Мгновения, мгновения...

                              
                  Мгновения, мгновения ...
                                                                                                       «...свистят они, как пули у виска...»



      Когда я поступал учиться в юридический институт, да и позже, уже в процессе  учёбы, моё  представление о будущей профессиональной деятельности довольно долгое время  было чисто книжное.  Она виделась мне , главным образом, как умственная, аналитическая  работа, примерно по такой схеме. Где-то случилось преступление.  Следователь (или сыщик), прибывает на место происшествия, Ведёт беседы с неким кругом лиц -  очевидцами случившегося, случайными  свидетелями, ещё с кем-то. Осмотрел, увидел, зафиксировал следы, а затем начинается основная работа: размышления, размышления, анализ и ... „вычисление” преступника.. Обычно рядом с таким мыслителем (поспудно перед глазами в таких случаях обычно стоит образ некоего Шерлок Холмса, или  Мегрэ, или кого-то другого, им подобного)  присутствует тупоголовый полицейский или   слабо образованный сотрудник уголовного розыска, и они делают всё не так, как надо.  Их функция сводится только к тому, чтобы доставить пред ясны очи этого ителлектуала указанного им преступника. Ну, а тот  вначале отпирается или лепечет что-то в своё оправдание, но под напором могучего дедуктивного метода тут же сдаётся гениальному следователю (сыщику).

   Так (или почти так) представлял я свою будущую работу. По воле судьбы по окончании учёбы я  попал на работу в милицию, сначала в следственный отдел, а потом в уголовный розыск. Там ( особенно в уголовном розыске), по идее, я и должен был выполнять роль того самого, „тупоголового”. Но мой, довольно продолжительный, опыт работы в этом качестве очень скоро убедил меня (и это убеждение сохраняется по сей день) в том, что практически все  преступления (за очень редкими исключениями!) раскрывает именно милиция (полиция), а никакие не интеллектулы – аналитики  (например, следователи прокуратуры). Именно она, и только она, через свои оперативные возможности, прежде всего, через агентуру,   с помощью  научно-технических средств, связи, транспорта  и, наконец, вооруженноости и т.д. и т.п. в состоянии раскрыть преступления:  установить преступника, розыскать и задержать его, собрать доказательства.  Только собранные таким образом материалы попадают в прокуратуру, а уж потом (или – сразу), уже окончательно оформленные,  в соответствии с законодательством - в суд.
В ходе выполнения этих разнообразных оперативно-следственных действий оперативный работник (чаще всего, именно он) нередко подвергается смертельной опасности.

 
    Чтобы избежать упреков в том, что я веду речь о  времени, которое по степени  и количеству  „опасностей на душу населения” несопоставимо  с той обстановкой, в  которой люди живут сегодня, приведу некоторые  доводы в защиту своей позиции..
Вот очень распространённая  картина борьбы с преступлениями и преступниками  в нынешнее время.  Накаченные бойцы в бронежилетах, с автоматами, спецсредствами (резиновые дубинки, брандсбойты,  слезоточивые газы и т.п.), на БТР-ах с пулемётами, с масками на лицах идут на задержание иногда одного-двух-трёх преступников, укладывают их с раздвинутыми ногами, мордой вниз на асфальт, на землю. И сразу – в наручники. Запросто выгоняют жильцов из дома, осаждают его, если в нём укрылся преступник.И это далеко не всегда даёт необходимый эффект. В результате таких, буквально боевых действий преступники, или хотя бы кто-то из них, очень часто убегают, а нет, так их убивают.  В итоге, , обрубаются все „концы”, сводятся к нулю  все шансы дальнейшего расследования. Когда вижу это, всё моё прежнее, „ментовское” нутро, мягко говоря,  недоумевает и негодует: „Почему они так действуют?!” Хотя ... очень даже догадываюсь.

