, чтобы продолжать искать собственного Лохнесского чудовища, либо йети, которого Ростислав не нашел. Вот и сидел я на веранде, посасывал коктейль через соломинку и ждал его появления. Снежный человек так и не пришел, возможно, он не переносил запаха спиртного. А ведь у Ростика тоже была проблема с этим зельем.
Утром Скотт договорился о визите на конюшню ветеринара и отвез меня туда. Стив Сисли прослушал и простукал Ваню и нашел его в удивительно хорошем состоянии для лошади, прошедшей за столь короткий срок 6000 километров. Я сам уже заметил, что за последние недели Ваня набрал вес, видимо, готовясь к зиме.
Сержанты Вела и Дрэйн решили угостить меня полдником, покатать по городу и показать меня своей начальнице, капитану Тони Мак-Вашингтон. Не удивило меня, что командует ими женщина-негритянка, поскольку при карьерных продвижениях женщины и чернокожие пользуются в этой стране преимуществами перед белыми. Но фамилия Вашингтон с приставкой Мак встретилась мне впервые, не говоря уж об ее мужском имени. В дневнике она написала: «Анатолий, я надеюсь, что ваше путешествие на северо-запад это все, что вы хотели. Постоянный успех». Что-то в ее стилистике не сочеталось, но женщиной Тони оказалась приятной во всех отношениях, которые, правда, я не успел познать.
Значительно менее приятным был визит в русское консульство, которое в час дня уже оказалось закрытым — не перегружают себя работой наши ребята. Открытым оставался только офис русской юридической консультации, соседствовавший с консульством. Я попросил ее хозяина расписаться в дневнике, чтобы зафиксировать визит в консульство. (Ума не приложу, зачем мне это было нужно.)
Мурло это русско-протокольное заявило, что его подпись стоит минимум 500 долларов и бесплатно ничего он не подпишет. Это был истинный фрукт нашего дикого российского капитализма, но даже по его стандартам юрист этот – просто жадный дурак. Мои приятели-полицейские не могли поверить этой истории. Они жили в мире развитого капитализма, а мы только переходим от стадии развитого социализма к недоразвитому капитализму.
Ребята вернулись к своим полицейским обязанностям, а я решил прогуляться по центру Сиэтла. Атмосфера его была совершенно отличной от Нью-Йорка и других городов восточного побережья. В этом городе не только работают, но и живут. В Нью-Йорке  же люди выживают, но не живут.
На рыбном рынке продавцы с таким артистизмом демонстрировали невиданное разнообразие обитателей океана, что казалось — они хотели скорее развлечь публику, чем продать товар. Здесь и прохожие почему-то не плевались и не сморкались на тротуар, а старикам уступали место в транспорте. Здесь и полиция не демонстрировала своего присутствия, как в Нью-Йорке или Бостоне. Там стоящие на углах и скучающие от безделья копы развлекают себя, размахивая и жонглируя дубинкой.
Следующий день был посвящен визитам ко мне в гости, в помещение полиции, любителей лошадей и России. Холт Раффин был директором Международного центра по борьбе за цивилизованное общество и часто ездил в Россию для встречи с ее общественными деятелями. Но у меня в гостях он был просто человеком, вспомнившим свою мечту. Вот и написал: «Анатолий, это было великолепно, встретиться и узнать о вашем путешествии. Вы пример для нас: независимый, живущий просто, но соблюдающий основные человеческие ценности. Счастья вам, пилигрим».
Мне несколько неудобно цитировать такие восхваления. Не стою я их, но ведь они более характеризуют людей, это написавших.
Уже к вечеру приехал брат моей подруги, который несколько лет назад уехал из Нью-Йорка в надежде найти лучшую жизнь на западном побережье. Курт Шутт нашел в Сиэтле то, что хотел, — любовь и душевное спокойствие. Еще существенный момент — он нашел здесь работу по душе. Встретились мы с ним как старые приятели и пили «Смирновскую» водку, говорили за жизнь.
Я поражен был пьяной мудрости после того, как Курт написал: «Анатолий, все, что я пишу, не может сравниться по значению с тем, что ты делаешь. Непрактичность твоего медленного путешествия и недостижимость идей обманчивы. В наше время бессмысленных технологий твое путешествие чрезвычайно практично».
На следующий день наконец-то приехал кузнец Том Райт подковать полицейских лошадей и, заодно, Ваню. Никогда я не видел столь выдающегося мастера своего дела. Да и неудивительно. Ведь ремеслу подковывания он учился в родной Шотландии, славной искусством разведения и ковки лошадей. Стране, где жил великий Вальтер Скотт и где родился Александр Селькирк, прототип Робинзона Крузо. На самом деле Селькирк провел на необитаемом острове Хуан-Фернандес четыре года, но в значительно менее благоприятных условиях, чем Крузо, который 27 лет отмучился на своем райском острове. Питался он, Селькирк, исключительно черепашьим мясом. Это, наверное, еще похуже, чем ежедневно жрать черную икру.
Жизнь Робинзона была бы значительно легче, если бы вместо Пятницы у него в приятелях был Том, знавший кузнечное дело. Он выковал подковы для моей лошади. Перед тем как прибить, он накаливал их и прикладывал к копытам, чтобы сцепление их было плотнее. Выковал он и специальные шипы, удерживавшие подковы в фиксированной позиции. Неудивительно, что это заняло в два раза больше времени, чем у обычного кузнеца, но и берет он за работу соответствующе — 150 долларов. Для меня это было бесплатно.
Хозяйка компании по перевозке туристов в каретах приехала прицениться к Ване. После посещения Канады я планировал проехать на телеге по Австралии, но транспортировка туда лошади с телегой была мне явно не по карману. Пересылка телеги пароходом стоит 4000 долларов. Лошадь можно отправлять только самолетом, и стоит это 20 000, да еще нужно заплатить за шесть месяцев карантина. Я решил по окончании экспедиции продать Ваню в руки тех, кто может его загружать хоть немного, но регулярной работой. Это важно для поддержания тягловой лошади в форме.


ОСТРОВ ВИДБЕЙ

26 сентября

Утром полицейский Дэвид предложил проехать с ним вдоль предстоящей мне 99-й дороги, ведшей из города в направлении Канады, и наметить подходящие остановки для отдыха лошади. Как правило, остановки у меня были спонтанными, но идея хороша.
Вдоль дороги встречалось множество ресторанов, кафе и мест для продажи автомобилей, что указывало на то, что Сиэтл бурно рос, и у людей были деньги, чтобы посещать эти места и покупать машины.
Проезжая той же дорогой уже на телеге, я не спешил и с удовольствием общался со всеми, кто этого хотел. Обаятельная, голубоглазая и светловолосая Лори Глен остановила меня, чтобы предложить приехать к ней в гости на остров Сан-Хуан. Там она жила большую часть года. Идея была столь же прекрасной, сколь и ее источник. Чтобы поближе подъехать к этому острову, нужно переехать на остров Видбей, с которым имелось паромное сообщение. Лори была столь открытой и непосредственной, что я даже пообещал провезти ее с собой в телеге, когда буду ближе к острову Сан-Хуан. В дневнике она записала: «Счастлива видеть вас и мечту в движении. Спасибо вам за то, что это делаете. Вы делаете мир таким, каков он должен быть. Продолжайте двигаться».
Я не мог не остановиться около скульптурной мастерской, где Стив Бакус с напарниками, при помощи бензопилы, из толстенных бревен создавал скульптуры медведей, бизонов, орлов и другой живности. Оказался у него в помощниках русский иммигрант, недовольный тем, что работает не на себя, а на хозяина. Я, естественно, ему посочувствовал и пожелал открыть собственную компанию и самому эксплуатировать кого-то. Известно в России, что «от трудов праведных не наживешь палат каменных», а здесь привыкли к эксплуатации, особенно, когда хорошо платят.
Пора было искать место для ночевки, а по сторонам дороги ни тебе ферм, ни ранчо, а только нескончаемые ряды новостроек. Пришлось позвонить в офис шерифа графства Шохомиш и попросить его помощи. Он прислал своего помощника Соренсона, и тот нашел хорошего человека, Гарольда Нокса, согласившегося устроить меня на участке своего будущего дома.
Со своим приятелем Бобом Бэйкером он поехал на вездеходе впереди меня и вскоре застрял в болотине, а мы с Ваней торжественно их объехали. Я даже издевательски предложил помощь по их вытаскиванию. Слава Богу, им удалось выбраться, а потом привезти выпивку и закуску, чтобы отметить благополучное прибытие. Здесь же застало нас второе в этом году лунное затмение. Уж что-то не к добру они навалились на бедняжку Землю.
Мы хорошо наотмечались, и, когда на следующее утро Гарольд привез горячий кофе и апельсиновый сок, это было почти в жилу. (Ну, откуда ему было знать, что поутру лучше всего помогает огуречный рассол?!) Гарольд объяснил, как добраться до парома, и пригласил приехать в следующем году на новоселье.
По дороге к парому, в поселке Муклитео, меня остановил хозяин коптильни Рэй Мак-Кэнн и предложил взять с собой только что приготовленной лососины. Я не удержался и сразу же вцепился зубами в эту пахнущую, как в моей юности, плоть — вот так же пахла копченая корюшка, которой меня угощали рыбаки на Рижском взморье.
При въезде на паром возникла проблема оплаты транспортировки. Кассир не знал, к какому виду транспорта отнести мою повозку — такие, как моя, у него в ценнике не числились. Он сам предложил рассматривать ее не как «автомобиль с двумя осями», а всего лишь «велосипед с четырьмя колесами», и вместо восьми долларов взял с меня всего пять.
Ваня впервые стоял на качающейся палубе и вначале очень нервничал, пытаясь вырваться на простор. Его окружили со всех сторон автомобили, а их обитатели принялись угощать соседа вкуснятиной. Не могу сказать, что вел он себя прилично. За полчаса переправы успел оставить на палубе изрядное количество самого лучшего в мире навоза, но матросы дали мне лопату со шваброй, и, покидая паром, мне не было мучительно стыдно за себя и партнера.
Остров Видбей, на который мы высадились, был открыт в 1792 году капитаном Джорджем Ванкувером и назван в честь его боцмана Джозефа Видбея. В конце прошлого века он стал интенсивно заселяться фермерами и рыбаками. Государство успело оставить за собой большие участки побережья, где теперь устроены заказники и парки. Даже здесь фермы и ранчо уступают место дачным поселкам и загородным клубам. Население растет, но не так катастрофически, как на материке. Проселочные дороги все еще пустынны, живность не пугана, и островитяне живут, а не спешат жить.
Проезжая мимо торгового центра в Клинтоне, я завернул к русскому ресторану «Соня», но он оказался закрытым. Правда, соседи обещали сказать хозяйке о моем визите. Не успел я расположиться на ферме Шерли и Гордона Симонс, как приехала сама Соня Озерова и заявила, что не отпустит меня, пока не навещу ее ресторан. Она всего пять лет как приехала сюда из Санкт-Петербурга, поработала пару лет на хозяев, заняла деньги и открыла ресторан.
Было Соне лет пятьдесят, но ее энергией можно было заряжать аккумуляторы и освещать города. Она превратила ресторан в подобие парижского кафе, но с русской кухней и венской кулинарией. Стены были оклеены обоями в английском стиле Лоры Эшли, в подсвечниках горели разноцветные свечи, а музыка еле касалась ушей. В таком романтическом окружении хотелось любить и быть любимым.
Соня планирует открыть сеть подобных недорогих ресторанов европейского стиля по всей Америке, и я желаю ей успеха. В тот вечер она открыла ресторан только для меня и предложила заказывать из меню все, что захочется. Фантазия у меня не ахтишная, вот и попросил официантку подать устриц в белом вине, с сыром пармезан и кофе-эспрессо. Официантка Марина была русской иммигранткой из Латвии и рассказала, как латыши превратили русских во второсортных «гастарбайтеров» и всеми способами выпихивают из страны.
Давно мне не приходилось сидеть в русской компании, да еще с такими прелестными женщинами. На прощание они записали в дневнике: «Толечке и Ванечке от восторженных поклонников. То, что вы проскакали за 10 месяцев, другим не под силу за всю жизнь! Ваша будущая книга — это здорово. Удачи!»
Утром к месту моей ночевки приехали владельцы соседнего ранчо и пригласили остановиться у них на следующую ночь. Я с радостью согласился, потому что это было специальное ранчо для детей-инвалидов. Дети могли там покататься на лошадях или в повозках, поухаживать за животными и пострелять из воздушных пистолетов. На его территории был построен знакомый детям по ковбойским фильмам городок со зданиями банка, салуна и даже тюрьмы. Ранчо создано как часть программы Фонда помощи забытым детям. А главным его инициатором был пенсионер и бывший полковник авиации Дик Франциско.
На его адрес по ошибке пришло письмо, адресованное Деду Морозу. Маленький Крэг писал:
«Дорогой Дедушка Мороз, мама сказала, что на прошлое Рождество ты не смог найти наш дом. А мы с сестрой так тебя ждали! Пожалуйста, приди в этом году, мы хорошо себя вели. Мама говорит, что ты можешь опять заблудиться, и мы нарисовали для тебя карту. С любовью, Крэг.
P.S. Не оставляй подарков папе, он от нас ушел».
Несмотря на интенсивный поиск, с привлечением ФБР, Дик не смог найти этого мальчика, но его письмо положило начало созданию благотворительного фонда для забытых детей, помогающего бездомным, неухоженным и детям-калекам. Их привозят сюда отдохнуть и развлечься, получить добрую энергию животных. Как говорит Дик Франциско: «Для внутреннего содержания ребенка лучше всего подходит наружность лошади».
В тот день приехало несколько автобусов с детьми, и я покатал их по дорогам обширного ранчо, поиграл с ними в ковбоев и шерифов. Потом распряг Ваню и покатал их верхом.
Мои хозяева вечером устроили банкет для членов этого фонда, причем все присутствующие явились к столу в одежде охотников и ковбоев середины прошлого века, и я в своей куртке и джинсах выглядел белой вороной.
Настроение мое улучшилось до стадии полета, когда полковник Франциско от имени Фонда вручил мне флаг США. К нему был приложен документ следующего содержания:

ФЛАГ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ
Это сертификат, подтверждающий, что флаг развевался над Капитолием Соединенных Штатов 23 февраля по просьбе достопочтенного Рика Вайта, члена Конгресса.
Этот флаг развевался в честь АНАТОЛИЯ ШИМАНСКОГО и его экспедиции «ИЗ РОССИИ С ЛЮБОВЬЮ И МИРОМ»
От: Фонда помощи забытым детям и детям-инвалидам. Остров Видбей, Вашингтон

Я чуть не прослезился от оказанной мне чести, и до сих пор не могу понять, достоин ли я этого флага?
Как правило, я не знаю, где остановлюсь на ночевку. Но этим утром ко мне подъехал Михаил Серафинов и посоветовал остановиться по дороге на ферме своего друга Джима Дэвиса. Михаил был профессором литературы в университете Сиэтла и преподавал там ни больше, ни меньше как македонскую литературу. Я вынужден признаться, что о таковой никогда не слышал.
Определенно, на этом острове жили особые люди. Гостеприимство и благожелательность являлись необходимой частью их характера. Главное, они, как и я, никуда не спешили, останавливаясь побеседовать со мной или предлагая заехать к ним в гости. Проезжая мимо бакалейной лавки, я увидел, что хозяева призывают к ним зайти. Том и Мэри Купе предложили взять у них с полок все, что мне нужно было в дороге, и, естественно, бесплатно. Непонятно было, то ли эти люди принадлежали прошлому, то ли будущему этой страны. Ну, а может быть, и к настоящему.
Успел я по дороге даже принять участие в избирательной кампании, встретив грузовичок брата сенатора штата Кевина Кигли. Кевин баллотировался в конгресс США, и его брат с приятелем ехали устанавливать вдоль дороги предвыборные лозунги. Надо признаться, не жалую я кандидатов от демократической партии. Когда они предложили укрепить на телеге их лозунг с призывом голосовать за демократа Кигли, я был готов отказаться. Но попался на том, что уже принял от них пять долларов пожертвований. Пришлось пожертвовать политическими принципами, провезя их лозунг на телеге весь остаток дня. Вот так, когда деньги вперед, то и принципы отступают.
Хозяин фермы Джим Дэвис с нетерпением ждал меня на крыльце и успел даже установить электрическую ограду для лошади. Было ему под шестьдесят, небольшого роста. Он был словно сделан из пружин и не мог долго стоять на одном месте. Вот и летал от сарая к дому, от дома к плантации, от плантации на пастбище, от пастбища к соседнему фермеру и т. д. Он жил только когда что-то делал, безделье же было опасно для его жизни. Когда-то Джим работал банковским служащим, торговал недвижимостью и страдал от всевозможных болезней, но только приобретя ферму понял, что всю жизнь занимался глупостью выполнения того, что ему приказывали.
На ферме он выращивал рождественские елки и снимал ежегодно богатый урожай с пятисот карликовых яблонь одиннадцати сортов. Они специально выведены так, чтобы опираться ветками на протянутые ряды проволоки. Уборка урожая не представляет труда. Низкие ночные температуры сдерживают распространение яблочных болезней, и Джим почти не пользуется инсектицидами. А еще он делает прекрасное яблочное вино, которое я не замедлил пригубить, и так интенсивно его хвалил, что хозяин дал несколько бутылок в дорогу.
К нашему застолью присоединился племянник Джима Гленн Джонс, который собирался проехать на велосипеде по России и хотел узнать, что я думаю о такой возможности. Я рассказал, что мой друг Дэвид Грант два года назад уже проехал Россию на телеге. Единственной его жалобой было периодическое состояние похмелья после каждого гостеприимного приема. Безопасно ехать по России, если не заезжаешь в крупные города и не изображать из себя преуспевающего бизнесмена. 
Спать меня уложили в отдельной спальне и накрыли самодельным одеялом из гусиного пуха. Снилась собственная ферма где-то в горах, но на берегу океана, и выращивал я там хлебные деревья. Утром нашел в дневнике запись Джима: «Анатолий, ваше путешествие стоит того, чтобы присвоить вам степень Доктора Гуманизма. Счастливого пути».
В районе Оак-Харбор напоролся на авиабазу, и в течение часа над моей головой взмывали и шли на посадку монструозные транспортные самолеты и реактивные бомбардировщики. Я уж стал материться — ну, что они так расшумелись, всего-то из-за одной русской телеги!
Отдохнуть меня пригласили в школу, принадлежавшую секте Адвентистов Седьмого Дня, где я рассказал школьникам о России, своем путешествии и о встречах с их сверстниками в четырнадцати штатах, которые успел проехать. Оказались адвентисты гостеприимными, любознательными и щедрыми людьми. У нас в России всегда людей пугали этими сектантами, и сейчас православная церковь развернула против них кампанию. Я и сам не согласен с их идеей приближающегося конца света, но если эта вера помогает им быть ближе к Богу, то и бог с ними. Я встретил по дороге десятки людей, принадлежащих к этой секте, и неизменно получал от них щедрую поддержку.
Пятиклассник Шеннон Шульц подарил собственноручно сделанную ловушку для снов, представлявшую собой кольцо с натянутой внутри сеточкой. К нему была приложена инструкция: «Согласно легендам американских индейцев, сны посылаются нам духами. Хорошие сны проходят через центральное отверстие, а плохие запутываются в сетке и растворяются в лучах утреннего солнца. Таким образом, ловушка для снов обеспечивает спящих сладкими снами, счастьем и гармонией в жизни». У меня уже было несколько маленьких ловушек, подаренных в пути, а эта оказалась достаточно большой, чтобы вешать перед лошадью в надежде, что и у Вани сны будут прекрасными.
Джим Дэвис посоветовал остановиться на ночлег у Джима Вуда, владельца скорняжной мастерской в поселке Оак-Харбор. Когда я подъехал к его дому, Джим уже открывал ворота, приветственно улыбаясь. Джиму было под пятьдесят, длинные рыжие волосы прятались под курьезным гибридом шляпы и котелка, куртка и брюки – замшевые, в стиле моды прошлого века. Собственноручно пошитые мокасины завершали этот великолепный ансамбль. Такую одежду носили когда-то трапперы и охотники, но и он жил подобной жизнью.
Оказалось, Джим недавно вышел в отставку в ранге сержанта морской пехоты. Много лет прослужил в Европе и Южной Корее, где и нашел теперешнюю жену Энджи. Последние годы провел он на Аляске, где пристрастился к охоте, рыбалке и научился у алеутов искусству шитья одежды из шкур животных. Приехав на остров Видбей, он открыл скорняжную мастерскую и магазин по продаже изделий индейских ремесел. Научился он также искусству стрельбы из лука, бросания ножей и томагавков и с удовольствием обучал ему местных школьников. Во дворе были установлены мишени, сделанные из срезов толстого дерева, поставленных на попа. Он предложил мне тоже потренироваться. Мне в форте Каспер уже пришлось опозориться при попытках бросить томагавк, так что на сей раз я решил даже и не пытаться.
В порядке компенсации своей неполноценности я рассказал Джиму анекдот: «Вождь племени апачей был чемпионом по стрельбе из лука, но, зайдя как-то во двор еврейского ребе, он увидел на заборе 10 мишеней со стрелами точно в яблочке. Потрясенный такой точностью, он спросил: — Абрам, как это тебе удается? — Все зависит от подхода к достижению цели,— отвечал раввин. — Большинство людей вначале рисуют мишень, а потом стреляют. Я же вначале стреляю, а уже потом рисую мишень». У Джима от задумчивости даже челюсть опустилась, и он, наверное, до сих пор думает о смысле этого анекдота.
Я выразил сомнение, что томагавк использовался индейцами как метательное оружие. До прихода европейцев в Америку индейцы не знали железных топоров, но, приобретя у торговцев топорики, они превратили их в грозное оружие при рукопашной битве. Не знали они также и о существовании лошадей, и только в середине XVIII века североамериканские индейцы впервые увидели лошадей, на которых приехали сюда из Мексики испанские конкистадоры, сопровождавшие миссионеров.
Энергия и юмор Джима заряжали всех вокруг, и не мог он сидеть бездельно. Вместе с женой он шил одежду из замши, и заказов было полно. Делал он также кремневые ружья и ездил на соревнования любителей пострелять из них. На рандеву, подобные тому, что я навестил в форте Каспер, приезжали и индейцы торговать своими поделками из кожи и бисера. За рыжие волосы и легкий характер они дали ему кличку Джим Красное Облако. Его корейская узкоглазая жена очень даже сходила за индеанку и на этих сборищах даже носила их одежду.
А еще любил Джим хорошо поесть и не беспокоился, сколько холестерина содержится в пище. Энджи приготовила нам жареные колбаски, и весь вечер мы пили пиво и рассказывали о себе. В дневнике он написал: «Дорогой Анатолий. Сегодня мне кто-то позвонил и сказал, что по дороге едет на телеге русский человек и хочет меня навестить — этот день я никогда не забуду. Через несколько часов он приехал. Он дал мне повод познакомиться со своей лошадью Джоном, и я водил его по двору, поил и кормил зерном. А когда лошадь устроили, Энджи решила нас покормить, и этот ужин мы никогда с Энджи не забудем, делясь мыслями и опытом своей жизни со странником. Словно мы знали его всю жизнь. Мы запомним эту встречу надолго, хорошей тебе жизни, друг. Наслаждайся путешествием. Джим Красное Облако и Энджи Вуд».


