Художник - Анна Ходорковская.
Издательство - "Живая удивительная книга" (ЖУК)
Тираж - 5000 экз.
веб-адрес издательства: http://www.zhuk-book.ru/
Книга включает в себя два коротких романа:
1. Короткий роман накануне дефолта.
2. Памятник Пушкину.
Короткий роман накануне дефолта.
1 глава
«Как же мне надоели эти бабы!
Ну ни одна не может соответствовать моему идеалу хоть сколько нибудь приемлемое время!
А пластики?! Ну никакой пластики! Застывшие в своём идиотском самодовольстве коровы!
Неужели так сложно догадаться, что сегодня сердце моё просит огромных глубоких глаз и никакой чувственности! Сегодня охота просто смотреть на милое лицо и прелестные маленькие руки в тишине забытой Богом квартиры! И держать до бесконечности эти чудные руки! И тонуть, и тонуть в этих бездонных глазах!
А вчера мне хотелось похотливую и бесстыжую любовницу с гладкой упругой кожей и плавными формами бёдер и плеч, с тёплым и влажным ртом — таким же ласковым и эластичным, как её влагалище!
А завтра… Завтра я буду хотеть неприступную и сногсшибательно красивую женщину в деловом костюме! И только чтобы нежная шея её напоминала о том, что она абсолютно живая!
Господи, ну неужели это так трудно понять?!
Они достали меня!
Всё, хватит с меня!
В конце концов, я живу только один раз! И если не суждено мужчине полновесно ощутить себя в этом мире и понять своё предназначение в нём без женщины, то уж, извините, я хочу женщину, чтобы всем женщинам была женщина! Да, именно такая! И я сам создам её! Да, нечего ждать милости от природы и случая! Создам, даже если для этого мне придётся стать богом, чёртом или чернокнижником. Да кем угодно, но я создам её! И создам к новой весне!»
Эту довольно противоречивую тираду, обращённую к самому себе, Илья Иванович Аникин произнёс в конце ноября 1997 года, сразу после того, как по собственной инициативе расстался с последней возлюбленной. Нет, он не разлюбил её, он разочаровался в ней.
О своих бывших женщинах Илья Иванович так и говорил: «Я люблю их всех до сих пор, но я более не очарован ими, — после чего с интонацией видавшего виды технолога добавлял: — Поэтому всякий раз, как только очарование куда-нибудь улетучивается, я безжалостно порываю с действующей любовницей, даже если на дне связи с ней ещё теплится любовь, — и уже с философичной интонацией заключал: — Интимные отношения не имеют ровно никакого смысла, если они не питаются очарованием».
В глубине души, как и большинство интеллигентных мужчин, воспитанных на русской классике, Аникин, несмотря на то, что всегда стремился выглядеть прагматиком, на самом деле таковым не был. Пренебречь старой любовью, потерявшей первоначальную прелесть, ради поиска новой, наполненной ею, для него было так же естественно, как пренебречь карьерой ради удовлетворения своих духовных потребностей. Находиться в состоянии очарования женщиной для подобных мужчин — едва ли не самое важное в жизни. Сладковатое помутнение в рассудке, возвышенный трепет в душе и влекущая к чувственным наслаждениям страсть в теле — вот признаки, по которым оно узнаётся ими. Пребывая в нём, они получают ощущения и полноты бытия, и уверенности в своих силах, а в итоге представляют себя не менее чем созидателями вселенских масштабов, даже если весь роман их протекает в пределах кухни. Именно умение очаровывать ценится ими в женщинах превыше всего. Тот же Аникин частенько с неподдельным пафосом изрекал: «Когда я околдован обворожительной соотечественницей, разум мой не скован рассудочным восприятием реальности, и, как бы ни обстояли мои текущие дела, я абсолютно счастлив и чувствую себя творцом Всемирной истории даже в куче дерьма, которой, по сути, является моя нежно любимая Родина».
Наверное, впервые оказавшийся у нас иностранец, услышав подобное, может сделать вывод: женщина в России — очень сильный наркотик. Человек же, хорошо разбирающийся в местных особенностях, сделает другой вывод: говорящий нечто подобное есть обыкновенный интеллигент.
Неизвестно, что там и как по этому вопросу во всём остальном мире, а в России под интеллигентностью числят прежде всего способность с помощью ума и интеллекта изменять реальность так, как тебе заблагорассудится. Это, в общем то, наивное представление настолько распространено в русскоязычном сознании, что так или иначе обнаруживается и у со¬всем тёмных слоёв населения, и у самой его образованной части. Поэтому в том, чтобы создать себе идеальную возлюбленную, Илья Иванович не увидел ничего сверхъестественного. Кроме того, он даже и не сомневался: мол, стоит только придумать её, так она тут же откуда то и возникнет, точно соответствуя нарисованному полётом фантазии вожделенному образу.
Вдохновившись такой вот идеей и отгородившись от мира — обстоятельства жизни как раз позволяли, — он приступил к реализации своего странноватого проекта. Но здесь его поджидало непреодолимое препятствие: сознание упорно сопротивлялось, не желая ничего фиксировать из тех озарений, что приходили к нему после нескольких бессонных ночей или целых часов, проведённых в глубоких медитациях. Сразу по возвращении его из длительных путешествий по закоулкам внутреннего мира видения безупречной очаровательницы исчезали, не оставляя следа.
Попытки запечатлеть полученный в изменённых состоя¬ниях сознания образ во внешнем материале также провалились, зато квартира Ильи Ивановича стала напоминать выставку современного искусства, по которой прокатился на бульдозере первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв. В результате потребовался целый грузовик, чтобы вывезти весь этот «внешний материал», так и не ставший запечатлённым образом, на свалку. Но не только это — ему пришлось делать ремонт и в своей квартире, и у соседей с нижнего эта¬жа, потому что растаяла глыба спрессованного снега, из которой он как то попытался вырубить статую всё той же носительницы вечного и неотразимого обаяния.
Три месяца самоистязаний сознания и материальных потерь закончились полным провалом — по прошествии зимы ничего, кроме того, что идеальная женщина должна быть олицетворённой игрой, Аникин сказать не мог. В конце концов вдохновение покинуло его, и он, впав в беспробудный творческий кризис и полную безнадёгу, предался самой современной и изощрённой форме пьянства — с головой погрузился во «всемирную паутину», иначе называемую Интернетом, или просто сетью.
Наряду с огромной пользой, которую Интернет приносит человечеству, он таит в себе также и способность подменять жизненную действительность действительностью мнимой.
Это чудесное свойство влечёт в него толпы различного рода неудачников, измотанных борьбой с сопротивляющейся любому их поступку реальностью. В сети они попадают в пластичный и иллюзорный мир, где вполне могут без серьёзных затрат ума и воли позволить себе стать тем, кем им не удается быть в жизни. И вместо того, чтобы просто отдохнуть, перегруппироваться после нанесённого судьбой удара и встретить следующую напасть более достойно, несчастные эти начинают расходовать последние силы на управление своими снами наяву. Некоторые специалисты в области психологии считают, что если по какой либо счастливой случайности сие пустое и бесплодное занятие не прервётся, то хронический маниакально депрессивный психоз самоутверждающемуся в виртуальной реальности неудачнику обеспечен минимум че¬рез полгода. Специалистам оно, конечно, виднее — они ведь деньги за свои слова получают.
Именно на эту скользкую, с точки зрения психологов, дорожку и встал Аникин, окунувшись всем существом своим в Интернет. Более двух месяцев он сутками напролёт блуждал по просторам «всемирной паутины», наслаждаясь завораживающей податливостью возникшего в ней мира. Он ел, пил и спал за столом, на котором стоял монитор его компьютера, и, вполне возможно, ещё через пару месяцев в одной из московских психиатрических клиник появился бы новый пациент, если бы однажды не произошло следующее.
Как то раз Илья Иванович проводил вечер, перебираясь из одного чата в другой. Причиной переходов было отсутствие интересных собеседников. Но, слава Богу, чатов в сети всегда было предостаточно. И хотя не все из них живые, но и те, что дышат, за один вечер обойти невозможно. Так что при стойком желании и определённом упорстве часа за полтора в любое время суток можно найти довольно приличную компанию для занимательного трёпа, который способен отвлечь от гнетущих переживаний своей полной никчёмности или просто от одолевшей тоски.
