Чистой рубинной слезой прольюсь из твоего безымянного и застыну на кончике, свернувшись сгустком боли твоей… в час, когда ты уколешься мной в стоге сена, пахнущего летней тоской… небом спелым… поцелуями дерзкими, сорванными с самых желающих губ…
[я так могу]
прогретым песком…
облаками пушистыми, в которых мечты твои
баюкаются моим шёпотом…
Вдохни меня ртом.
Но это будет потом.
А пока – сто тысяч звёзд рисуют тебя в самую мрачную ночь, стандартную пытку мою – складывать звуки в слова, слова в строки, строки в строфы, пока не родится хоть что-то, чем я могла бы к тебе прикоснуться…
Как биение моего пульса под твоими мыслями пьяными, на расстоянии – убить меня сейчас или отсрочить пытку под новое настроение твоё, когда будет утро ближе и тело дальше, чем наше совместное – хочу_хочу, сказанное наперебой…
Так как всегда с тобой…
Двадцать восьмой июль в крови закипает выдохом в плечо твоё в секунды заката солнца, как чулок, спущенный с бедра мужчиной нелюбимым с кожи женщины, ещё более избалованной привкусом свежих стонов.
Ты нарисован
мной чувством, большим, чем стандартное love,
чем привычное обязательство, ненужное нам, для того,
чтобы сбыться и вернуться в чистый речной песок.
И сон будет соткан
эмбриональной позой измученных тел,
слившихся в одно целое полотно, как монетка,
метившая на самое дно, пройдёт рябь по воде,
ты откроешь глаза
и имени моего
не вспомнишь…