   
     В те годы, о которых я пишу ( это 50-е – 60-е годы прошлого века), численный состав сотрудников органов милиции, в том числе, и оперативного состава, был очень невелик. Оперативный состав уголовного розыска - сыщики, как их всегда называли, всю чёрную работу по раскрытию преступлений выполняли сами. Никаких спецсредств, кроме пистолета в кобуре, который старались никогда не вытаскивать, не существовало. В распоряжении областного уголовного розыска была единственная легковая машина ГАЗ-67. И на всё  Тамбовское областное управление  одна пара наручников!  Когда однажды мне нужно было с помошником – милиционером пенсионного возраста  - ехать в Саратов на задержание особо опасного рецидивиста, совершившего в Тамбове ряд тяжких преступлений,  нам выдали эти наручники.  Мы оба впервые увидели их. Чтобы уметь пользоваться, меня срочно в НТО (научно-техническом отделе) обучили этому. То есть, если по жизни( то есть в роде расследования) не было „лома”, приходилось включать мозги (а не  автоматы, гранатомёты и  артиллерию!)  Да ещё  надо иметь в виду, что нам, особенно в оперативной работе, очень часто мешало начальство. Среди них многие были  людьми необразованными, профессионально некомпетентными,  пришедшими в органы по партийным разнарядкам, или, в лучшем случае, бывшие чекисты, или фронтовики-офицеры..
Возможно, эти сопоставления,  напрямую не связаны с той  опасной  ситуацией, о которой дальше пойдёт речь. Времена меняются, прогресс во всём неимоверный, но дурость, которая  приводит к трагедиям и которой, увы, не помогают никакие спецсредства, остаётся. Она непобедима и вечна!.. И тут уж сравнивать и сопоставлять нечего.

      В кабинете, который я занимал, как старший оперуполномоченный  областного уголовного розыска, со мной, как бы на стажировке, располагался и капитан Семён Минаев. По возрасту он был значительно старше меня, фронтовик, танкист. Но по должности младше – просто оперуполномоченный. В милицию попал после увольнения из армии.
Летнее утро. 9 – 10 часов. Раздаётся звонок по прямому телефону от дежурного по управлению:
    - Немедленно с оружием в дежурную комнату! В селе Покрово-Пригородное убийство работника милиции!


     Это - в 7- 8-ми км от Тамбова. Мы оба бегом вниз, а там уже полно народу, из всех отделов. ЧП!  Все толкутся, ждут машины. Никого из начальства нет.  И вдруг появляется начальник политотдела(!) майор Лобанов. И берёт руководство  на себя. Несмотря на остроту момента, о котором идёт речь,  не могу не   задержаться на характеристике этого руководителя. Румяный красавец-блондин, с голубыми глазами. Говорить может на любую тему часами, всегда произносит правильные слова, на хорошем русском языке, но слушать его совершенно неинтересно. В его речах  ни остроумия, ни неожиданностей, ни яркости, сплошная банальность. Его и не слушали, а ему это тоже  было не нужно. Непрерывно говоря, он, как бы, отбывал номер. И никого не обижал, всем улыбался. Вечно приклеенная улыбочка на лице.  В общем, „душка”. В отличие от настоящих комиссаров он никого „не доставал”   партийной идеологией. Видимо, главной, сущностной  его чертой в работе было абсолютное равнодушие ко всем и ко всему, в том числе, и к этой идеологии.  Меня он раздражал своим многословием и тем, что постоянно лез со своими  бестолковыми замечаниями и советами в дела оперативно-следственного состава. За это его откровенно не любили. И  вот  в этот серьёзный момент  черти  его принесли,  и он начал руководить. Ничего хорошего это не предвещало.

      Машины пришли на редкость быстро. Впереди – госавтоинспектор, торя нам дорогу, и мы очень быстро доехали до пригородного села Покрово-Пригородное.  Убитый ещё лежал на месте происшествия – почти у входа в дом, где он находился в засаде. Возле трупа стоял молодой, буквально дрожащий парень в штатской одежде, который  всего три дня тому назад был принят в милицию после демобилизации из армии. Ещё и формы милицейской не получил. А убитым оказалался Владик – лейтенант, мой земляк из Харькова.
      Здесь я приторможу динамику развития дальнейших событий и расскажу об этои парне. Он прибыл в Тамбов раньше меня после окончания какого-то харьковского двухгодичного училища, тогда ещё, МГБ. Возможно, это училище было и не харьковское, но сам он точно был харьковчанином. Когда мы, выпускники харьковского юридического (нас было трое), прибыли в Тамбов, он, прослышав об этом, буквально  примчался к нам – землякам. В Тамбове он был одинок, никого близкого у него там не было, и вообще всё в жизни как-то не складывалось. Поначалу его взяли  было на работу в областное  управление – всё-таки училище МГБ  окончил – но с работой он не справился. Потом перевели следователем в райотдел – результат тот же. Вместо повышения по службы, он только „понижался” – стал участковым уже в сельском райотделе милиции, где и сложил свою головушку. Пути Господни неисповедимы!Я хорошо знал его, и  ума не приложу, как этот интеллигентный,  хорошо воспитанный, наивный мальчик,  с тонкой душой попал в училище МГБ!. Физически – далеко не богатырь, не больше 1,52м роста, лицо нежное, румяное, без всяких признаков растительности на нём,  всегда с застенчивой улыбкой – ну просто девичий облик! Он часто заходил ко мне, жаловался на свою судьбу, на не складывающуюся карьеру. Тянул свою лямку безрадостно, потому что ничего другого делать не умел. А вообще-то, парень он был грамотный, начитанный. Не знаю ничего о его семье, даже фамилии его не помню, для всех он был просто Владик.


