Римские каникулы

 
   МАВРИТАНИЯ


...не было у них ничего, не было ничего, - только музыки немного,- кажется адамо и дассен, или кто-то еще, может, далида, а руки большие, мягкие, как из чёрной замши, и такие же губы – как у оленя, - вот так, трогать ладонью и дышать, тихо-тихо, - но не было ничего, - это она сразу так решила, - приняла, можно сказать, решение – хотя на руках носил, огромных чёрных руках – и что-то там напевал, - и акцент у него был смешной, - ты такая, такая, - так и носил всю ночь на руках, убаюкивал, как ребёнка, - огромный мужчина из далёкой страны, похожий на слона, - он вбирал её всю хоботом и мягко раскачивал, - вперёд-назад, - вперёд-назад, - это было даже лучше чем в детстве, - о, гораздо, гораздо лучше, - новый год, день рождения и каникулы в один день, и сплошные сюрпризы, и хлопушки, и огромный чёрный олень уносит по заснеженному лесу, - в чужую страну – мавританию, - с настоящими слонами и волшебными птицами, - так быстро всё закончилось, - и не было ничего, - хотя было всё и даже больше, много любви, очень много, куда-то неслась всё время, даже умирала - но чтобы чёрный олень в новогоднюю ночь..нет, этого нет.

   
    РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ
  ......

    Нам надо выяснить отношения. Давай выясним, поговорим. Она отложила журнал и с собачьей какой-то готовностью подняла глаза. Небесные свои глазки. Доверчивые. Влюблённые. Ожидающие.

    Ну, давай же выясним наши отношения, о, давай, давай поскорее выясним наши отношения, - о, отношения, что ты скажешь о НАШИХ ОТНОШЕНИЯХ, ДОРОГАЯ - слово «отношения» повисло в воздухе малоаппетитной рыбиной, довольно несвежей, и ей захотелось рукой отвести её от себя, ну, чтоб не болталась перед глазами, не мешала.

     Говорить начинал, по обыкновению, он. Делая паузы в нужных местах, откашливаясь, поглаживая аккуратно выстриженную каштановую бородку, умело интонируя, понижая голос до вибрирующей бархатной глубины, - надо же, в очередной раз она поражалась тому, какой плавной и совершенной может быть человеческая речь, - ну, что ты об этом думаешь, дорогая?  - она вздрагивала и запахивала ворот блузы, проклиная некстати пламенеющую кожу щёк, шеи и груди, сквозь все веснушки и родинки, - что? – что ты думаешь об этом, - взгляд его, требовательный, прямой, припечатал к спинке стула, - от звука его голоса в голове образовалось некое монотонное жужжание, и ещё, вот эта колющая боль, будто иголочкой кто-то бережно и медленно, убийственно медленно, штопает что-то там в ней, будто бы штопает, а на самом деле, сверлит, высверливает дыры, - нет, не в голове, кажется, уже в сердце.
 
   