Однако вечер был воскресный, поэтому долгая и обстоятельная беседа нигде не завязывалась — народ торопился разбежаться по постелям, дабы встретить начало новой трудовой недели без немочи в веках. Но Аникину спешить было некуда, и он с настырностью, достойной переборщика пшённой крупы, кликал во все известные ему живые чаты.
В одном из них во втором часу ночи он нашёл единствен¬ного посетителя, судя по цвету ника, мужчину. Не тая на¬дежды на возможное продолжение, Илья Иванович отправил сообщение:
— «Привет. Чего молчишь?»
Он: «Привет. А что делать?»
Аникин: «А чего нам не хватает, чтобы что нибудь сделать?»
Он: «Я думаю, что женщины!»
Ответ сей вызвал толчок в центре груди — Аникину сразу вспомнились наполненные непрерывными неудачами последние месяцы. «Что ж, проверим тебя на вшивость!» — фыркнул он про себя и агрессивно отстучал по клавиатуре:
— «Так давай создадим её! Тоже мне проблема — бабу создать!»
Он: «Как это?!»
Аникин: «Элементарно! Из чего, как ты думаешь, она должна состоять?»
Он: «Волосы, спина, талия, попа, ноги».
Аникин: «А спереди?»
Он: «Глаза, губы, грудь, живот, бёдра».
Аникин: «А колени?!!»
Он: «А что колени?»
Аникин: «У женщины обязательно должны быть колени!»
Он: «Точно!»
Аникин: «Ну что? Ничего больше не забыли?»
Он: «А душа?!! Характер, манеры?! Не дай Бог, какая нибудь шалава низкопробная получится!»
Аникин: «Так вставляй в неё эти потроха! И дело сделано!»
Он: «А можно, я ещё ума чуть чуть добавлю? Будет, так сказать, экспериментальный вариант».
Аникин: «Давай! Только не переборщи!!!»
Он: «Не-е! Я самую самую малость только! Я же понимаю!»
Аникин: «Ну что?! Закончил?!»
Он: «Ага, закончил! А ты ещё что нибудь, кроме коленок, будешь добавлять?»
Аникин: «Нет, но я научу её играть! Это, между прочим, способствует сохранению конструкции в целом и совершенствованию отдельных её компонентов».
Он: «Хм, неплохая идея!»
Аникин: «Вот видишь, как всё просто! А ты сомневался! Теперь у нас есть женщина. Сейчас она виртуализуется, и начнём учить её играть. Вот и будет достойное занятие на ночь!»
Но тут случилось необъяснимое — в чате появился женский ник! И уже спустя полминуты на экране высветилась первая фраза этой внезапной посетительницы:
— «А мне нравится, какой вы меня сделали!»
Илья Иванович потерял дар речи — взгляд его застыл, а пальцы замерли над клавиатурой.
«Алло! Мужчины! Здравствуйте! Почему не отвечаете?! Вы не рады мне?!» — появилось тем временем под первой фразой.
Случайный собеседник вдруг куда то исчез, и отвечать на эти приветствия и вопросы мог только Аникин, однако пальцы его продолжали висеть над буквами и не желали к ним прикасаться.
— Виртуализовалась, однако! — прошептал он.
А в окне чата между тем возникла ещё одна претензия:
— «Ну вот, один пигмалион уже сбежал! А ты, разреши тебе напомнить, обещал научить меня играть!»
В том, что это была женщина, сомнений не оставалось. Кто ж ещё может завязывать отношения с претензий?! Постепенно к Аникину начала возвращаться способность к размышлению: «Уф! Конечно же, это самая обыкновенная реальная женщина, от нечего делать сидящая в сети. Она так же случайно, как и я, зашла в этот чат, увидела наше глупое развлечение и для того, чтобы как то отвлечься, начала дразнить нас — обычное дело. Это у них с детства! Любимая забава девчонок — дразнить мальчишек!»
А виртуализовавшаяся Галатея никак не унималась:
— «И что же ты молчишь?! Ты пошутил?! Или струсил?! Ну вот! Создали женщину! Наобещали!! А сами!!! Один — в бега, другой — язык проглотил, точнее пальцы куда то засунул!»
И тут пальцы Аникина, будто устыдившись, ожили:
— «Шутки в сторону, сударыня! Сидите, поди, в тёпленькой уютной квартирке, муж в командировке, ребёнок накормлен и уложен спать, делать нечего, компьютер под рукой, Интернет на год вперёд оплачен. Вы лучше бы книжку почитали умную, чем заигрывать с незнакомыми мужчинами!»
Она: «Я не понимаю, что ты такое говоришь! (Выпучила глаза и хлопает ресницами)».
Аникин почему то начал злиться:
— «Да прекратите Вы глупости нести! Всё Вы прекрасно понимаете! Идите уже спать!»
Она: «Я не хочу спать! Я хочу учиться играть! Вот! Ты обещал! (Топнула ножкой с красивой коленкой)».
Аникин: «Чёрт побери! Тогда я пойду спать!»
Она: «Ты хочешь бросить меня?????? Ничего себе!!!!!!»
Это было уже слишком, и Илья Иванович вне себя оттарабанил по клавишам:
— «Сударыня! Поищите другого дурака для своих сомнительных развлечений!»
Она: «Ты хочешь бросить меня???????!!!!!!!!!!!!!!»
Более всего Илья Иванович не выносил подобных вопросов от женщин — они заставляют чувствовать себя Богом, ну, или, по крайней мере, его ближайшим помощником. А кому охота чувствовать себя Богом, не обладая его возможностями? Разве что психопату какому- нибудь? Нормального же человека это всегда несколько удручает. Единственное, что остается делать в таких случаях — быть искренним, поэтому Аникин ответил следующее:
— «Я понимаю, что Вам не спится, что Вам скучно и даже, может быть, одиноко. Но я вовсе не расположен в данный мо¬мент дурачиться как дитя. Если Вам так угодно, то давайте просто поговорим. Как Вас зовут, где Вы живёте, чем занимаетесь, нравится ли Вам Ваше занятие?»
Она: «Я не знаю, как меня зовут! Я не знаю, где я живу! Я не знаю, чем я занимаюсь! Я даже не знаю, где я! Я знаю только то, что я есть и что ты обещал научить меня играть!!!»
«М-да, во попал?! — подумал Аникин, прочитав последнее сообщение, и невольно процитировал любимое: — Вся безумная больница у экрана собралась!» Однако фраза буйствующей дамочки заинтересовала его — он любил это «я знаю только то, что я есть» и тут же решил проверить гражданочку на всхожесть:
— «И отчего же это Вы решили, что Вы есть?»
Бойкая собеседница притихла. Аникин уже самодовольно потирал руки и даже собрался на кухню за чаем, поскольку знал, что это надолго, но тут пришёл ответ:
— «Я знаю, что я есть, потому что ты со мной разговариваешь».
Он ожидал чего нибудь совсем иного, например, типичного бабского «я это чувствую». Уж что делать с чувствами, он всегда знал, но тут прилетела убийственная констатация простого и очевидного факта: он действительно с ней разговаривал, что вполне могло служить для неё основанием осознания своего присутствия в реальности.
Безусловно, некоторые философски подкованные умы засомневаются в подобном основании и тут же кинут его на съедение вечно голодной критике. Но! Оттого, что исходное положение для Вашего вывода о Вашем присутствии в мире, пусть даже и выбранное Вами весьма опрометчиво, кто то подвергнет остракизму, разве Вы усомнитесь в том, что Вы есть на самом деле? Тем более, если этот кто то в тот момент будет отвечать на Ваши реплики! В конце концов, любые безусловные с точки зрения здравого смысла очевидности, даже такие, как существование мира и наше присутствие в нём, могут быть поставлены под вопрос критиками, изощрённо владеющими логикой, но мир стоит на месте, и мы в нём есть. Так что с некоторых пор приличные люди не отвлекают себя от более важных дел занятиями подобного рода, предоставляя каждому самостоятельно отвечать за сделанные умозаключения. Илья Иванович считал себя приличным человеком, поэтому вежливо спросил:
— «Интересно, а могу ли и я считать, что я есть, потому что Вы со мной разговариваете»?