ПРИГРАНИЧЬЕ

1 октября

Перед отъездом Джим подарил мне сделанное из бисера и кожи индейское нагрудное украшение, типа ожерелья. Оно было предназначено передавать мне энергию лошади каждый раз, когда своей не хватало. Я, правда, не замедлил пошутить — а что если мне понадобится сексуальная энергия, ведь Ваня кастрирован. Джим заверил, что в этом случае я всегда могу рассчитывать на его помощь.
Полицейский Джеймс Морз помог нам переехать по мосту на материк, и я распрощался с гостеприимным и прекрасным островом Видбей. Вряд ли вернусь на него когда-нибудь. Как говорили древние — «нельзя войти в ту же реку два раза». Пока тебя не было — река изменилась и уже не та, что была раньше.
Но и на материке мир был не без добрых людей. Джон и Молли Свен-Шиван остановились поговорить со мной. Они рассказали, что большую часть года живут на острове Лопес, где пришвартована их старенькая яхта «Грэйс». А на жизнь зарабатывают, приезжая на материк и работая в кузнице приятелей. Джон создает украшения в кельтском стиле, а Молли продает их туристам. Они уверили меня, что никогда не хотели быть богатыми и знаменитыми и всегда удовлетворялись малым. Но была у них главная ценность — свобода.
В отличие от Видбея, на материке не просто найти убежище. Только после третьей попытки мне дали приют на ферме Кена и Мэри Мейер. После устройства лошади они пригласили меня в дом и, к моему удивлению, вместо кофе или чая предложили выпить с ними виски или водки. Такого со мной на дороге еще не случалось. Американцы гостеприимны, но крепкие напитки употребляют редко, и то лишь перед обедом. Кен же был поддатым, да и жена его была немножко подшофе. Вскоре я выяснил причину их «веселья».
Ему было 74 года, и всю жизнь Кен протрубил слесарем на нефтеперерабатывающем заводе, где заработал хорошую пенсию. Но месяц назад у Мэри нашли рак легких, и вся их жизнь обрушилась. Чтобы не расстраивать Мэри, поплакать он выходил на улицу. Она тоже крепилась при нем, а плакать уходила в спальню. Жизнь их кончилась, потому что не было надежды.
Я пошел спать к себе в телегу, чтобы не мешать их горю. Лежал, глядя на звездное небо, и думал, что счастье можно избежать, горе же приходит само.
Моя подружка Лори Глен, которую встретил в Сиэтле, приехала на машине, чтобы хотя бы день проехать со мной на телеге. Она уже не приглашала меня в гости на остров Сан-Хуан, поскольку сама оттуда съезжала и намеревалась поступить в медицинскую школу учиться на акушерку.
Многие годы Лори наслаждалась свободой делать то, что хотелось. Пробовала себя в танцах, пении, театре и живописи. Но перевалило за тридцать, и ее стало пугать одиночество. Нужно было срочно приобретать профессию, создавать семью и рожать детей. Эта поездка со мной, видимо, была последней данью свободе, к которой она привыкла.
С дороги вдоль залива Чуканут открывалась перспектива Тихого океана, простиравшегося до берегов России. Оттуда уже не тянуло, как раньше, родным запахом квашеной капусты и самогонки. Теперь ветер доносил из России неродной запах китайской капусты, японского пива, турецкой кожи и немецкой колбасы. Россия пировала, распродавая остатки былой коммунистической империи.
А здесь тоже была своя жизнь, и люди страдали, любили и умирали. Прошлыми жизнями напичканы были простиравшиеся вдоль дороги скалы; окаменевшие пальмы, папоротники, разнообразная живность, они теснились на поверхности и в расселинах песчаника и ожидали, когда и мы к ним присоединимся.
Мы остановились возле ресторане «Устричный бар», чтобы напоить лошадь и позвонить друзьям Лори в Белингэме. Шеф ресторана Фрэнк Лидел только что получил партию свежих устриц и пригласил нас бесплатно их опробовать под белое вино. Торопясь на встречу, я с сожалением отказался от дармового обеда, и тогда он дал их нам в дорогу, положив в ведерко со льдом, куда добавил пару лимонов и специальный нож для вскрытия.раковин.
Фрэнк был горд собой и работой в этом престижном ресторане на берегу океана и на удивление эрудирован и поэтичен. В дневнике он записал: «Приветствую вас в графстве Скэгит и надеюсь — Царственная Осень на этой прекрасной земле вам по душе. Вы осчастливили меня визитом и успели увидеть эту часть долины до того, как ее изуродовали новостройками. Поздравляю — Вы путешествовали, любовались и познали страну лучше, чем большинство американцев. Надеюсь, что наши люди могут путешествовать по вашей стране так же, как и по нашей. Мир и любовь. Благословенна будет дорога впереди». Блажен, кто верует!
В Белингэме мне дала приют Шелла Тод, владелица конюшен и дипломированная специалистка по ковке лошадей. Найдя копыта лошади в хорошем состоянии, она поместила Ваню в отдельный загон, задала ему корма, и было ясно, что он в надежных руках. Поэтому я с удовольствием согласился поехать с Лори к ее друзьям.
В то время, когда Лори решала, быть ли ей танцовщицей или актрисой, ее однокашницы позаканчивали колледжи и приобрели всевозможные хлебные профессии — от компьютерных до медицинских. Но они не порвали связей и рады были видеть ее и заодно меня. Сара Кларк арендовала с любезной подругой Кэтти Тэйлор огромный и гулкий дом, в котором почти не было мебели. Кэтти недавно побывала в России и до сих пор не могла уразуметь, почему наши мужики так много пьют. Что это их так волнует, ведь сами-то обходились без мужиков.
Как известно, нападение лучший способ защиты, и я едва не ответил знаменитой фразой: «А у вас негров линчуют». В моей интерпретации она прозвучала: «Но зато мы не употребляем столько наркотиков, сколько в США», и это действительно так, по крайней мере, было до последнего времени. Даже русские иммигранты в США водку предпочитают кокаину или марихуане.
Первый раз в жизни я приготовил блюдо устриц с лимоном, что было не очень сложно — вскрываешь ножом раковину моллюска, поливаешь лимонным соком и проглатываешь живьем. Хорошо, если есть белое вино, но и холодная водка сгодится.
Сара подарила мне свою акварель и подписала: «Дорогой Анатолий, у вас смелое сердце и открытая душа. Пускай восходы дарят вам красоту, а дорога счастье. А когда решите отдохнуть, пусть сад ваш расцветает».
Лори отвезла меня на конюшню к соскучившемуся Ване, и понятно было, что расстаемся мы с ней навсегда. На прощание она написала: «Анатолий, было замечательно путешествовать с тобой и Ваней по Чуканутской дороге. Я знаю, что ты и твоя история будете расти вместе. Когда я буду выступать с ансамблем на празднике в Бартере, то посвящу тебе особый танец».
Лори позвонила друзьям отца в Ферндэйл, и те согласились принять меня на ночевку. Проезжая Белингэм, я восхитился разнообразием архитектуры частных домов, построенных в начале века. То было время бурного развития в этих краях рыболовства и лесодобычи. Люди думали, что будет эта лафа длиться вечно. Шли годы, и набухали кошельки, но худели кошели неводов и лесные запасы. Сейчас только смутная память осталась о тех невозвратных временах.
Но остается еще необъятная соседняя Аляска, и туда с местных причалов ежедневно отправляются паромы, а в путину — баржи с рыболовецкими судами на борту. Многие рыбаки и промысловики проводят на Аляске только летний сезон, а остальную часть года живут здесь. Удобная гавань служит местом постоянной прописки флотилии прогулочных яхт, катеров и морских судов.
Спешить было некуда, и я вальяжно катил по тихим, безлюдным улицам городка. Останавливался, чтобы заснять на память наиболее интересные дома или их почтовые ящики. Фруктовые деревья здесь не прятались за домами, а, по традиции, высажены были возле дороги, что Ваня весьма одобрил и с удовольствием собирал падалицу. Америка не знает наших дощатых заборов и штакетников, вместо них между домами и улицей аккуратно подстриженные газоны, и только дома миллионеров окружены заборами. Много лет назад, оказавшись в штате Вермонт, проезжал я мимо такого дома, и принадлежал он А.И. Солженицыну. Окружал его высокий забор, ворота были на замке, а за моей активностью наблюдали телевизионные камеры. Вернувшись в Россий, он по-прежнему прячется от горячо любимого народа.
После богатых предместий я въехал на территорию резервации индейского племени лумми. Здесь уже не было подстриженных газонов, дворы завалены мусором и сломанными машинами, да и дома стеснялись своего вида и прятались за бурьяном и мусорными баррикадами. Возможно, их обитатели так и не могли оправиться от того удара, который нанесли их предкам европейцами. На стороне белолицых, наступавших на их земли, было самое современное бактериологическое оружие того времени в виде смертельных для аборигенов болезней, таких как оспа, корь, дизентерия, тиф и туберкулез. Только от оспы в XVIII веке погибло 90% индейцев восточного побережья Северной Америки. Огнестрельное оружие и алкоголь добивали оставшихся в течение последующих столетий.
Выжившие индейцы не имеют ничего общего с гордыми предками, описанными Фенимором Купером в книге «Последний из могикан», которой мы зачитывались в детстве. Так же, как современные русские не имеют ничего общего с прадедами, погибшими от рук большевиков за 70 лет их власти. Чарльз Дарвин давно объяснил, что при отборе выживают приспособленцы.
Женщина лет сорока, с мужским обветренным лицом, порывистыми движениями и быстрым взглядом, подошла ко мне и попросила подвезти до своего дома. Мне всегда нравились стебанашки, поэтому я с удовольствием ее подсадил и подвез к неухоженной развалюхе, оказавшейся ее домом. Звали ее Мэгги Кильм, и была она наполовину индеанка, наполовину немка.
В дом она не пригласила, да и невозможно было туда пробраться из-за куч мусора, его окружавших. Несло изнутри невыносимым амбре, поскольку вместе с Мэгги обитало там около дюжины мелкой собачуры, которая и была ее семьей.
При виде моей повозки у нее возник гениальный план обучить своих собачек трюкам и устроить бродячий цирк. Вот она и спросила, не смогу ли я подарить ей свою телегу по окончании путешествия. Она предполагала купить пару осликов, чтобы они таскали телегу с собачьим цирком из деревни в деревню, где она давала бы представления.
Очень уж маловероятно, что Мэгги когда-нибудь обучит хоть одну собаку прыгать через обруч или даже стоять на задних лапах. Она принадлежала к разряду мечтателей, а не деятелей. Жила она на пособие по безработице, надеясь на какую-то удачу. Но это была творческая натура, и перед домом Мэгги выставила свои картины, выполненные в абстрактном стиле. Одну она мне подарила, и я попросил дать картине название. Мэгги предложила мне самому это сделать и вполне одобрила название «Фейерверк».
Приехала пообщаться с нами ее подруга Фрида Абраго, наполовину принадлежавшая к племени лумми, наполовину — к окиналт. Мэгги рассказала, что несколько лет назад Фрида продала ей дом всего за 11 000 долларов, то есть примерно за треть цены.
Уже не первый раз я встречаюсь с бескорыстием индейцев, а также их нежеланием жить ценностями белых соседей. Но такое отношение имеет и обратную сторону — большинство индейцев не работает, а живет на государственное пособие. Как наши деревенские мужики, они уже с утра ищут опохмелиться, и эта деревня не была исключением.
Я распрощался с Мэгги и пообещал позвонить по окончании маршрута, но у нее даже не оказалось телефона. Ну, это было все равно, что у нас в России не иметь телевизора. Правда, Фрида дала номер своего телефона, но я до сих пор ей не позвонил — все жду, когда издам книжку и пошлю в подарок.
На подъезде к Ферндэйлу начальник полиции Дэйл Бэйкер встретил меня вместе с репортером газеты «Рекорд джорнэл» Джошем Барнхиллом. Громада Дэйл возвышался над щуплой фигуркой юного Джоша, и мне казалось, они стеснялись друг друга и держались на расстоянии.
Сфотографировавшись со мной на фоне телеги, они проводили меня к дому Марка Мацкевича и его жены Анн-Марии де Коллибус. Тех уже предупредили о моем приезде, и лошадь была устроена в саду за домом, а меня ждала спальня на втором этаже. Ване определенно понравилось пастись на грядках, но артишоки явно были не в его вкусе, зато кукуруза была то, что надо.
Анн и Марк встретились десять лет назад на Аляске, где он рыбачил, а она работала в ресторане. Поженившись, они приобрели рыболовецкий бот «Дансер» (танцор), а через несколько лет купили дом и переехали сюда, в Ферндэйл. Анна устроилась в школу преподавателем рисования, а Марк продолжает рыбачить. Каждый год в марте улетает он с командой на путину, где сам уже не рыбачит, а скупает рыбу у владельцев траулеров. Причем за месяц успевает заработать столько, что хватает семье до следующей весны.
Я не представляю, что же Марк делает остальную часть года, но, несомненно, огромный двухэтажный дом требует присмотра, как и сад с огородом. Есть у них еще обаятельная дочурка Микаэла, которая освещает дом. Вероятно, семья без нее давно распалась бы.
У Марка пустовал амбар, и я попросил разрешения поставить там телегу, после того как вернусь из Канады. Мои планы по поводу поездки в Австралию были весьма расплывчаты, и хорошо было бы иметь место для хранения сбруи и телеги, по крайней мере, на год. Лошадь я определенно решил продать, речь шла только о подходящем хозяине.
Утром Анна договорилась с директором о моем посещении школы, и, посадив на облучок Микаэлу, я предложил Марку править до центра города. Моросил дождичек, и когда мы приехали, около сотни ребят собралось в школьном дворе под развесистой сосной. Рассказав об экспедиции, я предложил задавать вопросы.
Несколько озадачил меня вопрос о том, к республиканской или демократической партии я себя отношу. По мне, между этими партиями почти нет разницы, и заправляют в них политики, для которых собственные амбиции прежде всего. А уж под каким лозунгом они делают карьеру, большого значения не имеет. Не состоял я и в коммунистической партии, потому как понял, что это была партия карьеристов и наивных, которые за ними следуют. Нынешние партии России сменили лозунги, но цели руководителей остались те же — деньги и власть. Но, по крайней мере, до недавних пор люди имели право выбора, за каким из этих карьеристов идти. Уинстон Черчилль сказал, что демократия, возможно, наихудшая форма правления, если не считать всех остальных. Ну, а на вопрос детей я ответил, что политикой не интересуюсь.
До самой границы дождь не оставлял нас, и, когда мы ехали через пограничный город Блэйн, от Вани шел пар. Я опасался, что защитники животных обвинят меня в издевательстве над лошадью и вызовут полицию.
Перед границей с Канадой была установлена железобетонная Арка мира с лозунгами: «Дети одной матери» и «Братья, живущие в единстве». По поводу первого лозунга у меня сразу же возникло сомнение. Верно, что до провозглашения Америкой независимости в 1776-м Канада и будущие США принадлежали одной матери — Великобритании. Правда, как неблагодарные детки, американцы вытолкнули в Канаду своих благодарных и преданных британской короне братьев вместе с маманей.
Теперь Канада считается конституционной монархией, и британская королева Елизавета II номинально является главой государства (не правительства). Но по Конституции 1982 года в Канаде государственными признаны два языка — английский и французский. Вот в этом и проглядывает еще одна мамаша канадских братьев — Франция. Дело в том, что если 40% канадцев ведут свои корни с Британских островов, то 27% страной происхождения считают Францию.
В отличие от США, в Канаде не привилась идея нации как плавильного котла, в котором перемешиваются собравшиеся народы, чтобы сформировать новое единство. Англоговорящая община Канады не объединена национальными, культурными либо религиозными принципами. В то время как канадских французов, кроме языка, объединяет почти стопроцентная принадлежность к католической церкви, а также многовековая традиция и культура изолированного проживания в этой стране. В провинции Квебек им удалось объявить официальным языком французский, следующей задачей поставлено создание государства Новая Франция, независимого от Канады и Британской метрополии.
Граница по 49-й параллели между США и Канадой была установлена в 1846 году. Действительно, с тех пор крупных конфликтов между странами никогда не возникало. Ну, называют канадцы американцев «янки», а те их «колонистами», но экономики двух стран так переплетены, что им друг без друга не обойтись. В отличие от мексиканцев, канадцы не очень стремятся перебежать в США, но и американцы не бегут на север. Поэтому, как правило, границу можно переехать без особых формальностей.
Я миновал ряды выстроившихся для проверки документов автомобилей и въехал на таможню, где у меня даже не спросили ветеринарных документов на лошадь. Конфисковав несколько оказавшихся на виду яблок, таможенник отправил меня в иммиграционную службу, где и начались издевательства.
Чиновник с номерным знаком «1875» и славянской мордой лица потребовал предъявить 1600 долларов наличными. Мотивировал он это тем, что в Канаде у меня должны быть деньги для прокорма себя и лошади, по крайней мере, на неделю.
На самом деле я не знал, как долго пробуду в этой стране. Поеду ли дальше на север или отправлю телегу из Ванкувера в Австралию, а лошадь продам и вернусь в США налегке. В кармане было всего 100 долларов, но кредитная карта «Виза» давала мне возможность в любой стране мира взять до 5000 долларов наличности. Славяномордого чиновника это объяснение не устраивало, и он потребовал вернуться в США и привезти пресловутые 1600. А я знал, что банк в Блэйне был уже закрыт, и деньги можно получить только через два дня, в понедельник.
Я отказался возвращаться назад и потребовал вызвать начальника. А тем временем проходящие автомобили обдавали лошадь выхлопными газами, шел дождь, и быстро темнело. Уже было поздно и некуда возвращаться, сено и зерно у меня кончились. Конечно же, добрые люди подходили и кормили Ваню фруктами, а таможенники вручили мне флаг Канады, страны, встретившей меня столь негостеприимно.
Начальник иммиграционной службы вызвал меня в кабинет и заявил, что в случае отказа вернуться в США меня арестуют, а лошадь отправят в карантин для животных. Уже будучи на пределе, я заявил, что готов на это — по крайней мере, лошадь будет накормлена и под крышей. Бюрократы несколько отступили и согласились меня пропустить, если кто-нибудь подпишет бумагу, что берет меня под свою ответственность. Но ведь я здесь никого не знал.
Чтобы совсем испортить мое пребывание в стране, пограничник «номер 1875» позвонил в Ванкувер, где у меня был предварительный договор с начальством конной полиции об остановке у них на пару дней. Вероятно, он объяснил им, что в этом случае те берут на себя всю ответственность за мое пребывание в стране, включая оплату возможных медицинских расходов и т. п. Похоже, это явно не было ими учтено. Во всяком случае, от конной полиции никакого формального приглашения я не получил и завис в неопределенности.
Коллеги этого чиновника сами чувствовали неудобство за него, и один из них, отозвав меня в сторону, извинился и объяснил, что этот «1875» с польской фамилией недавно здесь появился и очень уж хотел выслужиться перед начальством.
Курить-то в помещениях было нельзя, вот и вышел на улицу Ваню утешить и на груди его широкой поплакаться. А рядом с ним стоит девушка белокурая, с голубыми глазами, красивая, как первая любовь. Она четыре часа тому назад проезжала границу по дороге в США, а теперь возвращалась обратно и удивилась, что я так долго здесь делаю. Узнав о моих страданиях, она вызвалась подписать необходимые бумаги и прошла со мной в иммиграционный офис. Я видел и почти слышал, как «номер 1875» уговаривал ее этого не делать, но, в конце концов, Трэйси Робертс подписала документы. Мне разрешили проехать по территории Канады в Пойнт-Робертс, на маленький полуостров, принадлежавший США, где жила канадка Трэйси.


КАНАДА
 
5 октября

Меня впустили в страну на следующих условиях:
1. Запрещена работа в Канаде.
2.Запрещено получение образования во всех учебных заведениях.
3. Канаду я должен покинуть 7 октября.
4. Должен заполнить документ о выезде на границе 7 октября.
В общей сложности на границе меня продержали шесть часов, и не мог в темноте далеко уехать. Рядом с границей был кемпинг, но когда я добрался до него, размахивая фонариком, там не оказалось пастбища для лошади.
Прилегающая к границе территория была резервацией индейцев племени симиаму. Эти люди решили помочь бледнолицему и предложили устроиться на огражденной территории, которую они сдавали в аренду рекламной компании.
Индейцы проводили меня до места, привезли воду и сено для лошади, а мне копченой лососины и лепешек. Всем распоряжалась женщина лет сорока, и мужики слушались ее беспрекословно. Не знаю, практиковался ли в этом племени матриархат, или Джоан Чарльз была рождена лидером, но и я с удовольствием ей подчинялся. Устроив нас с Ваней, она на прощание написала: «Анатолий, приятно было встретиться с тобой и Ваней на вашем пути через Северную Америку. Счастлива, что нам удалось тебя устроить на территории Первой нации симиаму, рядом с границей США и Канады, около Белой Скалы, Британская Колумбия. Надеюсь, вы успешно закончите путешествие. Будучи здесь, наслаждайтесь СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЙ природой».
Я покинул стоянку рано утром и больше не видел индейских друзей, но надеюсь переслать им книгу с описанием этой встречи. Несомненно, отнеслись ко мне краснокожие лучше, чем белолицый брат-славянин, чиновник «номер 1875».
До Ванкувера на телеге лучше добираться по хайвэю Короля Георга, что я и сделал. Вскоре обнаружил, что, в отличие от США, здесь я был под постоянным оком полиции. Когда случайно свернул на скоростной хайвэй, уже через пару минут рядом оказался полицейский и развернул меня обратно на проселочную дорогу.
Ясно было, что до центра города мне за день не добраться, и во второй половине дня в пригороде Ванкувера, Суррее, я принялся искать подходящую ночевку.
Этот городишко катастрофически быстро застраивался дорогими домами, заселяемыми богатыми и бородатыми (как того требует их религия) сикхами и другими выходцами из Индии. Соседями их были иммигранты из Гонконга. Эти общины между собой не общались, как не общались они и с выходцами из Европы. Вероятно, через пару поколений их дети и внуки найдут общий, английский, язык, но и тогда они будут общаться внутри своих национальных общин. Это видно на примере индийцев и китайцев, приехавших сюда еще в начале века. Запад есть Запад, Восток есть Восток.
На углу 88-й авеню и 132-й улицы я узрел поле, где пасся скот зебуобразной породы, с горбами между лопаток. На шум телеги из трехэтажного, похожего на замок Тадж-Махал, дома вышла женщина в сари. Своей горделивой осанкой, презрительным видом и крючковатым носом напоминала она бывшую президентшу Индии, убиенную Индиру Ганди.
На просьбу о пастбище для Вани сариносица заявила, что ее мужа нет дома, а без него она решить ничего не может. Я не очень-то и надеялся на другой ответ, зная, что живущие в США индийцы гостеприимством не отличаются. Как себя ведут индийцы в собственной стране, мне неведомо. После того как в 1979 году посольство Индии отказало мне в визе для въезда в эту страну и не удалось сделаться отшельником в Гималаях, мой интерес к ней увял. Я решил, что эта страна ничего более интересного, чем эпос «Рамайяна» и учения йоги, не создала, и больше туда не рвусь.
Я проехал к входу в городской парк «Медвежий ручей» и, остановив полицейских, спросил разрешения на ночевку на лужайке парка. Они указали на наиболее подходящее место и обещали позднее подъехать и присмотреть за мной и Ваней.
Вот уж Ваня вдоволь повалялся на шелковистой мураве парка. Я же познакомился с хромым пенсионером Бентом Костером, который с тросточкой прогуливался по парку в надежде быть кому-то полезным. Он сам предложил помощь по устройству и съездил в магазин за продуктами и бутылкой водки. Я же развел костерок и выложил на стол копченую лососину и лепешки — подарок индейцев. Мой новый друг удивился подаркам и дружбе моей с индейцами. Белые обитатели Канады редко общаются с индейцами, имея самое туманное представление об этих аборигенах.
Долгие годы Бент работал матросом на датских, а потом канадских сухогрузах. Выйдя на пенсию, получает ее одновременно от правительств двух стран. Это порядка 1600 канадских долларов в месяц, что хватает ему самому, а еще он отстегивает от пенсии деньги в помощь своим безработным соседям.
Я соорудил шашлык из колбасы, и мы до полуночи сидели около костра и рассуждали о политике. Бента бесило поведение жителей провинции Квебек, желавших отделиться от Канады. Ихняя родина-мать, Франция, не может смириться с тем, что в 1759 году англичане выкинули их из Квебека. Французы, проиграв большинство войн прошлого и этого веков, недавно проиграли и языковую войну — международным языком сделался-таки английский. Вот и пытаются отбить у Канады франкоговорящую провинцию. Еще в 1962 году не выигравший ни одного сражения помпезный носоносец, генерал и президент Франции Шарль-Андрэ-Мари-Жозеф де Голль, прилетев в Квебек, произнес провокационную фразу: «Да здравствует Франция!» Понятное дело, имел он в виду создание государства Квебек или Новая Франция, что явно не по нутру ни Британии, ни Канаде. Но возможно, что это будет на руку США, так как при таком исходе многие жители других провинций будут голосовать за присоединение Канады к США. Ведь уже сейчас более половины канадской индустрии принадлежит южным соседям. Похоже, что сепаратистские тенденции не только  российская головная боль.
Я чувствовал себя вполне безопасно в этом парке, что не всегда было в парках американских. Даже подростки не надоедали приставаниями, а играли себе в футбол и баскетбол. Территория была хорошо освещена и охранялась полицейскими на велосипедах. Несомненно, главным охранником был Ваня — в его присутствии люди не могли вести себя не по-людски. Им хотелось ласкать лошадь.
Утром вырулил опять на хайвэй Короля Георга (у англичан было почти столько же королей Георгов, сколько у французов Людовиков), и потянулся к следующему пригороду — Новый Вестминстер. Люди ехали в церкви и храмы либо возвращались из них, поэтому дорога была забита машинами, но проезжие находили время, чтобы помахать рукой или просто улыбнуться.
Исключение составляли индийцы и китайцы, вообще не обращавшие внимания на лошадь. Я полагаю, оттого, что в их странах лошади не играли столь важную роль в истории развития, как у европейцев или американцев.
Полиция остановила меня после пересечения могучей реки Фрэзер. В Канаде дорожная полиция почему-то называется конной, хотя давно уже лошадями не пользуется. А вот действительно конная полиция в Ванкувере называется просто «конным патрулем полиции». Так вот, конная полиция в лице констеблей Брайана Нипстрома и Билла Гранта проверила у меня документы, но отпустила с миром, посоветовав ехать по второстепенным улочкам. Да не учите ученого!
Приближаясь к центру города, напоролся на политическую демонстрацию. Вдоль дороги стояли тысячи глубоко верующих христиан с плакатами: «Аборты убивают души и тела младенцев». Они протянули мне листовку, из которой я узнал, что демонстрация называлась «Ванкуверской цепью жизни». Ее участники призывали: «Пусть Господь вас благословит за противостояние убийству нерожденных детей! Помните, что Господь пожертвовал своим Сыном ради нашего спасения. Иисус Христос заплатил долг, за который мы никогда не расплатимся. Он своим примером продемонстрировал любовь к нам. Благослови вас Господи, спасибо».
Я не люблю иметь каких-либо долгов, а особенно тех, которые никогда не смогу выплатить. Эта доктрина христианства о неоплатном долге перед Христом-Спасителем, а также идея нашего первородного греха и несовершенства всегда были для меня неприемлемы. Я никому не должен и рожден был чистым, как солнышко. Правда, пообтрепался да погрешил с тех пор, вот и каюсь регулярно.
Что же касается этих энтузиастов борьбы с абортами, то их идея звучит глупо. Особенно когда в мире каждый день рождаются миллионы ненужных обществу детей. Вероятно, такой библейский подход был оправдан во времена родового строя, когда выживание племени зависело от количества рождаемых детей. Сейчас же проблема состоит не в увеличении, а скорейшем сокращении рождаемости на планете. Если род человеческий вообще хочет выжить. Я бы посоветовал этим активистам переключить энергию на спасение уже рожденных детей  или диких животных.
Автомобильное движение не очень волновало Ваню, но в центре города появились троллейбусы. Каждая встреча с этаким чудовищем, рога которого торчали в небо, приводила лошадь в ужас. Мне пришлось идти рядом с ним, ведя за уздечку, поглаживая и успокаивая. Через забитый автомобильными пробками центр города мне удалось пробиться к парку Стэнли, где находились конюшни конной полиции.
Нельзя сказать, чтобы лица полицейских расплылись в улыбках, когда моя телега развернулась перед входом в их офис — такой подлянки они от меня не ожидали. Ведь на переговорах с иммиграционным чиновником они не подтвердили свое желание меня принять. Вот и решили, что уже избавились от назойливого посетителя. Ну а куда мне еще было деваться? До места жительства Трэйси Робертс я сегодня добраться не мог, кроме того, я не был уверен, что меня точно там ждут. Был еще один момент — в трудную минуту я всегда обращался к помощи полиции и никогда не получал отказ.
В этот воскресный вечер бывшим на месте младшим чинам полиции не с кем из начальства было посоветоваться, что со мной делать. Скрепя сердце они устроили лошадь в грязном загоне, бросив ей несколько охапок сена. Дали они Ване и немножко зерна, посетовав, что здесь не США и годовой бюджет конюшни всего 37 000 долларов.
Чтобы предупредить возможный отказ начальства во временном гостеприимстве, я, как бы между прочим, упомянул, что пригласил на утро корреспондентов газет и телевидения, это я действительно сделал по дороге на конюшню.
Привыкнув в пути к взаимопомощи лошадников, я навестил находящуюся рядом конюшню владельца карет, у которого было десять лошадей-тяжеловозов для перевозки туристов. Я был ошарашен его категорическим отказом в устройстве моей лошади — дюже избаловался я американским гостеприимством. Уж чисто по инерции предложил этому итальяшке купить у меня лошадь. Он злорадно согласился приобрести Ваню по цене конского мяса — 70 центов за килограмм. Больше разговаривать нам было не о чем.
Успокоился я только после того, как погулял вдоль клумб с коллекцией роз в Шекспировском саду. Поднявшись на холм, оказался у подножия памятника основателю парка. В 1889 году лорд Стэнли, губернатор Канады, открыл этот парк, как он сказал, «для использования и наслаждения людей любых цветов кожи, убеждений и привычек, во все времена». Лорд Стэнли напомнил мне Ленина, но нашему бородастику на монументах никогда не позволяли поднимать две руки. А этот бородатый мужик, вознеся обе руки, благословлял будущих пользователей этого действительно замечательного творения парковой архитектуры.
Сверху открывался вид на Угольную гавань с множеством яхт и лодок, бороздивших ее поверхность, и причалов, где их обитатели могли жить в своих яхтах, оставаясь на плаву. Но, как символ меняющихся времен и обитателей этой жемчужины Тихого океана, на противоположном берегу возвышался только что построенный замок гонконгского миллиардера. Все граждане Гонконга сейчас автоматически получают канадское гражданство, если могут предъявить властям 300 000 долларов. А вот у русского мужика и 1600 не нашлось.
На центральных улицах Ванкувера полно ресторанов и кафе, забитых представителями всех племен и народов. Улица Диман была особенно европейской, и обитатели ее были, в основном, выходцами из Польши и бывшей Чехословакии. Я не мог себе позволить зайти в кафе и, заказав там что-либо, побеседовать за жизнь. А исть-то хочется!
Вот и завернул в гастроном «Сэйфвэй», где всегда цены относительно низкие. А как увидел эти цены, так и ошалел — они раза в полтора были выше американских. Да еще нужно было заплатить за покупку 14% налога. Теперь я понял, почему американцы не стремятся жить в Канаде. Пришлось вернуться к телеге и на ужин открывать консервы.
Утром корреспондентка газеты «Провинция» Джуди Свенсон приехала на конюшню брать интервью. Бедняга не могла даже приблизиться к Ване, страдая аллергией на запах лошадей. Я посвятил ее в перипетии взаимоотношений с иммиграционными службами. Джуди сказала, что с радостью приедет опять, если власти решат меня выдворить отсюда. Телевизионщики тоже приехали поснимать и предложили прокатиться с ними по центру города, при этом они попросили эскорта конной полиции. Здесь моим хозяевам некуда было деться, и они выделили для эскорта моей телеги двух всадников, чтобы ехать впереди и сзади моей колымаги.
Но висела надо мной угроза преследования, поскольку срок визы заканчивался. Констебль Майк Кунцевич решил съездить со мной в главный иммиграционный офис. Там нас довольно быстро допустили до начальства. Чиновники предложили мне заплатить 65 долларов за продление визы на шесть месяцев, но у меня не было ни денег, ни желания платить эту сумму. Ну, а честно признаться, мне хотелось посмотреть, как бюрократия будет справляться с такой неординарной ситуацией выдворения из страны лошади и русского человека.
Мои, уже ставшие приятелями, полицейские не были обрадованы этим отказом. Они знали, что если отдадут приказ, им-то и придется меня арестовывать и вывозить на границу. Выход они нашли, позвонив Трэйси Робертс, моей спонсорше, подписавшей гарантийное письмо. Она подтвердила согласие принять меня у себя дома в Пойнт-Робертсе, на территории США.


