Совьетика. Часть 2. Белфаст

Памяти моего замечательного друга Томаса Патрика Энниса
(1947-2008)


«Я так верю вам и  люблю вас, товарищи. Неужели вы не понимаете меня?»
(Чве Ин Су «Ким Чен Ир- народный руководитель»)

Часть 2. Белфаст.

Глава 10. Сон в гамаке

 «Кто доброй сказкой входит в дом?
Кто с детства каждому знаком?
Кто не ученый, не поэт,
А покорил весь белый свет,
Кого повсюду узнают,
Скажите, как его зовут?»

(«Песенка Буратино»)

...Еще до поездки домой на Лизин день рождения  летом 1999-го я написала в Дублине письмо по адресу, вычитанному мною в купленной чуть ли не из под-полы шиннфейновской газете – с вопросом, можно ли мне вступить в их ряды. Тогда это не несло с собой никаких привилегий, никаких выборных постов в Дойле , Стормонте  или Европарламенте: наоборот- партия была еще настолько гонимой, что ее с большой натяжкой можно было причислить к легальным. Поэтому я и не афишировала своих намерений – и уж конечно, не говорила об этом Джеффри, у которого при одном только упоминании  «the boys”  судя по лицу начиналась диарея....

Я получила на это письмо очень странный ответ, извещавший, что я могу вступить в ряды «Друзей Шинн Фейн за границей». Особенно делалось ударение на поддержку финансовую – видимо, друзья за границей были не из бедных. Товарищи, милые, но я-то не за границей! Я же тут! Так я им и написала, но ответа на второе письмо не получила вообще. Меня это не удивило – понятно же, что люди в их положении не доверяют чужакам. Но желание узнать их поближе не уменьшилось – и вовсе не «в поисках приключений». Приключениями в своей жизни я как раз уже была сыта по горло! Мне просто хотелось настоящего товарищества. Чувства локтя. Чувства принадлежности к братству. А еще – во мне накопилось столько гнева за эти годы, что понять меня смог бы только тот,  кто и сам  знает жизни цену. У нас,  как я уже говорила, были общие враги – особенно после Югославии.

Югославия стала для меня тем Рубиконом, после которого не могло уже быть для меня прежней жизни -с заботой только о себе и о своих близких, как у зверя, таскающего добытые им куски в свою нору, которого больше не волнует ничего кругом. Этого не понимают многие из моих знакомых: они думают, что «увлечение политикой», как они его называют, - это какое-то хобби, вроде собирания марок, которое можно по желанию отключить как горячую воду у нас дома летом. Они не понимают, что для меня нет обратной дороги после Югославии и того, что последовало за ней - и не потому, что я этого так хочу. Я бы с удовольствием не думала обо всей той грязи и мерзости, которая официально именуется «свободой», «рыночными ценностями» и «демократией» - если бы они не висели на шее у  земного шара, как веревка-удавка. Для меня это не «занятие политикой», а борьба со злом и несправедливостью, которое политикой именуется, понимаете?  Жанна Д’Арк говорила: «Если не я, то кто же?”...  Я не могу «оставаться чистенькой», когда вокруг творится зло. Даже если лично меня в данный конкретный момент оно и  не задело.

Когда еще шли дымились развалины в Белграде, я решила отправиться на республиканское (то есть, шиннфейновское- сторонники этой партии называются ирландскими республиканцами (не путать с американскими!) празднование годовщины несостоявшейся Ирландской революции – подавленного британцами Пасхального восстания 1916 года.

На демонстрациях я не была к тому времени уже лет 10. А на такой - о которой объявлялось  бы на самовольно расклеянных по городу листовках - и вообще никогда в жизни. На этих листовках я вычитала, что на ней будет выступать один из лидеров этой партии (для краткости буду называть его просто Лидером).  Я видела его, конечно, по ирландскому телевидению - где обычно на него яростно нападали журналисты после какого-нибудь очередного взрыва, совершенного the boys, а он с невероятным терпением стойко отказывался этот взрыв осудить,  объясняя, почему тот был совершен, - и имя его мне было хорошо знакомо: не помню точно, с какого момента, но знание это уходило корнями куда-то далеко, в детство, а, как я уже говорила, все мы родом именно оттуда....

- Какой привлекательный мужчина!- сказала моя мама, когда его впервые по телевизору в Дублине увидела, - Такой серьезный, вдумчивый... В нем есть какой-то магнетизм.

Я запомнила эти ее слова, а теперь у меня появилась возможность взять для нее автограф этого привлекательного мужчины, полного магнетизма: я как раз только что купила и прочитала его автобиографию, чтобы лучше понять жизнь на Севере...

Книга произвела на меня тягостное впечатление. Подумать только, совсем недалеко отсюда в таких нечеловеческих условиях до сих пор живут кровные братья зажравшихся под «кельтским тигром» дублинцев, а тем и дела нет до их страданий! И вообще, кажется, никому на Земле до них нет дела,  а когда они сами восстают в защиту своих прав, «все мировое сообщество» - этот натовский антипод нашего «все прогрессивное человечество»- выносит им «общественное презрение»: «три-четыре: (хором) фу!»...

...В тот день светило яркое весеннее солнышко, и было почти как обычно бывает ирландским летом. К дублинскому Главпочтамту - историческому зданию, в котором когда-то сражались восставшие (на его стенах даже следы пуль до сих пор видны)-  собралась порядочная по размерам толпа, в которой, как мне показалось, все друг друга знали. Чуть поодаль со скучающим видом читали газетки те, кому по долгу службы за такими мероприятиями полагалось наблюдать.

Я ожидала, что Лидер выступит с речью тут же- так, по крайней мере, я поняла из прокламаций. Но его не было. Вместо этого перед нами выступила художественная самодеятельность с тем, что у нас в СССР называлось «литературно-музыкальный монтаж». Особое впечатление на меня произвел актер, изображавший одного из руководителей восстания- он даже внешне на него был похож. Было странно, что празднование годовщины восстания не является официальным праздником - все-таки от него, можно считать, ведет начало независимое ирландское государство. Сам тот факт, что годовщина эта не праздновалась официально, подтверждал, что это государство все еще не настолько независимое, как можно было бы подумать...

Официальная часть кончилась довольно быстро, но сама демонстрация еще только, оказывается, начиналась: из центра Дублина собравшиеся намеревались маршировать в Гласневин, на севере города, где похоронены республиканские герои. С внутренним волнением шла я впервые в их толпе...

Если я скажу, что это было похоже на наши советские демонстрации, я покривлю душой. Нет, не было. На нашей демонстрации царила атмосфера праздника, на этой - дух сурового милитаризма. Его подчеркивала музыка, под которую мы маршировали - флейты и барабаны придавали демонстрации характерный, пожалуй, для одного только ирландского Севера колорит. Чувствовалось, что этим людям нечего праздновать... Кроме собственной несгибаемости - несмотря на все «фу!» из уст мелкобуржуазных чистоплюев и на пластиковые пули и пытки.

Я шла в самой гуще этих людей- и ощущала то, чего ни разу не почувствовала за  все эти годы ни в одной из стран капиталистического мира: тепло настоящей, не кофейно-шоппинговой  дружбы. Не по отношению ко мне, конечно – меня никто из них не знал. Но я шла среди них и кожей ощущала: эти люди не предадут, на них можно положиться; тот, кто состоит в их рядах - словно член одной большой семьи...

Я смотрела на них, а в голове звучало:

«Бьют свинцовые ливни,
Нам пророчат беду,
Мы на плечи взвалили
И войну и нужду.

 Громыхает гражданская война
От темна до темна
Много в поле тропинок,
Только правда одна.

И над степью зловещий
Ворон пусть не кружит
Мы ведь целую вечность
Собираемся жить

 Громыхает гражданская война
От темна до темна
Много в поле тропинок,
Только правда одна.

Если снова над миром грянет гром
Небо вспыхнет огнём
Вы нам только шепните
Мы на помощь придём»

Неуловимые мстители! Трудно было бы точнее описать их.

Лидер  уже ждал нас на кладбище в Гласневине. И опять, ни разу, ни в одной стране не видела я, чтобы люди так относились к политику, как относились его соратники к нему. Это было что-то очень теплое, всепоглощающее, защищающее от внешнего зла. Для этих людей он был «наш», «свой парень».

Я до такой степени изголодалась за эти годы по таким чувствам. По людям, на которых можно бы было положиться как на саму себя. С которыми у тебя были бы общие идеалы. По лидерам, за которыми хочется идти – и в огонь, и в воду. Я смотрела на них и по-хорошему им завидовала.