Она: «Не знаю насчёт тебя, но я верю, что ты есть и что ты не мой бред».
«Бред какой то! Но ведь не возразишь — ведь факт! Похоже, тут действительно пахнет настоящей игрой!» — подумал Аникин и задал следующий вопрос:
— «А почему Вы верите в то, что я не Ваш бред?»
И снова образовалась пауза. На сей раз действительно длительная. Наконец то можно было сходить на кухню за чаем. Однако когда Илья Иванович вернулся к компьютеру, его уже ждал ответ:
— «Если я не буду верить в то, что ты есть, — я перестану существовать».
«Что ж, пока логично, пока зачёт, сударыня!» — хмыкнул он про себя и отправил следующее:
— «Но тогда выходит, что Вы есть вовсе не потому, что я с Вами разговариваю, а потому что Вы верите, в то, что я есть. Не так ли?»
Решив, что подкинул труднейшую задачку, он расслабился и взял чашку, но едва успел сделать глоток, как получил ответ:
— «Конечно, что же тут удивительного?! Каждый только до той поры и есть, пока он верит в то, что есть кто то, кто верит в его существование. А вот ощущение того, что ты есть, появляется, когда кто нибудь, в существование кого ты веришь, с тобой разговаривает или делает с тобой что нибудь вместе».
От неожиданности Илья Иванович чуть чаем не захлебнулся, и ему вполне отчетливо показалось, что извилины мозга защекотали череп изнутри, такого от разговоров с людьми в чате он не испытывал ещё ни разу. «Пожалуй, мой случайный виртуальный коллега немного не рассчитал и вложил в неё слишком много ума, — подумалось ему; он удивился своей мысли, но тут же усмехнулся: — Ещё чуть чуть — и я поверю в то, что мы её и вправду создали, ведь такие умные женщины в природе не встречаются!»
Аникин: «Вы, что, философией занимаетесь?»
Она: «Вот ещё!»
Аникин: «А рассуждаете прямо как Витгенштейн какой нибудь!»
Она: «Больно надо! Ты спросил — я ответила, ответила, как чувствую и понимаю! Кстати, я вообще то жду, когда ты начнёшь учить меня играть! Это ты тут развёл всю эту философию!»
Аникин: «А что, Вы не умеете играть?»
Она: «Но это же не было предусмотрено моей базовой комплектацией. Насколько я поняла, этой способностью предполагалось оснастить меня за ночь».
Аникин: «А конструкция выдержит?»
Она: «Это тебе лучше знать, мне же остаётся только надеяться на это…»
«Ну вот мы и до надежды добрались, эдак мы и до любви докатимся! Спокойно, сударыня, виртуального секса не будет! Тут Вы, дорогуша, адресом ошиблись, в чаты к подросткам, будьте любезны!» — рассмеялся про себя Илья Иванович. Ему стало весело, и он вдруг понял, что уже получил от общения с этой женщиной то самое удовольствие, ради которого упрямо весь вечер перебирал чаты.
Аникин: «Ну что ж, играть так играть! Нас только двое, ничего и никого вокруг нас нет, а мы есть только благодаря вере друг в друга! В таком случае нам остается учиться играть, играя лишь в Сотворение Мира! Вы согласны?»
Она: «Легко!»
Аникин: «Тогда игру мы начнём с собственной девиртуализации! Где и когда мы встречаемся?»
Она: «Как скажешь!»
Аникин: «В баре-ресторане “Piccadilli” на Калужской площади завтра в полдень. Как я Вас узнаю?»
Она: «Скажи, как я должна выглядеть и во что должна быть одета, и ты узнаешь меня без труда».
Аникин воспринял её последнюю фразу как иронию по поводу нелепой игры в создание женщины, которую она застала при входе в чат, и, собрав всё своё остроумие, выдал инструкцию:
— «Вы должны быть под два метра ростом, с идеальной женской фигурой и толстенной русой косой; разрез глаз — прямой, цвет — стальной; в правой руке будете держать какую нибудь коммунистическую газету! Одежда? Здесь я положусь на Ваш вкус. Но! Чтобы фигуру она не скрывала! Да, и не забудьте коленки прихватить!»
— «Будет сделано, сэр!» — ответила женщина, и тотчас ник её исчез из чата.
«Молодец баба! Отлично сыграла! И главное, смылась вовремя! Давно не встречал такую умницу! А теперь всё! Спать! Завтра же начинаю нормальную жизнь, ну её к чёртовой ба¬бушке эту идеальную женщину и эту сеть туда же! Так я себя до полного бреда доведу! Хватит, поиграл в виртуальных пигмалионов и чайльд гарольдов! И вообще, с чего это я взял, что мужчина не может обойтись без женщины?! М?! В работе и мысли наше мальчишеское счастье! Вот! Ну, а девушки? А девушки — потом!» — с этой здравой, как ему казалось, мыслью Аникин выключил компьютер и отправился в ванную.
Приняв душ, он с лёгким сердцем растянулся под одеялом и впервые после почти полугодовой бессонницы заснул сразу и глубоко.
Памятник Пушкину. 1 глава
Глава первая
1
— Спорим на три бадьи «Тинькова», что я её трахну!
Обычная ставка в подобных спорах — бутылка или банка более дешёвого пива, но тут случай был особый.
— Тяжёлый случай… — прошептал Сергей топтавшему¬ся рядом Николаю, когда декан их факультета Вероника Гле¬бовна Заурская в очередной раз отвлеклась на телефонный разговор.
Николай усмехнулся, глянул на часы и раздражённо вы¬дохнул:
— Сколько же можно говорить по телефону!
Сергей пожал плечами и принялся наблюдать за ворона¬ми, рассевшимися на сбрасывающем листву клёне, что стоял под окном деканского кабинета. Крупные упитанные птицы неспешно чистили перья и клювы, равнодушно поглядывали по сторонам и время от времени не очень громко вскаркива¬ли. Вся компания явно собиралась вздремнуть после сытного обеда, который она устроила себе в мусорных баках универ¬ситетского кафе…
— Так вот, молодые люди, если мне ещё раз поступит на вас докладная от коменданта общежития, я буду вынуждена принять самые строгие меры, — положив трубку и поправив очки, сухо сказала Заурская.
Николай и Сергей для порядка виновато вздохнули и пре¬данно замотали головами, однако древний зелёный аппарат на столе декана тотчас же затрезвонил вновь.
Николай закатил глаза и тихо простонал:
— Ещё десять минут, и я опоздаю на работу!
Сергей же опять уставился в окно. Вороны, нахохлившись и втянув головы, уже закемарили. Лишь одна из них бодр¬ствовала, охраняя сон всей стайки. Но на этот раз телефон¬ный разговор длился не более минуты, и наконец то после¬довало то, чего оба парня так страстно ожидали:
— Всё, господа студенты! Беседа окончена, можете быть свободны. Не забудьте сегодня в пять прийти на лекцию Се¬мёна Борисовича.
Господа студенты кивнули и поспешили выйти в приём¬ную. Секретарь факультета Полина, чернобровая девушка с длиннющей русой косой, лежавшей на груди, встретила их сочувственно-вопросительным взглядом. В ответ Николай хмыкнул, а Сергей мечтательно произнёс:
— Такая красивая тётенька! Я плакаль!
— Вот вытурят вас из общаги, будете тогда веселиться! Ну как дети! Не вздумайте ещё сегодня в пять на лекцию Зень¬ковского не прийти! — прошипела Полина и, откинув косу с груди, направилась в кабинет Вероники Глебовны с каки¬ми то бумагами.
Николай и Сергей проводили до самой двери кончик её косы, нервно подпрыгивающий по туго натянутой джинсе. И вот когда Полина скрылась за дверью, Николай и ляпнул:
— Спорим на три бадьи «Тинькова», что я её трахну!
— Кого, Полинку то? — рассеянно спросил Сергей, от¬вернувшись к зеркалу на стене. — А не дороговато ли будет?
— Какую, на фиг, Полинку! — фыркнул Николай. — По¬линку я ещё на третьем курсе трахнул, мне Клин за это тогда свежий диск Ноля отгрузил.
Челюсть Сергея отвисла. Меланхолия, образовавшаяся в нём от пересчёта ворон за окном кабинета факультетской на¬чальницы, мигом улетучилась, и он, многозначительно вра¬щая выпученными глазами, кивнул в сторону двери, за кото¬рой скрылась Полина:
— Так ты о…
— Срок — до конца этого семестра, — не дал договорить ему Николай. — Согласен?