ПОЙНТ-РОБЕРТС
 
8 октября

Констебли Грант Рэйнсли и Майк Кунцевич приехали с коневозкой и погрузили туда Ваню, на другую машину с платформой принайтовили телегу. Вот такой процессией мы отправились к границе США. Проезжая центр Ванкувера, они не забывали выполнять свои полицейские обязанности: выписали мужику штраф за неправильную парковку, а другого прищучили за проезд на красный свет. Впервые оказавшись в полицейской машине, я с удивлением поймал себя на том, что теперь и думаю, и чувствую по-полицейски. Я словно орлом парил над толпами этих потенциальных преступников и в любую секунду готов был спикировать на нарушителя и заставить его вести себя так, как считал нужным. У меня даже появился инстинкт хватания за ручку несуществующего пистолета. Оказывается, власть над людьми — болезнь, и заразная.
Уже через час, без всяких формальностей миновав границу, подъехали к дому Трэйси. Эта красота моя голубоглазая была занята ремонтом дома и вышла к нам перепачканная краской, но тем еще более обаятельная. Я всегда смеялся над дурацкой поговоркой о ложке дегтя в бочке меда — ну и пусть будет медок с запашком дымка!
Не успели мы приступить к разгрузке, как из соседнего дома фурией вылетела женщина. Оттолкнув Трэйси, она бросилась к полицейским с жалобами на плохое поведение моей спасительницы. Прекрасное лицо Трэйси исказилось и побагровело от праведной ярости, и она перешла в контрнаступление. Женщины грудь в грудь, словно клуши, наскакивали друг на дружку и на полицейских, крича что-то неразборчивое .
Констебли, хотя и в форме, были все-таки на территории США. Они попытались объяснить женщинам, что в чужой стране у них нет права вмешиваться в их дела. Пикантность же состояла в том, что женщины были тоже канадскими гражданками и привыкли жаловаться канадским полицейским.
Взаимные обвинения были настолько абсурдными, что не хочется даже их описывать. Вкратце — соседка упрекала Трэйси, что та плохо ухаживает за своей старой лошадью, а Трэйси обвиняла Кристину во вмешательстве в ее частную жизнь. Полицейские едва отбились от женщин, объяснив, что с взаимными претензиями те должны обращаться к местному, американскому шерифу.
За последние два дня, несмотря на наши противоречия, я успел сдружиться с этими представителями власти. Жаль, что общение с людьми по дороге бывает слишком кратким, чтобы узнать их лучше. Вот и здесь, только когда Майкл Кунцевич подарил мне детскую книжку для раскрашивания, я узнал, какой он великолепный художник и добрый человек. Майкл на собственный кошт издал эту книжку с картинками лошадей и всадников и раздавал бесплатно детям, которых встречал, патрулируя город. В дневнике он оставил запись: «Счастливо закончить маршрут, и запомни: никогда не бывает плохих дней, когда ты на лошади — только хорошие или еще лучшие дни». Его партнер и начальник, Грант Рэйнсли, выразился кратко: «Анатолий, — ну и путешествие! У тебя есть что рассказать. Наилучшие пожелания от конного подразделения полиции Ванкувера».
Они решили использовать пребывание на территории США для закупки спиртного впрок. Как я уже писал, в США цены значительно ниже, чем в Канаде. Я отправился с ними в торговый центр, и уже там мы распрощались окончательно друзьями.
На берегу океана стоял бар «Таверна Киниского». Летний сезон закончился, и посетителей было мало. Я заказал кружку темного ирландского пива «Гиннесс» и, прихлебывая его терпкую горечь, со смыслом уставился на океанскую даль. Говорят, отсюда можно видеть резвящихся китов. Но, видимо, тем не пристало резвиться, поскольку закончился сезон размножения. Киты — не люди, секс у них не хронический, а периодический, хотя они тоже теплокровные животные.
Устав от осмысленной бессмыслицы наблюдения за поведением китов, решил понаблюдать, как резвятся теплокровные посетители бара. За стойкой рядом индеец с черной косой и огромной серьгой в ухе тоже наслаждался пивом, а пол вокруг него был усеян билетиками лотереи. Он сказал, что за полчаса спустил 150 долларов. Неизвестно, сколько он еще намеревался истратить — предсказатель племени пообещал ему сегодня удачливый день. Американские индейцы за последние годы в своих игорных домах научились зарабатывать деньги на слабости белых к деньгам. Этот же индеец явно решил доказать, что он ничем не хуже белых.
К вечеру бар под завязку наполнился клиентами. Все они были канадцами, приехавшими сюда попить пиво, которое было в полтора раза дешевле, чем у них в стране. Они мне напомнили финнов, катавшихся на выходные через границу в Ленинград, чтобы вот так же нализаться там почти на халяву.
Когда в 1846 году установили американо-канадскую границу, то 49-я пограничная параллель отсекла этот кусок полуострова Канады, и он оказался владением США, но по земле сюда можно добраться только через Канаду. Я решил обойти Пойнт-Робертс площадью порядка пяти квадратных километров. Населен он в основном канадцами, купившими здесь недвижимость. Пешком можно было легко пересечь границу, но проезжей была только дорога, по которой мы сюда приехали. Выстроившиеся сплошным рядом вдоль границы дома фасадами выходили на Канаду, а задними дворами на мелкую канаву, отмечавшую границу США.
Вернувшись в дом Трэйси, я нашел ее в вихре руководства деятельностью двух уборщиц и плотника. Она носилась по своим владениям и раздавала указания, которые никто не воспринимал. Уборщицы-полячки не понимали по-английски, а плотник Джим Скотт давно уже понял, что «выслушай женщину — и сделай наоборот».
Джим был давним приятелем Трэйси и ее мужа, с которым она была в процессе развода. Большую часть года Джим жил у себя на ферме, расположенной в горах острова Молокаи. Двадцать лет назад он впервые оказался на Гавайских островах и влюбился в них навсегда. На его счастье, тогда на продажу был выставлен участок земли в четыре гектара, и всего-то за 23 000 долларов. Естественно, денег таких у Джима не было, и он ринулся к отцу в Детройт, чтобы занять эту сумму.
Отец всю жизнь проработал на конвейере автомобильного завода и считал, что на Гавайи можно ехать отдыхать после выхода на пенсию, а не до. Сын же решил начать жизнь с отдыха, что было явно против моральных устоев старого американского пролетария. Несколько дней длилась битва идеологий, но молодость победила. Правда, деньги были даны Джиму под высокий процент, и недвижимость переходила в собственность отца в случае неуплаты долга. На остров Молокаи Джим вернулся хозяином фермы. Он смог за десять лет расплатиться с отцом, работая на строительстве домов в столице штата, Гонолулу.
Вот и кайфует Джим в долине Вэлуа, что переводится с гавайского «много воды», названной так из-за трехсот водопадов, обрушивающихся с гор в долину. Соседи — ему под стать: работают только изредка, питаясь тем, что выращивают на своей земле. Кличка у него там — Манговый Джим, данная за пристрастие к выращиванию манговых деревьев. Есть у него также вкуснейшие сорта маниоки и других островных фруктов и овощей. Когда хочется мяса, Джим подстреливает в горах дикую свинью и делится добычей с соседями. Они также не забывают о нем, практикуя коммунистические отношения на отдельно взятом острове. Электричество и телефон в долине считаются дьявольской придумкой и жителями туда не допускаются.
Пытаются обитатели долины приучить к земледелию гавайцев, которые давно уже покинули свои земли и переехали в города. Взрослые вряд ли вернутся к занятию предков, но их дети приезжают сюда группами. Они учатся у этих европейцев утерянным секретам гавайского земледелия и охоты. В долину можно попасть только вертолетом или катером. На пляже островитяне установили знак: «Посторонним вход воспрещен», и хотя установка этого предупреждения незаконна, но знак выполняет свою функцию. Залетные туристы обходят эти места стороной.
Весной обаятельная Трэйси призвала Мангового Джима на помощь в перестройке дома, и он надеялся, что справится за шесть недель. Прошло четыре месяца, а конца работам не видно. Трэйси принадлежала к типу женщин-звезд, которые не могут жить без планет-людей, их окружающих. Все должны были вертеться около нее и своим несовершенством подчеркивать ее исключительную красу. Важно еще, чтобы люди около нее были чем-то заняты, будь то переноска мусора с места на место или ремонт дома. Помощники должны постоянно двигаться, и не столь важен результат, как процесс движения.
В поселке Пойнт-Робертс она владела магазином модной одежды, рядом с которым было здание бывшего кинотеатра. Трэйси использовала его в качестве склада ненужных вещей. Вывозка мусора здесь черезвычайно дорога, и жители годами накапливают такие вещи, не зная, куда их девать, и она не была исключением.
Утром она призвала меня и Джима на этот склад ненужностей рассортировать вещи и выбросить лишние. Мероприятие длилось пять часов и состояло в том, что мы перетаскивали барахло из одной части здания в другую и освобождали пространство сцены. Трэйси пришла в голову блестящая идея, что после завершения ремонта дома она поставит пьесу для одного актера. Не нужно было ломать голову, кто будет этим актером. Я был на постановке подобной пьесы в Рэдмонде и заранее жалел аудиторию Пойнт-Робертса.
Уже два месяца Джим клялся себе, что назавтра собирает вещички и сломя голову летит к себе на Гавайи. Но «простушка» Трэйси умела манипулировать людьми, Манговый Джим не был исключением. Известно, что сила женщины в ее слабости, и в этом плане с Трэйси мало кто  мог сравниться.
Она и мне предложила остаться пожить на пару недель, но, насмотревшись на Джима, я с поспешной благодарностью отказался. Если бы остался, то этой книги не было бы, а я бы так и переставлял ненужности.
Я позвонил в столицу Британской Колумбии Викторию, и мне назначили встречу с исполнительным директором провинции, Роном Викстромом. Он ждал меня в два часа после полудня. Об этом звонке от Трэйси узнали в иммиграционном офисе. Чиновник «номер 1875» позвонил Трэйси и предупредил, что, во-первых, срок моей визы истек, а во-вторых, мне не разрешат на пароме перевозить лошадь с телегой в Викторию.
Утром я приехал на пограничный пункт в надежде прорваться к пристани парома, поплыть на встречу с директором Викстромом и рассказать ему, как грубо со мной обращались его подчиненные. Ан фигушки — Система поджидала меня на границе. Иммиграционный чиновник протянул мне бумагу, где было указано, что срок моего пребывания истек, и я должен без отклонений следовать на пограничный пункт Блэйн, через который несколько дней назад въехал в Канаду.
Джим и Трэйси приехали меня проводить и решили оставить заметки в дневнике. Джим написал: «Анатолий, иди вперед, и все последует. Наилучших тебе времен. Алоха нуи лоа. Манговый Джим». Он пригласил приезжать в гости в любое время года — на острове Молокаи всегда тепло.
Трэйси оставила Джима на границе и решила проехать со мной на телеге пару километров, и написала в дневнике: «Анатолий, ты необыкновенный человек, и я действительно получила удовольствие от общения с тобой. Желаю тебе безопасности в дороге и жизни. Пусть жизнь будет как то кленовое дерево, которое с возрастом становится красивее. Твой друг Трэйси».
Алоха, мои друзья!


ОБРАТНО В БЛАГОСЛОВЕННУЮ АМЕРИКУ

11 октября

Лора Куроедова встретила меня в городке Дельта с распахнутыми от удивления глазами и нашей, русской улыбкой.
– Ой, да откуда же вы взялись? Я русских уж полгода не видела!» — пропела она московским говорком.
Была она замужем за канадцем, но не порывала связей с родиной, занимаясь восстановлением бойскаутского движения в России.
Я несколько этому удивился, так как до революции бойскаутское движение в России было в зародышевом состоянии и не пользовалось особой популярностью. Сменившее его пионерство переняло идеи скаутского движения, придав ему идеологический красный оттенок. Теперешние властители России, запретив компартию и комсомол, заодно расправились и с пионерской организацией, в которой не так уж много было коммунистической идеологии, а в названии ее имелось даже что-то американское. Этот идеологический вакуум наши идеологи решили заполнить импортом бойскаутизма. Ребята из Москвы должны были приехать сюда за опытом.
Обаятельная Лора была счастлива играть в этом активную роль, а я был бы счастлив отвлечь ее и забрать к себе в телегу. Вероятно, она почувствовала мое любвеобилие, написав: «Желаю много любви и успехов», а в порядке компромисса попросила навестить подругу в Москве. Я был вынужден пообещать ей навестить эту вотчину боярина Лужкова, хотя знал, что Москва любви и слезам не верит.
Надеюсь, что констебли Майк Лири и Джон Пулин просто так подъехали познакомиться, а не были посланы иммиграционными властями, чтобы проверить, в правильном ли направлении я двигаюсь. Во всяком случае, они были дружелюбны, подарили нашивку своего департамента с королевской короной и посоветовали кратчайшую и наилучшую дорогу по дамбе вдоль залива. Они даже позвонили в полицейский участок около дамбы и попросили тамошних констеблей открыть ворота и показать направление.
Дорога вдоль дамбы, действительно, оказалась великолепной и без единой машины, поскольку была закрыта для транспорта. Даже смотрители парка ездили здесь на велосипедах. На границе парка горделиво красовался дом-замок, окруженный забором. Его обитателем оказался личный доктор свергнутого аятоллой Хомейни шаха Ирана, здесь он спасался от мести исламских религиозных фанатиков, чувствуя себя более безопасно, чем в США.
Вскоре я свернул не на ту дорогу, которая мне нужна, и был вознагражден за ошибку тем, что встретил Кристину, соседку Трэйси и яростную ее ненавистницу. Вот уж отвела она душу, рассказав все, что думает об этой... и т. д. Я должен признаться, что правда — это единственная женщина, которую мужчина не хочет видеть голой. Поэтому срочно постарался забыть все плохое о Трэйси, и в памяти она всегда будет моей эксцентричной, но прекрасной спасительницей.
Наконец-то у Кристины появилась возможность покормить Ваню морковкой, ведь в Пойнт-Робертсе такие попытки всегда пресекались моей хозяйкой. Дядюшка Кристины, Кен Дэвис, разводивший скот голштинской породы, решил подарить мне на память свою старую соломенную шляпу. Он приписал в дневнике: «Анатолий, пользуйся моей шляпой и носи ее в добром здравии». А Кристина добавила: «Вы добрый и понимающий человек — замечательный посол своей страны! И Ваня тоже!»
Уже в сумерках приехал я в городок Суррей и зарулил к дому, возле которого разглядел огражденное пастбище. Арендовавший дом Дэвид Фэй позвонил хозяевам, которые не только разрешили лошади пастись там, но и привезли для моего сокровища мешок овса.
Настроение у Дэвида было отвратительное. От него не только ушла жена, а дочка бросила школу, но еще, вдобавок, в тот день женился его друг Алекс. Пока мы сидели на веранде, друг наверху проводил брачную ночь так, что дом сотрясался. Наконец молодожены с осоловелыми глазами спустились вниз и обрадовали нас сообщением, что все это они придумали — никакой свадьбы не было. Решили ребятки попрактиковаться.
Более серьезные намерения были у пришедших навестить нас Черри Доло и Санжа Кован. Они недавно закончили школу и хотели пожениться. Родители Черри были яростно настроены против брака, и не только из-за того, что они были слишком молоды, но и по расовым причинам. Черри – европейского происхождения, а Санжа родился в Индии. Они были такие замечательные ребята, что я влюбился в обоих и напросился на свадьбу.
На следующее утро, по дороге к границе, около телеги остановился грузовик с сеном, и его хозяин Арнольд Витчен пытался уговорить меня взять с собой столько сена, сколько захочу. Арнольд был иммигрантом из Румынии и владел фирмой по торговле люцерной, тимофеевкой, сеном и соломой. Я поблагодарил его, но сена не взял, поскольку в эту пору всегда можно найти зеленое пастбище. Да и места в телеге не было.
На пограничном пункте в Блэйне я решил зайти в торговый центр, где без налогов продавались алкоголь, сигареты и другие товары. Лошадь пришлось привязать около ворот, так как при въезде туда было установлено препятствие типа металлических граблей, позволявшее машинам въехать внутрь двора, но мешавшее вернуться тем же путем.
Кассирша взяла с меня деньги за бутылку джина и попросила назвать номер моего автомобиля. Пришлось объяснять, что у меня не автомобиль, а телега, и номерных знаков не один, а пятнадцать. Такого еще в ее практике не было, и она вызвала директора магазина. Тот, поколебавшись, послал со мной охранника с заданием записать хотя бы один из номеров, не обращая внимания, что все они просрочены.
Я въезжал в США с надеждой, что чиновники на границе попросят у меня паспорт, а я им расскажу обо всех издевательствах их канадских коллег. Да только никто меня не остановил и не спросил паспорт. Даже некому было пожаловаться.
В Блэйне ко мне подъехал парень на велосипеде с двухколесным прицепом и представился Хантером Мэном, «человеком-кино». Он ездил по маленьким городам США и Канады с кинопроектором и показывал детям и взрослым фильмы на открытом воздухе, не беря со зрителей платы. Проехал он уже 15 000 километров и показал кино в 324 местах. Сейчас направлялся в Южную Америку, а потом в Европу.
Во времена видеомагнитофонов в каждом доме этот человек пытался вытащить людей из скорлуп-домов, чтобы они общались между собой на улице. Вспомнилось, как в глубоком детстве мы, пацанва, смотрели кино на улице, а экран был сделан из простыни. Здорово было смотреть на экран с противоположной стороны — у героев правая и левая стороны тела менялись местами.
Хантер поехал дальше в будущее и прошлое, а на прицепе было написано по-английски: «Кинофестиваль на колесах», и еще почему-то и по-русски — «Мир».
Меня же пригласил в гости Ричард Чарльз Старгилл, чтобы показать свой паром «Зуек». Ричард до пенсии работал школьным учителем, а в свободное время занимался реставрацией морских судов. «Зуек» был построен во время Второй мировой войны для переправки рыбаков на путину из Блэйна на Аляску. Почти 40 лет паром верно служил рыбакам, а потом его отправили на корабельное кладбище и забыли.
Ричард случайно узнал о героической трудовой биографии «Зуйка» и решил его восстановить в прежней красе. Он организовал пенсионерскую команду «Друзья «Зуйка»», и в течение восьми лет реставрировал ветерана. Его назначили капитаном судна, и летом он ходит на нем по заливу с туристами на борту, рассказывая об истории рыболовства в этом районе.
Есть у Ричарда и свой рыболовецкий бот, названный в честь дочери «Анна». Каждый год Ричард отправляет его баржей на Аляску, а сам летит туда самолетом. Десять лет назад за три дня путины он ловил рыбы на 30 000 долларов, но и сейчас не жалуется на заработки. А еще в своем саду показал мне Ричард около пятидесяти видов бамбука, коллекцию которого он пополняет каждый год. Этот пенсионер был моложе большинства молодых.
По дороге в поселок Ферндэйл мне попались два русских мужика, которых сразу можно было выделить из толпы американцев — они лузгали подсолнечные семечки и плевались шелухой. Будучи недавними иммигрантами, они все еще восхищались, что здесь продают кроме обычных семечек еще и подсоленные, а также лущеные. На самом деле Виктор и Назар Гамдисей оказались турками, бежавшими из Азербайджана и приехавшими сюда недавно. По-английски не кумекали, но были дружественны и гостеприимны не менее американцев. Ребята пригласили переночевать у себя в доме и обещали приготовить шашлык под водку. Я был вынужден отказаться от заманчивого предложения, поскольку около дома не оказалось пастбища. Написали они в дневнике: «Анатолий, желаем тебе удачи во всех делах».
Через пару часов дороги я заметил подходящую ферму и зарулил на огонек. Ее хозяева, Пат и Надин Гровер, оборудовали пастбище для моей лошади и принесли ведро зерна. Ввели они меня в смущение, предложив дать лошади охапку сена. Забыл я, что в это время года трава уже не накапливает питательных веществ на зиму и  по питательности чуть выше газетной бумаги. Правда, в каменных джунглях Калькутты я обнаружил, что главной пищей священных коров является бумага, собираемая ими на помойках.
Фермеры содержали 4 свиньи, 4 лошади, по 5 кошек и собак. Для видимости сельского зяйства они разводили карликовых коз. Узнав это, я только тогда понял, почему в их визитке было написано: «Продаем наших детей».
Надин убирала в убежище для брошенных животных, и обитатели фермы были когда-то брошены их равнодушными хозяевами. Патрик был важной шишкой в канадском отделении компании «Сэйфвэй», владевшей магазинами по всему миру. Он глава департамента по оценке производительности работников торговли, именно он решает, кого повысить, а кого понизить в должности и зарплате. Я поинтересовался: – Пат, ты, значит, — типа Большого Брата из книги Оруэлла «1984 год», и можешь решать будущее тысяч людей?
Он нисколько не смутился и попытался мне объяснить, что у компании есть объективные критерии оценки производительности труда работников, и личностный фактор не играет роли. Ох, сомневаюсь! Слава Богу, что я у него просто гость, а не работник «Сэйфвэя».
Хозяева решили поужинать со мной в ресторане города Линден. По дороге я удивился чистоте и безлюдности улиц этого городка. Надин объяснила, что здесь живут потомки голландцев, всегда отличавшихся аккуратностью и педантичностью. Вот уж где мне бы места не нашлось.
Рестораном «Жорж» управляли необъятный Жорж Овен и его тощенькая, морщинистая жена Стелла, которая была значительно старше. Я не упустил случая опозориться, спросив у Жоржа имя мамы, указав пальцем на Стеллу. А ведь моя мама учила меня в детстве никогда пальцем на людей не указывать!
Фирменным блюдом ресторана были жареные бараньи ребрышки. Ох, не надо бы Жоре в ресторане работать! С трудом он протискивался между столами и нагибаться не мог из-за живота необъятного. Он решил сам обслужить нас и расписаться на меню своего ресторана. Меню ресторанов, которые посетил по дороге, я подклеивал в путевой журнал, чтобы и через 200 лет люди знали, почем и чем нас кормили. Так вот — блюдо этих ребрышек стоило 8.95 доллара, а с чаевыми 10.00.
Следующий день 13 октября был практически последним днем экспедиции — дальше Ферндэйла ехать я не собирался. Нужно было найти хорошее место для лошади, а телегу со сбруей оставить здесь, чтобы при первой возможности отправить их в Австралию.
Я вернулся в дом Анн-Марии и Марка Мацкевич, где гостей было невпроворот. Отец моей любви Лори приехал сюда с женой отдохнуть перед дорогой в Португалию, где он собирался писать этюды. Пол Гленн оказался знаменитым американским художником. Его жена Кэтти была подругой Анн-Марии и лет на 20 или 30 моложе Пола, что не мешало им быть счастливыми. Пол нарисовал в моем дневнике мощный дуб, теряющий листья под напором ветра, но не сгибающийся — прекрасная аллегория. Кэтти приписала рядом: «Всего доброго, Анатолий, в вашем путешествии вокруг мира. Кэти Кэлли, мачеха Лори».
Еще одним гостем был Майкл Шмидт, плотник с Аляски и друг Марка. Его мотоцикл «харлей-дэвидсон» был припаркован перед домом и сверкал хромированными ребрами. Я никогда еще не сидел на этой американской легенде, и Майкл с удовольствием прокатил меня по центру Ферндэйла. Я попросил его написать о себе в дневнике, что он и сделал:
«Анатолий, приятно было встретить тебя и Ваню. Мне нравится твоя бродячая душа. Пока мы сидим в доме Марка и Анн-Марии, я думаю о твоем и моем путешествиях. С начала сентября я путешествовал через штаты Вашингтон, Орегон и Висконсин по проселочным дорогам на моем толстяке Харлей-Дэвидсоне. Этот мотоцикл был моей мечтой 23 года, и наконец я смог совершить на нем путешествие, о котором так долго мечтал. Желаю удачи и многих приключений. Дорога — это приключения. Счастливых путешествий, русский пилигрим. Я же возвращаюсь домой — на Аляску! Прекрасное место. Если соберешься ехать в этом направлении — буду рад видеть».
В этот мой приезд оказалось, что Анн-Мария страдает аллергией к лошадям. Поэтому мне пришлось перебраться с Ваней через дорогу, к соседям. Билл и Бэкки Габер содержали пару арабских скакунов и были счастливы кормить Ваню до тех пор, пока я найду ему подходящий дом.
Билл работал прорабом на стройке, но уже несколько месяцев сидел дома после того, как сломал на работе ключицу. Я спросил его, получил ли он специальное строительное образование, на что он, рассмеявшись, ответил:
– Ну а как же — посредством подзатыльников от родителя и собственных проб и ошибок.
У них не было детей, поэтому усыновили племянника Бэкки, Джоша, и отдавали ему всю нерастраченную родительскую любовь. Я надеялся, что и Ваня найдет место в их сердце. Краюшкой круто посоленного хлеба подозвал моего друга, партнера, любимца и кормильца, обнял его мощную, теплую шею. Хотелось уронить скупую, мужскую слезу, но Ваня смахнул хлеб с ладони, фыркнул, мотнул головой и отправился в компанию своих родичей. Он тоже не любил сентиментов.
На следующее утро Билл подвез меня на автобусную станцию, откуда я мог доехать до аэропорта в Сиэтле. Он заверил меня, что будет содержать мою лошадь столько времени, сколько мне понадобится для поисков новых хозяев. Вскоре таковые нашлись, и мой Ванечка возит теперь туристов вдоль набережных Сиэтла, радуя детей и взрослых.
Ожидая автобуса, я познакомился с парнем лет тридцати, который сидел в спортивной инвалидной коляске. Тим О’Коннел возвращался с соревнований для инвалидов «Полночный марафон», ежегодно устраиваемых на Аляске. Он проехал 600 километров из Фербенкса до Анкориджа и занял пятое место из десяти.
Только в этом году Тим, несмотря на паралич ног, смог проехать около 5000 километров. Узнав о моих планах путешествия по Австралии, он сообщил, что собирается проехать там на инвалидной коляске марафонскую дистанцию. В дневнике написал: «Ожидаю прочесть твою книгу, естественно по-английски, и, может, увижу там свое имя. Когда соберусь в Россию, авось там и увидимся. Есть такая ирландская поговорка: “Пусть дорога всегда будет у тебя под ногами, а ветер в спину”».
Я пожелал ему того же.







ПРОКАТ ДО ФЛОРИДЫ
Куда иного конь везет, туда бродягу бог несет. (Русская поговорка)
Каждый находит то, что умеет искать. (Восточная мудрость)








ЛИХА БЕДА НАЧАЛО
Вернувшись в Нью-Йорк после экспедиции, я с удивлением обнаружил в себе желание и  даже способность складывать слова в предложения и повествовать об увиденных краях. Раньше мне казалось, что книги пишут особые люди, закончившие литературные институты или какие-то писательские курсы. Но путешествие через континент и общение с тысячами людей открыло во мне желание и смелость делать то, что раньше даже не мечтал осуществить. Впервые в истории США мне удалось на одной и той же лошади пересечь континент, хотя до меня более профессиональные лошадники безрезультатно пытались проехать этим маршрутом. Я даже набрался наглости описать эту поездку по-английски, хотя раньше я с трудом писал отдельные предложения.
Отдав рукопись в редактуру, принялся за русский вариант книги, но рукопись шла со скрипом и захотелось размяться недальней поездкой по США. Тем более позвонил московский поэт Аркадий Сарлык, называвший себя бардом, и предложил проехаться на велосипедах от Нью Йорка до самой южной точки США Ки Вест во Флориде. Вся дистанция составляла примерно 1700 миль. Я встрепенулся, расправил потрепанные крылья и решил лететь на юга, в этот американский Крым. Этот ихний полуостров, как и русский, свисает причинным местом с большого тела страны.
Мой будущий партнер за два месяца пребывания в США успел проехатьcя на велосипеде вдоль западного побережья этой страны, а теперь вознамерился проделать то же самое вдоль побережья Атлантического океана. У него уже был опыт подобного способа передвижения по дорогам Европы и наших бывших среднеазиатских республик. Побывал он также в Индии, Таиланде и прочих тамошних странах типа Непала, где живут непальцы и непалки, и столица которого носит полунеприличное название — Катманду.
Для путешествия на велосипеде, понятное дело, необходимо иметь оный, а у меня сие средство передвижения отсутствовало: старый украли, когда я инспектировал рестораны Нью Йорка. Я перешел тогда на роликовые коньки и лихо носился по улицам мегаполиса: борода седеющая развевается на ветру, мальчишки сопровождают свистом. Сломав в лихом прыжке запястье правой руки, я вернулся к традиционному средству передвижения — на лошади, либо пешедралом. Но лошадь я оставил возить туристов на побережье Тихого океана, а пешком до Флориды далековато, вот велик и пригодится.
Для начала прогулялся с Аркадием к закадычному корешу Витьку, знаючи, что у того на антресолях пылился знатный велик фирмы «Рейли». Название фирмы происходит от имени английского пирата и географа XVI века Уолтера Рейли. Естественно, в те времена Уолтер не мог ездить на велосипеде не только потому, что оный еще не изобрели, но и оттого, что в тогдашней Англии не было подходящих дорог, как, например, в теперешней России. Так что Рейли ворочается теперь в гробу, стучит истлевшими косточками и удивляется, за что его к велосипедистам приписали.
Витек, художник и тонкая душа, уж пять лет как не ездил на своем чудном «Рейли», поелику, возвращаясь однажды на этом хлипком транспортном средстве после дружеской (со мной) попойки, сверзился с него и сломал ногу. На машине то можно пьяным ездить, пока полиции не попался, да и пешком недурственно передвигаться, если ноги держат. Велосипед вольностей неконтролируемого мозжечка не терпит и сурово наказывает гулен, которым и море по колено. Грохнувшись потом еще три раза на сумеречной дороге Гринпойнта, повесил он двухколесного друга на антресоли, и навещал меня уже пешком, благо, живем мы всего в десяти кварталах друг от друга.
А велосипед знатный: цвета прусской зелени, трехскоростной, есть у него динамка и фара, а скорость переключается не на звездчатке, а внутри оси заднего колеса. Два ручных тормоза, правда, поистершиеся, да у меня самого тормоза тоже иногда отказывают. Был еще у этого сокровища специальный замок для руля, но ключ потерялся давно. Вот звоночка то не было, а так приятно иногда подзинькать радостно, младенчески.  За годы декоративного висения покрылся «Рейли» пылью, напитался запахом трубочного табака и алкоголя, употребляемых нами в Витьковой мастерской, которая вообще то предназначена для реставрации и создания художественных шедевров. Наверное, обидно «Рейли» пребывать повешенным ни за что ни про что, но нет в нашей жизни справедливости, да и возмездия нет. Если где то и есть, то не находит возмездие наших врагов, да и врагов то нет, а есть мы, создающие фантомы друзей и врагов.
Витек, услышав о моем плане поездки во Флориду посреди зимы, хмыкнул, но согласился на время расстаться со своим двухколесным сокровищем. Он всегда легко расставался с вещами и женщинами, легок был на подъем и спуск. А я вот каждый раз, расставшись с любовью, обречен годик помучиться, пострадать, комплекс мазохистский потешить — нет мне удовольствия без страдания.
С благоговением взялся я за руль этого антика, влажной губкой смахнул с рамы и спиц пыль и сажу времен, маслицем смазал оси и педали, седло вазелином умастил. И засверкал «Рейли» хромированными ребрами, расщеперился шинами накачанными, встрепенулся, как старый, но добрый мерин, поживший не один десяток лет и готовый принять на себя тяжесть автора этих строк, тоже изрядно пожившего, но борозды не портящего.
Утром для проверки готовности моей к путешествию приехал на велосипеде с Брайтон Бича мой будущий напарник Аркадий. Ему чуть за 50; но со своей стройной, подтянутой фигурой, налитыми, бугристыми бицепсами, трицепсами, прочими мускулами и живым, любопытствующим взглядом выглядел он лет на 20 моложе. Приехал Аркадий из Москвы в Нью Йорк, чтобы вытащить дочку из пучины американского весьма печально начального образования. В школе она вот уже пять лет бултыхалась, потеряв интерес к учебе и превратившись в пищеперерабатывающее существо без желаний и планов. Бывшая жена, башкирка, при отъезде из Москвы отсудила у него часть квартиры и продала ее за 15 тысяч зеленых, Аркаше же пришлось переехать в пригород Москвы, какое то Чертаново. Одно утешало, что от сочетания еврейской и башкирской кровей получился чудесный гибрид по имени Поленька. А в этом году преуспевшая на компьютерной ниве Аркашина разведенка выписала папаню, чтобы направил он их общее сокровище на путь истинный.
Аркадий поведал мне, что закончил институт в Нижнем Новгороде, работал в исследовательском институте, а потом бросил науку, с удовольствием мыл золото на Камчатке и Таймыре, охотился на Ямале, собирал мумие на Памире. А еще сочинял он стихи и пел их бардовым голосом под гитару семиструнную. Издал также несколько книг стихов и сделал документальный фильм об исчезающих северных деревнях. Для благозвучности он сменил свою заурядную еврейскую фамилию Блинцовский на якутскую — Сарлык. Будучи русским по матери, Аркадий исповедовал православие, нося на груди староверческий крестик.
Подстать творческой активности была и его активность физическая. Родился он с необычным феноменом переработки калорий не в жир, а в мышечную ткань, поэтому тело его было без единой жиринки, и мышцы образовывали торс, напоминавший не то Геракла, не то Шварценеггера Сталлоне. На его фоне автор выглядел этих строк мешком, набитым плохо переваренными отрубями.
Аркадий любил всяческие рекорды и хотел попасть в книгу Гиннесса, а еще был он чемпионом по выживанию в экстремальных ситуациях. Развал советской системы и экономическая чехарда в Москве позволили ему проявить деловые способности и зарабатывать деньги для путешествий. На велосипеде он проехал вокруг Европы. Участвовал в Парижском марафоне, на котором бежал дистанцию не как все, а спиной вперед. Правда, до финиша он не добрался, поскольку свело судорогой ноги, не привыкшие бежать в обратном направлении. Так что эта велосипедная прогулка во Флориду была для него хоть бы хнычной. Этот исключительный человек был рожден ставить рекорды и смотреть на смертных с высоты своего одинокого Олимпа. Об этом можно было судить по его стихам. Привожу характерный:
 
Я один, как волк заматерелый:
Когда тундра спит,
Сердце так раскачивает тело,
Что весь дом скрипит.