     Знакомое ощущения вялотекущего кошмара, будто резинка в трусах лопнула или ещё что, в свои достаточно зрелые годы она опять подросток, с прыщами, позорным табелем,  в заштопанных колготах, в немодном пальто. Или урок физкультуры, а тебя закрыли в раздевалке, а одежда твоя, завязанная узлом, лежит на деревянной скамье, или при всём классе тебе отвесили «саечку», такой болезненный удар по нижней челюсти, не столько болезненный, сколько постыдный, и родителей в школу, оооо, - или табель, обнаружили табель, и так некстати, ведь Новый год,  гости, куранты, вся эта долгожданная суматоха, а тут этот табель, испещрённый тройками,  гнусно раскоряченный на праздничном столе, всё испорчено, безнадежно, навеки, -  все её каникулы, чудесные зимние каникулы, которые она намечтала себе  у окна. Незаслуженные каникулы, дорогая, НЕЗАСЛУЖЕННЫЕ, - будто въедливая востроносая старушка грозила из-за двери костлявым кулачком, и куда не взгляни, везде эта старушка, а за нею – старички какие-то, злобствующие, - и тётка из домоуправления, и ещё чёрт знает что, мистика какая-то, подвалы, испитые хари, и она, жалкая, НЕЗАСЛУЖИВШАЯНИЧЕГО, - шла несчастная, с потухшим лицом, и уже он, такой родной, с бархатным голосом и шелковистой бородкой,  встал в хвосте огромной шеренги грозящих кулаками, подмигивающих, -  занял своё место,  а уж из этой шеренги обратно – ни-ни, где-то внизу живота бултыхались разъятые половинки сердца, - ты же порвал меня,  убил, убил, -  с возрастающим возмущением и злобным удовлетворением подвывала, -  так мне и надо, металась подворотнями, угрюмыми дворами, перетасовывая каждое слово, ещё и ещё раз заливаясь краской, -  уже в упоении, нарочно раздирая подсыхающие струпья, -  мстительно посмеиваясь, завернула в модную лавку и купила новые туфли, мимо которых ещё вчера смиренно проходила, не смея мечтать, задумчиво перебирая в сумочке наличность, а сейчас вот – взяла да и купила, будто и не она вовсе, а другая женщина, кокетливо улыбаясь наглому продавцу, притоптывала изящно обёрнутой ножкой у зеркала. Завёрнутую во вчерашнюю газету старую обувь она сунула в ближайшую урну, и устремилась дальше гарцующей походкой, поигрывая половинками крупа, любуясь отражением в витринах, - стоящий на углу старик – да не старик вовсе, а вполне ещё  мужчина, потирая ладонью небритую скулу, проводил её взглядом, - эх, шалава, - и тут же шалавой стала, - развернула плечи, - выгнув колено, подтянула сползающий чулок и впорхнула  в душный салон жёлтой маршрутки, - за поворотом промелькнул фасад гостиницы с чугунным барельефом у входа, с развязным консьержем и  огромными окнами, выходящими на шумную площадь с пиццерией и дешёвой цирюльней, - оставалось придумать себе новую историю, - с видом на море, со сверкающими витринами и вежливыми гарсонами,  с настоящей пастой  «аль денте» и огромными ускользающими креветками, со сладковато-острым «пармеджано» и стопкой изумрудной граппы, с артишоками и свежими листьями салата, ай, маммамиа, а самой очутиться в последнем ряду с похрустывающим пакетом попкорна, с перемазанными шоколадом губами,  и чтоб титры  огромными буквами на весь экран, и музыка Нино Ротта.
И чтобы темно.


   CАНГРИЯ



       Говорили долго, - низкими приглушёнными голосами, как два шмеля, - отщипывая по виноградинке от огромной прохладной кисти, заливалась лёгким смехом, - не спится, - а тебе? – вот, у нас тут такая жара, какие-то алкаши под окном, - всякая подробность казалась важной, - старая собака распласталась у самых ног и время от времени дёргала ухом и открывала горячие сонные глаза, - низкие частоты щекотали ухо и волновали, - приезжай, - сказал он, - она улыбнулась, когда? – по телефону не слышна вонь от кишащего котами мусоросборника за окном, неважны бледность или потускневший лак на ногтях, - зато подробности предстоящей встречи, - какое вино ты пьёшь? – сухое? полусладкое? – вина она выбирала по этикетке и форме бутылки, - робея, подушечками пальцев пробегала по узкому горлышку к стремительно расширяющемуся плотному основанию, из тяжёлого тусклого стекла, - тёплых, пурпурных тонов,- или соломенно-жёлтых, цвета скошенной травы, - испанские, итальянские, - томно проговаривала, с плавной растяжкой гласных, почти нараспев - кьянти, марсала, амароне, кампари - и поясница наливалась приятной тяжестью, в висках постукивали серебряные молоточки, а речь становилась замедленной, в слове «амароне» чудилась сдержанная утончённая чувственность, - дохнуло прохладой погреба с застывшими у стен массивными деревянными бочонками, - окольцованная виноградной лозой терраса кафе и шелест волн, и взволнованный темноволосый мужчина делает два шага навстречу, - в августе случаются непредвиденные события, - в последний раз она влюбилась тоже в августе, и в предпоследний, кажется, тоже, - наверное, весь год только для того и проживается, чтобы разродиться таким знойным тяжеловесным днём, с дымящейся травой и жёлтым небом, - решено, - утро она начнёт с зарядки и пробежки, - и загореть не помешает, чёрт подери, - говорили долго, - вернув трубку на место, подошла к зеркалу почти обнажённая, с пылающими ушами и растрепанной чёлкой, из глубины комнаты похожая на испуганного подростка - от жары глаза сделались восторженными и загадочными, с громадными тёмными зрачками, - засыпая, не думала о печальном, - о предстоящем дне рождения или отложенном визите к зубному врачу, - улыбаясь кому-то в темноте, прошептала – амароне, сангрия, - и рассмеялась тихонько, закинув руку за голову, - в тишине раздался хрустальный перезвон бокалов, - вентилятор с хрипом гонял сухой жар по комнате, кто-то мохнатый положил горячие лапы на грудь и слегка надавил, несильно, - он звонил на следующий день, вечером, ночью, и еще через день, уже с недоумением, отгоняя навязчивые мысли, пока незнакомый растерянный голос не ответил с запинкой, - она здесь больше не живёт. Так и сказал, - уже не живёт. Со вчерашнего дня..