— И тут Остапа понесло! — как бы про себя сказал Сергей.
— Согласен, придурок обчитанный?!
— Канэчна согласен — куча классного пива на халяву! Только потом без вариантов — я тебя за язык не тянул.
— Отлично, тогда по рукам! — Николай подал Сергею руку.
Сергей протянул было свою навстречу, но тут же отдёрнул и, сделав вид, что вспомнил о чём то чрезвычайно важном, воскликнул:
— Погоди! — затем, взяв короткую паузу, почти по отече¬ски заботливо посмотрел на Николая, и только после этого очень серьёзно спросил: — Друг мой, можно я задам тебе один весьма существенный вопрос? — Николай тоже посерьёзнел и приготовился слушать; Сергей же, выждав несколько се¬кунд, спросил ещё более проникновенно: — Ты, наверно, до¬гадываешься, о чём я хочу тебя спросить?
Николай, не выдержав, гоготнул, но, мгновенно справив¬шись с собой, в тон Сергею ответил:
— Конечно, догадываюсь, товарищ! И отвечаю как на духу: любовь будет! Всё будет по большой и чистой любви, даже не сомневайся!
— Ну, тогда я спокоен за тебя, мой мальчик! Ибо ничего нельзя делать под Солнцем и Луной без любви! Договорились, давай пять! — Сергей выставил ладонь на уровне плеча.
Николай сделал то же самое, и они, произведя звонкий шлепок, рассмеялись.
— Ладно, юморист, а теперь я поскакал — через час мне квартиру в Крылатском показывать. До лекции! — кивнул Николай.
— Пакеда! — отсолидаризировал кулаком Сергей.
Чем было вызвано это пари? Недалёким юношеским ци¬низмом, о котором впоследствии с чувством тайного стыда вспоминают почти все приличные зрелые мужчины? Нрав¬ственным уродством современного молодого поколения, заставшего мир в период крайнего разложения моральных устоев? Пустой и глупой бравадой, стремящейся обрядить¬ся в гусарский мундир? Или другой не менее отвратитель¬ной причиной, какая только может прийти в голову взросло¬му порядочному человеку? Но не спешите с выводами, ибо в истоке любого человеческого поступка могут лежать как все предполагаемые причины вместе взятые, так и ни одной из известных Вам в тот или иной момент.
Шутка, которую разыграл Сергей, настроения Николаю не исправила. Всю дорогу от университета до Крылатского он время от времени, как припев песни, звучавшей у него в го¬лове, с негодованием повторял одни и те же слова вслух: «Вот стерва! Мальчиков нашла! Сука! Но ничего-ничего, я тебе ещё устрою роман с эпилогом!»
О чём была эта песня?
Она была о пережитом унижении, но слов, в отличие от припева, в ней не было — лишь боль, стыд и ярость, накаты¬вавшие волнами друг за другом, распирали грудь его изну¬три. В те же моменты, когда грудь не выдерживала и вот-вот готова была разорваться, Николай и выпускал из себя при¬пев, чтобы хоть как то ослабить накопившееся давление.
Ехал он зло и решительно, отчаянно бросая свою не но¬вую, но ещё способную на резкие рывки «девятку» в откры¬вающиеся на доли секунды в плотном потоке автомобилей щели и уверенно сворачивая в неизвестные другим водите¬лям переулки и дворы.
Когда же до нужного места оставалось не более минуты пути, Николай остановил машину, последний раз прошипел припев своей песни и, глянув на часы в салоне, с удивлением обнаружил, что добрался слишком быстро.
— Это ещё что такое?! — посмотрел он на ручные часы.
Однако никакой ошибки не было — время совпадало. И он с деланным бесстрастием усмехнулся:
— Кому рассказать. За двадцать минут от центра до Кры¬латского в два часа дня. Сам бы не поверил ни в жисть. Летел я, что ли? И куда только смотрит наше доблестное ГИБДД? Мда-а…
Делать было совершенно нечего. Николай осмотрелся. С правой стороны дороги широкая тропинка уходила внутрь разрезанной надвое верхушки холма. «Не холм, а задница ка¬кая то, смотрящая в небо! — подумал Николай и презритель¬но добавил: — Вот он, настоящий символ Москвы!» Посидев без дела ещё немного, но уже не изрекая каких либо замеча¬ний по поводу окружающей действительности, он оставил машину и направился по тропинке сквозь вершину и через минуту оказался на противоположной стороне холма, с кото¬рой ему открылась панорама столицы.
Несмотря на пасмурный день, пространство над горо¬дом было высокое и светлое. Основательно прополосканное с утра дождём оно сохраняло ещё остатки прозрачности. Мо¬сква кончалась лишь там, где она встречалась с небом. Од¬нако величественная картина сия не взволновала Николая. Между ним и Москвой всё уже давно было определено: он не любил её, но и представить свою жизнь в каком нибудь другом городе не мог. Это типичное противоречие, распростра¬нённое среди подавляющего большинства тех, кто приехал в столицу завоёвывать себе место под звёздами, уже несколько лет как переплавилось в его сознании в простую и ясную истину: За МКАДом жизни нет! И с истиной этой Николай никогда не вступал в спор, поскольку казалось она ему чем-то вроде закона природы. «Спорить с этим, что ссать против ветра, — говорил он себе. — Москва она и есть Москва».
Волновало же его по прежнему то, что произошло в каби¬нете декана. «Мне двадцать два года! Я сам себя сделал! Я ни от кого не завишу! Я абсолютно свободный человек! Никто! Никто не может меня воспитывать! Никто не смеет мне угро¬жать! Я делаю что захочу и когда захочу! Какое она, эта само¬довольная лощёная сука, имеет, на фиг, право так унижать меня?! Да кто она такая?! Холёная столичная стервочка, ко¬торая жизни то не видела! — восклицал он про себя, отре¬шённо взирая на Москву; обида и гнев испепеляли в нём спо¬собность к трезвому и взвешенному размышлению: — Мразь! Да я уничтожу её! Да я плакаты на всех заборах развешу с изо¬бражением, как она сосёт у меня!»
Так, скрестив на груди руки, стоял он на раздвоенном хол¬ме, юный, рослый, красивый и гордый, в коричневом длин¬нополом пальто, и истекал ругательствами, ничего не заме¬чая вокруг себя.
Однако свежий октябрьский ветер, проносившийся сквозь естественный коридор в вершине, поиграв четверть часа с от¬пущенными до плеч тёмно каштановыми волосами, сделал своё дело: адекватность мировосприятия разгневанного мо¬лодого человека постепенно восстановилась, и он резко, как команду, произнёс вслух:
— Стоп! Хватит уже на говно исходить! Вечером хладно¬кровно разработаешь план. А сейчас у тебя клиент!
2
Если от общения с человеком у Вас возникает ничем не мотивированное чувство долга перед этим человеком, то, скорее всего, Вы имеете дело с москвичом — от последне¬го бомжа до президента страны каждый обитатель столицы несёт в себе уверенность, что все ему чем то обязаны. Ког¬да же встречаются два москвича, то больший москвич из них не тот, кто москвич в каком то там поколении или, на худой конец, имеющий постоянную регистрацию, а тот, кто сумеет заставить другого испытать чувство ответственности перед ним. А больший москвич всегда имеет преимущество в лю¬бом деле.
Зная эту особенность столичного менталитета, Николай разработал для себя порядок поведения с людьми, которому старался постоянно следовать.
Во-первых, он почти всегда сознательно опаздывал на на¬значенные рандеву, но ровно настолько, чтобы ожидающий его человек не ушёл.
Во-вторых, в конце концов явившись, он сразу давал по¬нять, что, несмотря на неудобное время, всё таки пожало¬вал.
В-третьих, он довольно бесцеремонно показывал, что страшно спешит, но так уж и быть, раз случилось, что встре¬тились, попробует сделать хоть что нибудь.