     И вот у меня перед глазами лежит труп этого несчастного юноши! Видно было, что по крайней мере, одна пуля попала ему прямо в голову. Собравшиеся  возле трупа бестолково толпились, затаптывая следы, что мне,  бывшему следователю, страшно действовало на нервы. Расстроенный всей этой картиной, я буквально заорал, чтобы отошли  от трупа подальше, пока не приедет следователь прокуратуры для осмотра места происшествия. Вместе с Семёном Минаевым мы отозвали в сторонку  паренька –милиционера, сторожившего труп, и стали  выяснять приметы преступника: в чём был одет, какое имел оружие и т.д. Он был, что называется, в шоке, мямлил что-то невразумительное, и толку от него не было никакого. Не сговариваясь, мы стали делать то, что делают нормальные сыщики – пошли „в народ”, то есть начали „шерстить” местное население: кто, что видел, слышал, знает, догадывается, подозревает и т.п., до бесконечности. Без всякого плана, по наитию начали осуществлять то, что у оперов называется личный сыск. Где лаской, где угрозой, где вежливо, а где грубо,  бить в цель. Так прошерстили один дом, второй, третий и т. д.  В одном из домов хозяин - старик, сидящий у окошка, не говоря ни слова, буквально глазами (боялся!) указал на дом, стоящий на  противоположной стороне улицы, а на  наши вопросы сразу замахал руками, мол,  больше он ничего не скажет. Мы бегом в этот дом, и Семён сходу орёт:
     -Где он?!
    Хозяева там – старики, муж и жена -  молча показывают на поднятую ляду (крышку)  погреба – подпола и дрожащими голосами,  говорят, что «он» ( какой-то мужик) заскочил к ним в дом, и, увидев погреб, спрятался, решил там пересидеть, а им пригрозил, что, если пикнут, пристрелит.  Когда же услышал наши голоса, успел   выскочить в окно - только что! Выглянув в окно, мы никого не увидели. За домом был небольшой огород, а дальше поле, покрытое  высокой   травой. Нам показалось, что в отдалении  эта трава колышится, будто там её кто-то шевелит. В горячке, а азарте, выскочив через окно, мы,  уверенные, что там укрывается преступник, в полный рост кинулись его преследовать. И тут прозвучало несколько выстрелов, что называется „пули просвистели у виска”! Оба плашмя упали на землю и начали стрелять в сторону, откуда раздались эти выстрелы. С перепугу сразу расстреляли все патроны, которые были в магазинах наших питолетов (по 8 штук)  Больше патронов  не было,  наши оперативные кобуры были без дополнительного магазина с патронами. Впереди возвышался небольшой бугорок, тоже укрытый этой высокой травой, за которым находился  стрелявший.  Семён по-пластунски пополз к бугорку, чтобы и у нас было хоть какое-то прикрытие, я за ним, и, наконец, ошеломлённые, мы перевели дыхание. Я слегка приподнялся, чтобы увидеть, где он находится, и тут же последовал выстрел!  На шум всех этих выстрелов прибежала вся команда, прибывшая из Тамбова, но все остановились  на безопасном от стрельбы и от нас отдалении. Слышу крик Лобанова:
   - Что случилось?