Лидера окружали телохранители - как и полагается, но чувствовалось, что они не профессиональные, а такие же простые люди, как и остальные участники демонстрации. Когда он закончил свою достаточно суровую речь, вся толпа, казалось, рванула к нему: всем хотелось похлопать его по плечу, что-нибудь сказать ему. У него была прекрасная память на имена, и он здорово умел разговаривать с людьми и был очень терпелив: каждому, кто говорил с ним, казалось, что он - единственный, с кем Лидер так говорит; и почти каждый считал себя даже после пятиминутного разговора с ним  чуть ли не его личным другом... У него определенно был талант на эти вещи.

Увидев напор толпы, я даже испугалась и решила, что плакал мой автограф для мамы. Но тут вдруг мной овладело странное чувство - какое бывает в бассейне перед прыжком в воду с вышки. Сама не отдавая себе отчета в том, почему я это делаю, я вдохнула поглубже и вдруг нырнула под руки окруживших Лидера живой цепочкой телохранителей, до смерти их перепугав. Хорошо еще, что в руках у меня не было ничего, кроме его книги. Я протянула ему книгу с авторучкой, телохранители отбивали напор наседавшей толпы, а я нагнулась к его уху и спросила его:

- Скажите, пожалуйста, а могу я вступить в ряды Шинн Фейн, если я не ирландка, но живу здесь?

Он быстро вскинул на меня свои карие глаза за толстыми стеклами очков.

- Если Вы живете здесь, то конечно. Не имеет совершенно никакого значения, ирландка Вы или нет, - и протянул мне книгу.

По крайней мере, теперь мне было на кого ссылаться, если они опять не будут отвечать на мои письма!

И мне до ужаса захотелось стать одной из этих людей. У меня слишком давно не было настоящих товарищей. Я сама слишком давно не имела возможности никому таким товарищем быть...

Я совершенно забыла о том, что брала этот автограф для мамы. Наконец-то я нашла то, что соединяло Ирландию с моим Советским Союзом! The link that was missing in my life . Печальная улыбка длинноволосого добровольца Бобби Сэндса из наших советских газет снова стояла у меня перед глазами... Человека, который был героем в моей стране - и террористом для ее врагов. А в том, что это враги, я теперь уже сама успела убедиться - не по книжкам и не по пропагандистским передовицам газеты «Правда». По их бомбам, сыпавшимся на мирные Судан, Афганистан и Югославию. По тому, как радовались они нашим страданиям и уничтожению нашего народа их лучшими друзьями в нашей стране - распоясавшимися реформаторами-перевертышами от КПСС. Теми, которые сами всю свою жизнь усиленно лезли в красный пиджак, а теперь картинно вопят, чтобы его с них сняли...

И когда я вернулась в Ирландию после отпуска (не хочу вспоминать о том, чего мне далось еще одно прощание с Лизой!), первое, что я сделала - это написала еще одно письмо в офис Шинн Фейн.

Не может быть, чтобы и теперь не ответили. Раз он сам мне сказал, что можно!

…К осени я оконачательно перебралась на Север .
Джеффри торжествовал и про себя мысленно строил планы: ему в этом учебном году проходить практику, так если он найдет себе место в Белфасте, чем. искать себе там комнату (Данни он за лето порядком поднадоел!), он лучше предложит переехать ко мне (конечно, он платил бы мне за комнату! По крайней мере, как только ему начнут платить….) и будет  ездить отсюда в Белфаст каждое утро.

Он так размечтался об этом,  когда я впервые позвала его к себе на новое место - на рождественские праздники, что и не заметил, как я в одиночку двигала вокруг него тяжелую мебель. Ему понадобилось минут сорок прежде чем он наконец сообразил помочь мне подвинуть шкаф и расставить стулья. "Бедняга, ворочает в одиночку такую тяжесть! "- было написано у него на лице. "Хорошо, что у нее есть я!"

Дом был хорош! Из него окрывался такой прекрасный вид на горы, а во дворе как раз было достаточно места для жаренья шашлыков и для парковки трех
мотоциклов - Данни, Пола и его будущего.

- Знаешь, о чем. я мечтаю, когда я вижу эти горы? - задумчиво протянул Джеффри.

 Я глянула на него с иронией.

- Знаю, - неожиданно для него сказала я. - Выйти из дома на зорьке, когда
рассеивается туман, взобраться на эту гору -и съехать оттуда до самого низа в на парапланере! Что, не угадала?

Джеффри был сражен.

- Откуда ты знаешь?- только и спросил он.

- Я достаточно знаю тебя, чтобы знать не только это, но и то, что ты никогда в жизни этого не сделаешь, и что это так и останется твоей мечтой на всю жизнь. Так же, как и поездка на мотоцикле по Северу, и постройка дома из природных камней, и объединение  Ирландии - если бы это решали такие, как ты! Слава богу, что есть здесь и  другие люди. Не только Обломовы.

Джеффри не знал, конечно, кто такой Обломов, но все равно обиделся. Как я
смела не только угадать его мечту, но и разрушить её своими насмешками, своей холодной уверенностью в том, что он никогда ничего не сделает, чтобы 
её осуществить? Он уже собирался было открыть рот, чтобы оспорить мое
высказывание, как вдруг его носоглотку охватило страшное зудение, и он 
громко чихнул. Когда этот чох повторился раз десять подряд, и Джеффри, и я
поняли: это - грипп.

…Мне потребовалось три дня, чтобы поставить его на ноги. Как-никак, я была  дипломированная медсестра, хотя и гражданской обороны. (Джеффри уже расхвастался  об этом всем своим друзьям, которым он представлял меня не иначе как "девушкой из города, где делают "Калашниковы" и сама тоже Калашникова - после чего все друзья  начинали так его уважать, как будто Джеффри сам держал хоть раз хоть один из наших «АК» в руках .) Как раз к Рождеству. Беда в том, что к тому времени я сама подхватила от него заразу и слегла...

Джеффри, честно говоря, не улыбалось сидеть все праздники около меня и подавать мне лекарства и градусник. Но ничего, главное - что здесь был телевизор. А  рождественский ужин и пироги можно будет раздобыть у мамы, в том числе - и на мою долю, благо мама живет всего через дорогу. Вот как хорошо Женя устроилась! И он по-прежнему смотрел до самого утра телевизор, каждый раз  захваливая меня за то, какая я умница, что нашла этот дом, когда я время от времени спускалась вниз, чтобы попить на кухне воды…

Я долго крепилась, но в предновогодный вечер мы в конце концов крепко
разругались. Я наконец-то высказала Джеффри все, что я о нем думала. Даже процитировала ему их же, ирландскую песню, которую он сам любил тайком слушать ( в наушниках, чтобы никто не знал, что она у него записана) : "И Ирландия, наша страна, давно бы была свободна, если бы все её сыны были бунтарями, как Генри Монро !"

- Да что ты знаешь о Генри Монро? Он вообще был протестант! А знаешь, как он кончил свою жизнь? На эшафоте! Так вот чего мне не хватает, чтобы быть в твоих глазах героем? 

Джеффри был поражен, ибо многого из того, что я о нем думала, он и не
подозревал. Например, что он - лентяй. Или что это из-за таких, как он,
из-за их безразличия ко всему, кроме самого себя и своего желудка, Ирландия
до сих пор не воссоединилась. Как я могу так говорить? Ведь я же знаю, как дорога ему идея единой Ирландии! Он даже просил меня как-то купить для него в Дублине ирландский триколор , который до сих пор лежит у него в общежитии под подушкой. Всякий раз, перестилая постель, он достает триколор, любуется им и мечтает о лучшем будущем. Разве я не знаю этого? Разве его вина в том, что никому из политиков нельзя верить?

Но я не слушала. Когда я горячилась, я начинала с трудом подбирать английские слова, а мой восточноевропейский акцент становился таким  сильным… ну просто как у Анны Курниковой! Вот о чем, кажется, думал Джеффри, пока я мучалась, на ходу переводя на английский бессмертные строки Горького о глупом пингвине, робко прячущем тело жирное в утесах .

Мечты, захватившие его от самого звука моего акцента, были так сильны, что он опять даже не сразу понял, что под пингвином, да ещё жирным, я подразумевала его! Ну и сравненьице!

Джеффри в отчаянии хлопнул дверью.Он не хотел слушать то, что я говорила ему о нем самом. Не хотел думать, была ли в этом хоть доля правды. Не хотел, и баста! В конце концов, на дворе праздники. Он просто хотел их хорошо провести. Что в этом дурного? Почему ко всему обязательно надо приплетать политику?

На улице уже смеркалось. Транспорт больше не ходил. Я наверху заходилась
подхваченным от него приступом кашля. У меня была температура под сорок. Но Джеффри не чувствовал себя виноватым - ведь он же не заставлял меня за ним ухаживать, когда он болел! «Пусть вот теперь полежит одна на праздники, раз она такая коварная змея!»  Он мне покажет пингвина!

Не раздумывая дальше, Джеффри подхватил свой рюкзак и выбежал как ошпаренный из моего дома - благо уйти ему было куда. Ему было жалко, конечно, что сорвалось смотрение "Стар Трека" по телевизору сегодня вечером в полном покое - мама-то наверняка захочет смотреть другой канал! -, но он был слишком возмущен.