В результате этих простеньких манипуляций люди начи¬нали чувствовать, что Николай им значительно нужнее, чем они ему, и можно было начинать «впаривать». Если же кто то вдруг пытался затеять такую же игру, то он просто не замечал её и продолжал гнуть свою линию. Если человек не обращал внимания на контр-игру Николая и тоже продолжал гнуть свою линию, Николай и этого не замечал. Если визави его поступал аналогично, то в итоге каждый, ощутив себя боль¬шим москвичом, считал, что получил и больший выигрыш в деле, и оба оставались довольны.
Поэтому, когда буря эмоций, вызванная пережитым в де¬канате унижением личного достоинства, поутихла, Николай не поспешил сразу на встречу, а вернулся в машину и, не за¬пуская двигателя, включил радио. Сквозь грохот электриче¬ской музыки тоненькие девичьи голоса отчаянно повторяли одну и ту же фразу: «Нас не догонят!..»
…его разбудила вибрация в области сердца, и он извлёк из внутреннего кармана пальто мобильный телефон. Радио тре¬щало какую то бессмыслицу голосом популярного диджея.
— Алло, — не скрывая зевка, сказал Николай и, выслу¬шав что то, безучастно ответил: — Я уже еду в пяти минутах от Вас, Надежда Григорьевна.
Спрятав трубку, он потянулся, помассировал виски и на¬вёл на себя зеркало заднего вида. Большие чёрные глаза, не выпуская ни блика из за длинных густых ресниц, самоуве¬ренно рассматривали его из зеркального прямоугольника. Медленно приподнимая подбородок и поворачивая голову то влево, то вправо, он увидел идеально правильный нос с вы¬разительными тонкими крыльями, затем губы — не тонкие и не толстые, очень правильные сухие мужские губы и, наконец, разделённый ямочкой гладко выбритый подбородок. Потра¬тив на сие самолюбование не менее двух минут, он запустил двигатель, радио споткнулось и тут же энергично захрипело: «Я покажу тебе Москву!..»
У будки со шлагбаумом, преграждавшим въезд в охраня¬емый периметр вокруг нового кряжистого дома, стояла по¬следняя модель «Мини» красного цвета — отвратительная карикатура на первую «Мини», самую прелестную малоли¬тражку всех времён и народов. Рядом с ней переминалась на высоченных каблуках полноватая женщина среднего роста в коротком меховом манто. Голова её была укутана платком, огромные тёмные очки закрывали половину лица.
«Ой, кажись, чичас обоссыца! А замаскировалась то как! Прям и не узнать, ути-пути!» — усмехнулся про себя Николай и опустил стекло.
— Ну наконец то! — недовольно, даже негодующе, вскрик¬нула женщина, увидев его.
— Добрый день, Надежда Григорьевна! Я не обещал подъехать точно в срок. С чего начнём? С квартиры или с гаража?
— Добрый день, Николай! С квартиры!
— Но предупреждаю: там ничего нет, даже унитаза.
— А в гараже?
— В гараже туалет есть.
— Тогда с гаража!
— Садитесь ко мне — у меня есть пропуск.
Женщина села в «девятку». Шлагбаум поднялся, они пе¬рекатились за него и сразу остановились. Из будки вышел крепкий коротко стриженый мужчина в чёрной униформе и с длинной палкой, загнутой на конце, и принялся обходить въехавший на территорию автомобиль, подсовывая под него свою клюшку.
— Это ещё что такое?! — нетерпеливо спросила Надежда Григорьевна.
— Порядок такой, вдруг кто нибудь нам мину прицепил. У него там на конце палки зеркальце.
— О, Господи! Страсти то какие! — гневно хихикнула На¬дежда Григорьевна.
— Что делать, люди в этом доме живут значительные, — спокойно ответил Николай, а охранник тем временем, закон¬чив осмотр днища, махнул рукой.
— Проверено, мин нет! — уже более добродушно хмыкну¬ла Надежда Григорьевна.
— Вот здесь выезд из гаража, и с улицы он не открывает¬ся, — указал Николай на ворота под домом, расположенные напротив шлагбаума.
Обогнув здание, они притормозили у других ворот, кото¬рые тотчас же бесшумно поднялись.
— А вот эти открываются только для тех, кто с улицы хо¬чет попасть. Через несколько секунд сами опустятся, — ком¬ментировал Николай, пока они въезжали в отделанное свет¬ло серой плиткой чистое и хорошо освещённое подземелье. — Как видите, гараж не разделён на боксы, но за каждым вла¬дельцем закреплены свои места. «Машино-места» называют¬ся. Так вот, этих «машино-мест» здесь из расчёта по два-три на одну квартиру, так что, если захотите, можете купить и не одно, — обстоятельно продолжал свои объяснения Николай, остановив «девятку» посреди гаража. — А там за нами у самой стены есть бокс для мойки автомобилей…
— Туалет где?! — прервала его Надежда Григорьевна.
— Прямо и налево, там, около лифтов, — последовал от¬вет с той же размеренной интонацией.
Женщина выскочила из салона и поспешила в указанном направлении, а Николай, откровенно ухмыльнувшись, за¬нял одно из свободных «машино-мест», вышел из «девятки» и стал рассматривать спящие автомобили.
В этом доме он любил бывать только в гараже, в котором можно было, не посещая мировые выставки, увидеть почти все последние достижения ведущих производителей со всего света, и даже то, что существует всего в нескольких или един¬ственном экземплярах. Пройдясь вдоль рядов поблёскиваю¬щих автодив, он остановился около «ягуара» какой то ред¬чайшей спортивной серии и пробормотал:
— Вот ведь какая киска то у нас тут поселилась! Ну прямо хышница настоящая!
— Странно, гараж, столько машин, и в то же время здесь так чисто! — послышался за спиной голос Надежды Григо¬рьевны, в котором уже не чувствовалось нетерпения и раз¬дражения.
— Моют, причём каждый день… — сказал Николай, не отрывая глаз от «ягуара».
— Странно, а почему так много машин в гараже? Жильцы этого дома не ездят на работу?
— На работу большинство местных обитателей ездит на служебных автомобилях, — ответил Николай, повернувшись к Надежде Григорьевне. — Ну что, по паркингу ещё есть вопросы?
— Нет, отличный паркинг! Мне нравится, особенно то, что прямо сюда лифт спускается, туалет есть, тоже удобно.
— Это да, очень удобно.
— Всё, теперь можно в квартиру.
— Что ж, раз вопросов по гаражу больше нет — поехали осматривать жилую площадь.
Когда они вышли из лифта и приблизились к двери квар¬тиры, в сумке Надежды Григорьевны заиграла не узнанная Николаем мелодия.
— Алло! Ты где? Понятно! Ты всё таки приехал! Спасибо, зай! Погоди, — живо ответила клиентка и, отняв трубку от го¬ловы, обратилась к Николаю: — Там внизу мой знакомый, он тоже хотел бы посмотреть, — Николай утвердительно кивнул. — Антон, сейчас к тебе спустится человек и проведёт тебя.
Рядом с «Мини» верхом на сверкающем хромом «харлее» сидело человекообразное существо, ни пол, ни возраст кото¬рого определить не представлялось возможным — оно было затянуто в чёрную кожу, а голова скрывалась в блестящем красном шлеме с затемнённым забралом.
— Вы Антон? — обратился к существу Николай.
— Да, — прогудело оно.
— Здравствуйте, Антон! Я Николай, показываю кварти¬ру. Идите за мной.
— Здравствуйте! За шлагбаум бы поставить, — опять про¬гудело из за тонированного стекла.
Николай кивнул и посмотрел на охранника, глазевшего на диковинный мотоцикл. Тот открыл въезд и указал рукой:
— Ставьте сюда, за будку. Это настоящий «харлей»?
— Да, — протрубил мотоциклист, вставая на ноги; росту в нём оказалось не меньше, чем в Николае.
Шлем он снял только в лифте, обнажив очень красивое лицо с наглыми голубыми глазами. На плечи его упали длин¬ные золотистые волосы. «Опа! А дело то тут деликатное!» — прикинул Николай.
Осмотрев покрытые пылью и мелким строительным му¬сором пустые квадратные метры без единой перегородки и задав обычные в такой ситуации вопросы, Надежда Григо¬рьевна попросила Николая оставить её наедине со своим зна¬комым.
Николай покинул квартиру с мыслью: «Ну, сегодня, ка¬жется, я наконец то спихну эту хибару!» И действительно, через несколько минут к нему вышла Надежда Григорьевна и заявила:
— Я куплю эту квартиру, Николай, и одно гаражное место. Или как там его? Машино-место, кажется, Вы говорили?