    АХ, ЭТИ ПРЕКРАСНЫЕ ОСТРОВА...


Она не могла одна.
Подряд щёлкала выключателями, - по всей квартире, наотмашь, ладонью, кургузо переваливаясь низким тазом, задевая стены и дверные косяки, - рот вяло морщился, - ссу…ссука..драный., - от поганых звуков становилось еще гаже, из шкафчика выуживался узкогорлый сосуд, - янтарная жидкость, пять звёздочек, не меньше, выцеживалась легко, - на секунду замирала, пропуская внутрь толчками идущее жжение и тесное тепло.

****

Уходил со скандалом, - петушиным фальцетом разрывая утреннюю тишину, подрагивая налипшим на мокрый лоб хохолком, выпячивая цыплячью грудь, - ты..ты..ты.. – с ненавистью крошил междометиями, - в лицо ей, с выщипанными ниточкой бровями, придерживающей разъезжающиеся полы халата на растопыренных коленках, распахивающих тёмное, всегда жадное её нутро, ненавистное, ненавистное, господи, - ах ты, - от пощёчины голова откидывалась, а на бледной щеке расползалось багровое пятно, по форме напоминающее австралийский континент с пятнышками островов.
Кружил по комнате, демонстративно сгребая хлам, - неумелыми «невезучими» руками, впрочем, как всегда, невнятно, неубедительно, роняя и отбрасывая, ударяясь костяшками пальцев об углы, - под её тяжёлым немигающим взглядом, в набрякших после ночи веках, брюзгливо оттянутой складкой рта.
Уже через четверть часа, содрогаясь спазмом от ловкого обхвата её пальцев, коротеньких, в холодных колечках с камушками, стоящей перед ним на коленях, - грузной, с широко раздвинутыми отекающими ногами, блистающей непрокрашенной проседью в волосах, - задыхался от тоненького звенящего комариным писком в ушах наслаждения, переходящего в свинцом разливающийся в паху вой, - проталкивая в её рот, в смазанной малиновой помаде, - всего, всего себя, заходясь, мял её щёки, выдыхал обидные слова, от которых ещё тесней становилось в её губах, - распахивая веки, ровно на секунду, чтобы увидеть её ритмично подрагивающую грудь с коричневыми полукружьями сосков.
 
Смазывал пятернёй её лицо, сдувшееся, безжизненное, - подхватившись, семенил в ванную, долго смывал с себя клейкий запах, соскабливая ногтями с впалого живота, пока она, устало протирая салфеткой рот, смотрела в своё отражение трезвым взглядом давно нелюбимой женщины.


Это потом, много позже, она будет нестись за ним по замызганной лестнице, опрокидывая по пути мусорное ведро, - в шлёпках без задников, роняя один за другим в гулкий пролёт, спотыкаясь, подвывая, скользя облупленным маникюром по гладким перилам, снарядом бедра вышибая входную дверь, заглатывая морозный воздух с колючими кристалликами снежинок, - Ко – стик, - вытягивая коротковатую шею в поперечных складках и родинках, - заходясь сиплым лаем, - род-ной, - запахивая халат под доброжелательным взглядом трусящего по заснеженной дорожке соседа-бодрячка из четвёртого подъезда.





