Фонарь гаснет. Это наш специальный фонарь, он иногда гаснет, а иногда загорается. Но всегда мигает нам, когда мы проходим мимо. Мы любим его. Каждый раз мы, то ли в шутку, то ли в серьез, здороваемся с ним.
Но сейчас он погас просто так, и меня ужасает одна мысль – а может быть, он мигает не только тогда, когда мы идем, может быть, он просто неисправен?
Я стою на улице. Время – без тридцати пяти минут полночь, канун Пасхи. Ты только что ушел, а у меня, вот идиотка, нет сил зайти в дом. Вот я и стою, смотрю на фонарь и ежусь от совсем не апрельского ветра. Хорошо хоть снега нет, как днем.
Ловлю себя на том, что мыслю уже красивыми предложениями, писательница фигова. Надо зайти в подъезд, замерзну вконец, а не могу. В общем дура дурой.
Телефон вдруг начинает петь мне о любви, причем на французском языке – звонишь ты.
– Я уже дома, ты зашла-таки?
– Почти, – честно отвечаю я. Я понимаю, еще чуть-чуть и ноги отвалятся, романтической героини из меня точно не выйдет, так что путь один – домой. Ветер шумит, погода почти осенняя. Дежавю.
– У меня ощущение дежавю, – говорю я вслух.
– В смысле? – ты не понимаешь, ты устал и смущен, ведь я опять веду себя как непонятно кто. Мне, милый, кстати, тоже не понятно.
– Такое уже было пару лет назад, а именно 20 ноября … 2007 года, – насчет года я не уверена. У нас сейчас 2009, так, значит.. – Пардон, 2006,если точнее. Когда ты, наплевав на все дела и важные встречи, примчался ко мне, просто чтобы мне не было грустно и одиноко.
Господи, я говорю как героиня романа. Причем довольно плохого. Черт-те что. Заткнуться бы, но меня несет.
–Все, я захожу, – и я захожу, я честная девочка.
Оказавшись в тепле и плюхнувшись на стул, я продолжаю:
– Когда я была маленькая, я читала Вальтера Скотта и наивно думала, что мне ничего не нужно делать, «рыцари» будут сражаться только за мою улыбку. Но почему-то рыцарей не было, ни одного, представляешь?
Так вот, я не сильно выросла, мне до сих пор нужен Подвиг, хоть самый завалящий. И тогда осенью ты..
Нет, на самом деле, это все фигня. Король-то не сражается за королеву, так что я вообще не о том. Может быть, кто-то за королеву и сражается, но не он.
В общем, ладно. Поздравлять с Воскресением я тебя не буду, я знаю. Пока.
– До него еще 30 минут, но все равно, пока.
Да, ты, как всегда, прав. Я кладу трубку и прислоняюсь лбом к стене. Все это лишь желание сказать, «Приходи, пожалуйста». Только я не умею говорить, да и просить тоже.
Я тихо смеюсь, по лицу пафосно ползет слезинка. Красиво, наверное, выглядит, а я-то думала, у актрис это специальный слезный карандаш, а в жизни никак не получится так эстетично. Жаль, зрителей нет.
А потом по сюжету, чтобы все поняли, сколь глубоки мои переживания, я должна пойти и перерезать себе вены. Вода в ванне окрасится в бордовый, ты рвешь на себе волосы, а все плачут оттого, что из-за такой мелочи умерла столь прекрасная девушка. Или даже – прекрасная писательница, ага.
Только все-таки я не героиня, поэтому сейчас оторву-таки голову от стены, возьму трубку и позвоню тебе. Наверняка это бессмысленно, но все-таки стоит попробовать.
Часы показывают полночь. Христос Воскресе.
–Воистину, – шепчу я.