И звериной нежности обучен,
Я в тоске тону -
Выхожу на кручу и беззвучно
Вою на луну.

Холодно, идёт затменье сердца
Столько зим подряд.
Ты ж во мне, как злая долька перца -
Аж кишки горят!

Финансовая база нашего путешествия была под стать средствам передвижения — чрезвычайно хлипкой. Я занят был переработкой дневников путешествия в книгу, которая, несомненно, должна была сделаться бестселлером. А пока, до получения гонораров, перебивался временными заработками. Мы скинулись по 300 долларов на общие расходы и оставили в загашниках по сотне. Собрались мы за два дня, спеша покинуть Нью Йорк до рождественских холодов. Ночевать мы предполагали в палатке, либо пользоваться по дороге ночлежками Армии Спасения. За годы жизни в Нью-Йорке я прилично узнал жизнь среднего класса американского общества, а при поездке на лошади через континент мне удалось пообщаться с обитателями одноэтажной Америки. Эта поездка давала возможность  на равных общаться с людьми дна. Вот досмотрю с высоты велосипедного седла свой фильм о США и отправлюсь в другие страны – залы всемирного Голливуда.
В барахолочном магазине Бруклина у еврея с роскошными кучерявыми пейсами, подмороженными сединой, мы купили за червонец ржавую проволочную корзинку для развозки пиццы. Пейсатый продавец был тонким психологом и сразу же уразумел, что без корзины этой нам не обойтись, вот и заломил несусветную цену.
Корзину мы установили на заднее колесо Аркашиного спортивного велосипеда фирмы «Фуджи Ровер», купленного всего за двадцать долларов. Как уверял Аркадий, велосипед чрезвычайно легкий оттого, что рама сделана из титанового сплава; а у меня даже слово «титан» вызывает почтение — ведь из титана делают ракеты. Это изящное инженерное создание, словно дева непорочная, долго сопротивлялось нашему грубому мужицкому вмешательству в его конструкцию. Стояки корзины мы присобачили на ось заднего колеса, а саму корзину привязали к седлу проволокой от вешалок. Правда, позднее Саша и Сема, владельцы соседней автомастерской, заменили проволоку стальными браслетами и укрепили на них пресловутую корзину с помощью винтов. Тем не менее, сооружение это оказалось хлипковатым, пригодным для перевозки пиццы, но отнюдь не экспедиционного багажа.
Нужно было предельно уменьшить объем и вес груза, поэтому я взял только две смены белья и носков, запасную рубашку и спортивный костюм с эмблемой Московской олимпиады 1980 года, на котором гордо красовалось название теперь уже легендарной страны СССР. Я когда то ненавидел эту страну, а теперь у меня ностальгия по той державе, которая была достойной соперницей США — тоже не самой идеальной в своей политике. Взял я также куртку, в которой щеголял в предыдущей экспедиции на лошади. Она была украшена эмблемами полиции, бойскаутов, парковых служб и других учреждений четырнадцати штатов США и Канады, с представителями которых общался я тогда по дороге. Около сотни этих нашивок отражали географию моего предыдущего путешествия. В полицейских офисах я часто видел за витриной подобные коллекции нашивок, но они были неподвижными, моя же — мобильной. А еще захватил ковбойскую шляпу с орлиным пером, подаренную фермером мормоном в штате Вайоминг. Фермер тот назвал меня русским ковбоем, и с тех пор я стараюсь соответствовать этому образу. Сапоги со шпорами пришлось оставить дома — уж очень в них неудобно ехать на велосипеде. Выглядел бы я донельзя глупо, сидючи на велосипедном седле и крутя педали,  задевая землю шпорами.
На время экспедиции одолжил я у знакомой барышни Люды портативную фотокамеру «Пентакс» с меняющимся фокусным расстоянием и вспышкой. Такие дешевые пластиковые камеры называют в народе мыльницами. На ремень повесил самый надежный портативный фонарик фирмы «Минимаглайт», а также расшитый бисером кисет для табака и трубки.
К обеду 9 декабря мы почти собрались в путь, но пришли меня проводить собутыльники, с которыми за последние годы выпита была не одна бочка водки, пива и прочих укрепляюще расслабляющих напитков. Им еще не верилось, что решился таки я на эту велосипедную авантюру. Чем хороши друзья, так это тем, что помогут они тебе в трудную минуту, но когда хочешь вырваться из их жарких объятий и зажить чуть лучше или иначе, чем они, так они тут как тут — не выпустят из окопа. Лозунг прост: а что ты выкобениваешься, живи просто, не выпрыгивай из дерьма.
Принесли кореша и пива, и водки в надежде на месте меня и упоить — знали мое слабое место. Я с удовольствием дернул рюмку на посошок, но отказался от дальнейшего застолья, причем непьющий Аркадий даже эту рюмку посчитал излишней. Так что алкаши приятели временно потерпели фиаско. Да не тужите, други, — наверстаем все по возвращении .
Отправились мы в путь при добром солнышке и теплом ветре затянувшегося до зимы бабьего или как в этой стране выражаются, индейского лета. Первым препятствием оказался Вильямсбургский мост, который уж больше десяти лет ремонтируют городские власти, угрохав на ремонт больше, чем стоила его постройка в начале века. Называли его в те времена еще Еврейским мостом, поскольку множество евреев пользовались им, чтобы перебираться из нижнего Манхэттена во вновь освоенный ими район Вильямсбурга. Сейчас этот район заселяют главным образом ортодоксальные евреи любавической секты — чрезвычайно живописные фигуры в одежде времен Шолом Алейхема. Они и сейчас ездят и ходят на работу в Манхэттен по этому мосту, но ни разу не видел я ортодоксального еврея на велосипеде — возможно, это им запрещено Талмудом.
А через мост строят новую пешеходно велосипедную дорожку, значительно хуже и неудобнее старой. Из за множества временных мостков и переходов велосипеды пришлось перетаскивать на руках. Уже здесь сказалась разница в нашей физической подготовке к маршруту — Аркадий легонько поднимался на велосипеде по восходящей крутизне моста, а мне приходилось двигаться пешком, ведя заваливающийся велосипед со скарбом.
На улице Грант, в велосипедном магазине, купили две запасные трубки для колес спортивного велосипеда Аркадия и камеру для моего. Правда, позднее выяснилось, что вместо трубок нам продали обычные камеры. На углу Бродвея и Грант нашли спортивный магазин и купили за 55 долларов двухместную палатку, за которую обещал заплатить Аркадиев приятель, работавший программистом на Уолл-стрите. Принайтовав палатку к багажнику, мы неспешно поплыли по вонючей автомобильной реке Бродвея к Финансовой бирже, средоточию мировых денег. Сами то мы не имели отношения к финансам, но с интересом обозревали чуждую жизнь.
Пришло время обеда, и десятки тысяч обитателей небоскребов Уолл-стрита вывалили из своих офисов, где они сидели за фанерными загородками, называемыми здесь cubicles (кубиками), нажимая кнопки компьютеров под неусыпным или усыпным надзором супервайзеров среднего и низшего ранга. Крупняк же обитает и питается на отдельных этажах со специальными лифтами, и серые лошадки большого бизнеса видят своих боссов только на фотографиях или по телевидению. Элитарность эта унаследована Америкой от Британской империи, в которой все равны, но некоторые равны лишь себе. Большинство клерков одеты в непременные костюмы с обязательными галстуками, а женщины старались выглядеть мужественно и неприступно. Они так в этом преуспели, что не вызывали у меня ни малейшего желания.
Вывалили эти денежные рабы на площади и тротуары, чтобы в спешке проглотить упакованные в коричневые бумажные пакеты сэндвичи и кофе из пластиковых стаканчиков. Финансовый центр жужжал, как растревоженное осиное гнездо, свистел, клацал и щелкал своими лифтами и эскалаторами, шелестел зеленью денег и пугал чернотой их нехватки. Люди из этой толпы делали то, что было нужно, а не то, что им хотелось. Наш походный вид с рюкзаками и велосипедами был дисгармоничен и вызывающ, поскольку свидетельствовал о нашей свободе и от денег, и от начальства. Мы не участвовали в этой крысиной гонке за успехом.
После долгих телефонных звонков из чрева небоскребного Молоха вывалились два наших спонсора, Витя с Яном. Было им лет по 35: мытые, бритые, отутюженные и спрыснутые дезодорантами, они преуспели в своем стремлении быть не хуже американцев. Приехав всего пять лет назад из Ташкента, они успели основать консультантскую фирму и зарабатывали тысяч по 6 в месяц. Союз башкира с евреем оказался удачным до такой степени, что они смогли разорить нескольких конкурентов и забрать их клиентуру.
Витек когда то искал тунгусский метеорит, идя по стопам экспедиции Кулика, путешествовал по Памиру и работал журналистом. Здесь семья потребовала от него зарабатывать деньги, и он честно выполнял долг отца и мужа. Только на выходные он расслаблялся, и удержу не было ему в гулянке и растрате сил неумеренных — играла в нем кровь Салавата Юлаева, башкирского Стеньки Разина.
А партнер его был нрава тихого, мечтательного, маменькин сынок и заботник: все в семью несет, зернышко к зернышку, копеечку к копеечке. Не пьет, почти не курит и сочиняет стихи жалостливые, о природе печется. Ребята с завистью смотрели на нашу экипировку и сожалели о своем горемычном, денежно обеспеченном существовании. Они вручили нам 55 спонсорских долларов и помахали на прощание каликам велосипедным.
По Бродвею доехали мы до улицы Боулинг Грин, где на перекрестке установлен огромный бронзовый бык — символ агрессивного американского капитала и амбиций. Там и заснялись, только не спереди быка, а на фоне его незащищенной задницы и отполированных до блеска руками туристов яиц.
На причале нас ждал паром, отходивший каждые полчаса перевозивший горожан на Стэйтен Айленд, район большого Нью Йорка. Как всегда, на пароме была масса туристов, прознавших, что он бесплатный, и не желавших платить 17 долларов, чтобы на катере попасть на остров, приютивший статую Свободы — символ США и Нью Йорка. А у этой Свободы судьба была непростой. Скульптор и архитектор Бартольди создал ее для того, чтобы она служила маяком при входе в строившийся тогда Суэцкий канал. Заказавшая маяк фирма разорилась, и долгие годы пылилась будущая Свобода на задворках складов, пока французам не пришла гениальная идея подарить ее США. Но и в Америке статуе не сразу нашли место и применение, пока не решили назвать Свободой и поставить ее на острове при слиянии рек Ист-Ривер и Гудзона. До сих пор ведутся дебаты, принадлежит ли она штату Нью Джерси или Нью Йорк ее истинный владелец, а недавно даже какую то демаркационную линию по острову провели.
 В последние годы еще одна проблема возникла — в какой цвет красить ее лицо, белый или черный. Либеральные интеллектуалы утверждают, что статуя была подарена французами сторонникам освобождения негров США от рабства. Поскольку моделью для скульптора служила негритянка, то и цвета она должна быть черного. Правда, они не упоминают, что та негритянка была проституткой. Искусство полно парадоксов, и если копаться в истории создания шедевров, то обязательно обнаружишь нелепицы. Ведь и моделью для знаменитой картины Крамского «Неизвестная» тоже была женщина легкого поведения.
Туристы щелкали затворами фотоаппаратов, жужжали кинокамерами с борта парома, проходившего вблизи от этой Либерти, а мы с Аркадием подтягивали крепления велосипедов, перекладывали сумки и тоже снимались на фоне погрязшего в деньгах Манхэттена и с горечью лицезревшей на него статуи с факелом.
Я не предполагал в первый же день ехать далеко по острову Стейтен Айленд, а хотел остановиться на ночевку у старой знакомой, Джуди Голдберг. С нею я встретился летом на Аппалачской тропе, туристском маршруте, берущем начало в Новой Англии и через 1900 миль заканчивающемся где то в штате Джорджия. Шел я по нему с приятелем Серегой Лебедевым, обремененный рюкзаком, в котором бултыхалась бутылка «Смирновской» водки и попахивал знатный закусон из холодца и брынзы.
Когда я передыхал в управлении парка после 15 миль перехода с полной выкладкой и в похмелье, подошла ко мне эта божий одуванчик Джуди, поросшая старческим мхом пенсионерка, в жизни рюкзака не примерявшая. Она приехала туда расслабиться от сочинения книги для слепых о предсказании будущего с параллельным английским текстом и текстом для слепых по Брайлю. Слепые могли кончиками пальцев ощупывать строчки с предсказанием светлого будущего, темное настоящее у них уже было.
 Поскольку и я писал тогда книгу, мы решили скооперироваться — я подрядился красить стены и потолки только что купленного ею дома на Стэйтен Айленде, взамен она взялась редактировать главы моей книги об Америке. А еще она сочиняла музыку и стихи, а также ставила спектакли, по крайней мере, о них рассказывала. Мы регулярно перезванивались, а перед отъездом в это путешествие я получил от нее разрешение остановиться на ночь.
Сойдя с парома и направляясь вглубь острова, мы на первых же милях дороги потерпели крушение: укрепленная на живую нитку грузовая корзина Аркашиного велосипеда при встряске обрушилась на заднее колесо и заклинила его, едва не сбросив седока под проходившую рядом машину. Катастрофа произошла всего в четверти мили от дома Джуди, и поскольку дальше ехать было невозможно — велосипед пришлось нести на руках, — мы решили у нее остановиться.
Джуди встретила нас без распростертых объятий, но угостила таки травяным чаем с галетами и гнусно желтым американским сыром. В него перерабатывают излишки молока, а потом выдают бесплатно нищим на улицах, а также отправляют в виде гуманитарной помощи в страны ближнего и дальнего зарубежья.
С тех пор, как я ее видел, Джуди успела напечатать за свой счет «Книгу будущего» для слепых. Тираж книги был 700 экземпляров, в мягкой и твердой обложке, да еще с шелковой суперобложкой. Джуди, щупленькая и волосатенькая, как плохо ощипанный куренок, но радостно взвинченная, продемонстрировала нам свое интеллектуальное детище. Я так и не понял ее системы гадания и предсказания будущего и сомневаюсь, что сам Господь хочет и может нам его предсказать.
Джуди позвонила в редакцию местной газеты и сообщила о появлении на острове русских путешественников, предложив журналистам приехать к ней домой, причем поведала газетчикам о том, что издала книгу для слепых и готова рассказать о ней. Этим она спугнула газетчиков: они сказали Джуди, что бесплатно ничего не рекламируют, и даже отказались общаться с двумя русскими писателями велосипедистами.
После этого разговора я почувствовал — не ночевать нам в ее доме. Действительно, через минуту она собралась ехать к друзьям и предложила покинуть помещение. Слава Богу, к тому времени Аркадий умудрился отремонтировать стойки багажника, и в сумерках мы покинули замороченный дом Гольдбергихи.
Еще на пароме полицейский объяснил нам, что через главный мост, ведущий в штат Нью Джерси, запрещено ездить велосипедистам, а открыт для них только мост Байон — на Джерси Сити. Нам ничего не оставалось, как в темноте въехать на славный ветрами и крутизной подъема мост и вместо юга следовать на север.
Аркадий весело нажал своими мощными конечностями на педали и лидером улетел в темноту, а я на первых же метрах подъема выдохся и вынужден был тащить груженый велосипед к перевалу моста. После моста мы оказались в индустриально криминальном районе города. По бульвару Кеннеди мы медленно и верно приближались к исходной точке путешествия, стольному городу Нью Йорку, небоскребы которого призывно насмешливо подмигивали нам .
Зайдя в полицейское управление Джерси Сити, мы попросились переночевать либо в их тюрьме, либо в ночлежке, но та и другая оказались заняты, и стражи порядка предложили нам отправиться в еще не совсем забитую ночлежку Нью Йорка. Такая перспектива нас не устраивала, и пришлось принять решение возвращаться домой в Бруклин.
Поездом проехали мы под рекой Гудзон и оказались в Финансовом центре, от которого в полдень с триумфом отбывали. Переехав через Вильямсбургский мост, мы с позором вернулись в дом, мечтавший отдохнуть от моего присутствия.


ФИЛАДЕЛЬФИЯ

Утром решили не выкаблучиваться, а поездом доехать до штата Нью Джерси и уж оттуда следовать в южном направлении. Вчерашний позорный крюк и возвращение домой подорвали наш походный боевой дух. Мне хотелось как можно быстрее удалиться от этого Города Желтого Дьявола, который не желал делиться со мной своими сокровищами.
Высадившись в городе Нью-Арк, мы уразумели, что велосипедами по дороге номер 1 нам не проехать: зарядил обложной и пронзительно холодный дождь, а мы не запаслись для такой погоды ни плащами, ни резиновыми сапогами. У нас много чего не было, и не потому, что не могли купить либо одолжить, а просто надеялись на всегдашнее «авось». Не было у нас даже ключа для подтягивания спиц, а на моем трехскоростном и Аркашином пятискоростном велосипедах скорости не переключались, и рабочей была только одна передача.
Прогноз погоды не обещал ничего хорошего в ближайшие дни, так что пришлось переменить планы и отправиться до Филадельфии поездом, загрузив собственный транспорт в тамбур вагона. Публика в электричке не поражала чрезмерной элитарностью: не у всех были мобильные телефоны, большинство читало дешевые пролетарские газеты, «Нью Йорк Пост» и «Нью Йорк Ньюс», а вовсе не «Нью Йорк Таймс» или «Уолл Стрит Джорнел». Вдоль дороги комплексы нефтеперерабатывающих комбинатов перемежались жилыми новостройками и полями для гольфа. Вся эта промежность между Нью Йорком и Филадельфией освоена и загажена человеком. Любоваться не на что.
Высадились на вокзале, оказавшемся недалече от центра Филадельфии, и покрутили педалями мимо многочисленных модернистских скульптур, украшающих улицы этого элегантного города. А вели они к зданию мэрии, на купол которой взгромоздили памятник основателю колонии Пенсильвания Вильяму Пенну. Британский король Карл II задолжал его отцу, адмиралу и тоже Вильяму, 16 000 фунтов стерлингов и рассчитался уже с сыном, выдав тому грамоту на абсолютное право владения этой землей.
В 1682 году с группой сподвижников квакеров Пенн высадился на берегах Америки и торжественно возвестил, что на подвластной территории он будет проводить «священный эксперимент», и здесь ни он, ни его потомки не имеют права «совершать зло», а также заверил последователей, что «воля одного человека не должна быть помехой благополучию страны». Как все квакеры, он был противником насилия и войн, чем привлек на свою сторону местных индейцев. Пенсильвания стала первой колонией, отменившей на своей территории рабство. Столицу колонии Пенн назвал Филадельфией, что переводится с греческого как Город братской любви (если бы в те времена существовали феминистки, то они потребовали бы добавить в название города упоминание о сестринской любви). Памятник основателю города выглядел несуразно громоздко, и холодно было бронзовому Вильяму под пронизывающим декабрьским ветром.
В Филадельфии вторым по известности после памятника Пенну является десятиметровый монумент бельевой прищепки, гордо и фаллически возвышающийся на центральном проспекте города. Его создатель, классик поп арта Клас Ольденбург, создает памятники бытовым предметам в макроформате. В отличие от памятника Вильяму Пенну, памятник Прищепке напоминает нам о доме, маминой стирке и запахе свежевымытого белья. Поскольку целью монументального искусства всегда остается толпа, то многие из этой толпы предпочитают вождю прищепку.
А еще хранится здесь Колокол Свободы, у которого столь же неудачная судьба, как и у нашего Царь колокола в Кремле. Отлитый в Англии американский колокол оказался, как и наш, бракованным и дал трещину при первом же ударе. Его переплавляли еще пару раз, но результат был столь же плачевным — на его стенке оказалась трещина, которую решили оставить в покое. Назвали же его Колоколом Свободы не по поводу освобождения Америки от колониальной зависимости, а в ознаменование грядущего освобождения негров от рабства — в общем, темная у колокола история.
Знаменита Филадельфия также подписанием здесь 4 июля 1776 года Декларации независимости. Этому событию посвящен местный музей. Мы решили отдохнуть и расслабиться в прилегающем к нему скверике. Я закурил трубку, Аркадий же достал сигареты с марихуаной, которые приобрел во время путешествия по Индии. Парк был безлюден, но полиция не дремала, охраняя этот памятник демократии. Слава богу, Аркадий успел выкурить нелегальную сигарету до появления на аллее полицейского, вертевшего во все стороны носом в намерении прищучить нарушителей порядка. Не удалось ему нас арестовать, поскольку я употреблял не запрещенный еще для курения вирджинский табак. А дело идет к тому, что скоро эти борцы за здоровую экологию запретят нам курить и на улицах.
По случаю Рождества, улицы и скверы были искусно подсвечены, что добавляло к облику города искрящуюся праздничность. Вероятно, только Бостон может сравниться с Филадельфией по элегантности улиц и площадей, чего явно не достает ни гигантскому Нью Йорку, ни официозному Вашингтону (я прошу прощения у городов западного побережья США — у них свой шарм, отличный от упомянутых красавцев).
Вспомнив опыт поездки с лошадью, я решил и в этой экспедиции  пользоваться услугами полиции. Мы отправились в центральное полицейское управление, где бездельничающие копы с удовольствием расписались в моем дневнике, но не нашли фирменной полицейской нашивки, чтобы присоединить к моей коллекции. Ночевать нас они отправили в заведение на улице Ридж, около которого колбасились накуренные и пьяные бездомные.
После унизительного обыска с похлопыванием по интимным частям тела, черные охранники отобрали маникюрные ножницы и посадили нас ждать в приемной. Они зачем-то пытались найти в компьютере криминальные досье на нас, хотя мы предъявили им только русские паспорта. Свой американский паспорт я решил не показывать, хотя и по нему криминала за мной не числилось, ну разве что пять лет назад был задержан за вождение машины в поддатом состоянии. Похоже, эти черные мужики не знали, как пользоваться компьютером, и после часа поисков занялись видеоиграми.
Наконец нам разрешили перейти в зал с пятью рядами стульев и канцелярским столом перед сценой. За ним сидел средних лет негр, который уполномочен был сообщить, что нам разрешено здесь остаться, но ночевать мы можем только сидя на стульях, укладываться на полу или на стульях запрещено. Вот на следующую ночь нам могут разрешить спать на полу, а в дальнейшем, если будем хорошо себя вести, позволят перебраться на двухъярусные койки. Оказывается, и у бездомных существует социальная структура, и нужно терпением прокладывать (отсыпать) свой путь наверх.
Естественно, предложенная перспектива нас не устраивала, хотелось бросить свои утомленные тела на горизонтальную поверхность. Позвонив в ближайшие шелтеры, ночлежные начальники посоветовали нам поехать в церковную миссию на окраине города. К полуночи, с замиранием сердца проехав через чернушечные гетто Города Братской Любви, мы стучались в двери миссии при Храме Братства. Там нас тоже обыскали, хотя и не так тщательно, как в предыдущей ночлежке, и отобрали маникюрные ножницы (перочинный нож почему-то не забрали). Затем дали в руки листки с написанными на них нашими фамилиями и, как преступников, сфотографировали в профиль и анфас. После принятия душа нам выдали по матрацу и простыне, но подушек не досталось. Положив матрац у стенки и бросив под голову рюкзак и одежду, я мгновенно вырубился, и спалось мне на полу ночлежки лучше, чем дома.