    ЕСЛИ ЖЕНЩИНУ ЗОВУТ ЭЛЕНА ГАРСИА


  - Если в в разрезе лестничного пролета внезапно промелькнет пестрый подол платья и фрагмент розового шелка, - и чего-то еще, - смугло-жаркого, - если, конечно, - вы точно знаете, что зовут ее Элена Гарсиа, и никак иначе, ведь согласитесь, - женщину с таким именем встречаешь не каждый день, - вы перекатываете на языке ее ямя, - Э-лена Гар-сиа, - у женщины рассыпающийся хрипловатый смех и приплясывающие в бесконечном танце бедра – а под ключицей – причудливый узор из родинок в форме лотоса, - мохнатые веки, - две сердитые пчелки, готовые зажужжать и взлететь, - дверь за ней захлопывается, - и по всему дому проносятся сквозняки, - утро Элены Гарсиа начинается со струйки дыма, горького напитка в наперстке и сонного блуждания по прохладному линолеуму, - каждый шаг оставляет отпечаток узкой розовой ступни, - однажды такая женщина появляется в вашем подъезде, - вы сталкиваетесь лицом к лицу – затаив дыхание, вы входите в лифт, - бесшумно смыкающиеся створки отделяют вас от остального мира, - женщина хмурится и открывает сумочку, - какая может быть сумочка у женщины с именем Элена Гарсиа - на длинном ремешке или цепочке, - внезапно раскрывающаяся и обнаруживающая ярко-алое нутро со множеством отделений, - тонкие пальцы перебирают блестящие цилиндрики губной помады, связки ключей, квитанции, скомканный кружевной платок, - вы отводите глаза, - но все происходит так нестерпимо близко, - и мускусный аромат щекочет ноздри, - лифт проносится между этажами, - на верхней губе – капельки пота, - почти теряя сознание от духоты, - и всякую способность соображать, - вы проводите, - указательным пальцем по ее щеке, - она, естественно, вздрагивает, - и смотрит во все глаза, - и пчелки подрагивают лапками, - готовые впиться, - женщина вздрагивает, но тут мгновение решает все, - важен ритм, - и вовремя поданная реплика, - и темп, - даже если шнурочки ее бровей изумленно поползут вверх, - лифт с безумной скоростью несется в непостижимое, - только в какую-то тысячную долю секунды вы вспоминаете, что в доме всего пять этажей, - ну тут важно не терять напора, - не поддаваться растерянности, - женщина потеет, ее дыхание сбивчиво, - а капельки стекают по лбу, по вискам, по шее - к основанию груди - раскаленная кабина ходуном ходит, - но тут важно не забывать, что женщину зовут Элена Гарсиа, - вы рискуете получить тепловой удар, если проклятый лифт не остановится, - влажное тропическое небо взрывается мириадами звезд, - женщина по имени.. ее лопатки ходуном ходят под вашими ладонями, - содержимое сумочки вываливается под ноги, - тюбик с ярко-розовой помадой хрустит под каблуком, - квитанции трогательно жмутся по углам, - рот ваш забит чем-то нестерпимо терпким, и соленым, - пальцы проваливаются в бездонной скважине, - снизу стучат, - вы слышите неясные сдавленные крики, - а тут еще вырубается свет, - жаркое месиво ее стонов, - слишком сладких духов и дешевой пудры, - что-то, - кто-то, по имени, кажется, Элена Гарсиа, - сплетение шафрановых вен и атласных сухожилий, - подрагивающего желе, - распятого, - впивающегося в корни волос, - пытающегося вдохнуть и выдохнуть..