А вокруг кончалось тысячелетие и начиналось новое...

Это был первый в моей жизни Новый год, которого я не дождалась: настолько плохо мне было, что я накачалась жаропонижающим и заснула часов в 9 вечера. Да и какой смысл было оставаться сидеть у елки в гордом одиночестве? Я не жалела о том, что мы с Джеффри расстались: я знала, что рано или поздно это произойдет, оставалась только пара месяцев до моего долгожданного воссоединения семьи, и это автоматически положило бы нашим с ним встречам конец. Но, конечно, проводить праздники одной мне не хотелось. И тем не менее, просто не хватило больше сил терпеть рядом это пустое существо, и все - вот я и высказалась по полной программе...

Несмотря на отсутствие сожаления о случившемся, когда я проснулась на следующее утро, на душе у меня было нехорошо: ведь у нас есть примета, что как встретишь Новый год, так его и проведешь... Получается, что я не просто весь год, а все сколько мне там осталось в новом тысячелетии буду спать и болеть?

К тому же, вечером следующего дня мне надо было хоть кровь из носа возвращаться в Дублин... На работу. Дело в том, что я все-таки не совсем перебралась на Север: работы на Севере я так еще и не нашла и поэтому продолжала работать в Дублине, а в свой новый дом приезжала только на выходные. Я оказалась в такой ситуации, как в старом советском анекдоте – «и долго, милок, нам так враскоряку-то стоять?»

Ситуация эта была не из приятных: в марте ко мне должны были опять приехать мама и Лиза, благо везти их теперь было куда (чем я очень гордилась),  и главное- я добилась разрешения для мамы на постоянное у меня пребывание, после того, как профессор права из Тринити Колледж (вот куда мне пришлось дойти в поисках справедливости!) нашла для меня соответствующую статью европейского законодательства о положении родственников, которой я не без удовольствия утерла нос мистеру Кейси. Но если все останется как есть, это означало, что видеть маму и Лизу я буду только по выходным...

Еще в сентябре я выехала из своего уютного дублинского подвала: во-первых, из-за того, что мне не по карману было бы платить за два жилища, во-вторых, потому что я там стала чувствовать себя все неуютнее. Периодически хозяйские постояльцы в доме забивали трубы в туалете, и тогда канализация затопляла мой скромный садик, распространяя зловоние, долго не исчезавшее даже после того, как трубы уже были прочищены. Кроме того, я жила на птичьих правах- и все сильнее это ощущала. Хозяин иногда заходил ко мне в мое отсуствие, причем этого не скрывал и не стеснялся: как он выразился, посмотреть, все ли в порядке. В советское время у нас такое не делали с нами даже в студенческом общежитии. Мне так неприятны были его подобные визиты- разве нельзя прийти, когда я дома?-, что я не выдержала и, помня его английское происхождение, подобрала где-то на улице шиннфейновский плакат, сорванный со стенки, и повесила его у себя на двери в ванную. После чего его визиты быстренько прекратились...

...В сентябре Джеффри помог мне вывезти вещи на Север- я взяла для этого напрокат машину, но прав у меня тогда еще не было. Первые несколько месяцев останавливаясь по выходным в новом доме, я спала на матрасе на полу - собственной мебели у меня не было. Хорошо помню ночь под Хэллоуин: ветер выл в каминной трубе, в окно хлестал дождь, а в дверь стучались соседские ребята, наряженные монстрами...

Постепенно все образовывалось - нашлась мебель, хотя и подержанная; нашлась новая работа – к сожалению, по-прежнему в Дублине: если вы помните, я так ненавидела свою предыдущую фирму, что поклялась не возвращаться туда как только получу ипотечный кредит. Пара недель между двумя рабочими местами прошли в большом нервном напряжении, но скоро я приступила к работе в должности технического агента в тоже очень хорошо известной фирме, выпускающей принтеры и копировальные машины.

Но возникли новые проблемы: где жить всю рабочую неделю? Мне много не надо, было бы только спальное место и где принять душ. Платить за квартиру в Дублине и за дом на Севере было, как я уже сказала, не по карману. Ездить каждый день с Севера - невозможно физически (я не добралась бы на работу раньше 10-11 часов утра). Я попробовала пару недель ночевать в хостеле - в комнате барачного типа с двухъярусными кроватями, которая хотя и была чистая и с интересной публикой (в основном иностранной молодежью, путешествующей по стране), но выспаться там было нереально: народ приходил и уходил когда кому вздумается, что в такого рода заведении, конечно, естественно. Люди хлопали у тебя над головой дверями, грохали тяжелыми рюкзаками, зажигали свет в любой полуночный час, храпели так, что стекла дрожали, и так далее. К тому же пребывание там  хоть и было дешевле квартиры, но тоже влетало в копеечку. Я не выдержала такого образа жизни больше двух недель – сдалась и нашла себе самую маленькую и дешевую комнату какую только можно было найти: в доме с одним из своих новых коллег, французом, который только что женился на китаянке из Малайзии. Комната была в хорошем новом доме, от работы не очень далеко (пешком минут 40, на автобусе минут 15). Я там фактически только ночевала - старалась не готовить на кухне и даже в гостиной не сидеть, чтобы не было лишних расходов, например, на телевизор. Француз и его новоиспеченная супруга не знали о моем положении и, вероятно, считали меня скупердяйкой. Но у меня уже не было желания еще кого-то в свою жизнь посвящать. Жизнь в «свободном мире» - почти как при аресте в американских фильмах: «Anything you say, can and will be used against you ”.  Покажешь хоть какую-то слабость - никто не поможет, а вот добить добьют. Человек с проблемами (вроде ребенка-инвалида) - это всего лишь «liability ”, не более того.

Я очень радовалась, что мне удалось найти новую работу всего за две недели - но работала теперь уже только ради оплаты счетов, а не для души. Офис фирмы был огромный- настоящее корпоративное царство, специально для нее построенное на одной из дублинских окраин, на западе города. С собственной шикарной столовой и спортзалом.  С различными курсами повышения квалификации и даже приобретения новой. Но это тебе не мамин завод советского образца - никто из горожан и даже родственников работников фирмы этими благами пользоваться не мог. В округе же не было ничего, кроме промышленных парков и огромного торгового центра - единственного на весь район «культурного» учреждения, где проводила все свое свободное время местная молодежь, которую, если судить по ее виду и поведению, «кельтский тигр» обошел стороной...

Мы работали в несколько смен, работа была нетрудная, «команда» наша, в основном из
голландцев, тоже достаточно нормальная. Мой новый начальник оказался индонезийцем с голландским паспортом, которого взяли в начальники потому, что у него уже был опыт руководства коллективом - он отслужил в голландской армии. И нами руководил в соответствующем стиле... Когда мой рабочий день начинался в 7 утра, не было другого выхода кроме как идти до нашего промышленного парка пешком - через фактически ночные еще, незнакомые улицы, где частенько можно было увидеть дымящиеся останки угнанных местными подростками машин, которые они, накатавшись, поджигали. Было жутковато - и чтобы разогнать страх, я начинала вслух петь. От Сонниной «Bo por bai unda ko bo ke ”и до «Варшавянки» и «Смело, товарищи, в ногу!».  Часто шел дождь - с ветром в лицо. Зонтик вырывало из рук и выворачивало наизнанку- с мясом: ни один зонтик не способен продержаться в Дублине больше пары месяцев. В Голландии можно бы было доехать до работы на велосипеде, но в Дублине такое движение (и такие водители!), что это просто опасно для жизни. Плюс никаких тебе велодорожек.

Работали мы под огромной стеклянной крышей; стены тоже были прозрачными, а вокруг полно зелени в горшках и даже чуть ли не бассейн с рыбками собирались установить. Огромное это пространство делилось на сектора - по странам Европы. Из одного угла раздавались бурные эмоциональные беседы на испанском, из другого - неторопливая финская речь. Я быстро подружилась с девочками-итальянками, особенно с маленькой Адрианой - в очках, остроносенькой, похожей на Пиноккио, но очень симпатичной уроженкой Турина, которая жила здесь же неподалеку, снимая один большой дом вместе со своими подругами и ездила на работу на собственном маленьком привезенном из Италии «Фиате». Естественно,  когда мы познакомились, я опять не удержалась - и завалила ее информацией о своих познаниях: Джанни Родари, Адриано Челентано, Тото Кутуньо, Орнелла Мути... Удивительно, но факт: я была единственной, кто заводил речь о подобных вещах. Широкой массе ирландцев абсолютно ничего из этого было не известно. Кроме лазаньи и спагетти по-болонски... Адриана же, не в пример ирландцам, любила и хорошо знала классическую музыку, читала книги и в Ирландию приехала временно: накопить опыта, чтобы суметь потом найти хорошую работу дома, где за рабочие места была сильная конкуренция.