— Вы приняли правильное решение, Надежда Григо¬рьевна!
— Что я теперь должна делать?
— Проехать сейчас к нам в офис и внести залог, после чего я начну готовить документы. Думаю, что дня за три я всё сделаю.
Надежда Григорьевна слегка замялась, но, набравшись ре¬шимости, сказала:
— Видите ли, Николай, я не могу сейчас поехать с Вами, но я бы могла подъехать к вам в офис завтра утром.
— И что же мне делать? Вдруг Вы до завтра передумаете, а я сейчас позвоню и откажу следующему клиенту, которому должен показывать эту квартиру через час, — ровным голо¬сом ответил Николай.
Златовласый молодой человек стоял во время их разговора в отдалении и, покачиваясь на каблуках казаков с декоратив¬ными шпорами, нетерпеливо посматривал в неотделанный серый потолок.
— Минутку, — сказала Надежда Григорьевна и отошла к нему.
Николай не слышал их беседы, которая велась очень тихо, но видел, что мотоциклист чем то крайне недоволен, — он продолжал раскачиваться на каблуках и, закидывая голову, отцеживал какие то фразы, почти не открывая рта. Наконец они закончили, и Надежда Григорьевна громко обратилась к Николаю:
— Сколько на это уйдёт времени?
— Часик до офиса, ну и там полчаса минимум, может, чуть больше, — последовал бесстрастный ответ.
— А какую сумму мне надо будет внести?
— Думаю, трёх тысяч долларов будет достаточно.
— Но у меня нет с собой таких денег, значит, нужен ещё как минимум час, чтобы за ними заехать.
— Значит, так, — пожал плечами Николай.
Надежда Григорьевна и её спутник опять принялись о чём то совещаться. Николай с отсутствующим видом спо¬койно ждал, но для порядка пару раз глянул на часы. Через несколько минут Надежда Григорьевна обратилась к нему вновь:
— Вот что, Николай, давайте так: я сейчас дам Вам сто долларов в счёт залога, Вы напишете мне расписку, а зав¬тра утром я подъеду к вам в офис к десяти часам с остальной суммой.
— Хорошо. Можно и так, — согласился Николай, но тут же выдвинул встречное условие: — Только не с утра, а после обе¬да — с утра у меня уже всё расписано, я буду на показах и уже ничего не могу изменить.
Надежда Григорьевна облегчённо вздохнула и открыла сумочку.
«Чёрт, я опять не продал эту хибару! Чтоб она провали¬лась вместе с этими жопообразными холмами! Ведь точно, вечером или с утра она поругается с этим своим красавчиком Энтони и забудет обо всём на свете! Что такое сто баксов для этой дамочки?! — переживал Николай спустя четверть часа, расставшись с Надеждой Григорьевной и её капризным зна¬комым. — Впрочем, ладно, для нас и сто баксов тоже хлеб. И всё таки бабы — дуры! Известная певица, можно сказать, мама нашей попсы, а стелется перед каким то убогим кра¬шеным блондинчиком. Наверняка же она покупает квар¬тиру для него. Ну да, пару сотен тысяч баксов налево, пару сотен тысяч направо — у богатых свои причуды! Эх! Мне бы когда нибудь кто нибудь хоть что нибудь купил! — далее он срифмовал экспромтом:
— Наша мама завела блондина.
Идиотка меряет теперь
Счастье обладания кретином
Уровнем финансовых потерь».
3
— Каждый из нас считает, что он не такой, как все, — в итоге же всё равно получается статистика, — благодушно улыбаясь, закончил лекцию профессор Семён Борисович Зеньковский и, краем глаза скользнув по первому ряду боль¬шой университетской аудитории, обратился к рядам повыше: — Ваши вопросы, уважаемые коллеги!
Лекция была открытой. В первом ряду восседали гости: университетское и факультетское начальство, товарищи профессора по кафедре и, самое главное, пара иностранцев, представляющих комиссию известного фонда, активно со¬действующего независимым статистическим исследованиям в странах бывшего социалистического лагеря. От мнения этих иноземцев зависела судьба целого пакета солидных гран¬тов, за которые вела витиеватую интригу кафедра статисти¬ки. В рядах же повыше из последних сил сдерживали зевоту студенты выпускного курса экономического факультета, со¬гнанные деканатом в аудиторию в пять часов вечера на лек¬цию спецкурса по видам и методам статистических подсчё¬тов. Почти все они эти занятия не посещали, но руководство университета решило, что на формирование благоприятной оценки членов комиссии должна повлиять демонстрация массовой заинтересованности молодого поколения эконо¬мистов в статистике.
Призыв Зеньковского задавать вопросы господа старше¬курсники восприняли, как и подобало: подавляющее боль¬шинство даже и не подумало шевелить языком и напря¬гать голосовые связки — он касался лишь тех, кто ходил на спецкурс регулярно и писал под руководством профессора дипломные работы, таких же из нескольких десятков при¬сутствующих студентов было всего трое или четверо. Впро¬чем, и Семён Борисович рассчитывал только на своих подо¬печных, потому что сам заранее объяснил им, кто, в каком порядке и о чём будет спрашивать. В общем, ничто не гро¬зило нарушить спокойную атмосферу проводимого меро¬приятия, и все терпеливо ждали завершения его последнего методически обязательного действия — вопросов слуша-телей.
— Можно мне, профессор?
— Да-да, коллега, пожалуйста! — живо отозвался Семён Борисович, начавший уже немного беспокоиться — диплом¬ники были калачами тёртыми и выдерживали паузу, чтобы всё выглядело как можно более естественно и значительно.
Однако как только профессор поднял глаза на того, кто желал задать ему вопрос, благодушие на лице его искривило удивление, прорвавшееся наружу помимо воли, — под самым потолком учебного амфитеатра стоял невысокий белобры¬сый парень с оттопыренными ушами, которого он видел на своих лекциях впервые.
— У меня вопрос относительно Вашего последнего утверждения, — тянул молодой человек с самим вопросом.
Семён Борисович удивился ещё больше.
Что?!
Почему?!
Зачем?!!
С какой это стати?!!
Какие могут быть вопросы относительно его известного афоризма, которым он уже почти три десятка лет заканчивал только что прочитанную лекцию?!
Высказывание это давным-давно стало классикой среди специалистов и даже самим Семёном Борисовичем воспри¬нималось как нечто самостоятельное и самодостаточное, а порой ему казалось, что это вовсе и не он, когда они дружной аспирантской компанией шумно отмечали защиту его кан¬дидатской диссертации, вдруг взял да и выдал сие изречение. Выпускники экономического факультета всех лет, собираясь на свои ежегодные встречи, всякий раз обыгрывали эту став¬шую крылатой фразу в тостах. И тут на тебе!
Профессор более внимательно посмотрел на стоявшего под потолком амфитеатра студента. Лик младенца Христа рядом с лицом этого молодого человека показался бы верхом коварства! Он взирал на профессора ничего не выражающи¬ми светлыми глазами и шмыгал еле различимым носиком-пуговкой, на его бесформенных пухленьких губках застыло какое то очень далёкое от интеллекта чувство. Насторажи¬вал только слишком высокий лоб с разбросанными по нему мелкими бесцветными кудряшками.
— Ну что ж, попробуйте-попробуйте, коллега! Мне весь¬ма интересно! Слушаю Вас! — поощрил студента Семён Бо¬рисович.
И тот задал свой вопрос, в очередной раз шмыгнув носом:
— Правильно ли я Вас понял, профессор, что из Вашего заключительного утверждения вытекает следующее: поня¬тие «индивидуальное счастье» придумали для того, чтобы не образовывались очереди?
Верхняя часть аудитории замерла и превратилась в один вылезший из орбиты глаз: ЧТО ТЕПЕРЬ БУДЕТ?
Первый же ряд проявил себя не так однородно.