БАЛТИМОР

Когда то и зачем то научился я просыпаться в заданное время, вот и здесь размежил вежды в 5.20 утра, за 10 минут до подъема. Разбудив Аркадия, я бросился в сортир, чтобы привести себя в порядок до того, как тридцать моих черных сокамерников поспешат туда же мыться к завтраку. И старые, и молодые негры брились и мылись тщательно, готовясь к долгому дню попрошайничества и доставания наркотиков либо поддавона. Хотя белыми были здесь только мы с Аркадием, недоброжелательства к нам не чувствовалось — здесь, на дне, все равны. К началу завтрака в миссию явился тщательно выбритый, подтянутый и одетый в костюм с белым пасторским подворотничком, черный как гуталин капеллан Александр Хол. Он проверил бумаги, заведенные на постояльцев, отдал распоряжения по уборке помещения и работе кухни, а потом приказал постояльцам выстроиться в три ряда и при полнейшем молчании аудитории прочел молитву. Четкостью выполнения своих функций и непререкаемостью отдаваемых распоряжений он напомнил мне полицейского от Бога.
После молитвы толпа бросилась к подносам и выстроилась в очередь к раздаче, чтобы получить по порции каши, два кусочка поджаренного хлеба с беконом, кофе и апельсин. На столах было масло для каши и хлеба, но вскоре оно кончилось. В порядке компенсации желающие могли получить полпорции добавки.
Прощаясь с нами, капеллан Хол записал в моем дневнике напутствие: «Пусть благословение Господне и мир будут на вашем пути. И пусть в дальнейшем Бог поможет вам».
Загрузив пожитки, направились мы к центру города, где принялись выяснять кратчайшую дорогу до Балтимора. Большинство советчиков не могли сказать ничего вразумительного, поскольку знали только автомобильный маршрут.
В конце концов, мы уразумели, что до Балтимора ехать нужно дорогой, называемой Балтимор Пайк, и шустро закрутили педалями. Мили через три с удивлением обнаружили, что приближаемся к центру, а не удаляемся от него — перепутали северо запад с юго востоком. Пообрушив друг на друга обвинения в незнании азимутов и географии вообще, вернулись мы к перекрестку и почесали вдоль сирых полей, скошенных и убранных, отдыхавших от ращения несметных урожаев пшеницы, люцерны, кукурузы, соевых бобов и прочих чудес американского фермерства. Но и здесь отступали они под натиском миллионов новых жителей этой страны, строивших себе дома с лужайками, торговыми центрами и полями для гольфа.
Дорожная тряска выявляла огрехи наших поспешных сборов: разболтался руль у старичка «Рейли», и уже никакие подкручивания гаек не могли удержать его на месте. Вскорости Аркадий грохнулся с велосипеда на крутом вираже. Пришлось в поселке Лайма пришвартоваться к магазину автозапчастей и просить помощи у его хозяев, семейства с киношной фамилией Мастрояни. Младший отпрыск Джерри взялся нам помочь. Оказалось, что на велосипедах резьба и болты сделаны не по американской, а по метрической системе, но наш помощник нашел подходящий болт с гайками, чтобы все закрепить. Пока он трудился, отец угощал нас кофе с печеньем и рассказами, за какую футбольную команду семья болеет, а мне то любой спорт до большой фени. Денег за работу они с нас не взяли и пожелали благополучно, с ветром в спину добраться до Балтимора.
Проголодавшись через пару часов, мы подъехали к закусочной «Дээри Квин» («Молочная королева»), но наши финансы не позволяли нам платить за перекусон. Попросив налить в кружку кипяточку, заварили взятый с собой растворимый кофе и устроились на тротуаре рядом с закусочной. Вскоре вышла сердобольная хозяйка и предложила зайти и бесплатно опробовать сардельки, запивая их натуральным кофе. Вероятно, Стэси все таки была не хозяйкой, а управляющей этого заведения и не имела право выдавать клиентам еду бесплатно. Однако, посоветовавшись с двумя черными сотрудницами, она завернула нам в дорогу еще пару бутербродов.
Вертя педалями и носом, я никак не мог определить источник гнусного запаха, преследовавшего нас не один десяток миль. Только подъехав к зданию с вывеской «Музей грибов» и зайдя внутрь, смог наконец-то понять происхождение зловония. Оказалось, что этот район считается столицей выращивания шампиньонов. Музей же был просто сувенирным магазином, куда на автобусах привозили туристов, закупавших там шапочки, майки, фартуки и сделанную в Китае керамику в форме грибов или с их изображениями. Но в подвалах и галереях музея экскурсовод рассказывал и показывал, как индустриальным способом разводят шампиньоны. А запах, преследовавший нас многие мили, исходил от куч компоста, на котором выращивали эти культурные грибы. За последние годы освоено здесь также разведение лисичек, опят и японских деликатесных грибов шитаке.
Я давно уже убедился, что средний американец никогда не соберет и даже не купит грибов, отличных от шампиньонов, в нем с детства заложен страх отравиться дикими грибами. Собирая грибы в окрестностях Нью Йорка, я редко встречал родственную грибособирательную душу. Исключение составляли недавние иммигранты из Польши, Франции либо Италии. Я не сомневаюсь, что здесь растут также знаменитые вкусом, запахом и ценой подземные грибы трюфели. Правда, для их поиска необходимы собаки или свиньи, натасканные на запах деликатеса, которых нужно специально выписывать из Европы,
Отъехав пару миль от музея, мы узрели на обочине два крестика, какие обычно ставят при дороге родственники погибших в катастрофе автомобилистов. Но эти крестики были необычными, поскольку с одного из них свисало велосипедное колесо. Вероятно, здесь были сбиты насмерть такие же, как и мы, велосипедисты. Сразу вспомнился, кажется итальянский, фильм «Смерть велосипедиста» и анекдот: «Бей жидов и велосипедистов! — А почему велосипедистов? — А почему жидов?»
Мы заснялись на фоне этого грустного памятника и пообещали себе быть осторожнее. Правда, в значительной степени безопасность наша зависела не от нас, а от проезжающих мимо автомобилистов.
Уже в сумерках мы двигались по шоссе и не представляли, где найдем приют на ночь. Починенный итальянскими умельцами руль велосипеда опять разболтался на зарубках  обочины. Они задуманы, чтобы будить задремавших водителей, если те, заснув, съезжают на обочину. Зарубки эти сотрясали наши велосипеды, раскручивая болты и гайки, а у нас тряслись селезенки и другие плохо закрепленные органы. Пришлось свернуть с дороги и ехать к человеческому жилью, искать там помощь и пристанище.
Через милю засветились огни поселка Вест Гров (Западная роща), украшенного гирляндами, звездами и елками по случаю приближающегося Рождества. В домишке, где размещались муниципалитет и полиция, никого не оказалось, но на площади группа людей устанавливала прожекторы и микрофоны, готовились к концерту на открытом воздухе: местные любители пения собирались дать представление, посвященное Рождеству. Один из них оказался помощником мэра; он и посоветовал нам искать помощи в устройстве на ночлег у единственного здесь полицейского.
Жители поселка знали друг друга в лицо, а наши незнакомые физии вызывали у них беспокойство и подозрение. Полицейский не замедлил появиться и заявил, что бездомных здесь нет, посему и ночлежка не предусмотрена. Тогда я попросил разрешения разбить палатку на лужайке рядом с площадью. Такая перспектива его явно не устраивала, и он предложил нам проехать с милю и устроить себе ночлег за пределами города. Это было бы чудесно, если бы у нас было два спальника. По дурости экипировались мы только одним спальным мешком, и кто то из нас должен был спать вне мешка при очень даже минусовой температуре. Я попросил полицейского поговорить со священниками местных церквей: может быть, они разрешат переночевать в служебном помещении при церкви. Мне уже приходилось в предыдущей экспедиции ночевать таким образом. Полицейскому понравилась идея, и он пообещал позвонить священникам.
В ожидании ночевки мы присоединились к толпе, собравшейся слушать рождественские гимны, называемые здесь кэрролс. В основном, пришли родители с маленькими детьми, которые распахнутыми, доверчивыми глазенками смотрели на чудо явления Деда Мороза и Снегурочки, прибывших на площадь в кабине пожарной машины, разубранной светящимися гирляндами. Пожарка заменяла сани, в которые должны были запрячь оленей. Эта парочка присоединилась к исполнителям гимнов и принялась разбрасывать детям сладости, досталось и нам рождественских конфет.
А потом подошел благообразный пастор, одетый в цивильную одежду, и представился Билом Миллиганом. Он готов был отвести нас к себе в пресвитерианскую церковь на ночлег. Правда, извинялся, что не может предоставить кроватей с бельем — спать предстояло на полу его офиса при церкви. Намерзшиеся и настрадавшиеся за день, мы чуть ли не упали на колени в знак признательности за гостеприимство.
В обширном полуподвальном помещении церкви, куда привел нас Бил, было тепло, светло и пахло пищей. От утреннего собрания прихожан осталось полкастрюли фасолевого супа с мясом и немереное количество пирожных. Нам разрешили питаться всем, что хранилось в холодильнике, и заваривать кофе или чай, запасы которых были неисчерпаемы.
Услышав наши жалобы на сломанный велосипед, Бил вызвал церковного дворника и попросил помочь нам укрепить руль. Умелец дворник подтянул болты, выправил руль велосипеда и подарил нам универсальный велосипедный ключ, который мы так и не удосужились купить до начала путешествия.
Бил пригласил нас к себе и представил жене и собравшимся по поводу праздника гостям, после чего мы отправились в свою церковь. Вскоре для общения с нами пожаловал церковный староста Стив Холис. Седеющий, зеленоглазый Стив знал несколько слов по русски и рассказал, что пел в хоре при Филадельфийской филармонии. В минувшем году они исполняли на русском языке церковные гимны Рахманинова, а также записывали на компакт-диск хоры из музыки Прокофьева к фильму «Иван Грозный». Стив принес из дому диск с записью этих произведений и поставил нам его послушать.
Было несколько неожиданно слышать профессиональные суждения о хоровой музыке от Стива, который зарабатывал на жизнь, водя дальнобойные грузовики. Но он пояснил, что пение в хоре филармонии считается почетным занятием и не оплачивается, в семье же у него трое детей. Стив познакомил нас с младшей дочкой Синди, учившейся в седьмом классе. Она с гордостью сказала, что факультативно изучает французский язык, и даже пыталась поговорить со мной на этом языке любви. Я изучал его, почитай, годков тридцать назад и общаться с Синди по-французски на должном уровне не смог.
А еще она рассказала, что в их школе учится много детей мексиканцев, работающих на грибных плантациях. На такую тяжкую работу американцы не нанимаются, так что большинство рабочей силы составляют нелегальные иммигранты. Она пожаловалась, что дети их чрезвычайно агрессивны и даже сформировали банду, избивающую местных ребятишек. Синди пыталась оправдать их поведение тем, что, мол, живут они в чужой стране и своей агрессивностью защищаются от давления большинства. В ее резонах чувствовались воспитательные беседы родителей или учителей. Тем не менее, эти подростки-иммигранты своим поведением отвратили Синди от желания общаться с ними на любом языке.
Спали мы роскошно, на покрытом ковром полу, Аркадий похрапывал, а я посапывал, а может быть, наоборот. К восьми утра  были готовы отправиться в путь, причем пастор обеспечил нас запасом кофе, чая и сахара и благословил на дорогу.
Погода была бодрящей, но изматывали затяжные подъемы, на которые я вползал пешком, Аркадий же лихо влетал на велосипеде. Но вскоре и его они достали, так что мы попытались голосовать, но простояв с полчаса на перевале дороги, уразумели, что никто из автомобилистов не горит желанием разделить с нами компанию. Вероятно, для автомобилистов мы представляли собой людей низшего класса, а шляпы с перьями превращали нас по внешнему виду в мигрирующих мексиканцев, которые обожают носить такие шляпы. Короче, с велосипедами мы понизились в общественном ранге.
Тогда мы решили изменить метод поиска попутки и отправились к бензозаправке, где, кроме бензина, продавались бутерброды и горячий кофе. Там я завел разговор с парнем лет двадцати, водившим побитый грузовичок. Звали его Джейком, и работал он на соседней конюшне объездчиком рысистых лошадей. Хозяин платил ему всего четыре доллара в час, значительно меньше узаконенного в США минимума в $5,15, но зато он бесплатно жил на ферме. Джейку хозяин не нравился, и хотелось ему куда нибудь уехать, да не знал только куда, в Канаду или Австралию. Я рассказал ему, что ищу партнера для поездки вокруг Австралии на верблюде, впряженном в повозку. Джейк загорелся этой идеей и попросил записать его телефон. В надежде на будущее наше сотрудничество он сам предложил подбросить нас миль на десять южнее, поближе к Балтимору.
Сойдя с его грузовика, мы опять вернулись на дорогу номер 1, проходившую через восточные штаты с севера на юг. Она без конца петляла и пересекала суперхайвэй 95, на который вход нам был запрещен, да мы и не стремились по нему ехать. Однако каким то непонятным образом мы все таки на нем оказались, причем Аркадий шустро закрутил педалями и вскоре скрылся за поворотом, а я даже и не пытался его догонять. Недолго я старался — уже через три мили кручения педалями услышал сирену полицейской машины. Оглянувшись, увидел подруливающего сзади местного гаишника, называемого здесь стейт трупером. Из машины вышел молодой негр в униформе, распорядился слезть с велосипеда и подойти к машине. Там он приказал мне расставить ноги, согнуться и опереться руками о капот, сам же принялся охлопывать меня по телу, видимо, ища оружие или наркотики. Я пытался выяснить, на каком основании он меня обыскивает, но мне было приказано заткнуться (shut up). Только после обыска и проверки документов он сказал, что должен меня задержать за нелегальный проезд по 95 му хайвэю, а при задержании полагается обыск. Я отнюдь не был уверен в необходимости этой процедуры, но предпочел самозаткнуться.
По рации он переговорил с другим гаишником, который успел задержать Аркадия и уже загрузил его с велосипедом в машину. Мой черный мучитель принайтовал велосипед к багажнику, посадил меня рядом и покатил до следующего выхода. Там нас ожидала патрульная машина с Аркадием на борту, нас выгрузили на перекрестке и показали необходимую дорогу.
По дороге Аркадий сказал, что его полицейский не обыскивал и даже не проверял документы, а только пожурил за нелегальный проезд по хайвэю. Видимо, негр был новичком и хотел показать мне свою власть и авторитет. Этакие «слуги закона» встречались мне и в России, тоже старались, как говорится, быть выше короля и праведнее Папы. Хуже нет, чем иметь дело с исполнительным дураком.
Наконец показались пригороды Балтимора. В полицейском управлении мы выяснили адрес ближайшей ночлежки. Рановато было устраиваться на ночлег, и мы решили проехаться по центру, да еще разжиться кипяточком для кофе.
В закусочной «Бургер Кинг» нам вскипятили в микроволновой печи большой стакан воды, и мы развели кофе. По дороге в Балтимор зашли в торговый центр, где по 79 центов за фунт купили окорок, потянувший на 11 фунтов, т.е. около пяти килограмм. Этого количества ветчины нам должно было хватить на много дней. Мы вскрыли его пластиковую оплетку, отрезали по шмату мяса и алчно вгрызлись в мертвую плоть. От консервантов и прочих добавок привкус у нее был металлически мышьяковый, ну да мы не привередливы и не верим в обязательную смертельность этих добавок. Все хорошо, чего очень хочется.
Во время поглощения этой мясистости к нам подошли два парня и на ломаном английском спросили, как пройти в район красных фонарей. Акцент у них был явно российский, таковыми они и оказались. Витя с Лешей были морячками с загружавшегося в местном порту контейнеровоза. А искали они дешевых проституток, не дороже 50 долларов за час сексуальной работы — дешево и сердито. Мы в этом плане помощниками оказались аховыми, и ребята решили положиться в поисках на собственный нюх и опыт.
Мы поехали к колонне Джорджа Вашингтона, отмечая по дороге запущенность и неопрятность центрального района города. Была суббота, но на улицах мало народа, только проститутки колбасились на перекрестках, игнорируя нас. Не выглядели мы клиентами, готовыми снять барышню и ехать с ней в отель, или крутить любовь в автомобиле. Велосипедный секс их явно не устраивал.
Величественная колонна Джорджа Вашингтона декорирована под рождественскую елку. Окружена она конными статуями генералов, возглавлявших его войска во время войны за независимость США. Они победили англичан, невзирая на всю неспособность генерала Вашингтона вести войну. В этом плане он был не лучше генералиссимуса Сталина. А теперь бронзовые генералы со злорадством взирали на своего командующего, подмигивающего им разноцветными огоньками.
Площадь обрамляли невысокие здания, построенные в начале века и не совсем портившие ансамбль. Главным украшением площади был собор красного камня в готическом стиле, отдаленно напоминавший Нотр-Дам де Пари. Но в целом площадь выглядела запущенной и ненужной обитателям. Казалось, люди не любили город, в котором жили.
В сумерках мы подъехали к ночлежке невдалеке от центра. Вахтер проверил у нас документы и позволил занести вещи в зал, заставленный двухъярусными койками с пластиковыми матрацами, на которых дремали или читали постояльцы. Постельного белья, подушек или одеял здесь не полагалось. В соседней комнате был сортир на три посадочных места, не разделенных даже перегородками, здесь же душ. В отдельном закутке сидел охранник, указавший нам свободные лежаки. Мы опоздали к ужину и обошлись собственными запасами. В помещение приходили новые постояльцы, так что к девяти часам пятьдесят лежачих мест было заполнено. Желавшие могли помыться, но мыла и полотенец не было, а туалетную бумагу охранник выдавал по настоятельной просьбе.
В ближнем ко мне углу на верхнем лежаке устроился негр средних лет, читавший вслух молитвы и время от времени кричавший, что Иисус Христос явился ему воочию и спас от страшного преступления. Минут на пятнадцать он затихал, а потом опять начинал что то бормотать и призывать Христа на помощь. Охранник привычно его урезонивал, но тот, похоже, не понимал, в каком мире живет. В десять погасили свет; помещение слабо освещала только лампа на столе охранника. Я никак не мог заснуть, поскольку в окно ночлежки время от времени стучались накуренные и пьяные бродяги, просясь пустить их внутрь. Охранник терпеливо и громко объяснял им, что с десяти часов в ночлежку никого не пускают.
В 5:30 включили свет, и 50 человек бросились в сортир и на помывку. Я успел к тому времени разбудить Аркадия, и мы помылись еще до подъема. К шести народ согнали в зал с рядами стульев и цитатами из Библии на стенах. Смысл цитат состоял в том, что все мы грешны, а Он пришел, чтобы взять грехи на себя и спасти нас.
Минут через пятнадцать ожидания пришел священник и прочел краткую молитву, после чего постояльцам позволили ринуться в столовую и приступить к поглощению завтрака из двух кусочков хлеба и трех жареных сосисок с пюре и фасолью. Здесь не выдавали ни чая, ни кофе, и после завтрака к питьевому фонтану выстроилась очередь.
Из ночлежки нас выставили в семь утра, и пока мы увязывали багаж, подошел один из белых ее обитателей, выглядевший необычайно интеллигентно, и представился Адольфом Гессом. Столь необычные для Америки имя и фамилия разбудили мое еще дремавшее любопытство: а не родственник ли он тому самому секретарю Гитлера Рудольфу Гессу, который помогал шефу писать одиозную книгу «Майн Кампф». В начале войны Гесс прилетал в Англию, чтобы заключить с ней сепаратный мир. Адольф с гордостью сообщил, что является внуком этого нацистского преступника, умершего в тюрьме Шпандау в возрасте чуть ли не 94 лет. Его родственники эмигрировали в США значительно раньше. Пожимая руку Адольфа, я подумал, что держусь за костлявую руку истории, превратившейся в фарс — внук секретаря Гитлера, слегка обалдевший от наркотиков, лечится от них в балтиморской ночлежке.
Распрощавшись с Адольфом, мы отправились в полицейское управление, чтобы попросить нашивки для моей коллекции. Главным по смене оказался сержант Джонни Дельгадо, маленького росточка полицейский со жгучими испанскими глазами, который живо заинтересовался нашей судьбой и проникся нашими проблемами. Узнав, что надо ехать до Вашингтона, Джонни предложил довезти нас до окраины города, а уж оттуда будем добираться своим ходом. Идея была хороша, но на весь район вдруг обрушился то ли циклон, то ли антициклон с проливным дождем и ураганным ветром. При такой погоде мы не смогли бы ехать на велосипедах, надо было ждать хорошей погоды.
Тогда Дельгадо предложил до вечера переждать непогоду в кутузке при полицейском управлении. Сержант распорядился принести тюфяки и одеяла, так что мы наверстали здесь недоспанное в ночлежке. По телевизору сообщили, что такая погода продлится до следующего утра. На ночь нужно было искать другой ночлег .
В ожидании вечера мы решили пройтись по улицам города и набережной залива. Этот район города понравился значительно больше, чем центральный. Несмотря на моросящий дождь, толпы народа дефилировали по деревянным мостовым и заполняли многочисленные кафе и рестораны. У причалов стояли старинные и старенькие корабли, а также списанная подводная лодка, которую можно было осмотреть, заплатив семь долларов. Нам не по карману были подобные расходы. В кафе «Планета Голливуд» или «Хард Рок» вход был свободным, но внутри пришлось бы заказывать непомерно дорогие блюда или напитки.
Значительно интереснее оказалось кафе «Зона», все три этажа которого были уставлены игральными автоматами. Усевшись в кресло и бросив в щель монеты, можно нестись на лыжах по горным склонам, участвовать в автомобильных гонках или мчаться на мотоцикле по пересеченной трассе. Причем экран автомата создавал такую имитацию реальной жизни, что только от смотрения на все эти экраны у меня закружилась голова и стали подкашиваться ноги. После игры на автоматах людям уже и не нужно было кататься на настоящих лыжах или мотоцикле. Имитация вполне заменяла большинству людей реальность, недаром она и зовется виртуальной реальностью. Нет, уж лучше я буду ездить на реальном велосипеде, на нем у меня голова не кружится.
К вечеру мы вернулись в полицейское управление за вещичками. За это время наш знакомый Дельгадо закончил дережство и его сменил  другой сержант. При нашем общении я почувствовал, что его раздражает наше вторжение в святыню порядка. На сборы он дал нам час, а сам отправился к себе в кабинет. Перед этим я попросил его позволения воспользоваться микроволновой печью, чтобы разогреть пиццу, оставленную нам Дельгадо. Как раз когда пицца была уже подогрета, в столовую вошли двое полицейских, и старший из них приказал младшему следовать за мной в камеру и выкинуть нас на улицу.
Бравый служака направил на меня дуло пистолета, под которым я и пошел с горячей пиццей в руке в камеру. Распахнув ее двери, он увидел Аркадия, перочинным ножом отрезавшего кусок окорока. Широко расставив ноги в проеме двери, озверелый негр приказал Аркадию бросить нож на пол, а самому повернуться лицом к стене. Он прямо таки звенел гневом и желанием показать, что он здесь все, а мы никто. Чуток придя в себя, я в возмущении закричал, что в камере мы находимся с разрешения сержанта, и он не имеет права так с нами обращаться. Это не остановило его пыл, но вовремя прибежал другой полицейский и сказал нашему гонителю, что мы действительно находимся в полиции не как преступники, а в качестве гостей..
Распаленность этого служаки быстро трансформировалась в растерянность, черное его лицо посерело. Он не мог понять, как это гражданские люди смеют находиться в незакрытой камере, да еще пользоваться в ней режущими предметами. Ему ничего не оставалось, как сделать поворот кругом и уйти восвояси раздосадованным, что не удалось ему ни скрутить, ни избить нас, чтобы неповадно было сидеть в тюрьме, не совершив при этом никаких преступлений.
Мы срочно собрались и поехали к ближайшей ночлежке, которая была всего в нескольких кварталах от полиции. Ночлежка была рассчитана на 42 постояльца, в зале сидели мужики,  которые надеялись получить счастливый номерок ,для входа в теплое помещение.  Администратор устроился перед сломанным компьютером и важно бессмысленно тыкал пальцем кнопки; компьютер пикал и крякал, но никакой информации о наличии свободных мест не выдавал.
Я познакомился с соседями Джо Спелом и Сэмом Роджером. Джо было около пятидесяти, и он довольно живо со мной разговаривал. Его приятель, высокий тощий негр с седой бородой, очнулся от дремы, только чтобы пожать руку, и снова погрузился в бессознанку. Джо поведал, что ночлежка предназначена для помощи наркоманам и алкоголикам, а ее штат укомплектован неграми, проходящими здесь реабилитацию. Сам Джо начал употреблять наркотики с 13 лет, а сейчас ему 49. От него давно уже ушла жена и отказались дети, но даже это не отвратило его от употребления героина. Доза действует сутки, а потом начинается такая ломка, что человек готов на любое преступление, чтобы разжиться необходимым наркотиком. Джо, правда, уверял, что никогда не опускался до воровства и деньги на наркоту достает попрошайничеством. Его приятель Сэм участия в разговоре не принимал, поскольку дозу героина (здесь она стоит всего 10 долларов) принял только что. Джо до того проникся дружбой к нам, что пошел к начальству ночлежки и сообщил, что они с Сэмом не останутся на ночь, и мы с Аркадием можем занять их места.
В конце концов, нас оформили на ночлег с ужином и запустили в моечную, где выдали мыло и полотенце. Поскольку я утром уже принимал душ, то решил на сей раз шкуру не стирать и пройти прямо в столовую. При входе у меня спросили документ о принятии душа, которого у меня не оказалось. Пришлось вернуться на мойку, намылиться и сполоснуться, чтобы получить картонную бирку, где было написано Shower (душ). Она служила пропуском к заветному ужину.
Большинство постояльцев были временными и должны были почивать на тюфяках в лекционном зале, превращенном в спальню. Старожилы, которые месяцами и годами лечились здесь от наркомании, спали в уютной комнате на втором этаже, где стояли двухъярусные койки, аккуратно застеленные армейскими одеялами. Нам же, серой скотинке, выдали рваные, третьей свежести простыни и столь же ветхие одеяла.
Аристократы со второго этажа (я бы назвал их наркоманами в законе) и обедали отдельно, после кормежки основной толпы. Не в пример другим, одеты они были очень прилично, поскольку подрабатывали в церковном хоре. После ужина они устроили во дворе спевку, а потом отправились автобусом на службу в крупнейшую в городе баптистскую церковь. Видел я их уже после 10 часов — «великолепная семерка» была «на рогах», похоже, реабилитация у них явно затянулась.
После ужина начальник охраны Дьюи Гектор пригласил нас к себе в кабинет и расписался в моем журнале левой рукой (в этой стране поразительно много леворуких, их не пытаются, как у нас, переделать в праворуких). В порядке исключения он разрешил нам прогуляться по вечернему Балтимору с непременным условием вернуться до 10 вечера, когда выключался свет в спальне. Шагая вдоль набережной гавани, Аркадий, любитель топонимики, предположил, что название города Балтимор произошло от Балтийского моря. Идея эта и мне понравилась, но позднее какой то умный полицейский на вокзале сказал мне, что назван город был в честь лорда Балтимора. А может, имя этого лорда все таки произошло от Балтийского моря? Так бы хотелось!