Такой вкратце была моя ситуация к Новому году.

Мой северный городок, который я видела только на выходных - такой красивый, такой зеленый летом -  зимой начисто вымирал. Закрывалась на всю зиму большая часть его магазинчиков на главной улице. На море начинались почти непрекращающиеся шторма. Никогда еще я не видела ни одного места в мире, где бы круглые сутки и недели напролет дул такой сильный ветер - причем не в каком-то одном направлении, а, казалось, во всех сразу. Было такое чувство, что над ним в атмосфере образовалась какая-то бездонная воронка. Когда здесь шел дождь, то шел он не сверху вниз, как во всех остальных мне известных уголках нашей планеты,  а горизонтально - прямо тебе в лицо. Никакой зонтик не мог от него закрыть. Синие, нависающие над городком горы не пропускали не только волны дублинского телевидения, но и тучи: тучи часто подолгу зависали над ними. Если бы не это, дождей в городке было бы еще больше.

Мокрая до самых ушей,  все еще чихая и кашляя (и внутренне чертыхаясь, что надо куда-то в таком состоянии тащиться), садилась я в тот вечер в последний дублинский автобус (их всего-то было здесь 4 автобуса в день!), уже думая о том, как поделюсь с Адрианой тем, как прошли мои незадачливые праздники. У Джеффри не нашлось совести даже для того, чтобы хотя бы принести мне аспирину. Аптеки были закрыты, и мне пришлось, превознемогая себя, выпрашивать его у малознакомых мне еще соседей...

Когда я подъехала к Дублину, дождь все еще шел, но ветра здесь было меньше. До Клонсиллы от центра города около 45 минут езды, в зависимости от количества пробок в центре. Моих молодоженов дома не оказалось, меня встретили темные окна. Что ж, тем лучше: сейчас лягу спокойно спать, без перешептываний и приглушенного смеха за стенкой...

Я открыла дверь, предвкушая уже удовольствие от того, как заберусь под толстое одеяло. На тумбочке возле двери лежало адресованное мне письмо - судя по штампу на конверте, оно пришло как раз перед Рождеством, когда я прямо с работы, не заезжая сюда, поехала к себе на Север на все праздники. Письма на этот адрес мне приходили редко. От кого бы это? Я распечатала конверт.

На мою ладонь выпала небольшая бумажка с эмблемой Шинн Фейн. Руководитель местной партийной ячейки по имени Питер Конноли сообщал мне, что они получили мое письмо (это через 4 месяца-то?), и просил меня ему позвонить, чтобы договориться о встрече...

У меня закружилась голова и забилось сердце. Я с трудом могла поверить, что это происходит на самом деле. С волнением набрала я номер Питера - тут же, не отходя от двери: куй железо, пока горячо.

На другом конце трубку подняли сразу же- словно ждали моего звонка.

- Добрый вечер! Да, конечно, давайте встретимся... сегодня уже поздно, как насчет завтра? Часов в 8? Я за Вами заеду, хорошо?

Нужно ли говорить, что сон с меня сняло как рукой? Полночи лежала я, ворочаясь под теплым одеялом и пытаясь себе представить, какие же они - неведомые мне еще борцы за освобождение своей страны?...

На следующий день на работе все мои мысли тоже были заняты предстоящей встречей. Мне не с кем было поделиться своими тревогами и надеждами, связанными с ней: чтобы понять их, надо было прожить моей жизнью. Я даже не стала рассказывать  Адриане о том, как прошли праздники. Какое значение имеет теперь такая ерунда?

...Чем ближе подходили стрелки часов к 8 вечера, тем чаще стучало мое сердце. Я словно предчувствовала, что эта встреча изменит мою жизнь.

Питер подъехал точно к 8-и - так непохоже на обычное ирландское «гибкое» отношение ко времени. Мои соседи-молодожены многозначительно переглянулись: они по-своему поняли появление перед домом белого «Форда», в который я села - рядом с водителем-мужчиной. Что ж, каждый понимает все в меру собственной испорченности...

Питер Коннолли был родом из рабочей дублинской семьи. Маленького роста, темноволосый и синеглазый, он чем-то неуловимым напоминал плюшевого медвежонка.

- Поедем ко мне, - сказал он, - Наша ячейка уже собралась там. Поговорим, расскажете нам о себе, а мы расскажем Вам, чем мы занимаемся....

Оказалось, что Питер живет от меня совсем недалеко. Его жена Дирдре - очень симпатичная, но немного грубоватая, как почти все ирландки - тоже была партийной активисткой и его правой рукой. Я быстро поняла из разговоров, что почти всю партийную работу в ячейке эта пара тащила на себе. Кроме них,  в ней состояли еще несколько молодых людей - почти подростков (двое из них были братьями-беженцами с Севера), шофер такси и водитель автобуса. Питера, оказалось, только что уволили с рабооты - за то, что он пытался организовать там профсоюз.  «Зачинщику- первый кнут», как у нас говорится.... И Дирдре временно тянула на себе лямку единственного содержателя их не маленькой семьи - но ни разу ни словом его не попрекнула. Она работала в букмейкерской конторе.

Партийное собрание началось. Мы пили крепкий чай, заваренный по-ирландски - с молоком, а вокруг нас бегали трое детишек Питера и Дирдре, видимо, с ранних лет привыкавшие к политической деятельности своих родителей.

Для меня было в новинку слышать, чем же живут коренные жители, и какие у них проблемы: дело в том, что по жизни мы, иностранные работники, с ними почти не сталкивались. Особенно со здешним рабочим классом и люмпенами, которых в этом районе было много: ведь нашими коллегами по работе были ирландцы из совсем других социальных слоев. Такие работники-мигранты, как я, занимали в Клонсилле чуть ли не целые кварталы (многие зажиточные ирландцы покупали здесь себе вторые дома и селили нас в них, чтобы мы выплачивали за них их ипотечный кредит) - и тем не менее, с местными жителями мы существовали как бы в параллельных измерениях. Кроме своих квартирных хозяев, да и то только в день квартплаты. Мы не знали даже о попытках наших ирландских соседей создать у себя на работе профсоюзы: наши собственные работодатели (чаще всего фирмы американские) с первого дня внушили нам, что в Ирландии даже говорить об этом - чуть ли не табу. Когда у нас на работе возникали проблемы - одинаковые сразу у нескольких человек- работодатель соглашался беседовать только с каждым из нас поодиночке. Даже когда мы настаивали на том, чтобы он принял нас всей группой...

Местные жители страдали от процветавшей в райне торговли наркотиками- зачастую прямо у ворот начальных школ. От угонов автомобилей и прочего хулиганства местных Квакиных , с которыми у нас справились бы тимуровцы в сталинское время. Но в Ирландии тимуровцев не наблюдалось, и каждый был сам за себя. Кроме шиннфейновцев, живших, казалось, под девизом «один за всех и все за одного!». Они были единственными, кому было не все равно, как живут люди.

Полиция выезжала в западный Дублин по вызову неохотно. Вот если бы что-то подобное случилось где-нибудь в Боллсбридже или Долки ... А здесь - подумаешь,  ну что-нибудь украдут или побьют кого-нибудь: одни люмпены - других! Да пусть их себе варятся в собственном соку.... Им же так жить сам бог велел. Вмешиваться себе дороже! И отчаявшимся людям ничего другого не оставалось, как обратиться за помощью к Шинн Фейн.

Мои новые знакомые как раз обсуждали целесообразность применения в западном Дублине «белфастского метода». В Дублине тоже многие районы полностью вышли из-под социального контроля, и всё чаще в народе раздавались голоса, что пора «поступать с хулиганами как в Белфасте». Так я впервые об этом методе услышала.

Как же справлялись с хулиганами и наркодельцами в практическое отсутсвтвие полицейских сил белфастские жители?  Методы они применяют, прямо скажем, неортодоксальные: край это суровый! Зато это единственное, чего хулиганы и дельцы по-настоящему боятся.
 
… Это прoизошло в самом сердце Белфаста, посреди бела дня, в пятницу после поcле полудня…38-летний Пол Дали запарковал свой новенький голубой «Пежо» перед домом  родственника на Стивен Стрит - полной в тот час людей, делающих предвыходныe покупки. Дали сопровождали его сожительница и 11-летняя дочь. Когда в 3:55 он вышел из дома, к нему с разных сторон подбежали вооруженные люди в масках… Местные жители услышали около десятка выстрелов - и отчаянный женский крик.

…Тело Дали , насквозь прошитое пулями, осталось лежать рядом с открытой дверью его машины… Его сожительница и дочка не были даже ранены.
 