У проректора университета, который был светилом в об¬ласти эстетики и совсем ничего не смыслил в статистике, взлетели обе мохнатые бровки и весь лоб вместе с обширной лысиной скрылся в курчавых остатках волосяного покрова где то за затылком. Никак не ожидал он, что эта скучней¬шая лекция, которую его вынудили посетить обстоятель¬ства, проистекавшие из чистой дипломатии, может вызвать столь интересный вопрос. Преподаватели кафедры статисти¬ки застыли и выпучили глаза так же дружно, как и студенты, но не из за любопытства, а вследствие ужаса, охватившего их души. Губы наставников поджались, и все они на грани потери своего возмущённого сознания уставились на пере¬водчика, сидевшего между зарубежными коллегами. Лишь только декан экономического факультета Вероника Глебов¬на Заурская, резко наклонив голову, закашлялась (Зеньков¬скому показалось, что она попыталась таким образом скрыть душивший её смех), впрочем, она была преподавателем дру¬гой кафедры.
Когда же переводчик закончил своё предательское дело, члены комиссии — пожилая важная дама из международной ассоциации, объединяющей центры статистических иссле¬дований, и среднего возраста полноватый профессор из ка¬кого то американского университета — отреагировали тоже весьма по разному. Женщина начала что то выяснять у пере¬водчика, делая при этом очень умное и озабоченное лицо, а американец просто расхохотался и довольно громко хлопнул себя по коленям.
Была в аудитории и ещё одна отличная от всех реакция, выразившаяся в тычке локтём в ногу задавшему вопрос сту¬денту и словах, произнесённых энергичным шёпотом:
— Серёга, блин, ты что это, придурок, делаешь?!!
Но тот никак не отнёсся к такому панибратству и, продол¬жая хлюпать носом, наблюдал вместе со всеми, как перевод¬чик старается растолковать смысл его вопроса даме из комис¬сии.
Та же, наконец, догадавшись, что она единственная сдер¬живает весь процесс, заклевала подбородком, будто взяла в толк сделанные пояснения, и, тотчас повернувшись к своему американскому соратнику, то и дело похохатывающему в ку¬лак, отчаянно замотала головой и разулыбалась, демонстри¬руя ему таким образом, что и она всё поняла, и что ей теперь тоже весело.
— Видите ли, коллега… — снисходительно улыбаясь, словно готов родить прямо сейчас очередной эпохальный афоризм, начал Семён Борисович, но тут же вдруг осознал, что отвечать ему совершенно нечего, и на лбу его появились морщины, свидетельствующие, скорее, не об умственном напряжении, а о растерянности. — Видите ли, коллега… — повторил профессор, однако никакая изящная или хотя бы просто умная мысль так и не приходила голову, и в итоге, не найдя ничего лучшего, он ответил просто, зато весьма зна¬чительным тоном: — Вы сделали достаточно релевантный вывод.
Аудитория, за исключением спрашивавшего студента и преподавателей кафедры статистики, грохнула хохотом, сме¬ялись даже дама из комиссии и переводчик. Но, в отличие от своих коллег по кафедре, профессор Зеньковский отлично понял, что разразившийся смех спас его лекцию от глупого провала и даже придал ей определённый шарм.
— Спасибо коллеге… — сделал он вопрошающую паузу.
— Сергей Проков, — ответил белобрысый молодой чело¬век.
— Спасибо коллеге Прокову за его остроумный вопрос по поводу моего самого старого афоризма, а теперь всё таки хо¬телось бы услышать вопросы по основному содержанию лек¬ции.
Далее всё пошло по расписанному Семёном Борисовичем сценарию.
— Шут гороховый! — улыбнулся Николай и толкнул Сер¬гея кулаком в бок.
4
Когда пасмурный
светло серый день
навсегда угас
и исчез в вечности
и ночь,
сверкающая фонарями,
рекламной иллюминацией
и прочим электричеством,
овладела городом,
а Сергей, закончив стирать в душе носки,
затих на соседней кровати,
Николай начал обдумывать план соблазнения Вероники Глебовны Заурской:
«Расставим для начала на доске все фишки! Главных фи¬шек две:
он — студент последнего курса;
она — новый декан его факультета.
Хм. Да эти фишки сами по себе фишка! Ладно.
Так. Что нам известно об этих клиентах?
Он. Молод, красив, умён, небогат (ох, как небогат!), одна¬ко и с хлеба на воду тоже не перебивается. В общем, уже не юноша, но молодой мужчина! Впрочем, в глазах клиентки он явно не имеет пока такого статуса. Вот тут то и заключается главная трудность планируемой операции!
Она. Судя по внешности и поведению, вряд ли ей боль¬ше тридцати, ну, тридцати двух максимум. Красива? Пожа¬луй…»
Размышление прервалось, и Николай вспомнил, как впер¬вые увидел Заурскую. Это случилось за месяц до пари с Сер¬геем, в первых числах сентября. Тогда он ещё не знал, что она их новый декан.
Молодая яркая женщина
шла ему навстречу
по пустынному коридору,
соединяющему
корпуса университета.
У неё была та особенная
нервная походка,
которая
приводит
в движение
плечи,
грудь,
талию
и всё,
что чуть ниже.
Походка вечной молодости!
Каждый шаг
резок и невесом
и будит воображенье.
Кремовый костюм,
облегающий классическую
женскую фигуру.
Ещё свежий ровный загар,
привезённый откуда то с юга.
Глаза цвета прибрежной морской воды,
что плещется над белым песком.
Идеально уложенные русые волосы,
постриженные каре.
Надменность во взгляде,
сменяющаяся беспомощностью
лёгкой подслеповатости.
Она была без очков,
но он понял –
эта женщина их носит.
Правильный носик.
На губах едва уловимое
торжество уверенности
в том,
что хороша…
Прошла,
окутав на мгновение
ароматом духов,
не успевшим остаться в памяти.
Естественно,
он оглянулся.
Высокие шпильки.
Гладкие икры
из топлёных сливок,
ямочки под коленями,
мелькающие за разрезом юбки.
«Безусловно, красива. Что ж, физическое отвращение к объекту не будет мешать реализации плана, и не придётся пить много водки, — заключил Николай. — Что ещё? Есть маленький сын, кажется, лет семи. Ездит так же, как и я, на «девятке» не первой свежести. Имеется муж, учёный-физик, говорят, чуть ли не великий, без которого не обходится ни одна мировая тусовка физиков. Скорее всего, весь в науке. Любовника, похоже, нет. В общем, тоска!
Стоп! Почему ты так думаешь?
Потому что так устроена жизнь!
Это не ответ! А почему ты так уверен, что у неё нет любов¬ника?
Да какая, в конце концов, к едрене фене, разница, есть любовник или нет?! Всё равно тоска — разве может красивая тридцатилетняя баба, передвигающаяся по богатому городу на старом отечественном драндулете, с мужем червём-учё¬ным и работающая деканом, не тосковать?
Принято! Твои действия?
Начну с того, что буду постоянно встречаться с ней на стоянке, когда она паркуется или собирается домой — надо действовать на площадке, где между нами нет неравенства. Сначала это будет её раздражать, что и требуется — главное, чтобы не было безразличия. Симпатия — ведь это тоже, по сути, раздражение. Она будет злиться, а я буду смотреть на неё с плохо скрываемыми восхищением и обожанием. Так постепенно раздражение поменяет знак на симпатию. Жен¬щины любят, когда их обожают. У них нет против этого ни¬какого оружия. Давно проверено, и не только мной.
Нормально, принято! Дальше что?»
— Коль, ты спишь? — вдруг ожил Сергей.
— Нет.
— Коль, а ты это серьёзно насчёт Заурской?
— А что?
— Да так… — вздохнул Сергей. — Фигня какая то.
— Что фигня? Почему?
— Да фигня, и всё.
— А знаешь, кому я сегодня квартиру в Крылатском по¬казывал?
— Ну?
— Надежде Царёвой.
— Да ты что!!! И как она?!! — приподнялся на локте Сер¬гей.
— Что и как?
— Ну, в смысле, что из себя представляет в быту?
Николай презрительно хмыкнул:
— Прикинь, приехала сама, на красной новой «Мини». Без всякой охраны. Закуталась так — хрен узнаешь. Солнца нет, а она в чёрных очках на полфизи, конспираторша.
— Вообще без сопровождения?! Одна?! Фигасе!!!
— Угу.
— Интересно!
— Угу.
— Слушай, а на кой ей квартира в Крылатском? Я как то раз видел передачу, в которой ей сад садили вокруг загород¬ного дома, так там такой дворец!