ВАШИНГТОН

Утром часть постояльцев встала еще раньше, чем я, и отправилась в город, поскольку многие из них работали и приходили сюда только на ночевку. Но грустно, что заработанные деньги тут же шли на покупку наркотиков, и их не хватало на собственное жилье. Наши питерские бомжи подрабатывают продажей около остановок метро газеты о бездомных, но денег хватает лишь на бормотуху, закуской разживаются  на помойке.
Войдя в столовую в красочной куртке с десятками полицейских нашивок, я отметил любопытные взгляды постояльцев, а один из них спросил, неужто я отсидел во всех кутузках полиций, нашивки которых ношу. Я чуть не переломился от смеха и, пожимая ему руку за столь замечательную шутку, сказал, что все нашивки полицейские дали мне в знак дружбы. Не думаю, что такое признание повысило мой статус в глазах бездомных, ведь полиция не числилась на первом месте в списке их друзей.
На завтрак подали кашу, два яйца вкрутую, два тоста, недозрелый апельсин и кофе. Можно было брать добавку, но почему то мало кто это делал, спеша выбраться до семи на улицу. Но постоянные жители ночлежки остались на месте, чтобы прослушать курс лекций о вреде наркотиков. Они слушали их ежедневно, а также проходили индивидуальные собеседования с психиатрами, да толку то!
Продолжал моросить дождь, улицы были еще безлюдны, но на площади около муниципалитета стоял фургон передвижной кухни, к которой выстроилась очередь бездомных. Они провели ночь не под крышей ночлежки, а в подворотнях либо в картонных ящиках, установленных на вентиляционных люках, из которых шел наружу теплый воздух. А еще у них было отличное изобретение: залезть внутрь большого пластикового мешка для мусора, прорезать дырку для головы во втором мешке и натянуть его сверху, а голову прикрыть шляпой. Таким образом, достигалась почти полная водозащищенность, и спать можно было под открытым небом, посылавшим на землю надоедливый и холодный дождь середины декабря. Я не зря присматривался ко всем этим бездомным ухищрениям — ведь и меня хозяин может скоро выкинуть на улицу за хроническую неуплату.
Обслуживавшие кухню добрые самаритяне выдавали желающим пластиковую миску с густым макаронным супом, где плавали жилки мяса свиной тушенки (вероятно, они не предполагали, что среди бомжей может оказаться правоверный еврей, которого нужно обеспечить кошерной пищей), а также хот дог. Кофе кончился до того, как мы сообразили, что его надо было наливать себе заранее. Ничего — скоро все эти премудрости мы освоим не хуже местных балтиморцев.
В этом городе живет также мой родной племянник и крестник, сын моего единственного брата. Когда то я был для него кумиром и объектом для подражания. Следуя моему примеру, закончил он престижный институт в Москве, учился в аспирантуре Ленинградского университета и свел дружбу с моими друзьями, помогавшими ему в интеллектуальном и духовном развитии. Превратившись в интеллектуального гиганта, он уразумел, что ни Латвии, где он родился, ни России, где жил, он не нужен. Балтиморский университет предложил ему место в аспирантуре, я помог ему с деньгами на дорогу. Таким образом, племянник оказался здесь и даже раза два звонил мне в Нью Йорк. Сведя дружбу любовь с дочкой окружного судьи, он решил на ней жениться, но это я узнал только из писем брата.
Крестника всегда коробило низкое социальное положение родителей (отец — кочегар, мать — продавщица). Вероятно, и я был для него недостаточно социально продвинутым. Через год он перестал звонить и присылать мне поздравительные открытки и даже не пригласил на свадьбу. Проезжая мимо комплекса Балтиморского университета, я мысленно помахал рукой племяннику: живи, наслаждайся судейской дочкой. А не дай бог, клюнет тебя жареный петух, только тогда и вспомнишь про родню .
На вокзале мы оказались в час пик, и кондукторы поездов на Вашингтон отказались взять нас с велосипедами в тамбур. Но подошел поезд дальнего следования компании «Амтрак», и мы, втолкнув в тамбур переднего вагона велики, замерли рядом с ними в надежде, что после отправления поезда нас не высадят. Следующей остановкой был Вашингтон. Через сорок минут мы прибыли к перрону вокзала столицы США, и только тогда проводник вагона обнаружил нас и заколотился в праведном, но запоздалом гневе, грозя вызвать полицию для ареста нас за нелегальный проезд. Мы вручили ему проездные билеты и гордо, но с холодком в спине, двинулись к выходу. Уже на перроне машинист поезда объяснил, что проезд Балтимор — Вашингтон на скором поезде стоит 60 долларов, а мы заплатили за проезд электричкой, стоимость которого лишь 5.40 — блаженны нищие умом и духом.
Центральный вокзал столицы, Юнион Стэйшен, находится всего в миле от Капитолия и на удивление красочен и просторен, с множеством модных магазинов и ресторанов. Даже президенты из соседнего Белого дома ходят сюда за покупками, по крайней мере, так было написано в буклете, хотя сам я нынешнего президента там не встретил, а занятно было бы с ним потолковать о ночлежках.
Упаковав багаж на велосипеды, мы отправились смотреть достопримечательности столицы. Я уже раза два до этого навещал Вашингтон и не могу сказать, что проникся большой любовью к нему. У меня аллергия к столицам, особенно после несчастной любви, постигшей меня в Москве..
А еще имею я на Москву зуб потому, что мой Санкт Петербург потерял этот статус, когда передрейфивший перед Белой гвардией Ленин сбежал со своими подручными в Москву и основал там столицу большевистской империи. Главнокомандующим Красной армией он назначил «иудушку Троцкого». 
Хочу напомнить читателям, что не все евреи во время Гражданской войны воевали на стороне большевиков, и не все считали кумиром Троцкого. Так, начальником штаба Белой армии под командованием барона Петра Николаевича Врангеля служил генерал Яков Давыдович Юзефович.
Аркадий решил осмотреть Капитолий, а я остался ждать его у подножия широкой лестницы с вещичками и велосипедами, схоронившись от пронизывающего ветра за парапетом и подставляя солнышку незагорелую физию. Блаженствовал я недолго — через минут двадцать подошла ко мне парочка полицейских, чтобы выяснить цель моего пребывания на лестнице. Вероятно, у них возникло подозрение, что среди вещей храню я базуку, из которой могу шарахнуть по Капитолию либо памятнику Джорджу Вашингтону, оконфузив и полицейских, и эту могутную страну в целом.
Куртка с полицейскими нашивками некоторым образом обеляла меня в глазах блюстителей порядка, поэтому приставали они ко мне так же вяло, как я от них отбрехивался. Вскоре подошел Аркадий, и мы сменили дислокацию, приблизившись к Белому дому, который был обложен со всех сторон бомжами, гревшимися на оградительных сетках вентиляционных люков. Мы с Аркадием там посидели и нашли, что в крайнем случае и нам можно будет здесь переночевать.
Что то притягательное было в этом доме, если стремились к нему бездомные, а перед воротами забора выстроились автобусы, привезшие на экскурсию стариков и обитателей психиатрических клиник на инвалидных колясках. Коляски толкали приставленные к ним санитары и санитарки, регулярно вытиравшие слюну, которая тянулась с подбородков их подопечных, не знавших толком, где они находятся.
Отдав должное Белому дому, мы отправились не по музеям, а на поиски велосипедной мастерской. Необходимо было укоротить стояки, поддерживавшие грузовую сетку. Из за слишком высокого центра тяжести мой велосипед при каждом удобном случае стремился завалиться на бок и придавить мои конечности.
Недалече от Капитолийского холма нашли веломагазин, где занимались и ремонтом. Всего то нам была нужна пила ножовка, чтобы укоротить стояки на пять сантиметров, но работяги негры отказались дать инструмент и потребовали червонец за работу. В переговоры с ними вступила продавщица, Ким Копески, которая обещала сама заплатить им эту сумму, лишь бы помочь странникам. Она училась в университете на фотокорреспондентку и решила написать статью о нашем путешествии. Аркадий по английски не говорил, и как всегда, интервью пришлось давать мне. Мы заснялись на фоне магазина, я обещал Ким прислать фотографию нашей встречи и взял ее адрес. Хотелось бы захватить ее с собой в дорогу. Правда, оказалось, что ее папа на 10 лет моложе меня, но все равно не стыдно было мне, ребята, за мысли потребные.
В те дни в Национальной галерее была открыта выставка творчества Ван Гога из коллекции музея в Амстердаме. Но, придя в галерею, мы обнаружили километровую очередь желающих туда попасть, да еще деньги нужно платить за вход. Я готов был отказаться от мероприятия, поскольку у меня аллергия к транжирству денег на музеи и к толпам музейных зевак. Но Аркадий отправился в дирекцию музея и, помахав там своим журналистским удостоверением, добился для нас бесплатного и вне очереди входа на выставку. Любим мы, русские, халявность, при которой и уксус сладок, да и кто ее не любит! Ведь и сам великий Винсент Ван Гог жил за счет брата Тео. Наконец то смог я увидеть воочию те картины безумца Винсента, которые до этого рассматривал лишь на репродукциях.
Лет тридцать назад в Союзе была издана книга писем Ван Гога младшему брату, который поддерживал художника морально и материально. Я зачитывался ею и даже выписывал наиболее интересные фразы разочарованного несчастной любовью и нищенствующего Винсента. Запомнилась одна из них: «Милосердный Господь всегда посылает штаны тому, у кого нет задницы».
Всю жизнь художник был трагически одинок, и только творчество спасало его от депрессии и самоубийства. Картины последних лет выражают его мысли о неумолимо приближающейся смерти. Написав картину «Пшеничное поле со жнецом», он так ее прокомментировал: «Я вижу этого жнеца — смутную фигуру, как дьявол в жарище дня, старающуюся выполнить свою задачу — скосить серпом поле. Я рассматриваю его как образ смерти, в том плане, что человечество — это пшеничное поле, которое он убирает. Но ничего нет ужасного в этой смерти, происходит это посреди дня, когда солнце заливает все своим золотым цветом».
Однако этот смертельный оптимизм со временем уступил место депрессии одинокого, никому не нужного человека. Кстати, это чувство не покидает меня большую часть жизни. Винсент смог выразить свою растерянность и обреченность в одной из последних картин, написанных незадолго до самоубийства. На ней изображено пшеничное поле, где на фоне предгрозового неба вьется стая черных ворон, а художник словно стоит на перепутье дорог и еще не знает, куда ему свернуть. Смертельное одиночество уже стало страшнее смерти, и только в ней он видит выход из безысходности опостылевшей жизни.
Созерцание картин гениального самоубийцы заставило меня как можно быстрее вырваться на свежий воздух, чтобы пыхать трубкой и общаться с еще живыми людьми. В таком состоянии, глядя на людей вокруг, я воспринимаю их как фантомы, фигуры показываемого Богом иллюзиона, которые появляются ненадолго на экране времени, а потом исчезают, уступая место новым теням, также приговоренным к исчезновению с экрана. Как Ван Гог, мы стараемся оставить грядущим смертным на память после себя что то материальное: детей, наследство, книги или музыку. Годятся и преступления, о которых долго будут вспоминать потомки. Жажда славы — это жажда бессмертия.
Пробираясь через толпу на выход, я неоднократно слышал русскую речь, лишний раз убеждаясь, что наши русские иммигранты значительно интеллектуальнее миллионов таких же приезжих, стремящихся приспособиться к жизни в этой стране.
Подтверждением тому был наш визит в Русско американскую коммерческую палату, устроившую несколько лет назад свое представительство недалече от Капитолийского холма. Заведовал этой фирмой бывший сотрудник Московского института США и Канады Игорь Олейник, мужик средних лет с аккуратно подстриженной седеющей бородкой a la Ришелье и приветливо обязательной улыбкой. Его фирма консультирует и принимает участие в сделках между российскими и американскими партнерами. Даже обвал рубля не смог его разорить — крепко мужик стоит.
В коридоре его офиса висела карта, на которой были приклеены бирки с информацией о количестве русских по отдельным штатам. Оказывается, в США их порядка семи миллионов. Кабинет Игоря был увешан замечательными картинами художницы Веры Араловой Патерсон, которые Игорь коллекционировал.
Я никогда не слышал этого имени и попросил Игоря о ней рассказать. Услышал же прелюбопытную историю: в тридцатых годах московская комсомолочка Верочка Аралова вышла замуж за негра коммуниста Патерсона, который приехал в Россию строить социализм. Вскоре у них родился сын Джеймс, прелестный купидончик с шоколадной кожей. В те годы шла съемка кинокартины «Цирк», с Любовью Орловой в главной роли, и Джеймса сняли в роли ее сына. Я смутно помню этот замечательный по советским стандартам фильм, в котором негритенок прекрасно играл свою роль в душещипательной истории о плохом отношении к неграм в США и хорошем — в советской России.
Джеймс вырос и всю жизнь прожил в Москве, родным языком для него был русский. Он работал и писал стихи, жил как все, но даже его достал развал в России. Пару лет назад он с мамой приехал в Вашингтон, где вместе с Аксеновым и Кузнецовым издает на русском языке журнал «Большой Вашингтон». Уже здесь проснулась у него любовь к английскому языку и американской литературе, теперь он пишет стихи по английски. Картины его мамы также получили признание американской публики, и она уже успела провести несколько выставок .
На следующий вечер мы с Аркадием им позвонили и были приглашены в гости. К сожалению, я не смог туда поехать, но Аркадий был в гостеприимном доме Джеймса и его мамы Веры, всю жизнь проживших вдвоем. Угощали его домашним печеньем и кофе, вспоминали Москву, демонстрировали картины и написанные Джеймсом книги на русском и английском языках. Всего за два года жизни в этой стране Джеймс вошел в десятку лучших поэтов Америки. Россия потеряла, Америка же приобрела еще одного замечательного человека.
С новым поколением русской иммиграции мы встретились в тот же день, позвонив Стелле Золотаревой, пять лет как приехавшей сюда из Ташкента. Она была знакомой бывшей жены Аркадия, и встретились мы с ней около статистического управления при Конгрессе, где она работала программистом. Стелла пригласила нас к себе домой в приличный район Вашингтона, куда и доехали мы на метро. Метро в Вашингтоне отличается от нью йоркского тем, что напоминает московское по чистоте и петербургское по составу пассажиров — в нем не противно ехать. Правда, респектабельные пассажиры этого маршрута северо западного направления, вероятно, отличались от тех, кто живет в черных районах восточного Вашингтона.
Дома нас встретил муж Стеллы, Патрик. Был это мужик агромадного роста, с басовитым голосом и улыбкой, которая убиралась с его лица, только когда он оставался один. Он, как и Стелла, программист и тоже рожден в глубокой провинции, но не среднеазиатской, а висконсинской. Я поразился тому, что всего за три года совместной жизни эта пара смогла так обменяться привычками и жестами, что представляла как бы единый организм. Они и смеялись одинаково, подхихикивая в конце каждой фразы, и книги читали те же, и курили тайком, скрываясь от Верочки, дочери Стеллы от первого брака.
Поразило также разнообразие их интересов: на полках и полу лежали компьютерные издания, а также респектабельные газеты и журналы: «Нью Йоркер», «Нью Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост». На программе концертов Вашингтонской оперы и балета были отчеркнуты спектакли, которые они посетили, а на календаре отмечены концерты, на которые уже куплены билеты. Верочка изучала в школе кроме французского языка еще и испанский. Несомненно, Стелла была главной динамкой их жизни.
 Патрик был воспитан в немецкой протестантской культуре, поэтому отмечали они как христианские, так и еврейские праздники. В углу рядом с еврейским подсвечником-менорой стояла рождественская елка, а из динамиков лилась классическая музыка.
Стелла не была изощренной кухаркой и на ужин приготовила знакомые по России макароны по флотски с пережаренным фаршем, но зато в большем количестве. Патрик подал к столу прокисшее красное вино, которое даже мой привычный ко всяким напиткам желудок отказался воспринимать. Зато восточные сладости типа халвы и рахат лукума были великолепны.
Гостеприимные хозяева предложили остаться на ночь, но у нас уже были куплены билеты на поезд, отходивший поздно вечером. До отъезда мы сходили с Патриком в магазин запчастей и купили необходимые болты и гайки, после чего он подрядился отвезти нас на вокзал и привести в порядок опять разболтавшийся руль.
Мы ехали по ночному Вашингтону, украшенному рождественскими огнями, и он был великолепен, даже помпезность зданий в темноте не казалась излишней и угнетающей. Патрик рассказывал о встречавшихся вдоль дороги достопримечательностях, время от времени взрываясь непонятным утробным смехом, словно внутри его клокотал какой то смехотворный вулкан, требовавший регулярной разрядки.
На вокзале он помог нам закрепить руль и уехал, попросив позвонить с дороги. Но когда мы пришли на посадку, начальник поезда заявил, что велосипеды должны быть частично разобраны и упакованы в специальные ящики. Времени для этого уже не оставалось, и поезд ушел без нас. Следующий поезд до Саванны, что в штате Джорджия, шел через сутки. Мы еще с утра решили ехать туда, чтобы миновать снежный шторм, бушевавший на просторах Северной и Южной Каролины.
Мы хотели остаться ночевать на вокзале, но в час ночи он закрывался и открывался только в шесть утра. В этом плане наши вокзалы и гостеприимнее, и гуманнее. Скрепя сердце, пришлось звонить Стелле и Патрику и проситься у них на ночевку. Всегда неприятно, распрощавшись с людьми, можно сказать, навсегда и истратив их и свою благожелательность, возвращаться назад и просить то, что они уже тебе дали, — внимания и снисхождения.
Естественно, хозяева не подали виду, что недовольны нашим возвращением. Стелла постелила нам в гостиной и ушла к себе наверх, а у Патрика была возможность посмеяться и утешить нас, расстроенных опозданием к поезду и своей нечаянной навязчивостью.
Рано утром, пока мы спали, Верочка заварила кофе и ушла в школу, а Стелла покормила нас типично американским завтраком — кукурузными хлопьями с холодным молоком и тоже отбыла на работу. Поскольку Патрик был контрактником надомником, он никуда не спешил, да и мы медленно собирались, чтобы ехать к открытию многочисленных музеев Вашингтона.
Честно сказать, они мне уже осточертели за вчерашний день. Вероятно, достиг я к этим своим годам предела интеллектуального насыщения и не лезет в меня добавочная информация даже самой высшей пробы. Эмоциональному насыщению тоже существует предел, поэтому и решил впасть в депрессию и навестить памятник американским солдатам, погибшим во Вьетнамской войне.
Проект мемориального комплекса создан девушкой вьетнамкой, тоже жертвой войны, оказавшейся в США и желавшей почтить память людей, боровшихся против агрессии коммунистов. Казалось бы, та война была благородной с точки зрения борьбы демократии против мирового тоталитаризма, но глупой оказалась с точки зрения стратегии и тактики. Тем более, американские солдаты гибли не ради защиты своей страны, а ради абстрактных идеалов, поэтому и была эта война столь непопулярна в США. Но они выполняли солдатский долг, причем на каждого погибшего американского солдата приходилось десять вьетконговцев.
Мемориал выполнен в виде волнистой, отполированной до зеркального блеска гранитной стены, на которой в хронологическом порядке выбиты имена погибших солдат и офицеров, начиная с 1962 и заканчивая 1972 годом, когда было подписано позорное мирное соглашение, отдавшее Южный Вьетнам на растерзание коммунистам. За него Киссинджер получил Нобелевскую премию и проклятия людей, преданных этим хитрованом. Идя вдоль стены, я обратил внимание на то, что большинство этих погибших ребят родились позже меня, но не смогли дожить до моего возраста. А я как бы живу за их счет.
Помню, как мы, студенты, будущая русская интеллигенция, возмущались выступлениями американских либералов против этой войны. Мы были уверены, что во Вьетнаме происходила битва между Добром и Злом, между Демократией и Тоталитаризмом; последняя битва столетия, которая была обречена на проигрыш. Ну, а что будет в нынешнем тысячелетии? Наверное, битва между Добром и Злом будет продолжаться, поскольку в этом мире без добра нет зла и без зла нет добра.
Посетили еще несколько роскошных музеев Смитсониевской ассоциации просвещения, отправились на вокзал, чтобы заплатить по 30 долларов штрафа за опоздание на предыдущий поезд, прибавленных к 74 долларам, цене билетов до Саванны. Пришлось также заплатить по 12 долларов за упаковку и отправку велосипедов багажом. На сей раз поезд опоздал на полтора часа, но никто из чиновников «Амтрака» не заплатил нам по 30 долларов неустойки. В этом плане Америка до боли напоминала Россию.

ДЖОРДЖИЯ

Ехали мы в сидячем вагоне в ту самую Джорджию, которая звучит по английски как Грузия, но, в отличие от последней, там уже много лет как нет войны. Но в 1861 — 1865 годах здесь также бушевало пламя гражданской войны между сепаратистами Юга и юнионистами Севера. Президент Линкольн освободил негров, работавших на плантациях рабовладельцев, и теперь негры расселились по всей территории США, составляя 12% населения.
Вероятно, были в поезде и спальные вагоны, да только туда нас не допускали. По сторонам прохода выстроены  ряды спаренных кресел. Лежа поперек их, не разнежишься, не расспишься, но комочком свернуться мне удалось, и я подремал пару часов. Вагон был заполнен лишь на треть, пассажиры, в основном, черного цвета: пожилые бабки и дедки, ехавшие из Нью Йорка и Вашингтона навестить родственников в южных штатах. В отличие от наших поездов, публика здесь между собой не общается, не бегает на остановках за поддавоном. Распитие алкогольных напитков в вагоне запрещено, как и курение в тамбурах. Правда, в середине поезда есть вагон ресторан, в отдельной секции которого можно курить, но только по расписанию, вывешенному на двери.
От Вашингтона до Саванны езды полсуток, по дороге мало кто входит или выходит, из за опоздания стоянки сокращены, и проводник даже не разрешает пассажирам пройти на вокзал и позвонить оттуда родственникам. Я не видел ни у кого из пассажиров сотовых телефонов, столь популярных в пригородных электричках Нью Йорка и Москвы. Пассажиры потому и едут поездом, что не могут позволить себе купить билет на самолет, да и проезд автобусом компании «Грейхаунд» дороже, чем на этом поезде.
Никто не доставал из сумок вареную курицу, крутые яйца, лучок и колбаску с сыром — традиционную еду наших путешественников. Эти ходили питаться в ресторан, либо заказ пассажиру приносили на место: ели все те же гнусные гамбургеры с жареной картошкой, запивая их ледяным лимонадом. Как только у них не происходил от такого сочетания заворот кишок? Мы же с Аркадием достали из сумки «долгоиграющий» окорок, я сходил в буфет за кипяточком, чтобы заварить растворимый кофе, и мы принялись уминать впрок эту отдающую металлическим привкусом мясистость (все, что дешево — всегда сердито). Уже через день, под жарким южным солнцем Джорджии, она должна была протухнуть (что и сделала, но это не помешало нам потреблять окорок с душком).
А поезд колотился на стыках рельсов и провозил нас мимо заваленных снегом хлопковых и табачных полей. Многие придорожные деревья переломились от тяжести внезапно выпавшего снега, и щербатые надломы стволов, словно переломанные кости, демонстрировали свою белую боль. Вот и мы, если бы ехали на велосипедах, могли попасть в этот шторм и переломиться, так и не доехав до заветной Флориды.
Перрон вокзала Саванны был пустынен и накален до марева, колыхавшегося над расплавленным асфальтом. Мы получили в багажном отделении коробки с велосипедами и сумку, доставленную предыдущим поездом, который мы пропустили. Здесь же переоделись в летнюю одежду и отправились в полицию, чтобы получить нашивки для моей куртки и расспросить о ночевке. Нашивки то нам выдали, а вот с ночевкой здесь было туго.
Чарльз Хол, иссиня черный начальник полиции города, предложил нам съездить в редакцию местной газеты «Саванна Морнинг Ньюс». Там нас принял ее главный редактор с фамилией, неожиданно звучащей по русски, – Дан Савин. Он рассказал, что город был основан в 1733 году британским генералом Оглеторпом, который прежде всего вырезал или выселил индейцев племени крик. Будучи верующим пуританином, генерал заявил, что не потерпит в новой колонии алкоголя, адвокатов и католиков. Во всех этих начинаниях он и его последователи потерпели фиаско. Вскоре поселенцы стали гнать ром из выращиваемого здесь сахарного тростника, потом появились законники, чтобы обвинять либо защищать самогонщиков. Позднее мощная волна католиков иммигрантов из Ирландии смела ограничения, установленные англичанами протестантами по поводу исповедания в Джорджии католицизма.
Долгое время большинство в городе составляли жители ирландского происхождения, но даже в кошмарном сне генерал Оглеторп не мог увидеть, что рабы с плантаций переселятся в город и станут им управлять. Сейчас негритянское население города по численности превосходит белое, но в День Святого Патрика ирландцы, как и прежде, устраивают парад. Дан сказал, что по численности и красочности он даже превосходит ежегодное ирландское шествие в Нью Йорке. А еще он похвастался самым красивым в США местным кладбищем, где похоронена Джульетта Лоу, основательница герлскаутского (типа наших бывших пионерок) движения, возникшего на волне женской эмансипации и дополнившего движение бойскаутов (пионеров) в США. Наша пионерская организация приказала (к моему сожалению) долго жить, и теперь в России возрождается бой герлскаутское движение.
Город замечателен также тем, что генерал Шерман во время Гражданской войны полностью разорил его и преподнес в виде головешек президенту Линкольну как подарок к Рождеству 1864 года. А тот — гуманист и борец за равноправие негров — несказанно обрадовался пахшему жареной человечиной подарку.
Мы покинули редакцию, получив на память бейсбольную кепку, и отправились на центральный сквер Чиппевеа, названный в честь индейского вождя, завещавшего быть здесь похороненным. Между вековых дубов, увитых тропическим мхом и лианами, бродили негры попрошайки, ничем не отличавшиеся от коллег в Нью Йорке, только загорелее, хотя это совсем не так: я ни разу не видел загорающего негра, как Маяковский не видел «плачущего большевика».
Отправив с главпочтамта на родину открытки с видами Саванны, мы отправились на юг по обязательному для каждого города США бульвару, названному в честь негритянского мессии Мартина Лютера Кинга. Этот проповедник в 1960 х преобразил Америку, заявив, что негры имеют такие же права, как и белые. Улицы с его именем встречаются здесь столь же часто, как в СССР когда то проспекты Ленина, Коммунизма и других «измов». Мы проезжали бульваром через негритянские районы, от нищеты которых заходилось сердце и болела душа. Люди здесь не жили, а размножались, не работали, а получали пособия на себя и детей. Провожали они нас бессмысленными взглядами, не отвечая на приветствия. Саванна была для них джунглями.
По выезде из города мы оказались на пустынном шоссе, пересекавшем болотистую низменность, продуваемую напористым юго восточным ветром. Приходилось изо всех сил жать на педали, словно поднимаясь на крутую гору.
Вскоре догнали мы одинокого путника, ведшего за руль чрезвычайно нагруженный велосипед. Парня с мощными загорелыми бедрами и шелушащимся обветренным лицом звали Джеком, и ехал он уже две недели от штата Виргиния до Ки Веста. Экипирован он был лучше и разумнее нас, поскольку разместил багаж не сверху, а по бокам переднего и заднего багажников. Контейнерами служили пластиковые ящики для мусора. Джек рассказал, что ему осточертела работа программиста, вот и взял перед Рождеством отпуск, но решил ехать во Флориду не машиной, а на велосипеде. Были у него и палатка, и спальник, и даже портативный телевизор. Мы предложили ему бутерброд с еще не окончательно протухшей ветчиной, но у Джека оказался сэндвич с такой же ветчиной и в таком же состоянии. Поделились мы с ним мятными леденцами и условились встретиться в конечной точке нашего путешествия.
В ранних сумерках мы приехали в поселок Мидделтон и, помня гостеприимство пастора в Пенсильвании, заехали в баптистскую церковь на краю поселка. Там происходила спевка детского хора, но черный пастор отвлекся только на то, чтобы объяснить нам невозможность ночевки в церкви. Мне показалось, что ему было просто противно видеть в своей церкви белых. Правда, он позвонил женщине шерифу, тоже черной, которая связалась с пастором белой методистской церкви, согласившимся дать нам приют.
Его церковь оказалась одной из немногих в этой части штата, где прихожане белые. Ведь и здесь черные размножаются быстрее белых. Пастор также был занят спевкой хора, но нашел время, чтобы договориться о нашей ночевке в мотеле, взяв расходы на счет церкви. Он так спешил вернуться к делам, что не успел я узнать его имени и попросить расписаться в дневнике.
Аркадий занялся приготовлением бутербродов с пожилой ветчиной, сдобряемой репчатым луком, при этом он руководствовался теорией, что лук должен убивать любую вредную бациллу. Я не возражал, помня лекции профессора Ленинградского университета Токина. Борис Петрович учил, что лук с чесноком излучают невидимые эманации, называемые фитонцидами, которые убивают все вредные нам бактерии. Он также учил нас, что кожа наших рук также убивает болезнетворные бактерии, и поэтому любую подозрительную пищу, прежде отправления в желудок, нужно повалять в руках. А еще профессор, будучи врагом современной генетики, уверял студентов, что хромосомы, несущие наследственную информацию организмов, являются всего лишь искусственными образованиями, возникающими при химической обработке клеточных препаратов. Теория передачи информации дезоксирибонуклеиновой кислотой, открытая Уотсоном и Криком, была для Токина чужда и не входила в его представления о биологии и наследственности. Для него академик Лысенко был гением, а монах Мендель с генетиками Вейсманом и Морганом представляли враждебную социализму идеалистическую науку. За шикарную седую гриву и вальяжные манеры мы звали Токина кокетливым жеребцом. Помер он в уверенности, что был прав, закладывая в КГБ противников идеи своего духовного вождя Лысенко. Будучи праведным коммунистом, тот верил, что наследственность людей можно изменить соответствующим воспитанием. Они нас довоспитывали.
Я каждый раз отвлекаюсь от маршрута не оттого, что забываю о нем, а оттого, что пытаюсь понять, куда и зачем двигаюсь. На сей раз, оставив Аркадия в гостинице, я отправился в ближайший бар, чтобы разжиться кипятком для заварки чая или кофе. За стойкой сидело и сосало пиво человек пять, а обслуживал их мужик лет под сорок, с благородной седой гривой. Что то грустное было в атмосфере. Оказалось, что бар открыли только вчера, и после работы официантка бара с приятелем отправились продолжать веселье у друзей, но по дороге они попали в дорожную катастрофу, где и погибли. Хоронили их сегодня, и немногочисленные посетители дожимали не пролитые на поминках слезы. Грустный бармен Роджер налил мне стакан кипятку и кружку пива, чтобы выпить за упокой подружки.
Вернувшись в гостиницу, я застал Аркадия за разбором барахла, среди которого с удивлением обнаружил увесистую библию, а также еще более увесистую книгу баптистских гимнов. За все время пути он ни разу не открыл ни ту, ни другую, поскольку не читал по английски. Вероятно, вдохновляло его само их присутствие. Я еще раз убедился на его примере, что полукровки более грамотные христиане, чем русские православные раздолбаи. Хотя, путешествуя на телеге я и сам набрал этих Библий с десяток.
Будучи евреем по отцу и рожденный в российской глубинке, Аркадий с гордостью носил распятие и весьма критически относился к евреям. Полукровки часто бывают либо отчаянными семитами, либо яростными антисемитами, им сложно держать в балансе столь противоречивую наследственность.
По дороге номер 17 почти не было движения, сиротели заброшенными и обветшавшими заправочные станции, автомастерские, ресторанчики и парикмахерские, а вдоль дороги попадались хижины, у которых копошились черные обитатели. Проложенная рядом новая 95 я дорога обескровила и лишила энергии эти места.
На холмах сверкали белизной трехэтажные дома плантаторов, сражавшихся здесь во времена Гражданской войны за право владения своими неграми. Вспомнился фильм «Унесенные ветром» с обаятельной Вивьен Ли и обворожительным Кларком Гейблом в главных ролях. Жили они в подобном доме, построенном в неоколониальном стиле, на плантации с романтическим названием «Тара». Ветер войны снес их надежды и смял любовь, им на смену пришли новые люди и времена, обнищали рабовладельцы, но и рабы не сделались счастливыми. Больше столетия прошло, а они никак не могут привыкнуть жить сами по себе, без хозяев. Правда, по нынешним временам роль хозяина для них выполняет государство, дающее бывшим рабам бесплатные пищу и жилье.
Переехав реку Сатилла с множеством цапель, кормившихся на ее заросших манграми берегах, мы оказались в поселке Вудбайн еще засветло, и Аркадий предложил проехать дальше, до Кингсленда. Однако для меня было важнее найти ночевку, и отнюдь не спешил я в заветную Флориду, здесь тоже было тепло.
Я зашел в мэрию поселка, где секретарша пампушечка Сэнди заканчивала дела перед закрытием. Она позвонила местному шерифу Эрни Гамильтону. Минут через пять подъехал на полицейской машине черный парень лет тридцати и прямо таки зашелся от восхищения моей курткой с полицейскими нашивками, а я всегда ее надеваю, готовясь к разговору с полицией. Эрни позвонил мэру поселка Барфорду Кларку и получил от того разрешение обустроить русских путников.
Он сопроводил нас в мотель под названием «Звездная пыль» (Stardust), в номере которого мы оставили велосипеды, после чего полицейский на своей машине отвез нас в ресторан и предложил заказывать все, что пожелаем, сам же уехал по службе. Ну! Та а а ко о го гостеприимства мы еще не встречали! Заказали две порции жареной курицы и по кексу с кофе, который наливали нам в неограниченном количестве. Вот уж повальяжничали, попировали на халяву.
Заплатив за наш пищу и постой, Эрни поехал усмирять драку черных подростков, а я остался поговорить с хозяином мотеля. Как я и предполагал, фамилия его была Пател, и был он иммигрантом из Бомбея. В предыдущей поездке по США я неоднократно останавливался в маленьких гостиницах, и часто оказывалось, что хозяева их были индийцами с фамилией Пател. Вероятно, это кастовый бизнес. Точно так же многие индийцы Нью Йорка владеют газетными киосками, а корейцы специализируются по овощным лавкам.
Я попросил Патела расписаться в моем дневнике по английски или на каком нибудь хинди урду, но тот писать не умел. На помощь он позвал в очередной раз беременную жену, с выводком цыганистых детей, цеплявшихся за ее подол. Нельзя сказать, что и она была скора в письме, что меня удивило. Как же они умудряются содержать гостиницу? Из двадцати номеров гостиницы заняты были только три, так что бизнес Патела нельзя было назвать процветающим.
В ванной мы устроили генеральную постирушку и развесили одежонку сушиться возле обогревателя. По телевизору демонстируют правление американцев в оккупированном Ираке и выступление нашего президента  с осуждением захватчиков. Вероятно, со временем мусульмане устроят мощную разборку с нашей иудо христианской цивилизацией, надеюсь к тому времени почивать в других мирах.
На следующее утро, крутя педали по направлению к Флориде, я обратил внимание, что на Аркадии нет стетсоновской шляпы, которую он у меня позаимствовал на время поездки. Он сообщил, что уже говорил мне: она забыта в поезде. Я таки взорвался, и не из за того, что шляпа была дорогой и подарочной, а оттого, что только сейчас узнал о ее пропаже. Мой партнер умудряется говорить что то, чего я не слышу, и не слышит того, что я ему говорю. По каждому поводу у каждого из нас есть собственное мнение, сцепляемся мы по мелочам, но клочья летят во все стороны.