Убийство Пола Дали стало вторым за две недели убийством крупнейших торговцев наркотиками в Северной Ирландии. Другой наркоделец, давно уже не дававший покоя жителям Дерри Кристофер О’Кейн, был застрелен подобным же образом, при выходе из своего дома. На жизнь О’Кейна покушались и раньшe , и поэтому он установил у себя дома мощнейшую сигнализацию, превратив его в настоящую крепость. Но это ему не помогло. Его убийство было хорошо запланировано - те, кто привел в исполнение приговор общины над ним, знали о каждом его шаге… Никто не пришел О’Кейну на помощь, когда он остался лежать на земле, тяжело раненый. Даже выбежавший на его крики из дома родственник подождaл , пока он перестанет дышать, - прежде чем вызвать "скорую"… 

Североирландские газеты почти каждый день пестрят сообщениями типа: 
" …торговец наркотиками прострелен шесть раз. … Джиму Лисмору, отцу двоих детей, были прострелены обе руки, ступни ног и локти во время парамилитаристской атaки…"

Джиму Лисмору, как видим , повезло: "добровольная народная дружина" сохранила ему жизнь. Очевидно, его преступления перед общиной были не такими тяжелыми , как те, что совершили О’Кейн и Дали. 

Кто же совершает народную расправу над преступниками - и почему  в Северной Ирландии бесполезно обращаться в полицию, если вам житья не дают хулиганы, наркодeльцы, угонщики машин и поджигатели?

…Когда банда лоялистских хулиганов в очередной раз напала на дома жителей нa Бомбей стрит - в католической части Белфаста, вдоль здешней "Пислайн" ("Линии мира" - своего рода местной "берлинской стены", разделяющей двe общины), жители, как поступил на их месте любой нормальный человек в любой нормальной стране, позвонили в полицию. Однако полицейские заблаговолили появиться на мeсте происшествия только когда хулиганов уже давным-давно и след простыл – хотя их участок размещается совсем рядом. В ответ на вопросы о том, почему они не приехали сразу же, глaвный "полицай"  Западного Белфаста -  заявил, что его офицеры не могли приехать раньше потому, … что "они пили чай"!  Я не шучу, так он и сказал. Не моргнув даже глазом.

Посему если на Севере вам не дает житья, к примеру, местный хулиган - после того, как вы сделали ему замечание: бьет окна, мажет краской стены вашего дома, прежде всего надо выяснить, - католик он или протестант.  На Юге, где такого религиозно-политического противостояния нет, это неважно.

- На Севере это имеет очень даже большое значение, - объяснил мне Питер,- чтобы это дело прекратилось, придется разговаривать с «the boys”. Но они работают только со своими. Чтобы не возникало лишних конфликтов. Если oн католик - тебе надо обращaться к католикам. Если протестант - к протестантам… Это помогает! Никому не охота получить пулю в колено… В большинстве случаев после первого же предупреждeния со стороны "the boys” - которые не станут слушать никакие отговорки, просто скажут : " Слушай, оставь этот дом в покое. Если что - мы знаем, гдe тебя найти!"- ваш "заклятый друг" станет тише воды, ниже травы.

Эффективность и простота их метода была поразительной.

Так я впервые я услышала о том, что Ирландская Республиканская Армия фактически выполняет в своей общине функции "народной милиции". У иностранцев эта организация обычно ассоциируется с бомбами, взрывами, автоматами Калашникова, и тому подобным.  А мне с гордостью рассказали  о том, что в  беднейших райoнах города Дерри, где безработица зачастую доходила до 70% (!), практически не было при этом наркоманов и торговли наркотиками. Благодаря "парням"- добровольцам ИРА.

- Если кто-то начинает у нас торговать наркотиками, угонять машины, хулиганить- сначала его вызывают на предупредительную беседу.  Если это продолжается - его избивают бейсбольными битами, часто - с вколоченными в них гвоздями… Ломают ему конечности. В зависимости от тяжести преступления, следующей стадией может стать пуля в каждое колено - так, чтобы преступник на всю жизнь остался хромым, и всем зa версту было бы видно, что он за птица. Если целое семейство ведет себя асоциaльно и мешает жить соседям (такое тоже бывает), то люди устраивают марш на их дом, пикеты вокруг него - и вынуждают их уехать из города. Если и все это не помогает - преступник получает от ИРА  официaльное предупрeждение - в 24 часа покинуть страну. Если он этого не сделает - за его жизнь никто не поручится. Обычно они предпочитают не испытывать судьбу - и сразу жe уезжают… Ну, и, наконец, крайняя мера наказания - высшая…

Местные жители горячо приветствуют такую инициaтиву - они считают "народную милицию" необходимой как "санитаров леса"….

По североирландскому телевидению периодически появлялись плачущие мамы хулиганов и наркодельцов. "Мой мальчик ни в чем не виноват! Он такой примерный сын ! " - обычно говорили они в камеру - у больничной койки простреленного в оба колена и покрытого синяками сыночка, который глядит на тебя с экрана ангельскими глазами … 

"…Ну да, не виноват!" - ухмыляется у телевизора североирландский зритель. "-Знаем мы таких ! Всему кварталу от него год жизни не было! Вот и допрыгался…"

Зачастую парамилитаристы звонят в "скорую" заранее, ещё до самой " разборки ". В среднем североирландская " скорая " в одном только Белфасте получает шeсть таких звонков в неделю.  Вызванный " на ковер " знает, что ждет его в " добровольной народной дружине " - и зачастую напивается допьяна заранее, чтобы не было так страшно… Раны зависят от того, на сколько " дружинники " хотят приковать наказанного к постели - и к костылям. Самым страшным накaзанием считается " распятие " – при котором простреливаются ладони рук, ступни ног и колени. Есть ещё " 50 на 50”  - один выстрел в спину, при котором у преступника остается 50% шанс, что он сможет ходить. " Смешанный шашлык " - выстрелы по коленям, локтям и голеням… Используется чаще всего пуля 22 калибра для ручного оружия. Если это происходит с близкого расстояния, дело часто кончается ампутацией конечностей…

…Буржуазная "свобода" и "демократия" знаменита тем, что при ней у преступников и правонарушителей всегда есть "права человека" (по крайней мере, если преступления их не направлены против властей). А вот у их жертв - далеко не всегда! Или, во всяком случае, - гораздо меньше… Именно это и пробовала изменить североирландская народная инициaтива - отчаявшихся от такой жизни людей.

"Это - всего лишь крайняя реакция жителей на тот факт, что среди них есть асоциaльные элементы, для которых не существуют никакие общественные нормы…. Асоциaльное поведение деморализует общину, но "избиения в наказание" - это не решениe проблем…Проблемы не будут решены, пока не будут найдены социaльные альтернативы, пока не будет решен комплекс социaльных, экономических проблем и проблем вокруг функционирования полиции," – подчекивал, говоря об этом, Лидер. 

Не во власти «народной милиции», к сожалению, было изменить социальное и экономическое положение своей общины – за это боролось ее политическое крыло. Ну и так что же – надо было сидеть со сложенными руками, произнося красивые лозунги, как троцкисты, и ждать, когда с неба свалится революция? Эти люди пытались как могли обеспечить хотя бы подобие сносной жизни для подавляющего большинства населения своих рабочих кварталов.

Руководитель лоялистских парамилитаристов Билли Хатчисон тоже подчеркивал, что вообщe -то расправляться с хулиганами - это дело полиции. Другое дело - что она этого не выполняет…  "Если ты - лидер местных парамилитаристов, который всегда защищал свой народ, а к тебе приходит женщина и говорит, что её изнасиловали, а ещё кто-то говорит, что его дом ограбили, парамилитаристы, конечно, скажут: "Мы с ними разберемся!" и разберутся! Полиция не будет занимaться этим - боясь нарушить "права человека" преступников. Так что лучше всего поручить это дело парамилитаристам!"

Это было совсем другое время,  чем даже сейчас. Время, когда активистов Шинн Фейн в Ирландской республике автоматически заносили в черные списки, при первой возможности старались уволить c работы, повсюду преследовали спецслужбы, а на улицах пожилые бабушки, начитавшиеся газет “эстаблишмента”, обзывали “детоубийцами”. Именно через все это пришлось пройти и Питеру и Дирдре Коннолли, которые ко времени первого в моей жизни партийного собрания состояли в рядах Шинн Фейн уже 11 лет, в самое тяжелое для партии время. “Бывало, сидишь дома, баюкаешь ребенка, - а под окном “шпик”лежит”, - рассказывала Дирдре. Современные фифочки обоих полов, набранные в эту партию, кажется, для украшения, а может, потому, что не задают лишних вопросов -  те самые, что так хорошо умеют произносить красивые дежурные речи о правах человека и заняты больше тем как выглядеть получше на экранах телевизоров, - и понятия не имеют о тех временах. Даже я застала только лишь самую их малость...