    Я, не поднимая головы, кричу ему, что за бугром преступник, но у нас нет патронов. Мгновенно в нашу сторону полетели ... не магазины с патронами, а пистолеты, несколько штук,  некоторые – прямо в кобурах, чуть не поразбивали нам головы! Так что, ребята „помогли” нам  -  полностью разоружились, и теперь  спокойно могли стоять в сторонке и не лезть в зону огня. Окружать бандита они не собирались. Немного успокоившись -  пистолетов-то было навалом  -  мы начали беспрерывно стрелять, не давая преступнику поднять голову, тем более сделать какие-то передвижения. Он делал редкие выстрелы.  Было ясно, что боеприпасов у него точно поменьше, чем у нас. И вот, в один из моментов затишья я вдруг как-то осмотрелся вокруг: Господи, какая  красота! Голубое небо, светит яркое солнце, ни ветерка,  спокойно плывут облака, трава пахнет одуряюще, цветы в ней полевые, кузнечики прыгают рядом с нами (тогда они ещё были и прыгали!) , бабочки,  „корольки” порхают... И тишина такая, что аж в ушах звенит, прерываемая звуками выстрелов, отвратительных, чудовищно чуждых этой  благостной, мирной картине и тишине!  И в голове  проносятся мысли: „Да что же это такое?! Все мои родные и близкие, мои знакомые и товарищи – по школе, институту, по работе, все-все   живут спокойно, никто не рискует жизнью, над ними и рядом с ними  не летают пули. Их, слава Богу, никто не собирается убивать! А меня  вот здесь,  среди всей этой необыкновенной красоты, сейчас запросто могут убить.  Моя беременная жена останется вдовой, и я не увижу своего будущего ребёнка.... И ведь сейчас уже нет войны!  Она, страшная, уже окончилась, но  ещё не забыта и, выходит, совсем рядом. Несмотря на то, что  уже мир. Мирное небо!  Почему же в это мирное время я должен лежать под пулями?!”

    На бумаге все это выглядит длинно и, наверное,  выспренно, но в голове промелькнуло мгновенно и пронзило гораздо острее, чем сейчас я смог выразить!. Действительно, „мгновения, мгновения”...., как в той знаменитой песне, в знаменитом фильме ...


      А наш бой подходил к концу. Мы с Семёном  „патровов не жалели”, благо бугорочек нас защищал. В какой-то момент вдруг почувствовали, что стрельба со стороны противника прекратилась. Мы тоже перестали стрелять. И тут в наступившей тишине прозвучал одинокий выстрел, но вроде не в нашу сторону. И всё замолкло. Мы замерли. Каким-то необъяснимым чутьём почувствовали, что „ему” конец. Раньше, когда он стрелял, даже если  выстрелы на время смолкали, мы точно ощущали, что он есть, он там, за бугорком.  Расстояние между нами было невелико и хоть его и не было видно, но   необъяснимое ощущуние опасности было безошибочным. Переждав ещё какое-то время,  ползком, осторожно, медленно, потихоньку мы приблизились к бандиту. Увидели: лежит на спине, вверх лицом, рядом пистолет, чуть поодаль ещё  револьвер и  разбросанные пустые магазины. И  ясно различимое  пулевое отверстие в его правом  виске. Как выяснилось потом, у него было 5 или 6 пулевых ранений – наша работа,  но последний патрон он сам пустил себе в висок ( это подтвердила экспертиза). Но ... остался жив! Давно поджидавшая исхода  сражения машина „скорой помощи” увезла этого мерзавца в больницу, где ему сделали операцию – трепанацию черепа. Он уже выздоравливал, и его  можно было  допрашивать. Фамилия его оказалась классически русская – Иванов. Дело находилось в производстве у  старшего следователя прокуратуры Юрия Афанасьевича Краузе, очень неординарного человека, с которым у меня были дружеские отношения. Так вот, во время допроса в больнице, обозлившись на какой-то неудобный вопрос следователя, Иванов  яростно сорвал со своей головы послеоперационную массивную повязку и тут-же, на глазах у следователя скончался. Трагической была судьба и самого Юры Краузе – спустя год он застрелилися!. Незадолго до этой трагедии (мы часто играли в преферанс у меня дома) он был какой-то постоянно задумчивый, рассеянный,  странно невнимательный, делал в игре элементарные ошибки, что на него было непохоже. А я злился и шпынял его за это... Почему он застрелился, я так и не узнал. Тёмная история... 