ИСТОЧНИК МОЛОДОСТИ

Река под названием Сан Мари (Святой Марии) отделяет Джорджию от Флориды, и неудивительно, что у нее такое католическое название. Многие годы Флорида была испанским владением, но окрепшие после войны с Великобританией США не могли остановиться в своем желании расширить территорию. Герой битвы с англичанами за Новый Орлеан, генерал Эндрю Джексон, перешел здесь границу, преследуя индейцев племени семинола до тех пор, пока не захватил испанские города Сан Августин и Пенсакола. Уже задним числом правительство США оформило в 1821 году этот захват как покупку Флориды у Испании.
Мы миновали ничем не интересный, кроме замечательной футбольной команды, город Джексонвиль, названного в честь генерала авантюриста. К вечеру были в стариннейшем городе США, Сан Августине, основанном испанскими конкистадорами в 1565 году. Отсюда же начиналась проложенная когда то испанцами тропа через континент, которая заканчивалась в Сан Диего, на юге Калифорнии. Мореплаватель Понс де Лион уверял, что именно здесь нашел он источник вечной молодости, но сам то умер в положенное его возрасту время.
Мы ехали по улицам прямо таки в ошалении, настолько красота этого старинного городка очаровала. Он сохранил облик испанского города XVIII века, с древней крепостью, католическим собором, узкими улочками и домами мавританского стиля. Здесь никто не спешил, и на улицах царила вечная сиеста. В этом городе хотелось остаться жить навечно. Ну, а пока искали ночное пристанище.
Полицейский детектив Барри Фокс порекомендовал отправиться в ночлежку на улице Вашингтона. По дороге мы не могли не залюбоваться зданием муниципалитета, передний и внутренний садики которого были оплетены рождественскими гирляндами. Во внутреннем дворике через ручеек перекинут деревянный мостик, на котором три одетые в старинные костюмы женщины распевали хоралы. Вокруг царила праздничная благость, хотелось любить и быть любимым.
При входе в ночлежку нас встретил Ричард Кларк, совмещавший в Доме Святого Франциска роль управляющего и ночного сторожа, или, как он себя называл, ночного менеджера. Зарабатывал он 400 долларов в неделю, на всем готовом, и любил свою работу, хотя и приходилось иногда стращать беспокойных постояльцев и разгонять местную шпану. Не спрашивая документов, он согласился нас покормить и устроить на ночь. Вместе с нами на веранде ожидало ужина несколько мужиков от 30 до 70 лет .
Самый молодой назвал себя Джеймсом Витли, и приехал он сюда всего за несколько часов до нас. Из штата Северная Каролина добрался он автостопом, а здесь купил велосипед, чтобы ездить на работу. В пятнадцати километрах от города строился отель, и Джеймс успел оформиться на стройку разнорабочим. Там за неквалифицированную работу платили минимальные 5,15 долларов в час, а если бы у него были водительские права, то зарплата была бы 5,50. Вероятно, у Джеймса не было ни образования, ни профессии, а когда я попросил написать о себе в дневнике, он с трудом справился с написанием слова автостопщик (hitch hiker). Парень он оказался приятный и добродушный и вскоре отправился на кухню помогать Ричарду с ужином. Мы же взялись накрывать стол для четырнадцати постояльцев ночлежки.
На кухне готовил рисовую кашу с тушенкой директор ночлежки, высокий добродушный негр Арчи Вильямс. Каша была предназначена для раздачи бездомным на следующий день. Арчи рассказал, что ночлежка не финансируется государством, не принадлежит она и церкви, а содержится за счет пожертвований местных бизнесменов. Было удивительно приятно беседовать с этим человеком, его улыбка радовала и успокаивала. Арчи не был священником и служил людям не по обязанности, а по своей сущности. В мой дневник он записал: «Моим русским друзьям. Желаю всего наилучшего и прекраснейшего Рождества. Желаю также в путешествии через Америку встретить наилучших людей земли. С любовью — Арчи, исполнительный директор Дома Святого Франциска ».
Перед ужином никто не заставил постояльцев слушать проповедь, и они накладывали себе в тарелку столько, сколько хотелось. Приготовленная Ричардом картофельная похлебка с колбасой оказалась съедобной, но определенно не была кулинарным шедевром. Вкусовой компенсацией была возможность от пуза есть остатки огромного торта, пожертвованные соседним рестораном, и запивать их неограниченным литражом молока. Нам не приказали, как в других ночлежках, оставаться на месте до отбоя, и мы отправились гулять по вечернему городу. Прежде всего, хотелось посмотреть самый старинный в США испанский форт Святого Марка, заложенный еще в 1565 году.
Его мощные стены построены из песчаника; здесь испанцы спасались от пиратов Фрэнсиса Дрейка и Джона Дэвиса, которые все-таки хорошо пограбили город Сан Августин.
Недалече от форта, во дворе ресторана, обнаружили мы самый большой дом, когда либо построенный внутри ствола секвойи. В возрасте 1900 лет это дерево срубили в Калифорнии и устроили там жилье из четырех комнат и кухни. Думаю, что Диоген с удовольствием поменял бы свою бочку на этот деревянный комфорт. С 1937 года у дома сменилось много владельцев, пока не привезли его сюда и не устроили музей. Рассохшийся ствол стянут мощными обручами и местами заделан цементом, однако еще не одно поколение будет восхищаться размерами ствола и мастерством строителей дома дупла.
Спали мы на полу, но с настоящими матрасами, простынями и одеялами. Комфорт был несколько подпорчен заросшим недельной щетиной мужиком, который не мылся еще дольше, чем не брился. Запах от него шел настолько тяжелый, что я вынужден был посоветовать ему принять душ, но тот предпочел меня не услышать. Возможно, он был глухонемой, поскольку за все время не услышал я от него ни слова.
Утром управляющий надарил нам мыла, лосьонов, зубной пасты и щеток. Я свою долю отдал Аркадию, и он все это смел в загашник. Накормив нас пышками с кофе и молоком, Ричард настоял, чтобы мы взяли с собой три торта и пышки.
Постепенно я втягиваюсь в ритм дороги и теперь чаще бываю ведущим, а не ведомым. Правда, у Аркадия велосипед барахлит, и ему приходится подкручивать по дороге гайки. Проезжая поселок Хамок, я обратил внимание на почтовый ящик, украшенный скульптурой рыбы, вырезанной из корня дерева. Я давно собираю фотографии наиболее замечательных почтовых ящиков и не мог пропустить такую редкость. Во время фотосъемки из дома вышел хозяин ящика, я приветственно ему помахал, а хозяин пригласил нас зайти в дом.
Пол Бэликер оказался профессиональным скульптором, работавшим в дереве и гипсе. Он нигде не учился этому искусству, а действовал интуитивно. Студия была заставлена скульптурами рыб, зверей и птиц, выполненными из дерева и полистирола. Здесь же стоял макет скульптурной композиции, навеянной рассказом Эрнеста Хемингуэя «Старик и море». Она изображала огромного марлина, выпрыгивающего из океана, и маленькую лодчонку со стариком, из последних сил удерживающим рыбу на крючке. Эта композиция должна была быть установлена в центре парка, и Пол искал для этого спонсоров. Мы с Аркадием прямо таки ошалели от разнообразия талантливейших скульптур, а еще и от Синтии, прелестнейшей подружки Пола .
Пол поджидал приезда знакомого пенсионера, чтобы отправиться с ним на рыбалку. Когда тот появился, я не мог поверить, что этот молодой, жилистый мужик уже на пенсии. Действительно, Майку было всего 53 года, но проработав 30 лет в ресторанном бизнесе и накопив достаточно денег, он решил отойти от дел и передать их сыну. Сам же посвятил остаток жизни гольфу и рыбалке. Я спросил, неужто такая жизнь ему не осточертела, но Майкл уверил, что жизнь его не скучна. А я бы, наверное, от такой жизни застрелился от скуки. Правда, жизнь за счет пенсионного фонда мне не грозит, поскольку ни в России, ни в США я не умудрился набрать необходимого рабочего стажа.
На прощание Пол дал нам номер телефона приятеля скульптора, жившего южнее, в городишке Коко, и координаты магазина русских продуктов в городке Флаглер Бич, всего в десятке миль южнее его дома, как раз по нашей дороге.
Уже через час мы были в гостях у Владимира и Людмилы Слободкиных, всего пять лет как приехавших сюда из Харькова. Несмотря на чрезвычайную занятость, Людмила угостила нас ностальгическим русским салатом оливье и нарезала кучу колбасы с бастурмой. Володя рассказал, что в Харькове у него был свой строительный бизнес, в котором трудились несколько сот рабочих. Я спросил, не мелко ли ему после этого продавать колбасу и селедку, но Володя постарался уверить, что работы всякие нужны. Сумлеваюсь, что он счастлив на этой работе, но сыт, по крайней мере. Мы попрощались с гостеприимными хозяевами и покрутили педалями до Дайтона Бич.
По дороге Аркадий спросил, как я отношусь к идее заезда в городок Орландо, где находится знаменитый детский аттракцион Дисней Ворлд и другие туристские замечательности. Я сказал, что чувствую полнейшее отвращение к этой идее и не имею никакого желания околачиваться в потных толпах туристов. Диснеевский суррогат американской культуры всегда вызывал у меня отвращение.
Через час дороги Аркадий переспросил, что бы я хотел посетить, когда мы приедем в Орландо. После этого мне стало ясно, что мы не слышим друг друга и не сможем дольше находиться вместе. Это перетягивание пальмы первенства началось с Нью-Йорка, мы оба были самодостаточны и вряд ли могли  долго работать в паре. Я предложил разделить вещи и ехать дальше на юг по отдельности.
Хотелось сразу же и разъехаться, но смеркалось, и надо было искать ночлег. У Аркадия еще не было собственного опыта поиска пристанища, и я, скрепя сердце, решил переночевать еще одну ночь под одной крышей с ним. В полиции Дайтона Бич я нашел адрес ночлежки Армии Спасения, и переехав через мост, мы вскоре оказались в толпе бездомных, ожидавших открытия ворот, чтобы поужинать и переночевать.
Предстояло ждать еще час, и, чтобы не терять времени, я отправился в соседний мотоциклетный магазин заменить болт с сорванной резьбой. Только сейчас, когда мы обменялись велосипедами, я понял, почему Аркадий последние дни отставал от меня, крутя педали велосипеда с гордым именем «Рейли». Оказывается, болт не держал ось в фиксированном положении, и колесо терлось о раму, тормозя велосипед. Возможно, Аркадию это было в удовольствие, а меня этот болт достал на первых же милях.
Кент Мун, хозяин мастерской под названием «Черное Золото» (Black Gold), распоряжался работой пары здоровенных парней, затянутых в черную кожу с эмблемой фирмы «Харлей Давидсон», популярной теперь и в России. Разъезжающие на этих мотоциклах мужики и барышни причисляют себя к избранной касте и создали отдельную мотоциклетную культуру со своими атрибутами и фетишами. Любят они украшаться татуировками и считают себя ковбоями дорог. Раз в году они съезжаются в городишко Старгис, что в штате Южной Дакоте. В этой Мекке мотоциклистов ежегодно собирается более 300 000 членов клуба «Хелл анжелс» (ангелов пекла) — зрелище впечатляющее. Я как то побывал в том местечке и пообщался с публикой; вид у них устрашающий, но люди милейшие. По крайней мере, раз в году они позволяют себе быть свободными.
В мастерской татуированные работяги быстро подобрали подходящий болт, закрепили ось и отбалансировали колесо, не взяв за работу денег. Кент пригласил зайти к ним после работы и распить бутылку водки. Я бы и рад, но нужно было возвращаться в ночлежку.
Около входа уже накопилось примерно сорок мужчин и женщин, причем белых было большинство, а черные держались отдельной группкой. Перед нами стоял прилично одетый парень лет 25, который читал книжку о трагически закончившейся антарктической экспедиции Роберта Скотта. Довольно редко встречается бездомный с книжкой в руках, поэтому я и решил с ним познакомиться. Тони уже год как приехал сюда из штата Висконсин, поскольку ненавидел холодные и темные зимы северного штата. Он закончил колледж, специализируясь по теоретической физике, но не смог освоить ни программирования, ни другой какой либо хлебной специальности. Здесь он подрабатывал разнорабочим на стройках, но когда я спросил его о ближайших планах, Тони ответил, что планов у него нет, и единственное, на что он надеется, так это на удачу. Я пытался заглянуть ему в глаза, но там не было мысли, а только застывшее зеленое безумие потерявшегося в мире человека.
Стоимость ночевки с двумя кормежками оказалась здесь 8 долларов, но у Тони был чек на эту сумму, выданный пастором ближайшей церкви. Раз в месяц можно было за ночевку не платить, поэтому мы рассчитывали, что с нас денег брать не будут. Так, в конце концов, и вышло.
Вначале запустили постоянных жителей ночлежки, а нам разрешили войти через час, когда ужин был закончен. Правда, нам оставили две порции фасолевой похлебки с двумя кусками хлеба и котлетой. Забрав пластиковые подносы с ужином, мы отправились питаться на задний двор, где были прикованы цепями наши велики. Но уже минут через 15 подошел парень с биркой Армии Спасения на груди и приказал нам вернуться в помещение. Удивившись категоричности его тона, я спросил, чем вызвано требование. Оказалось, что вторая половина здания предназначена для проживания и реабилитации бывших наркоманов. По решению суда они должны здесь жить, проходить трудовую терапию и слушать лекции о вреде наркотиков. С родственниками и друзьями они могут общаться только по телефону. Во время перекуров они могут выходить на улицу, но никто из посторонних не имеет права к ним подходить из за боязни администрации, что им могут передать наркотики. Мы с Аркадием были потенциальными нарушителями этой моральной перестройки.
Вернувшись на веранду, я закурил трубку, Аркадий же достал из загашника свою индийскую сигаретку с марихуаной и сладко ею затянулся. Мы были на веранде вдвоем, остальные обитатели готовились к ночлегу. Имея в виду только что произошедший разговор, я попросил Аркадия не курить здесь марихуану, поскольку это грозило нам большими неприятностями. В этой стране стучат друг на друга еще чаще, чем в России. Он решил мою просьбу проигнорировать и продолжал пыхать сигареткой. Выпущенные на перекур постояльцы ночлежки вышли на веранду и, втянув знакомый запах травки, весело загалдели и попросили затянуться. Я настоял, чтобы Аркадий выбросил сигарету в бурьян и окончательно осознал, что никуда я с ним дальше не поеду. Мы принадлежали к разным племенам.
В той половине здания, где мы поселились, дисциплина поддерживалась армейская. Сидевшая в будке у входа мастодонтная негритянка раз в час разрешала курильщикам выходить на веранду, а через 15 минут приказывала возвращаться в помещение. Те, кто отказывались ее слушать, могли быть изгнаны из ночлежки без права на дальнейшее там проживание. Я попытался наладить с ней хотя бы минимальный контакт и попросил расписаться в моем дневнике. Мастодонтша категорически отказалась написать даже рождественское пожелание, сославшись на то, что по инструкции она не имеет права ничего писать или подписывать. Поражало также то, как беспрекословно постояльцы слушались приказов этой тюремщицы: ни разу, сидя на веранде и пыхая трубкой, не слышал я от них жалоб на то, что их лишили свободы выбора.
Среди постояльцев были три женщины, одна из которых явно «немножечко беременна». Она сидела рядом с виновником оплодотворения и рассказывала товарке, что семья выгнала ее из дому, а дети живут под опекой ее родителей. Она регулярно беременеет и производит детей от разных мужиков. Будучи праведной католичкой, она не может пользоваться противозачаточными средствами или делать аборты. Мужеподобная ее подружка была явной лесбиянкой и пыталась отговорить ее от общения с мужиками. Пристроившись с другой стороны, она поглаживала бедро и спину товарки, а также задницу ее любовника, вероятно, рассчитывая переспать с обоими.
Наблюдая эту сценку, я вспомнил свое недавнее пребывание в Питере и общение с околотеатральными женщинами. У двух из них мужья давно уехали в США, а женщины продолжали ходить на премьеры молодежного театра. Большинство актеров там были гомосексуалистами, и не интересно им было спать с женщинами. Тем же ничего не оставалось, как переквалифицироваться в лесбиянок и наслаждаться друг дружкой.
Они мне рассказали, что за последние годы лесбийская любовь сделалась не прихотью, а необходимостью, поскольку русским мужикам не до баб и секса — им самим-то выживать трудно. К тому же продаваемые в киосках алкогольные напитки словно специально задуманы для того, чтобы снижать сексуальную потенцию народа.
На ночь нас устроили на полу, выдав по пластиковому матрацу и простыне; ни подушек, ни одеял нам не было положено. Я устроился у стены при входе в сортир и забылся беспокойным сном под шум спускаемой воды. Снились мне крикливые чайки над волнами и бурливый океан, солнце закатывалось в него багровым, распухшим шаром.



МЕЛЬБУРН

Разбудили меня мужики, которые встали в пять часов и собирались на работу. Я успел побриться и принять душ до общего подъема. Завтрак нам подали неожиданно роскошный: яичницу, два сорта каши, три жареные сосиски, хлеб с маслом и джемом, а также неограниченное количество кофе. Правда, с завтраком и сборами нужно было поспешать, поскольку в 6.30 постояльцы должны покинуть помещение.
Большинство никуда не спешило, на улице моросил дождь, поэтому устроились они на веранде и в ожидании погоды делились опытом своей бродяжнической жизни. Разговоры напомнили мне травления баланды русскими мужиками. Пожилой негр рассказывал о лучших ночлежках США, в которых ему пришлось побывать, а высокий, тощий парень с бородкой поучал соседа, как устраиваться на халявную работу. Еще лучше — во время работы сломать руку или ногу, чтобы получить страховку и несколько месяцев ничего не делать, находясь в гипсе. Я молча попыхивал трубкой и всасывал опыт — авось, пригодится.
Аркадий отправился в дорогу еще до окончания дождя, и мы пожелали друг другу достижения своих целей. Вернувшись домой в Нью-Йорк, я узнал, что он достиг южной оконечности США двумя днями позже меня. Закончив дела в Нью-Йорке, Аркадий вернулся в Москву, чтобы заняться каким-то бизнесом. Вероятно, нельзя настоящему поэту заниматься ненастоящим бизнесом. Говорят, убили его завистники. Аркадий за несколько лет предрек свою приближающуюся смерть в следующем стихотворении:

Вдруг вошла в меня боль непонятная
Посредине надсадного дня —
Рентгенолог, взгляните на пятна,
Что за пятна в душе у меня?

Из какой азиатской пучины?
Из каких европейских орбит?
От курганной славянской кручины
Или древних синайских обид?..

Знаю, ветер сметёт одинаково
Пыль великих и малых имён.
Так зачем же, сутулясь, как раковина,
Я глотаю печали времён?

Знать, затем, чтоб, когда я исчезну
И из почек рванётся листва,
Зрел целительным соком болезненно-
Терпкий ком моего естества.

   Говорят – Кто кончил жизнь трагически – тот истинный поэт. Но не знал я, что расстаюсь навсегда с великолепным поэтом и пророком. Для меня он был всего лишь попутчиком, с которым не сошелся характером, посколько слишком на него был похож.
А тогда во Флориде я дождался солнышка и неспешно покатил по дороге номер 1, шедшей через полуостров и заканчивавшейся в Ки Вест. Было воскресенье, а в этот день у меня сложилась привычка останавливаться на отдых в любой попавшейся по дороге церкви и присоединяться к молящейся пастве. В поселке Мимс зашел я в церковь, в которой служба уже заканчивалась. Я успел принять причастие от пастора Грифина и попросил его рассказать о своей церкви. Церковь эта не принадлежит ни к какому из официальных христианских направлений: ни к протестантскому, ни к православному, ни к католическому. Прихожане идут сюда помолиться и покаяться, принять причастие и пообщаться друг с другом.
Кстати, один из них ехал на своем грузовичке в Титусвиль, куда вела моя дорога, и с удовольствием взялся меня туда подбросить. Водителя звали Вальтером, и был он уже давно на пенсии. Вальтер участвовал во Второй мировой войне, а потом всю жизнь работал механиком. Выйдя на пенсию, он закончил теологическую семинарию и, получив священнический сан, стал разъезжим проповедником, уча Закону Божьему заключенных в тюрьмах и причащая осужденных на казнь. Он сказал, что именно такие люди нуждаются в Слове Божьем — те, у кого нет земного будущего, а только Царство Божье. Сухощавый и крепкий как орешек Вальтер светился энтузиазмом и был счастлив, что судьба дала ему возможность помогать несчастным людям.
Попрощавшись с Вальтером, я отправился дальше на юг все той же первой дорогой, шедшей параллельно хайвэю 95. По дороге мне сказали, что лишь в Мельбурне есть ночлежка при Армии Спасения. Я уже как черт ладана боялся этой Армии, но другого варианта не намечалось, и нужно было поспешать с ночлегом.
На бензозаправке я увидел припаркованный к обочине грузовичок с просторным кузовом. В кабине его сидели два парня и что то с опаской курили. Я представился и спросил, не могли бы они подбросить меня до Мельбурна. Сидевшему рядом с водителем тощему парню было года 32, и вид был у него какой то беспокойный, испуганный. Он спросил, не переодетый ли я полицейский детектив, но многочисленные полицейские нашивки моей куртки говорили сами за себя — так полицейские не маскируются.
Пока водитель возился с мотором, парень достал свою визитку, где было написано его имя: Чет Моранец. Он с гордостью рассказал, что владеет несколькими строительными компаниями как во Флориде, так и в штате Теннесси, а приехал он в Кока, чтобы купить наркоту. Я спросил, какую наркоту он употребляет, и он поведал залипуху о жидкой марихуане, о которой я никогда не слышал. Вероятно, курил он самый страшный наркотик под названием крэк.
Вместе с шофером он набил сосуд, похожий на трубку, кристаллическим порошком и поджег содержимое портативным сварочным аппаратом для ювелирных работ. Я поинтересовался, не опасается ли он быть арестованным за употребление наркотика. Чет как то неожиданно дернулся, на глазах появились слезы, и он сказал звенящим голосом, что ему наплевать на полицию. Недавно ему поставили диагноз — рак мозга, лечить его уже бесполезно, и жить ему осталось всего несколько месяцев.
Я принялся его уверять, что не все еще потеряно, что продолжительная двухмесячная голодовка может избавить его даже от этой страшной опухоли. Он согласно кивал и обещал поговорить об этом варианте с лечащим врачом, но было видно, что наркотик уже начал действовать.Чет находился сейчас где то в незнакомом мне мире, между жизнью и смертью. Ему было хорошо, и в таком состоянии он приготовился войти в жизнь после смерти, если таковая существует (на что я надеюсь). Жалко было здорового водителя, который пристрастился к курению крэка и после смерти хозяина будет вынужден закладывать свою жизнь, чтобы купить наркотик.
Парни довезли меня до Мельбурна, где я принялся искать ночлежку. Оказалась она в черном районе, но не предназначалась для бездомных. Проезжавший мимо шериф объяснил, что все комнаты заняты женщинами, скрывающимися здесь от мужей тиранов. Под охраной полиции Армия Спасения обеспечивает их пристанищем и пищей до тех пор, пока они разведутся и найдут постоянное жилье. У меня не было мужа мучителя и, следовательно, места мне здесь никто не даст. Надо было ехать в полицию за помощью.
В центре города я остановился возле огороженной сеткой площадки, где продавали рождественские елки. Рядом стоял вместительный трейлер с номерным знаком штата Мэн. Я познакомился с водителем, его женой и сыном, которые вот уж две недели торговали привезенными из Мэна елками. Никогда я не слышал, чтобы елки во Флориду возили со столь далекого расстояния. Я предложил себя в качестве ночного охранника, но они почему то не восприняли серьезно столь выгодное предложение.
Просторный вестибюль полиции еще был открыт для посетителей, и я прежде всего напился холодной воды из фонтанчика, помылся и переоделся в свою знаменитую куртку. На стене вестибюля под стеклом была выставлена коллекция полицейских нашивок, раз в десять богаче, чем моя курточная. В это время к входу подъехал полицейский. Я показал ему дневник путешествий и попросил, чтобы его начальник там расписался .
Минут через 15 на улицу вышел лысоватый сержант полиции с лихими черными усами героя любовника и воззрился на мою куртку. Он представился Винсентом Буонокоре и сказал, что с восхищением просмотрел мой журнал путешествий и посчитал, что такому, как я, пилигриму не пристало ночевать на улице. Винсент договорился с начальством об устройстве меня в гостинице «Бест Вестерн». Велосипед загрузили в багажник полицейской машины, и мы с мигалками и сиреной помчались по вечернему Мельбурну. Чего только не хватало для полного кайфа, так это возможности затянуться трубочкой.
«Бест Вестерн» оказался самым шикарным из мотелей, в которых я когда либо ночевал. Полицейский расписался в каких то бумагах и попрощался, а мне выдали пластиковую карточку ключ и сказали, что могу оставаться в номере до следующего полудня. Зайдя в номер, я нашел там, кроме стандартной роскоши постели и телевизора, кофеварку с запасом кофе. Поставив кофе завариваться, взялся я в ванной за постирушку, потом принял душ и включил телевизор. Горечь крепкого кофе всегда меня успокаивала и погружала в сон, перед слипающимися глазами плыли картинки на экране. Я успел переключить телевизор на режим самовыключения и отдался в объятия Морфея.
В девять часов утра я спустился в вестибюль и нашел по справочнику телефон местной газеты Florida Today («Флорида сегодня»). Мне хотелось через газету выразить благодарность полиции города и еще раз пообщаться с сержантом Винсентом Буонокоре. Эд Гарланд, редактор газеты, пообещал приехать в гостиницу с фотографом и попросил меня пригласить сюда же представителей полицейского управления. При нашем разговоре присутствовал управляющий гостиницы Лео Гилеспи, который сказал, что я могу остаться здесь еще на один день, а счет будет оплачен дирекцией. За их же счет я могу пообедать в баре при гостинице.
Через час приехали журналисты и пятеро полицейских во главе с лейтенантом Молоне и сержантом Винсентом. Я уже рассказал полицейским о намерении объехать на верблюде Австралию и посетить тамошний Мельбурн. Вот и привезли они свои нашивки для меня и коллег полицейских в австралийском Мельбурне.
Журналист Эд расспрашивал сержанта Винсента, как тому пришла идея устроить в гостиницу русского путешественника, а тот сказал, что люди должны вспомнить о тех, кому негде притулиться, особенно перед Рождеством.
Мы вышли с Винсентом на лужайку перед мотелем и были запечатлены чернокожим фотокорреспондентом Крэгом Бэйли. На следующий день в газете была опубликована статья «Полиция Мельбурна приютила русского велосипедиста». Она хорошо вписалась в предрождественскую тему.
Гостиница находилась в двух милях от океана. Нужно было проехать мостом через Индейскую реку, чтобы попасть на пляжную косу, по которой бил прибой Атлантики. Севернее видны были пусковые сооружения космического центра на мысе Канаверал. Я впервые за поездку оказался на пляже. Не терпелось погрузиться в волны, несущие привет этому континенту от старушки Европы. Они накатывались, бурля пенистыми гребнями, на пустынный пляж, по которому бегали шустрые пташки зуйки, чудом успевавшие увернуться от волны. Океан вначале не хотел впускать меня в себя и отбрасывал на берег. Приходилось подныривать под накат и следить, чтобы очередная волна не закрутила в водовороте и не выбросила на песок. Когда волна поднимала меня на гребень, становилось жутко приятно оказаться в ее объятии. Но надо было умудриться не опрокинуться, ведь каждая следующая волна обладала своим характером и требовала к себе уважения.
Каждый раз, оказавшись в океане, я кожей и конечностями вспоминаю бесчисленных своих предков, выросших в нем и покинувших зачем то благодать его ради неуютной суши. Когда буду помирать, попрошу друзей аккуратно меня сжечь и распылить пепел над океаном, чтобы так вернуться в вечную купель.