Вышеописанное вовсе не означает, что кто-то предложил мне взять в руки бейсбольную биту или автомат и выйти с ним «на дорогу»: у партии было много других насущных задач. Почти полностью блокированная в ирландских СМИ (одно время здесь даже существовал особый закон, запрещавщий предоставлять в них слово представителям ирландских республиканцев), партия стремилась донести до населения за что она на самом деле выступает. Слова «социалистическая республика» в ее программе в глубоко консервативной католической Ирландии были чуть ли не анафемой. Но Питер прекрасно знал, о чем говорил - и никакие попы не смогли обмануть его насчет того, что такое на самом деле социализм....

Надо было разносить по домам квартала листовки, объясняющие программу партии и сообщающие о ее мероприятиях и о местных инициативах. Питер с Дирдре сами у себя издавали такой местный информационный листок. Надо было продавать партийную газету. И то, и другое даже в Дублине было связано с определенным риском - прежде всего, остракизма и того, что тебя занесут в «черные списки», как самого Питера. Но кое-где могли и надавать по шее.

Питер с Дирдре своими скромными силами проводили опрос в квартале: что людей по-настоящему волнует, и какие меры они хотели бы в отношении этого предпринять. Никакой «эстаблишмент» это не интересовало - разве только за месяц до очередных выборов. Питер организовывал и проводил по выходным дискотеки для местной детворы - чтобы удержать ее подальше от наркодилеров. Устраивал для них в местной заброшенной церкви спортивный клуб. И делал он все это не потому, что у него была «такая работа»,  а по зову сердца.  О таком бескорыстном и искреннем служении людям мне в Европе до этого только в книгах доводилось читать. Да и то в наших, советских книгах...

Надо ли и объяснять, насколько окрыленной почувствовала я себя в компании таких людей!Они расспросили меня о моем прошлом и о моих взглядах - без малейшего нажима, очень по-дружески. И единогласно постановили меня в свою ячейку принять.
В тот вечер я летела домой как на крыльях!

Общение с новыми товарищами стало единственной в моей жизни отдушиной. Мы виделись раз в неделю, и я с нетерпением ждала, когда за мной заедет Питер. Это были самые мои счастливые минуты - когда он заезжал за мной и когда он отвозил меня обратно после собрания. За эти в общей сложности полчаса в неделю мы успевали поговорить обо всем - о Севере, об ИРА, о международной обстановке, о Кене Ливингстоне, о Советском Союзе... В перерывах между этими двумя разговорами - на пути туда и на пути обратно – я в компании соратников  разносила по домам листовки под покровом темной ночи...

...Незадолго до того, как ко мне должны уже были приехать мама и Лиза, мне позвонило одно агенство по трудоустройству, у которого все еще были в компьютере мои данные.

- У меня есть для Вас прекрасная должность!- вкрадчиво сообщила мне его сотрудница.
Меня в общем-то устраивала моя тогдашняя работа, и поэтому я говорила с ней без особого энтузиазма. Единственное, что меня интересовало - это работа поближе к моему северному дому! Должность, которую она мне предложила, поближе к Северу не была - наоборот, офис банка, искавшего себе кредитного контролера со знанием голландского находился в самом центре города, ближе к моей старой квартире в Ратмайнс. Но зато у нее было другое преимущество - это была работа в ночную смену! Не надо будет где-то в Дублине ночевать (а днем можно и домой съездить выспаться, подумала я). И - совершенно замечательно - рабочее расписание такое, что ты 7 ночей работаешь по 9 часов, а потом 7 дней отдыхаешь. В такую удачу трудно было даже поверить. Это означало, что целую неделю из каждых 2 недель я смогу быть дома, со своими родными. Зарплата была даже больше, чем моя тогдашняя.

- Но у меня нет никакого финансового опыта!- честно сказала я.

- О, это неважно! Вас там всему научат, если возьмут.

И я решила попытать удачи. Я не особенно на нее надеялась - и потому вела себя совершенно естественно во время странной ролевой игры по телефону, в которой невидимая мне клиентка с жаром убеждала меня разрешить ей потратить больше денег, чем допускал лимит на ее кредитке. Как она на меня ни орала  (кстати, ну очень натурально у нее получалось!), я за эти годы уже до такой степени закалилась на телефоне, что это на меня не подействовало. У меня выработалась слоновья кожа на все ругательства. И я ей вежливо, но твердо отказала  что от меня по роли и требовалось.

- Ну как? - спросила меня после этого ведущая мое интервью сотрудница банка (хотя я уверена, что она наш разговор тоже слушала).

- Где это вы нашли такую талантливую актрису на роль клиента? - только и спросила я.

- Да уж, это действительно актриса... – как-то странновато усмехнулись в ответ сотрудники. Почему, я поняла позднее.

Возможно, именно потому что я особенно не старалась, интервью прошло так успешно. И мне предложили эту должность.

До приезда мамы и Лизы оставалось 3 недели, и мои финансы после покупки 3 билетов на самолет (я собиралась за ними чтобы помочь маме Лизу довезти) пели, как говорится, романсы. И я решилась на отчаянный шаг: проработать эти три недели на обоих местах: ночью на одном, а днем - на другом....

Правда, в первую неделю ничего не вышло, так как обучать новых работников по ночам банк, конечно же, не собирался. Пришлось на эту неделю брать на другой работе больничный. Я крадучись выходила по утрам из дома, чтобы мой французский сосед никому не ляпнул, что я вовсе не больна....

Тренинг проходил весело, и вот тут-то я и познакомилась с таинственной актрисой! Это была Маргарет из Австралии - здоровая грубоватая тетка, хохотавшая громким басом (среди сотрудников банка ходила сплетня, что она была транссексуалом - во что почти все мы поверили, когда она сама себе прислала на работу букет красных роз на День святого Валентина). Она действительно была неординарной личностью- уже хотя бы потому что обучала нас банковскому делу, сама никакого специального образования не имея. В Мельбурне она содержала небольшой ресторанчик, который прогорел (что уже свидетельствует о том, как она сама-то обходилась с деньгами, разве нет?), после чего она с тоски оставила мечты о предпринимательстве и пошла подрабатывать в местный банк.. Там быстро оценили ее актерские способности и сделали ее ответственной - нет, не за финансы, а за подготовку новых кадров. Она готовила нас, сама ни дня на нашей должности не проработав...

И снова жизнь столкнула меня с голландцами. Моей напарницей стала, правда, голландская индонезийка по имени Ингрид - из тех индонезийцев, которые считают себя большими голландцами, чем сами голландцы. Если я еще вспоминала время от времени о своем бывшем муже, то Ингрид ни о чем другом и не говорила. Ее бывший муж был ирландцем, она когда-то жила здесь, а теперь-таки вернулась в эту страну, чтобы «утереть ему нос».

- Пусть позавидует, в каком я месте работаю!

И действительно, название банка было таким знаменитым, что многие дурачки нам завидовали. На работе мы ели бесплатные остатки менеджерских ланчей- всякие остывшие и подсохшие уже деликатесы. Нам пообещали, что через полгода у нас будет право взять в этом банке кредит.  А пока разрешалось пользоваться кредиткой с небольшим лимитом.

Во время тренинга я узнала много для себя полезного чисто с практической точки зрения. Например, на что обращают внимание банки при обработке заявок на кредитки. Была целая определенная система баллов: столько-то баллов за проживание по одному и тому же адресу более 3-х лет, столько-то - за то, что дом твой собственный, а не съемный, и так далее. Весьма полезно знать, когда сама берешь в долг - даже у другого банка!  Или то, что если клиент, взявший у  банка в долг, уехал в другую страну, банк фактически бессилен вернуть себе эти деньги: международные процессы обойдутся ему в такую копеечку, что проще и дешевле этот долг просто списать как убытки- естественно, если речь идет не о миллионах. Клиенты этого не знают, и банк стремится их изо всех сил запугать, чтобы они заплатили - шлет им письма, названивает по телефону. Но фактически он бессилен: при нас одна моя коллега каждую ночь названивала в Австралию, пытаясь запугать клиента, уехавшего туда, взяв в долг 30.000 фунтов. Клиент всякий раз находил новые отговорки и откровенно водил их за нос. А моя коллега, вздыхая, набирала каждую ночь его номер снова: ей положено было это делать. Запугивала она его вяло, без энтузиазма. Самой, чувствуется, надоело. По-моему, обе стороны уже поняли, что плакали банковские денежки. На месте этого клиента я бы и телефон поменяла. Слушая ее с ним беседы, я вовсе не жалела банк - потому что видела, какие прибыли он делает на других клиентах...