Дверь так же неожиданно раскроется, - жалкое зрелище, - взмокшая тряпичная кукла, - в смешной попытке вернуть на место проволоку бюстгалтера,соединить вырванные с мясом крючочки и кнопочки - расправить лепестки, источающие тяжелый аромат, ломая и подворачивая тонкие каблуки, - уносится на этаж выше, - вы отворачиваете кран с холодной водой, - не решаясь подставить разгоряченное тело безжалостному напору, - вам не захочется смывать с себя пот и сладость, и соль, - аромат женщины по имени Элена Гарсиа, - живущей этажом выше , роняющей окурки со следами малиновой помады на цветочные клумбы, - обнаженной, - танцующей самбу в полоске лунного света , встречающей разных мужчин на пороге своего дома и провожающей их под утро, - в изнеможении бросающейся на смятую постель со сбитым покрывалом, - и забывающейся тяжелым сном почти без сновидений.




    ПОЛНАЯ ЛУНА

Накануне полнолуния душа ее устремлялась куда-то ввысь, - к мерцающему бледному овалу с едва заметной щербинкой на боку..

На сердце расцветал огненный цикламен..или томная орхидея, - не помня себя выбегала она за ворота и мчалась по улицам портового города, - не замечая заплеванных тротуаров, изгаженных голубями скамеек и запаха нечистот.

Сдерживая неровность шага, с напряженной прямой спиной шла мимо пивных ларьков, с блуждающим взором, приподнятыми уголками губ, - полумесяцем, - кажется, ее звали Марита, - и было не счесть браслетов на ее руках, - покусывая нижнюю губу, расправив плечи, проходила по бульвару вдоль набережной, - мимо освещенных кофеен и таверн, прислушиваясь к гулу и пьяным выкрикам, не отвечая проходимцам, хватающим за руки, только глазами - прозрачными – русалочьими скользя по обветренным лицам, - с каждым шагом плескалось в ней то, от чего наливались хищным светом зрачки стоящих на обочине мужчин, - и двигались желваки на скулах, и движения становились размеренными и вкрадчивыми, - как у охотников, опасающихся спугнуть желанную добычу..

Тот самый день и час, когда становилась рысью и кошкой, - дикой и покорной одновременно, - рассекая влажную духоту отяжелевшей грудью, в облепившем высокие бедра платье шла сквозь толпу, - навстречу маленькому человечку с коричневым лицом и худыми руками факира.

Человечек стоял, не вынимая рук из карманов широких брючин, скалясь мелкозубым ртом, не делая шага вперед, - расставив короткие ноги, похожий на сморщенную обезьянку, - еще один странный обитатель безумного города, слившийся с разрисованными неистребимым грибком стенами домов, желтой пеной прибоя, плесенью на ступенях, рыбьей чешуей и йодистым запахом волн.

Пронзительно-угольные глазки и уродливый нарост на спине под кокетливым жилетом ядовито-канареечного цвета, - малыш Жако, маленький северо-африканец, из марроканских эмигрантов, - засунув костистый палец за худую щеку, поджидал свою ночную Фею на углу пивной, ни на минуту не сомневаясь в ее приходе, - каждым волоском на коже чуя жар приближающегося тела..

Женщина приближалась, - высокая, полногрудая, с сочным ртом и маленькой родинкой на шее, - по мере ее приближения человечек становился все меньше и меньше ростом, - поравнявшись с ним, она гневно сверкнула глазами, на что человечек рассмеялся дробным смешком и мазнул по ней взглядом, - не оставляющим сомнений уличным зевакам, - Хозяин!

Женщина съежилась и ссутулилась, - отчего грудь ее слегка обвисла, я взгляд миндалевидных глаз стал покорным, как у укрощенного животного.

Послушно приняла из его рук мутную кружку с пивом и, опустившись на деревянную скамью, стала отхлебывать мелкими глотками, наливаясь хмельной влагой, пока цепкая ладонь Хозяина не опустилась на склоненную шею...

Вдрогнув будто от щекотки, Марита тяжело встала, - пока маленький Жако расплачивался у стойки, она стояла чуть поодаль, переступая с ноги на ногу, - большая, с нелепым цветком в подкрашенных волосах, чтобы через минуту, - на пару шагов вперед, - так уж у них было заведено, - идти впереди Него до самого поворота, по направлению к серым приземистым зданиям вдоль кромки моря, а потом медленно подниматься по ступенькам и ждать, - скрипа поворачивающегося ключа, - и властного окрика в кромешной тьме коридора.