— В этом то и есть главный прикол! С ней парень был.
— Какой парень?!
— Весь в коже, в дорогущем шлеме, прикатил на самом настоящем «харлее». Ничего так мальчик, лет двадцать пять на вид, не больше. Но полный лох какой то — на настоящем «харлее» и, прикинь, в закрытом шлеме.
— Может, просто лицо не хотел показывать?
— Не знаю. Видел бы ты, как она вокруг этого пижона на цыпочках скакала.
— Сын? Хотя, постой, сына же у неё нет вроде бы. Любов¬ник, что ли?!!
— Я думаю, что это они ему квартиру смотрели, но все пе¬реговоры ведёт она, значит, бабки будут её.
— Правда, что ли?! Дела!
— Завтра обещала приехать в офис, задаток привезти. Сто баксов мне в его счёт выдала, как фантик от конфетки выки¬нула. Интересно, на кого оформлять будет, хотя, подозреваю, что вряд ли она приедет…
— А какой он?
— Парень то?
— Ну да.
— Да ничего особенного: длинные волосы — золотистый блондин, прикид дорогой — настоящий байкеровский ко¬стюм из магазина для богатых придурков, супер-шлем этот дурацкий, краги, казаки со шпорами, всё такое, короче. В об¬щем, избалованный ребёнок на дорогой игрушке верхом.
— Блин, где бы мне найти такую тётку, чтобы так под¬няться? — мечтательно вздохнул Сергей.
— Дороже выйдет.
— Да ну, фигня! Доставил старушке кайф, получил зара¬ботанное, и идёт она в лес через пару годиков.
— Серёга, ну ты прикинь: квартира, машинки-мотики, бабки-тряпки, другие дела — всё это, конечно, приятно, но ведь с ней же не просто трахаться надо, а ещё и изображать, что она тебе интересна. Типа, как личность, типа, гнать лю¬бофь-моркофь всякую.
— Ну, привет! С чего это ты взял?! Тебя завели как моло¬дую секс-машину индивидуального пользования и платят за это. Какая, на фиг, тут личность?!
— На мой взгляд, не всё так просто — если тебя, как ты го¬воришь, «завели», то психологический фактор тут тоже име¬ет значение, и юзать будут не только твою пипиську и про¬чий организм, но и всё остальное. Ты плохо знаешь женщин, Серый! Им мужчина по частям не нужен, они хотят его це¬ликом, перевязанного красивым бантиком. Бабы такие соб¬ственницы, если бы ты только знал!
— Нет-нет! Так я не играюсь! Так я не согласный! Я лю¬блю, когда моя свобода при мне! Отработал своё и домой!
— Ты рассуждаешь, как профессионалка!
Сергей рассмеялся:
— Ну уж нет! Я рассуждаю как специалист узкого профи¬ля, это у тебя какой то профессиональный и всеохватываю¬щий подход!
— Разговор начинает приобретать философско-методо¬логический характер, — Николай хмыкнул.
— Эт точно. Но не будем углубляться в разницу между специалистом и профессионалом. Я ведь к чему спросил: я не настаиваю на Заурской, — вернулся Сергей к теме, с которой соскользнул Николай.
— Не настаиваешь — не надо. Обойдусь и без пива, если ты боишься. А я всё равно её трахну.
— Странный! Ты чего завёлся то?!
— Ни фига я не завёлся, тут дело принципа.
— Какого, ёпрст, принципа то?!
— Неважно!
— Коль, ну в чём дело то?! Ну не влюбился же ты в это соз¬дание на последнем вздохе сексуальности. Ой, Колян, а мога быть, ты геронтофил? — Николай не отвечал, тогда Сергей с интонацией следователя продолжил: — Молчишь, значит, тут точно что то очень личное. Серый, выходит, прав! Тут либо любовь, либо какая то скрытая сексуальная перверсия вылезает наружу, — но товарищ не отзывался. — Миколка, ты обиделся, что ли?! — забеспокоился Сергей.
Наконец Николай ответил:
— Нет, просто, Серёга, не знаю, как это объяснить. В общем, когда она нас сегодня, как мальчиков, построила и стращала тем, что выпрет из общаги, меня это так заело. Сука, даже сесть не предложила! Поставила и дрючила, как пацанов школьников! Тож мне учительница жизни нашлась, ёпрст! Мать-наставница!
Сергей искренне удивился:
— Хм. Ну ты сказал! Она ж, типа, декан, ей же положено себя так вести.
И тут Николай на одном дыхании выпалил:
— Но мы то, Серёга, уже не мальчики! Мы взрослые му¬жики, которые ни от кого не зависят! Мы с тобой приехали в эти сраные каменные джунгли, поступили в универ без всякого блата, выжили здесь целых пять лет. В этом тара¬каннике, без родителей, без всякой помощи, и, между про¬чим, умудрились ещё и выучиться. Ну, почти выучиться, сам понимаешь, тут уже дело времени осталось, диплом — фиг¬ня. Она совсем нюх, что ли, потеряла?! Мы ей дети малые, что ли?! Школьники сопливые?! — теперь примолк уже Сер¬гей — такая постановка вопроса для него была явно неожи¬данной. — Подумаешь, девок привели на ночь! Мы что, им¬потенты или педики?! Она что думает, что мы тут в общаге дрочить пять лет должны?! — продолжал Николай, всё более распаляясь. — Понимаешь, я думаю, что эта суко стерва даже не врубается, что она творит, ну или она совсем дура кончен¬ная, как эта наша долбанная комендантша. Но у комендант¬ши хоть климаксу уже в обед сто лет, и мозги у неё в её тупой толстой заднице! Ты спишь, что ли?! Чего притих?!
— Кстати, а не трахнуть ли тебе тогда в порядке очереди сначала комендантшу? — отреагировал Сергей.
— Да ну тебя!
— А что, это было бы логично в пределах твоей логики, — прогоготал Сергей. — Странную ты, Колян, месть выбрал, типа доставить женщине удовольствие, ты сам то подумай.
— Ни фига ты не понимаешь…
Сергей вдруг перестал гоготать и на полном серьёзе выдал:
— Да ладно, Коль, всё я отлично понимаю! Ты, типа, хо¬чешь доказать тётке, что секс есть всеобщая потребность, не зависящая от социального статуса и условий проживания, и тем самым отомстить ей. Так вот, я лично просто против любой мести. В принципе против, въезжаешь? Вот когда ты споришь со мной на реально понравившуюся тебе тёлку, то это нормально, а трахнуть кого то из мести — это уже фиг¬ня полная, и, на мой взгляд, пахнет каким то извращением. Вика наша, конечно, засранка, тут без базара, суко стерв¬ность, как ты говоришь, налицо. Но что делать, подумаешь, грех какой! Да и вообще, мстить женщине не есть хорошо. Если тебя так заело, то мог бы ей всё это там же и высказать в вежливой и доступной форме, если она таких простых ве¬щей не понимает.
— Тебе, значит, пофиг всё?! Тебя не заело?! — зло спросил Николай, явно уязвлённый последней тирадой друга.
— Мне то?! Конечно, пофиг! Она ж ещё молодая. Дуроч¬ка совсем. Она ж ещё не знает, что комендантша, дебилка наша коридорная, таких доносов целую стопку каждую не¬делю в деканат таскает. Опыт, понимаешь, сын ошибок труд¬ных, — заключил с мудрым вздохом Сергей и, выдержав пау¬зу, добавил: — Думаю, что она сама скоро всё поймёт и будет спускать такие дела на тормозах, а если не поймёт, то умные люди ей шустро всё объяснят. Она ж девчонка московская — в общагах сексуальное воспитание не проходила. Короче, плюнь и выкинь из башки. Мы ж, как ты говоришь, взрос¬лые мужики.
Николай вдруг остро почувствовал, что Сергей абсолютно прав, спорить с ним дальше совсем не хотелось, и поэтому он тихо сказал:
— Скотина ты, Серёга…
— Эт точно! — рассмеялся друг.
— Ладно, принято! Погорячился я слегка.
— Ну вот, мудрые и степенные речи слышу я: это слова не мальчика, но мужа разумного и половозрелого!
— А теперь отстань от меня, премудрый пескарь, спать хочу!
— И тебе приятных сновидений…