Прощать временные траты, выходящие за бюджетные лимиты можно было тем, кто характеризовался как  «big spender”. Такой клиент мог даже запаздывать с оплатой счетов - если он платил их хоть и с задержкой, но регулярно. Нам внушали, что перед клиентами, тратящими за один раз мою годовую зарплату на вино в магазине, надо трепетать. Когда нам о таких клиентах рассказывали, от нас автоматически ожидалось восхищение. Мне же подобное расточительство и пижонство не могло внушить ничего, кроме омерзения, а уж трепетать я вообще ни перед кем не была приучена (кроме, может быть, человека, в которого я сильно влюблена!) «Мы не рабы, рабы не мы» - знаете? Вежливо разговаривать и трепетать - это две разные вещи.

После работы в банке мне смешно читать в интернете как одна соотечественница жалуется, что ни один банк не давал ей кредит, когда ей было нечего есть - но зато все наперебой начали кредиты предлагать, как только она нашла высокооплачиваемую работу. Банк - это не благотворительное заведение. Он дает что-то только надеясь получить с вас еще больше. Это все, что его интересует. Опять-таки как того ямайского гангстера из фильма «Королева дэнсхолла”: “When I make an investment, I want to see returns ”.  Что вам нечего есть, это ваши трудности. Это вам не Советский Союз с его кассами взаимопомощи. Человек человеку никогда не был и не будет в этой системе другом, товарищем и братом. Иначе она просто не сможет существовать.

Работа в ночную смену имеет свою специфику: хотя звонков намного меньше, ночью звонят, когда возникают проблемы с платежами по карточкам в основном в местах злачных (например, в публичном доме). Многие клиенты к тому же при этом находятся «подшофе», и нужны незаурядные нервы, чтобы на них не сорваться. Много интересного можно было о них узнать, глядя в компьютере на то, как они тратят деньги. Вот бы куда наших отечественных брачных аферисток! Ведь в компьютер было заложено, и женат ли тот или иной клиент или нет, и их адреса и телефоны… Чем не сюжет для голливудского триллера?

Обучение прошло быстро, и мы приступили непосредственно к работе. В ночную смену не у кого что-то спросить, кроме других коллег (нас было всего трое: один на англоязычной линии, один- на франкоязычной и я), начальника тоже нет. Только в самых крайних случаях - если речь идет об очень большой сумме, а ты сомневаешься - разрешалось позвонить на мобильник дежурному менеджеру и разбудить его за советом.

В первую неделю меня больше всего поразило то, что наша англоязычная коллега - молодая женщина-ирландка, которую на работе очень ценили за настоящий английский акцент (она родилась и выросла в ирландской семье в Англии) работала в ночную смену, будучи по меньшей мере на седьмом месяце беременности! В Советском Союзе трудовое законодательство запрещало работу для беременных в ночную смену... Когда она утром уезжала домой на машине (жила она довольно далеко от Дублина, в Килдэр), глаза у нее в буквальном смысле слова закрывались. Просто чудо, что она в таком положении не попала  в аварию!

Работали мы с 9:30 вечера до 7 утра, с перерывом в полчаса. Заказывали часов в 11 ужин в китайском ресторане - с доставкой в офис. До двух часов еще держались, а после наступала такая прострация, что мы готовы были на что угодно, лишь бы не заснуть - шарили в интернете, хотя это в банке не приветствовалось; ходили по офису кругами и смотрели в окна, пили огромное количество растворимого кофе из автоматов... Звонков было мало, но спать, конечно, было нельзя. Правда, все зависело от того, насколько мы друг другу доверяли: другая женщина с англоязычной линии, например, зная, что мы с моим бельгийским коллегой Пласидом ее не выдадим, приносила с собой в сумке спальный мешок, расстилала его между столами и засыпала на полу прямо с наушниками на голове - чтобы в случае звонка сразу вскочить. Было у этой женщины и другое  действенное средство от сна: пение. Она могла часами заводить ирландскую народную песню «Каррикфергус» - протяжную и грустную. К сожалению, она знала только первую ее строчку- «I wish I was in Carrickfergus …” и повторяла ее до (нашего) посинения!  (В дневной смене было хуже: по рассказам Ингрид, там царила атмосфера тотальной слежки и стукачества - кто сколько раз вышел в туалет, кто осмелился в перерыве между звонками прочесть газету... )

Через некоторое время я тоже стала носить с собой на всякий случай подушку. А Пласид держался тем, что по свободному телефону названивал друзьям в Чили и болтал  с ними часами! Не может быть, чтобы банк не знал об этом - он же получал наверняка астрономические телефонные счета! Но Пласиду все сходило с рук - франкоязычных на эту работу в Дублине найти было очень нелегко.

Хуже всего приходилось нам, если кто-то из наших коллег из утренней смены запаздывал: тогда нам приходилось задерживаться у телефона до их появления, а сознание уже в буквальном смысле слова отказывало тебе, настолько хотелось спать... Никаких сверхурочных  за это тоже не полагалось.

Не знаю, как я пережила те две недели. Две зарплаты двумя зарплатами,  но когда ты спишь не больше 3 часов в сутки... Прямо с ночной смены ехала я на другой конец города на другую работу, отработав и там смену - галопом домой, там спала 3 часа, минута в минуту, как Штирлиц, вскакивала и бежала на автобус - снова в ночную... Но по крайней мере, билеты на самолет я отработала...

Я немножко вздохнула только когда у меня началась свободная неделя в банке - после 7 рабочих ночей. Считались они почему-то не с понедельника по воскресенье, а со среды до вторника, так что даже в выходные как следует выспаться не получилось: в рабочую субботу я отправилась было домой на север, но мне целый час еще пришлось ждать автобус на автовокзале - стараясь не заснуть, что было почти выше человеческих сил, хоть руками глаза растопыривай. Как только я села в автобус, я словно провалилась в какую-то черную яму - и чуть было не проехала остановку, на которой мне надо было пересаживаться...До дому я с трудом дошла, слегка пошатываясь, как пьяная - ближе к полудню, - свалилась на первый попавшийся матрас и спала до пяти вечера. В шесть уходил мой автобус обратно в Дублин он успевал туда как раз за полчаса до начала следующей ночной смены... В воскресенье было еще хуже, потому что первый автобус уходил на Север только в 9:30....
 
Поэтому вторник стал для меня настоящим праздником! Как только я добралась до дублинского дома после второй работы, дневной, я тут же, не раздеваясь, заснула- и спала до утра (хорошо, что сработал будильник!). После этого работа в одну смену казалась мне уже просто раем.
 
Однако в среду отдохнуть не получилось - к нам на мою работу № 1 приехали голландские инженеры из центра ремонта нашей техники, и они пригласили весь наш отдел вечером на ужин, в центре города, в маленьком ресторанчике, который почему-то назывался «Одесса», хотя Одессой там и не пахло. Наверно, просто слово красивое. Я очень не люблю корпоративные вечеринки - по-моему, на них царит вымученное веселье, а больше всего неприятно смотреть на коллег, когда они напиваются и начинают творить глупости. После этого очень трудно их  воспринимать всерьез в рабочее время. К тому времени вместо одного начальника - индонезийца-бывшего капрала голландской армии у нас в отделе их стало двое: никогда и нигде еще не видела я, чтобы в коллективе был не один тим-лидер , а сразу два! Конечно, ни к чему хорошему это не привело. У Марлиз, как звали нашу вторую начальницу, был совершенно другой стиль руководства, чем у капрала-начальника номер один, и сотрудники сразу же начали этим пользоваться, ссылаясь при любых сделанных им одним из  начальников замечаниях на то, что они поступают таким или иным образом по заданию начальника другого. Атмосфера в отделе становилась все более неуправляемой.
 
Но открутиться от этого ужина не удалось – тут начальники как сговорились...
У меня в тот вечер было очередное партийное собрание; я уже пропустила одно из-за работы в ночную смену неделей раньше и еще одно пропускать не хотелось. Но сказать об этом начальству.. Мягко говоря, меня бы не поняли..... Поэтому я решила, что улизну оттуда сразу после ужина. Как раз когда все начнут «доходить до кондиции» - и даже и не заметят, что я исчезла. Я сказала Питеру, что могу опоздать, и объяснила, в чем дело.

- Давай я тебя из города подброшу!- предложил он, чему я очень обрадовалась: если бы я стала ждать автобуса, я, пожалуй, успела бы только к самому концу собрания. На том и порешили.

Голландские инженеры у нас в офисе произвели на меня хорошее впечатление - не только своим профессионализмом, но и доброжелательным отношением к нам, новичкам в принтерно-копировальном деле. Они подробно и доходчиво объясняли даже достаточно сложные вещи. И у некоторых из них даже обнаружилось чувство юмора! Наверно, это Ирландия на них так повлияла...
 
Но недаром, видно, говорят «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»... За ужином все, естественно, выпили, и голландцы решили, что вдали от дома можно-таки немного побыть самими собой. Двое из них - долговязый Хенк и коротышка Йоост разговорились со мной и начали рассыпаться мне в комплиментах насчет моего знания голландского языка. Я, если честно, привыкла к тому, что меня за это хвалят и не совсем понимаю, за что. Так я им и сказала:
 
- Что же тут такого, я же у вас почти целых восемь лет прожила... Да за такое время даже по-китайски можно заговорить свободно!
 