     ШЕДЕВР

    Огромная прекрасная бл**ища, - сквозь прорезь приоткрытых глаз я наблюдаю, как стаскивает она сарафан, ярко-жёлтый, в дурацких синих цветочках, - выныривая из сжатого ситца локтями, шеей, - паршивка, с такой грудью и без лифчика, - воображаю, как сшибает она всех подряд, - затравленных, исходящих похотливой слюной мужичков, давно позабывших солоновато-устричный вкус женской плоти; - неуязвимых мачо в плотно облегающей бёдра джинсе, - жалких дурнушек с комплексами, принципами и прыщами, - непорочных дев, юных и старых, с целомудренными сооружениями под монашескими одёжками, - идя вот так, размашистой своей походкой, разметав соломенные патлы по дивным плечам, в раздувающемся сарафане на символических бретельках, с нагло проступающими сквозь тонкую ткань крупными сосками, - в каких оргастических ярких снах является она им, в каких немыслимых позах, - сними всё, - пробормотал я сквозь зубы и она послушно переступила лоскуток чего-то полупрозрачного, с вызовом поглядывая на меня, - всё? – клянусь всеми святыми, я никогда не тратил драгоценное время на идиотские церемонии, - так называемые прелюдии, - истинная Женщина, здоровая, не изнурённая диетами и избытком ума, молодая, рожавшая, с шикарным тазом, крупными коленями и здоровыми зубами, - я вижу, как кровь приливает к тонкой коже на груди, а пламя рыжих волос внизу живота освещает стены жалкой комнатушки, - всё это время я лежу, не шевелясь, на своём драном диване, - мне стоит огромной выдержки лежать так, - лениво сдвигаю край простыни, - пускай полюбуется удивительным зверем, - поглаживая живот, медленно приказываю ей вынуть ремень из брюк, висящих на стуле, тяжёлый кожаный ремень с нешуточной пряжкой, - как загипнотизированная разворачивается она спиной и негнущимися пальцами выдирает его из петелек и подаёт мне, - она понимает и как будто нет, - движения её расплывчаты, - богиня снов, сотворённая из сочных мазков, - Рубенс и Веласкес, Гоген и Ренуар, - захлёбывающийся комок прекрасной плоти, - любуясь, я провожу алую полосу по её спине, - между белоснежными лопатками, - как восхитительна линия бёдер, - отпечаток моих пальцев остаётся на её шее, - у рыжих кожа отличается особой батистовой нежностью, - не дожидаясь, пока просохнет она от потока горючих слёз, кусая и целуя мне руки, извиваясь, рыча и рыдая как дитя, - я пронзаю её раскалённым жезлом, - я истязаю её долго, вдохновенно, - о, если б была она полотном, - а я – кистью, - я с гордостью поставил бы маленькую размашистую подпись в левом нижнем углу, - не прерываясь, не давая отдышаться ни себе, ни ей, я создаю шедевр, - в алых разводах, в рыжих зигзагах и непереносимых по яркости красках, - о, в каком счастливом изнеможении, осипшая, едва шевеля распухшим языком, она застегнёт молнию на сарафане и подойдёт к двери, и будет медленно спускаться по лестнице, точнее, стекать с неё, светясь в темноте молочной кожей, унося мой шедевр на себе,
- я увижу её из окна, медленно идущую вдоль шоссе с высоко поднятой рукой, издалека похожую на диковинный цветок с жёлтыми лепестками или китайский фонарик, - ещё некоторое время буду любоваться светящейся точкой, пока душная южная ночь не поглотит её вместе с резко отъезжающей машиной,
- в такие минуты я становлюсь немного сентиментальным, - моя дорогая девочка, - выдыхаю я, проваливаясь в целительный сон, - как все истинные художники, я бываю излишне эмоциональным, - этой ночью мне приснится огромное поле, густо усыпанное одуванчиками и бегущая по нему длинноногая нимфа в раздувающемся на ветру жёлтом сарафане..