СОКРОВИЩА                                                                                                                           

Утром слесарь водопроводчик мотеля помог мне подкрутить болты велосипеда, и я отправился на юг по шедшей вдоль пляжей дороге 1А1. Ее левая сторона была застроена только двух  и трехэтажными домами; выше постановлением местных властей строить было запрещено, чтобы не закрывать вид на океан. Мне интересно было узнать, чем дышат обитатели этих домов, и вскоре такая возможность представилась. Я остановился сфотографировать почтовый ящик, сделанный в виде Деда Мороза. Узрев меня напротив своего дома, из гаража появился сам хозяин. Он сказал, что прямо сейчас прочел в газете «Флорида тудэй» статью о моем путешествии и хотел бы выпить со мной по чашке кофе. Его предложение отнюдь не противоречило моим планам, и, оставив велосипед на лужайке, я прошел за хозяином на веранду, с которой открывался вид на безбрежье океана.
Эдвард Кэйс представил мне свою жену Линду, худощавую хромоножку с милой улыбкой. Уголки ее ярко накрашенных губ подковками окаймляли морщины. Она принялась готовить нам бутерброды и традиционный американский кофе без вкуса и запаха, а пока налила мне стакан кока колы со льдом.
Я попросил Эда рассказать, когда и как он оказался в этих краях. Родился и всю жизнь прожил он на Лонг Айленде, длиннющем полуострове, тянущемся к востоку от Нью Йорка. Работал ремонтником вагонов на железной дороге и после 30 лет беспорочной службы в 50 лет вышел на пенсию. Вот уж шесть лет, как они переехали в этот дом, и не собираются менять его на что то лучшее — здесь они нашли свой рай.
Линда сказала, что занимается торговлей недвижимостью, но насколько я понял, единственной ее сделкой была продажа собственного дома на Лонг Айленде. Песчаный пляж перед их домом был излюбленным местом кладки яиц морскими черепахами. Человеческие обитатели побережья с энтузиазмом помогали службе парков сохранять пляж в первозданности. Существенно, что океанские пляжи здесь находятся под государственной юрисдикцией и не могут быть откуплены в частную собственность. А еще они гордились тем, что в здешних прибрежных водах лежат сокровища шестнадцати испанских галеонов, потерпевших крушение в XVII—XVIII веках. Знаменитый открыватель этих сокровищ создал в этих местах музей и прославил их, но всего пару дней назад помер, дожив до 86 лет. Жаль только, что имя его я забыл.
Линда завернула мне в дорогу бутерброды и даже дала термос с кофе, а Эд вернулся к прерванной работе по починке кондиционера. Он пожаловался, что соленый океанский воздух быстро превращает металл в хлам, так что даже гвозди приходится использовать нержавеющие. Да я и сам обратил внимание, что руль велосипеда необычайно быстро покрылся здесь коррозией.
Вскоре я уже проезжал мимо атомной электростанции, вспоминая давний скандал по поводу какой то аварии на одном из ее блоков, произошедшей задолго до Чернобыля и заставившей американцев ужесточить правила безопасности на атомных электростанциях. Южнее открывались пляжи Веро Бич, где я надеялся найти пристанище.
В полицейском управлении капитан сказал, что здесь существует только одна ночлежка на окраине города, и дал мне ее адрес, однако лишней нашивки у него не было. Затем я решил заехать в мэрию города, чтобы поставить в дневнике штамп и расспросить о местных достопримечательностях.
Поговорив с секретаршей, я вышел на улицу и столкнулся с двумя полицейскими, заявившими, что я уж слишком долго болтаюсь по улицам города и пора отсюда убираться. Они потребовали от меня документы, после чего по компьютеру проверили, не совершил ли я каких либо преступлений. Наиболее агрессивный из них, лощеный усач, предупредил, что если в ближайшие пять минут я отсюда не свалю, то они посадят меня в тюрьму. Идея мне понравилась, и я высказал желание переночевать в их тюрьме. Теперь уже полицейским такая перспектива показалась абсурдной, и они заявили, что их тюрьма не гостиница, сажать меня туда не будут, а при сопротивлении отвезут в тюрьму графства, которая явно в стороне от моего маршрута. Ясно было, что контакта с местной полицией не получилось, и нужно скоренько отсюда крутить педали..
Через пару миль я подъехал к ночлежке, где оказалось всего 14 обитателей. Син Флин, ее супервайзер, извинился, что все места заняты и единственное, что он может, это покормить меня ужином. Я присоединился к очереди постояльцев, получил порцию рисовой каши с мясом, кофе и возможность брать со стола пирожных столько, сколько захочешь. Такая роскошь здесь была не каждый день, а только перед Рождеством, но меня это вполне устраивало.
Уже темнело, но хотелось уехать подальше от такой негостеприимной полиции, и решил я крутить педали до следующего городка Форт Пирс. Дорога не была освещена, однако белая полоса бровки прекрасно выделялась при свете луны. Но фары встречных машин слепили глаза, и я терял эту полосу, то и дело оказываясь на колдобинах обочины. Выезжать же на проезжую часть было опасно, поскольку попутные машины проносились вплотную, даже иногда задевая меня выступающими зеркалами.
Я уже успел обратить внимание, что американские автомобилисты презрительно относятся к велосипедистам. Видимо, срабатывает стереотип — если у тебя нет машины, и ты крутишь педали велосипеда, то ты человек неполноценный, не способный даже заработать на покупку собственного автомобиля. Ну и убирайся с дороги!
В полицию Форта Пирс приехал я к десяти вечера. В приемной сидела черная дежурная, оказавшаяся для меня совершенно бесполезной. Она сообщила, что все ночлежки уже закрыты, да и я без нее это знал. Я решил ехать на пляж и устраиваться там на деревянном дебаркадере. Переехав через мост, я свернул направо и поехал вдоль одноэтажных домиков поселка, откуда раздавалась веселая мексиканская песенка «Ла кукарача» (таракан). Напротив одной из чудом сохранившихся здесь развалюх стояла машина с мигалками, и полицейский заполнял какую то квитанцию. Потом он вышел из машины и направился к источнику громкой музыки. Его встретила растрепанная дамочка, поддатая и ужасно веселая.
Коп заявил, что от соседей поступила жалоба на шум. Виновница его ответила, что до одиннадцати вечера имеет право на музыку, а было всего без четверти десять. Я подошел познакомиться с веселушкой и полицейским, который очень добродушно с ней разговаривал и просил чуть снизить громкость проигрывателя.
Женщина была белой, а муж ее оказался чернокожим кубинцем. Он пьяно смущенно улыбался. Узнав, что я русский, женщина достала 5 долларов и сказала, что это деньги на кофе, который я могу купить в соседнем кафе. Мне было не до кофе, ведь главное сейчас устроиться на ночлег. Весли Тэйлор, полицейский, разбиравший всю эту катавасию, посоветовал мне провести ночь на скамейке одного из павильонов дебаркадера. Он обещал, что будет дежурить на этом участке дороги до утра и проследит, чтобы меня никто не трогал. Я разгрузил велосипед, раскатал на скамейке спальник и сразу же вырубился под шум волн.
Разбудили меня крики черных, похожих на скворцов, птиц, устроивших скандал на пальме перед павильоном. Зовутся они не очень изящно — майнами. Название это мне легко было запомнить, поскольку в лексиконе такелажников оно означает спуск, а противоположное ему, вира — подъем.
Освеженной утренним бризом мозгой, я вдруг осознал, что нахожусь в тропиках и на пальмах висят взаправдашние кокосовые орехи, а вокруг порхают настоящие колибри. Здесь другой мир, отличающийся от привычного мне, где есть зима и лето. Наверное, и люди должны быть другими.
Самые бессонные из них уже трусцой бежали по дебаркадеру. Я с грудой барахла и велосипедом, прислоненным к скамейке, выглядел несколько необычно для этого района шикарных кондоминиумов и дворцов, отгороженных от мира высокими заборами с автоматизированными воротами и следящими телекамерами.
Мужичок лет под 70 старческой трусцой приблизился ко мне, а я его приветствовал и попросил отдохнуть на скамейке рядом. Бодрячок оказался разговорчивым. Он с удовольствием поведал мне свою жизнь. Звали его Эрни Запате, исполнилось ему 68 лет. Родился в многодетной семье португальских иммигрантов и, получив только начальное образование, устроился работать электриком, так и оттрубил до пенсии. Женился четыре раза и каждый раз вынужден был при разводе расставаться с частью имущества, так что сейчас палат каменных не имел, а жил в передвижном домике, типа финского.
Последняя жена умерла пять лет назад, и больше жениться он не намеревался, обходясь еженедельными встречами с герл френд (нет в нашем языке для этого подходящего термина, а слово любовница звучит несколько пошловато). По пятницам ходят они вдвоем танцевать в клуб пенсионеров, а по утрам делают пробежки, когда ее не донимает артрит. Его матери 94 года и Эрни надеется прожить не меньше..
Конечно же, не все сладко и гладко было в его жизни. Десять лет тому назад его сын наркоман заразился СПИДом и покончил собой. Без отца остались дети, внуки Эрни, живущие теперь с его младшей сестрой. Эрни считает, нужно использовать свой кабуз (вероятно, это голова по португальски), чтобы быть счастливым. За его бесконечную энергию друзья дали ему кличку зип зип, вероятно, от названия застежки молнии (zipper). Он не собирается дальше стареть, счастлив той жизнью, которой сейчас живет, и желает мне того же.
Пока я собирался в дорогу, Эрни пробежал еще один круг, а, вернувшись, протянул два доллара на кофе. Наверное, я действительно выглядел бездомным бродягой.
В павильоне, где я провел ночь, не было розетки для бритвы, и я решил по дороге завернуть в проходную у ворот жилого комплекса Океан Вилидж. Двое охранников, Дональд Стюарт и Джо Хартман, были рады мне помочь и отправили мыться в душ при КПП. Распивая вместе с ними кофе с пышками, я неспешно рассказывал о себе и с интересом слушал об их жизни.
Начальнику охраны этого комплекса, Дональду Стюарту, было 73. Во время Второй мировой войны служил он старшиной на авианосцах, потом работал электриком на судостроительной верфи. Выйдя на пенсию, вскоре понял, что не может жить без работы и безделье его прикончит. Из чувства самосохранения и устроился здесь охранником. Дон знает в лицо и по именам большинство из 1400 владельцев этого кондо и рад быть им полезным. Платят ему по 9 долларов в час, да еще к праздникам вручают подарки и конверты с деньгами.
Его напарник, Джо Хартман, был лет на 15 моложе и не так давно здесь работал. В общем то, в деньгах он не очень нуждался, получая пенсию за долгую службу в авиации. Продал недавно свою наследственную табачную плантацию в штате Теннесси, и в банке у него было порядка миллиона долларов — жить можно безбедно. Но ему также хотелось быть полезным людям. Особенно много в этом райском жилом комплексе одиноких старух, богатых, но несчастных оттого, что не с кем пообщаться. Джо регулярно расспрашивает их о жизни и утешает в горестях. Он рассуждает о том, что несчастье человека не в физическом, а в душевном состоянии. Ты можешь быть инвалидом, но счастливым, если у тебя оптимистическое отношение к себе и окружающим, и быть несчастным, будучи пышущим здоровьем миллионером. К деньгам у него отношение философское.
– Я не хотел бы выиграть миллион и ничего после этого не делать, тунеядствовать, — сказал он. — Деньги нужно зарабатывать и помогать своим трудом ближним. Я счастлив той жизнью, которой живу. Со своей теперешней женой я знаком со школьных лет, прожил с ней 40 годков, и никогда у меня не было желания ей изменить.
Слушая его, я чувствовал себя закоренелым грешником и эгоцентриком, никогда не имевшим ни нормальной семьи, ни денег. До последней поры я не жил, а выживал. Страсти плотские до сих пор буравят мою седую голову. Но в общении с такими людьми я и сам очищаюсь и понимаю, что все мы живем не вчера и не завтра, а сегодня, и нужно заботиться о людях, оказавшихся рядом с тобой в этом месте и времени.
Узнав, что руль моего велосипеда барахлит и не переключаются скорости, охранники позвонили в велосипедную мастерскую, хозяин которой, Гай Грошанс, предложил подвезти к нему велосипед. Связались они также с местной газетой «Трибун», и вскоре к проходной подъехали репортер с фотографом, чтобы описать, как перед Рождеством местные жители помогают русскому путешественнику.
В ожидании завершения ремонта велосипеда я вышел к океану и решил в него окунуться. Недалече кучковались парнишки с привязанными резинками к лодыжкам досками для серфинга. Они поджидали подходящую волну, шустро гребли, чтобы сравняться со скоростью ее хода, а потом вставали на доску, чтобы несколько секунд нестись на гребне. Я знал по себе, как хорошо быть на гребне волны, но, в конечном счете, всегда оказываешься у ее подножья. Ребятки учились нестись с волной.
Вместе с журналистами я съездил в мастерскую, где Гай вручил мне обновленный велосипед с впервые после начала путешествия работающим переключением скоростей. Денег он с меня не взял, да еще подарил универсальный ключ к велосипеду. Дон с Джо завернули мне в дорогу остатки пиццы и просили позвонить или написать, когда завершу маршрут.
Следующей остановкой был город Стюарт, в полицейском управлении которого застал я только сержанта Мартина Якобсона. Мартин даже смог произнести несколько слов по русски и поведал, что его предки приехали сюда из Белоруссии. В отличие от ирландцев и итальянцев, потомки еврейских иммигрантов редко избирают полицейскую карьеру. Мартин был приятным усато лысоватым исключением из правила. 
По поводу ночлега он посоветовал проехать в епископальную церковь Святой Марии, в которой тем вечером бесплатно кормили всех желающих. Приехав туда, я прицепил велик к столбу и прошел в обширный зал, при входе в который стоял столик для регистрации. Передо мной в очереди расположилась обширнейшая, колышущая жиром молодая негритянка с пятью детьми. Подобных ей в зале было много, и хотелось посоветовать им пореже питаться, даже если это бесплатно.
Регистраторы спрашивали у входящих только имена без фамилий и указывали место за устроенным буквой П столом, где сидело уже порядка сотни человек разнообразных расы, пола и возраста. Большинство нахлебников не выглядели бездомными и, вероятно, пришли сюда, чтобы пообщаться и напитаться халявной жратвой. Вскоре и мне принесли поднос с куском жареной индейки, пирогом и лимонадом с кубиками льда. А мне с детства мама внушала, что жирное и сладкое нужно запивать горячим. В порядке исключения подали мне кипяточку, в который я бросил припасенный пакетик с чаем, коим и насладился.
Можно было просить добавку, но меня больше волновало устройство на ночь. Церковный старейшина сказал мне, что в связи с теплой погодой бездомные могут сами найти место, где можно переспать, и поэтому ночлежка для них сейчас закрыта. Я спросил у соседа негра, где тот ночует, и он сообщил, что наилучшее место нашел под мостом. Я вспомнил, как в Париже ночевал вместе с клошарами под старинным Новым мостом через Сену. О Париже негр ничего не слышал, но предложил вместе устроиться под мостом без названия. Перспектива такой ночевки показалась мне кислой — уж лучше спать на берегу океана, под рокот волн, чем под стук колес над головой. В жизни у нас всегда есть выбор.
При выходе из обеденного зала мне торжественно вручили два бумажных мешочка с рождественскими подарками. Распотрошив их на улице, нашел я мыльно шампунно лосьонные принадлежности и зубные щетки. Я всегда болезненно реагирую на намеки, что мне следует почаще мыться и чистить зубы. Места в багаже для этого намека не было, и выбросил я весь набор в мусорный ящик, тишком.
Насыщенный и одаренный, решил я двинуться по направлению к острову под названием Юпитер (Jupiter Island) и уж там искать ночлег. Человек полагает, а бог располагает — не суждено мне было там оказаться. В поселке Хоби зарулил я на запущенную и плохо освещенную бензозаправку, дверь которой была распахнута. Парень лет под 30 наводил внутри порядок. Полки были заставлены старинными банками и коробками, на прилавке стоял бронзовый кассовый аппарат начала века и весы с гирями. Звали хозяина лавки Патриком, и он был счастлив, когда я стал восхищаться этой стариной. Лавка и бензозаправка были открыты в начале века его дедом, но оборудование заправки давно устарело и нужно было вложить большие деньги в его модернизацию. А Патрику хотелось оставить все как есть и даже прикупить старинное оборудование, чтобы открыть здесь музей лавку. Но не хватало не только денег, но и времени, поскольку трудно найти более менее грамотного помощника за шесть долларов в час. Претенденты либо не умели читать и писать, либо не могли справиться с элементарной арифметикой при обслуживании клиентов.
У Патрика был еще лимузинный сервис, и как раз во время нашего разговора он договорился о доставке сюда пассажира из аэропорта Майами. Чтобы скрасить время в дороге, он предложил меня подбросить. Я не очень был уверен, нужно ли мне ехать в Майами, но шустро прокрутив в башке варианты, решил, что недурственно будет уже оттуда ехать до самой южной точки Флориды Ки Вест. Мы с Патом развинтили велосипед и засунули его в багажник шикарного лимузина. Пат подрядился за 300 долларов доставить из аэропорта молодого бизнесмена, возвращавшегося, что самое удивительное, из деловой поездки в Москву.
За полтора часа дороги мы успели наговориться вдосталь: и о его прародине Ирландии, которую он навещал в прошлом году (мне то там, кроме пива «Гиннес», ничего не понравилось), и о вреде курения, он бросил курить пару месяцев назад (а мне пришлось полтора часа вытерпеть без единой затяжки никотина), и о наших семьях. У Патрика было трое своих детей, но он думал взять в семью еще троих приемышей. Мне, продукту и фрукту социализма, странно было слышать о намерении человека осложнить свою жизнь воспитанием чужих детей, да еще, вероятнее всего, черных либо умственно неполноценных. Ведь от нормальных детей родители редко отказываются и не отдают их на воспитание в чужие семьи. Но Пат сказал, что господь учил заботиться о сирых и убогих, и, будучи христианином, он хочет следовать этим заветам. Бог ему в помощь.
Патрик опаздывал к прибытию самолета, поэтому ссадил меня не в центре, а в северной части Майами, самом черном и преступном районе города, по крайней мере, так меня Патрик предупредил. Я собрал велик, загрузил багаж и, держа за спиной Полярную звезду, двинулся к центру. С удивлением отметил, что по мере продвижения на юг луна все больше заваливалась налево, против часовой стрелки. Наверное, так ей и положено, а в Австралии она вообще должна быть перевернута вверх ногами.
На перекрестках скучали настоящие или будущие хулиганы и бандиты, мимо просвистывали машины, из которых гремела музыка в гнусном стиле «рэп», пассажиры что то мне кричали и свистели. Было уже близко к полуночи, и вряд ли я мог найти в полиции помощь по устройству на ночь. Очень не хотелось, но нужно было поскорее искать мотель и останавливаться там, пока меня не пришили или не ограбили. Опасность висела в воздухе, курилась запахом марихуаны и крэка, пахла алкоголем и кокаином, готова была обрушиться из за угла либо ударить в спину.
В 65 кварталах от центра, на бульваре Бискай, я приметил затрапезный мотель под названием «Дэвис» и решил в нем остановиться, уже заранее горестно ощущая прореху в моем бюджете. Но цена для города оказалась божеской — 33 доллара за ночь, включая налог. В номере была двуспальная кровать со стулом, телевизор, прикрепленный к стене на кронштейне, и заплесневелая ванна. Вместо того чтобы литься сверху, горячая и холодная вода в душе били мне в лицо из кранов, тараканы шустро разбегались по щелям — эта гостиница определенно не была «Вальдорф Асторией».



ЮЖНЫЙ КРЕСТ

Поломка была видна невооруженным глазом — за ночь спустила камера заднего колеса. И какая же она молодца, что не подвела раньше, по дороге сюда! У меня была припасена запаска, и за час смог вставить ее и надуть — авось не спустит за оставшиеся сто с гаком миль дороги от Майами до Ки Вест.
Сознаюсь, Не было времени и желания  заезжать в центр Майами и посмотреть его достопримечательности. Поэтому и решил, что уУ этого недавно возникшего города нет ни интересной для меня архитектуры, ни истории, если не считать грязную историю убийства там «голубого» дизайнера Версаче другим ревнивым обезумевшим гомосексуалистом. Пишут еще в справочнике о городе, что назван он от индейского «Большая Вода» — чрезвычайно интересно?!
Я не стал заезжать в центр, а проследовал по шоссе номер 1, сначала вдоль линии метро, а потом  свернул — на автобусную дорогу, шедшую паралельно. Вероятно, дух города возмутился этаким пренебрежением к нему и решил попридержать меня здесь, чтобы познал я красоту Майами и людей, в нем обитающих. Не успел я проехать и четырех миль, как почувствовал, что обод заднего колеса бьется о колдобины — спустила только что замененная камера. Да и неудивительно, ведь покрышка прогнила и крошилась от старости, любой острый камушек или стекляшка запросто могли пробить и ее, и камеру.
Невозможность двигаться дальше, усталость и неопределенность самого моего существования внезапно обрушились на меня так, что захотелось выть в голос. Неужто придется возвращаться в Нью-Йорк, так и не достигнув Ки Веста? Да отчего же мне так не везет в этой жизни? Что за проклятие висит надо мной и не позволяет жить, как все? Почему нет у меня ни дома, ни семьи, ни любви, ни денег? О Боже, дай мне сил выдюжить, победить слабость духовную, найти свою звезду путеводную!
Отчаяние сменилось злостью на собственную дурость — ведь знал, что камера на ладан дышит, и ничего раньше не предпринимал, на авось надеялся! Если я хочул доехать до цели, необходимо срочно покупать новую покрышку и ремонтировать камеру. В окрестностях видна была башня пожарной станции, куда я и решил направиться за помощью.
На звонок ответил дежурный, у которого я попросил разрешения оставить велосипед, пока буду искать покрышку. Он позволил оставить велосипед с вещами в гараже и сообщил, что в трех милях севернее по дороге есть магазин «К-март», где продаются велосипеды и запасные части к ним. Надо было поспешать, поскольку магазины в этот предрождественский день закрывались раньше, а в Рождество они не работали. За час я дошел до магазина и облегченно вздохнул, успев перед самым закрытием купить необходимую покрышку.
Уже в темноте вернулся в пожарку, где меня поджидала вся пожарная команда в сборе, состоявшая из пяти мужиков в возрасте от 30 до 50 лет. Прежде всего, пригласили они меня отведать ужин, приготовленный дежурившим на  кухне  Большим Джоном. По случаю праздника он поджарил индейку и подал ее в клюквенном соусе, на сладкое были кекс и кофе.
Из пяти пожарных только Большой Джон был курящим, он и вышел со мной потравить организм, а заодно помочь с заклейкой камеры и заменой покрышки. К собственному удивлению, у меня в рюкзаке оказалась аптечка для ремонта камеры, и мы управились за час. Все опять стало тип топ, и опять меня все любили, но ехать дальше было поздно и опасно — южнее простирались черные пригороды Майами. По каким то своим правилам пожарные не могли оставить меня ночевать в помещении, но позволили спать на лестничной площадке пожарной башни.
Пока я устраивался на покой (словечко-то какое грустное), подошел коренастый сержант. Седина только слегка тронула его жгучую шевелюру. Звали его традиционным кубинским именем Роберто. Он не прочь был рассказать о себе. Родители ребенком привезли его в 1962 году с Кубы. Он вырос в Штатах и четыре года отслужил в морской пехоте. Из тех лет он вынес любовь к оружию, автомобилям и особенно мотоциклам. Роберто нравилась служба в пожарке, где платили 25 долларов в час, и оставалось достаточно времени, чтобы читать специальные журналы о мотоциклах и практиковаться в прицельном бросании ножа навахи. Он был единственным кубинцем в окружении белых американцев пожарных, они с добрым юмором относились к его произношению и увлечению оружием. Дружил Роберто с негром, который тоже был здесь единственным представителем чернокожих.
Почти до рассвета в соседнем парке перед Рождеством веселились кубинцы, заселявшие эти окрестности, а в пять часов меня разбудила сирена пожарной машины, выезжавшей из гаража по тревоге. Выйдя на улицу размяться и очухаться, я только тогда заметил, что через улицу от пожарного депо застраивался квартал новых домов. Что за бизнесмены купили этот участок и что за тугоухи поселятся в этих домах, чтобы ежедневно и еженощно не слышать пронзительных сирен этих красных машин? Идиоты Наверное, не от избытка денег и желания слушать вести о пожарах поселяются люди в таких домах. Правда мой земляк-белорус Саша Азема тоже купил около аэропорта Пулково дом, над которым днем и ночью пролетают самолеты. Так он уверяет, что вообще их не слышит, наверное, перед очередным пролетом у него вырубаются слуховые рецепторы. Так для белорусов и Лукашенко – президент. жили, живут и будут жить на этой земле! И, слава богу, а то с кем бы нам сравнивать свою умопомрачительность.
Было утро Рождества Христова, и Америка праздновала его с колокольным звоном и молитвами в церквях и домах. Я поздравил моих хозяев с праздником и выпил с ними кофе, после чего они расписались дневнике и пожелали доброго пути. Кому – огонь, а комы – выхлопные газы в нос! А путь предстоял долгий — еще сто миль до Ки Вест. Правда, дорога расстилалась почти горизонтально, слегка поднимаясь на мосты, соединяющие многочисленные острова Флоридского архипелага. Он гигантской запятой отграничивал пекло Мексиканского залива от прохлады Атлантического океана.
Этими райскими островами восхищался мой любимый писатель Джек Лондон, когда дрейфовал меж ними на своей яхте, попивая виски и куря сигары. В начале XX века не было здесь ни мостов, ни кондоминиумов,  не говоря уж о «Макдоналдсах» и ресторанах с занятным названием «Крокогатор». Самый известный в мире остров миллионеров называется Ки Вест (Key West), от испорченного испанского названия – Остров Костей (Cayo Hueso), вероятно, черепашьих. Сюда стремятся  не только миллионеры, но и романтикине только миллионеры, но и авантюристы, желающие побывать в самой южной точке США и полюбоваться самыми фантастическим на земле закатами.
Дорога шла вдоль пляжей и мангровых зарослей, откуда доносился сероводородный запах перегнивших водорослей и рыбы, в изобилии водящейся в водах архипелага. Остановившись, чтобы нырнуть с пирса и отмыть соленый пот еще более соленой водой океана, я восхитился, увидев, что рыбак всего за полчаса выловил штук пять больших рыбин, каждой из которых хватило бы на жареху. Он, кстати, осудил мое купание в океане, поскольку многочисленные здесь акулы тоже любят пересекать бурливые воды пролива.
По сторонам шоссе тянулись плантации апельсиновых деревьев, усыпанных созревшими плодами. Можно было запросто сойти с дороги и купить ведро апельсинов за абсолютно мизерную цену. Земля островов сделана плодоносной трудами поколений фермеров, привозивших с континента плодородную почву и выращивающих всевозможные тропические фрукты и овощи. 
Мимо проносились автомобили, тащившие прицепы с яхтами и катерами, мотоциклисты тарахтели сплоченными группами — все стремились попасть домой к рождественскому ужину. А мне спешить было некуда, все горести и радости мира были со мной. Много думается, когда крутишь педали вдоль дороги номер 1 и пересекаешь грандиозные мосты, связывающие острова и привязывающие их к полуострову. Думы мои были дюже философские – о еде и женщинах. По этой идеально ровной дороге и с такими живенькими мыслями я за день умудрился проехать отмахать более 100 миль с гаком.
Наконец-то доебрался до музея памяти Эрнеста Хемингуэя, находящегося при въезде в городок Ки-Вест. Усадьба была построена в 1851 году Эзом Тифтом, архитектором, а также искателем морских сокровищ. В 1931 году она была куплена в подарок молодоженам Эрнесту Хемингуэю и Полине Пфаайфер ее богатым дядюшкой Гасом. Полина и сама была дочерью пивного миллионера из Сэнт-Льюиса, так что писатель тогда не очень зависел от литературных гонораров. Познакомился он с Полиной в Париже, где она работала журналисткой в журнале мод, об этом он написал в романе «Прощай оружие».
На свидание с Хемингуэем стремятся его поклонники со всего мира, так что территория ранчо и дом писателя никогда не пустуют. Я помню, как в юности зачитывлся его романами о богемной жизни Парижа, холмах Африки, гражданской войне и корриде в Испании, либо рыбной ловле на Ки-Вест и Кубе. Популярность его среди молодежи моего поколения можно было сравнить лишь с Эрих Мария Ремарком, с героями которого я влюблялся в девушек и путешествовал по дорогам Германии. О такой жизни мечтали мы в молодости, но не имели тогда права покинуть пределы первой в мире страны «победившего социализма». Портрет бородатого Хэма в свитере грубой вязки, с ироничной улыбкой и трубкой в зубах был непременной принадлежностью квартир русской интеллигенции 70-х годов прошлого века.
В этих райских местах Флориды Эрнест Хемингуэй писал «По ком звонит колокол» и «Снега Килиманджаро», здесь же рыбачил герой его повести «Старик и море», принесший Хэму Нобелевскую премию. Полина создала мужу все условия для творчества: просторный дом с кабинетом на втором этаже, спальней, столовой, детской для двоих сыновей и даже комнатой для их няни. В отсутствие писателя она построила самый крупный на острове частный бассейн с морской водой. До сих пор живет на территории музея более 60 потомков шестипалого кота, подаренного приятелем. После развода в 1939 году Хэм покинул усадьбу, но регулярно навещал сыновей, когда переселился на Кубу.
Его друг революционер Фидель Кастро загружал на побережье катер  оружием, чтобы плыть на Кубу и свергать режим ненавистного диктатора Батисты. Фиделю самому хотелось диктовать людям, как нужно счастливо жить. Двум кумирам оказалось тесно на маленьком острове большой свободы иОттого-то Хэм сбежал  с Кубы с «Острова свободы» в 1959 году, сначала сюда, в Ки-Вест,к бывшей жене, а потом к новой жене на ранчо в штате Айдахо.
Великий бородач был весьма любвеобильным.. Помимо четырех жен, он успел полюбить и расстаться с множеством любовниц, такая интенсивная жизнь привела к истощению его моральных и физических сил. Его последняя жена Мери понимала трагедию мужа, израсходовшего себя до такой степени, что не смог приехать за Нобелевской премией. Она даже позволила мужу общаться с художницей и поэтессой Адрианой Иванчич, последней его музой, младше его на 40 с лишним лет. Автор множества романов и повестей, лауреат главных литературных премий, к 62 годам так устал от жизни, что не мог даже читать, не говоря уж о писательстве. К тому же у него развилась мания преследования агентами ФБР.
Сознание беспомощности доводило его до слез.  В воскресенье 2 июля 1961 года Хемингуэй встал раньше всех обитателей огромного дома в центре городка Кетчум, что в штате Айдахо. Писатель надел свой любимый халат, называемый «императорским» и спустился в подвал, где хранилась двустволка, из которой в 1928 году застрелился его отец. Он вложил в ружье два патрона, поднялся в свой кабинет, приставил дула к голове и нажал пальцем ноги на курок. Кончилась жизнь человека, осталась навсегда его легенда.
Феномен супермена, суперлюбовника, супергуманиста, возникший в произведениях Эрнеста Хемингуэя до сих пор будоражит поклонников любителей если не его творчества, то его стиля жизнипроизведений, то великого американца. Проезжая по улице Дюваль, я нашел любимый бар Хемингуэя «Мокрый Джо», описанный им в повести «Иметь и не иметь». Стены бара увешаны фотографиями Эрнеста во всех его возрастах, газетными вырезками тех времен и тысячами визиток, побывавших здесь посетителей. Особый восторг вызывают висящие  с потолка гроздья из лифчиков и трусиков, оставленных несколькими поколениями поклонниц писателя. Таким оригинальным образом они достигали оргазма с духом Эрнеста Хемингуэя.
Сюда на конкурс двойников Эрнеста ежегодно собираются бородатые дядьки в возрасте с 55 до 70 лет. Как правило, обладают они большими, «пивными» животами, многие одеты в шерстяные свитеры грубой вязки, аналогичные тому, в котором заснят писатель на знаменитой фотографии. Я сидел за столиком, наблюдал толпу хмельных хемингуэйчиков и думал, как бы смеялся Хэм при виде многочисленного собственного клона, потребляющего гекалитры пива и обнимающего сотни женщин. Казалось, откуда-то сверху, от сводчатого потолка пробивался сквозь лифчики и трусики смех великого бородача и жизнелюба.
Попрощавшись с клонистами, я отправился к площади Мэллори, где жители и гости острова ежевечерне отмечают закат солнца, как радостный праздник поклонения всемогущему богу Ра или Гелиосу. Сюда собираются яппи им хиппи, миллионеры и бродяги, наркоманы и вегетарианцы. Перед ними выступают бродячие клоуны и музыканты, рокочут тамтамы, свистят звучат андские флейты, волынят шотландские играютшотландские волынщикики. Молодежь потягивает пиво из бытылок и банок, спрятанных в обязательные мешочки из коричневой бумаги.
Обнаружил себя в компании трёх велосипедистов-Хемингуэев, двое из которых из Калифорнии, а третий бородач прибыл сюда с велосипедом из Франции. Ренэ таким манером путешествовал вокруг земли уже пять лет, регулярно возвращаясь в Лион, чтобы отдохнуть с родственниками и собрать деньги для следующего этапа странствий. Моя экипировка была самой примитивной, а велосипед рассыпался на части после марш-броска от Майами до Ки-Вест.
Вот и закончилось моё авантюрное путешествие, уже без напарника. Теперь-то понимаю, что одиночное плавание по жизни – это мой стиль, судьба. По дороге я смог погрузиться в жизнь людей низшего класса американского общества и уразумел, что и там существует борьба за первенство, свои радости и печали. Вернусь в Нью-Йорк, утрясу дела и отправлюсь в Россию, чтобы побыть с родственниками, как делает француз Рене, и опять в дорогу. Мы принадлежим к племени странников, которых и после смерти будут искать себя других мирах.
Солнце разыгрывало торжественную симфонию заката, опускаясь в золотистые воды Мексиканского залива. Словно загипнотизированный, следую за светилом и оказываюсь на пустынном пляже, где раздеваюсь и вхожу в долгожданное, ласковое лоно Атлантики. Я подныриваю под волны прилива и плыву до глади океана, где переворачиваюсь на спину так, чтобы 82-й меридиан рассекал меня на половинки, а 24-ая параллель проходила через сердце. Тропическое небо сверкает звездами Млечного Пути, а где-то за горизонтом, над Австралией блестит созвездие Южного Креста. С детства хотелось увидеть тамошних антиподов, похоже, пришла пора туда отправиться. 


Рецензии
Да, уж! Труд - гигантский! Читал с интересом. Спасибо:)

Гера Фотич   06.02.2014 22:05     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.