    Ну, а как же далее развивались события в Покрово-Пригородном? Все наши коллеги – „помошники” кинулись разыскивать и подбирать своё оружие. Всё это делалось молча. Чувствовалось, что им неудобно.. Единственно, Лобанов со своей лучезарной улыбкой подвёл итог:
- Молодцы!
   Я не выдержал и зло сказал собиравшим оружие:
-Как же вы будете отчитываться за отстрелянные патроны – вы же не стреляли?! (За расходом патронов существовал жесточайший контроль,  ни один не оставался без учёта!).
            Молчание. Честно говоря, мы с Семёном думали, что нас поощрят. Ведь мы вели настоящий бой, как потом оказалось, с особо-опасным преступником и обезвредили его. Но ничего не произошло. Если поощрять нас, то ведь выявится, во-первых, безмозгло организованная засада, в которой  находился и был убит Владик, а   во-вторых, отвратительная организация операции по задержанию убийцы. Если всерьёз разобраться, то нужно наказывать и её руководителя – майора Лобанова,  и других, струсивших, сотрудников. Поэтому всё было спущено „на тормозах”. Для меня, по молодости, такое проявление трусости этими офицерами было невероятным. А многоопытный фронтовик Семён Минаев, повидавший на своём веку и не такое, сказал мне:

   - Чудак ты, Володя! Такое было и на войне, особенно, в последние месяцы Кому ж хочется помирать! Да ещё в мирное время! Так что ты зря обижаешься на них. Это мы с тобой, два мудака, вляпались, да слава Богу, всё благополучно обошлось. Значит, жить долго будем, да ещё и с уважением к себе!

     Потом в своей жизни я неоднократно встречался с проявлением трусости. Человек раскрывается и познаётся  „с потрохами” во время опасности:  засады, преследования, задержания и т.п. Многие стараются уклониться от участия в операции, или  во время её проведения -  держаться позади, не лезть первым,  „прикрывать” и т.п. И к таким человеческим слабостям я  относился уже более спокойно, без особого возмущения. Многие толковые  оперативники элементарно боялись крови, трупа, физического столкновения, да просто не могли преодолеть свойственное каждому нормальному  человеку чувство боязни, страха. Я таких уже не осуждал, просто не брал их „в разведку”.
Ну, а теперь надо пояснить,  что же произошло  в этом злополучном Покрово -Пригородном,  за что и как убили участкового уполномоченного этого села, бедного Владика, что это была за „безмозгло организованная засада”.
   
   В одном из домов этого села Владик ( Так обидно, не могу вспомнить его  фамилию! По-прежнему,  так и буду назвать его), выполняя свои обязанности местного участкового уполномоченного, обнаружил  большое количество вещей, которые показались ему подозрительными. Хозяева дома пояснили, что их принёс и оставил на хранение  какой-то дальний родственник.  Им он будто бы сказал, что вещи его, он занимается спекуляцией, и обещал вскоре прийти за ними. При проверке выяснилось, что всё обнаруженное –  лишь часть вещей, украденных из разных магазинов Тамбова, в том числе,  и из центрального универмага. Этого „родственника” в селе никто раньше  не видел, да и сами хозяева дома толком его не знали. Возможно, он и не был им родственником, так, сослался на какое-то дальнее  родство. Весь областной уголовный розыск обрадовался, всполошился . Появились реальные шансы – раскрыть  „зависшие”  преступления.  В селе организовали засаду с большим составом оперативников, да ещё и с собакой. Сидели неделю, другую. Вор ( или воры) не появлялись.Число сотрудников в засаде уменьшили, ведь есть же другая работа и для оперативников, и для пса:  ворьё – охотнички за чужим – не дремлют и эту работу постоянно „подкидывают”. Спустя какое-то время  количество людей в засаде ещё уменьшили. Ждут-пождут, не приходит ни вор, ни его представители за вещичками. Убрали  областных опративников, оставили в засаде только несколько человек из Тамбовского сельского райотдела милиции.  Те посидели-посидели ещё дней десять. И пропала всякая надежда, что преступник объявится.  Словом, сняли засаду. А Владик, как местный участковый, всё это время торчал  в этом доме вместе со всеми этими, постепенно «тающими», представителями.  Их ведь  нужно было ещё и кормить, и поить, да ещё и обеспечивать незаметность засады. В общем, поимел парень, как говорят на Украине, хворобу на свою голову. В итоге, сняв с засады опытных  оперативников ( а в этом мероприятии должны участвовать только опытные люди!), оставили в засаде  его одного. И „для усиления” придали ему того самого, только что поступившего в милицию демобилизованного солдата. Ни опыта работы, ни  курсов милицейских,  даже формы милицейской – ничего этого у него не было.  И такого вот, совершенно „стерильного”, сходу посадили в засаду - дожидаться опасных преступников, совершивших несколько серьёзных краж! Правда, выдали ему пистолет „ТТ”.( Вот его-то, дрожащего с перепугу от ужаса,   и застали  мы возле трупа  Владика, приехав на  происшествие).
 
    Хозяева дома, где хранились вещи, куда-то уехали, и они остались в этой «засаде»  вдвоём. Там же и ночевали.. В то злополучное  утро Владик пошел в магазин „сельпо” купить что-нибудь на завтрак. Одет он был в лёгкий плащ, а под ним форма. Под плащём её не видно ( надо же конспирацию соблюдать!), но  милицейские брюки с узеньким продольным красным кантом на них, хорошо известные блатным, выдавали в этом  цивильном плаще  работника милиции.( Тогда многие так „маскировались: сверху штатский, а штаны милицейские, такая вот псевдо маскировка.  Я, кстати, тоже иногда так маскировался, прикрывая форму длинным пальто, но в таких случаях, чтобы брюки не «светились», надевал галифе с сапогами

)
   Итак, в доме остался один „зелёный” бывший солдатик в ожидании завтрака. И вдруг распахивается дверь, и в дом вскакивает бандит Иванов –   „родственничек” – пришел за  краденными вещами. Не видя  не хозяев,  ещё ничего не подозревая, спросил:
   -Ты кто?

   А этот неоперившийся милиционер, увидев незнакомого, возможно того, кого они тут поджидают,  перепугался, зуб на зуб не попадает, ответить ничего не может.  Иванов что-то заподозрил, огляделся.  И тут взгляд его упал на окно, а там он увидел спокойно подходящего к дому  Владика. Его наметанный взгляд уголовника сразу усёк  выглядывающие из-под плаща милицейские канты на его штанах. Сразу всё понял. Выхватил пистолет и к солдату:

-А ну, сука, под кровать!

    Тот послушно – под кровать, но когда Иванов вышел навстречу Владику, он (молодчина, все-таки!) вылез из-под кровати, вынул пистолет, но в нём оказалась неисправная защёлка магазина! И  этот магазин благополучно выпал из рукоятки пистолета! Стрелять было нечем. Пока, дрожащими руками, он пытался вставить магазин на место, а тот, как на грех, всё выпадал, Иванов вышел на крыльцо, в упор застрелил Владика и, никем не замеченный, рванул по-за домами. Но уходить из деревни не стал, заподозрил, что она наводнена  милицией, и его где-нибудь перехватят. Затаился и решил переждать, а к ночи уйти. Вот так он оказался  в доме у стариков, в подполе. Перед тем, как мы с Семёном ворвались в этот дом, он учуял опасность, выскочил из подпола и рванул в окно. Остальное я уже обрисовал.


      Конечно, это был счастливый случай, что   перепуганные старики указали нам, куда ушёл бандит. Обычно „тамбовские” вообще никого не „сдавали”. У них исстари  были нелады с любой властью, тем более, с советской. И тот дед, который взглядом нам указал, куда направился Иванов, оказалось,  тоже к счастью,  по-отечески, хорошо относился к Владику.  А так, пересидел бы  этот бандит в подполе а к  ночи смылся  –  и с концами! ...  На нём, кроме краж из магазинов, было ещё много  чего. Кроме  убийства Владика,  за ним было  убийство ещё одного милиционера, которого он  в  пьяном виде застрелил,  когда тот попросил его предъявить документы. У убитого он забрал пистолет с патронами.  Вот откуда у него оказалось два ствола.. За то, первое,  убийство он давно был в розыске, и знал об этом. Поэтому рассчитавать по тем временам ему  былоне на что  -  только смерть. За такие убийства закон предусматривал высшую меру наказания – расстрел.
Такое вот было у меня первое боевое крещение. До сих пор с болью и жалостью вспоминаю Владика, доброго и несчастного юношу.