- Не скажи, Женя!- сказал Хенк, кладя мне руку на плечо и дыша мне в лицо перегаром (вчера они, видно, тоже что-то отмечали), - У нас полно аллохтонов, которые и по 20 лет живут в Голландии, а ни слова по-голландски не знают!
 
Я вспомнила своего знакомого беженца из Сьерра-Леоне, который перестал даже пытаться говорить по голландски - после того, как ему в течение нескольких лет на все его попытки на голландском заговорить неизменно отвечали на английском, - и промолчала.
 
- Просто ты наш человек!- начали они меня неожиданно заверять. У меня от такого заявления поднялись брови. Интересно, с какой же стати они так решили? Пить надо меньше, ребята! - Чего ты вообще уехала из Голландии?
 
Мне не хотелось их обижать подробным рассказом о том, как я себя в их стране чувствовала - в конце концов, они вроде бы нормальные ребята, мне ничего плохого не сделали, - и я сказала только, что уехала после развода, так как не хотела после этого там оставаться.
 
- А муж у тебя голландец был? Или русский?

- Антилец, - сказала я. И тут же увидела, как вытянулись их лица. Правда, не в мой адрес - наоборот, они начали мне горячо сочувствовать.
 
- А, ну тогда все понятно... Женя, бедняга (arm meisje), как же это тебя угораздило? Ведь ты же знаешь, что мы о них думаем...
 
Да-да, так он и сказал! А я-то еще столько времени в Голландии стыдила себя: Женя, а может, это тебе только кажется, что голландцы расисты и что они дискриминируют? Ведь они же никогда ничего такого ни одному мигранту не говорят... «Предчувствия ее не обманули»...
 
Мне стало дурно от этих слов. Бедный Сонни! Вот почему я и оставалась с ним так долго, даже когда наши отношения уже зашли в тупик - потому что довериться со своими личными проблемами кому-то из окружающих меня там означало бы подтвердить их предрассудки в отношении всего его народа. Как будто бы люди не могут просто не сойтись характерами, вне зависимости от национальности! Да если бы мне предстояло выбирать между тем же Хенком и Сонни, я бы все равно выбрала последнего!
 
Оставаться после этого в их компании мне совсем не хотелось. «Ведь ты же знаешь, что мы о них думаем» звучало у меня в ушах. А я вот не думаю так о них - даже после того, что произошло между мною и Сонни! Понятно вам? То, что было между мной и ним - это мое личное дело, в которое я не собираюсь пускать никаких посторонних критиканов с заранее сделанными выводами! Наверно, похожие чувства были у Высоцкого, когда его за границей пытались склонить к публичной критике нашей страны, а он им сказал: «Не лезьте!»...
 
- Я отойду на секундочку, - сказала я и по стенке, незаметно вышла на улицу. Как я и ожидала, они были уже слишком пьяны, чтобы заметить мой побег.
 
Этот разговор так меня расстроил, что когда к Темпл Бару подъехал за мной Питер, я все ему рассказала.
 
- М-да... Скверная история!- согласился он. Было видно, что Питер принял это близко к сердцу, особенно когда я рассказала ему про Лизину болезнь - Слушай, а не могла бы ты написать статью о расизме - для нашего местного новостного листка? Многие люди у нас тут тоже мелют языками в отношении мигрантов, не представляя себе на самом деле, кто вы такие и как вы себя среди нас чувствуете.
 
-Среди вас-то как раз нормально!- воскликнула я.
 
- Да, ты, может быть, и нормально, а нигерийцы, например? Ты слышала, как о них многие из наших ирландцев отзываются?
 
-Слышала... Часто вот так разговоришься, например, с таксистом, начинают тебя спрашивать, откуда ты, а потом говорят тебе, хотя ты их даже не спрашивала: «Мы не против таких вот мигрантов, как Вы! Но все эти черные..» А чем я по сути отличаюсь от них? Кроме цвета кожи? Культура ведь у меня тоже другая, чем у вас...
 
-Вот, об этом и напиши...
 
С расизма разговор наш как-то незаметно перешел на положение на Севере - ведь там, по сути дела, тоже царит именно колониальный расизм: вопреки распространенному у нас мнению, это вовсе не религиозный конфликт. Религиозен он только по форме,  а по содержанию – колонистам-сеттлерам предоставлено колониальными властями привилегированное положение по сравнению с коренным населением. Политически-социальный спектр Северной Ирландии делится ("справа налево") на лоялистов, юнионистов, националистов и республиканцев. Первые две группы - протестанты по религиозному происхождению, две последние  - католические. Юнионисты и националисты - умеренное крыло своих общин, лоялисты и республиканцы - радикальное. Вот тебе и весь сказ.

Ведь не называют же "религиозным" конфликт между евреями и  арабами на Ближнем Востоке, хотя они тоже являются представителями разных религий. Российские журналисты, переводящие новости с сайта BBC и называющие ирландских республиканцев “сепаратистами”, кажется, не знают элементарных фактов истории: до начала 20-х годов XX столетия Ирландия всегда была единой территорией. По выражению американского журналиста Джона Конроя, который прожил на Севере долгие – и самые опасные! – годы, “в конце второй мировой войны Британия дала юнионистам  гарантию того, что Север останется частью Объединенного Королевства до тех пор, пока этого будет хотеть большинство населения. Это звучит достаточно справедливо – если забыть о том, что британцы начисто игнорировали желения большинства населения Ирландии, создавая это “государство”. Это гарантирует ольстерским юнионистам неограниченную лицензию. У них нет причин для того, чтобы вести переговоры с католиками и чтобы делить с ними власть. У юнионистов есть то, чего они хотят – неважно, как они будут себя вести”.  Создавая “Ольстер”, англичане не проводили никаких референдумов среди населения Ирландии о том, хочет оно разделения или нет (так и хочется сказать, видя как Британия требует от далеких от нее стран «свободы и демократии» - «и эти люди еще запрещают мне ковыряться в носу!».) Протестантское “большинство” в Ольстере составляет всего около 20 % населения острова. И эти 20% -или по крайней мере, многие из них! -считают себя “избранными богом детьми Израиля”. С логически вытекающим отсюда отношением ко всем остальным...
 
- Питер, ваша пресса тут держит такой тон, словно быть марксистом или иметь какие-то связи с марксистами чуть ли не “стыдно”. А грабить веками другие народы, заниматься геноцидом целых континентов – Америки, Африки, Австралии – не стыдно? Хотелось бы посмотреть, что останется от сегодняшнего благосостояния Великобритании, если заставить её выплатить все долги африканцам, которых продавали в рабство “для их собственного блага”, “кровожадным” индейцам, которых уничтожали и сгоняли с земель их предков, чтобы не мешали “благородным саксонским джентльменам” “нести свет и цивилизацию миру”, а проще говоря – набивать свои бездонные  карманы! Но нет, попробуйте об этом только заикнуться в сегодняшнем мире «равных возможностей”... В 70-е-80-е годы никого из нас не удивляло, что где-то в далеких странах люди борются за свою свободу и за лучшую жизнь для своих детей. Теперь же нас вдруг почему-то пытаются заверить, что это страшный грех, словно бы мир уже стал таким свободным, что больше бороться не за что и незачем…  А ведь если что в действительности что и изменилось в большинстве стран мира за прошедшие 10-15 лет, то только в худшую сторону! И как можно считать “свободным” мир, в котором люди умирают от голода, мир, в котором дети вынуждены работать с 5-6 лет, мир в котором растет число бездомных и беспризорных, мир, в котором люди вынуждены зарабатывать на жизнь продажей своего тела?  Довести людей до такой жизни преступлением не считается. Это как бы случайно получается, как стихия – и никто в этом якобы не виноват. А вот бороться с такой жизнью и с теми, кто доводит людей до неё , оказывается, “смертный грех”! 
 
- Женя, ты читала  книгу Лиз Кертис о британском расизме? Нет? Обязательно прочитай! Я когда прочитал, долго думал - кого же мне этот расизм так напоминает? А потом вдруг понял – да это же точно знаменитый любимец детей, английский мишка Винни-Пух! Помнишь его попытку надуть пчелок, притворившишь в охоте за медом “тучкой, а не медведем” , которого так хорошо видно всем из-под воздушного шарика? А помнишь его знаменитое “Это, наверно, неправильные пчелы”- после того, как становится ясно, что они не отдадут ему без боя сделанный ими, их же собственный мед. И мед-то у них “неправильный”!  Ну, чем. не “цивилизованный” англичанин-колонизатор XVII, XVIII, XIX, XX или даже XXI века, жадными руками тянущийся к чужим богатствам? Во всем у такого “достойного господина” всегда будут виноваты защищающие свой мед пчелы, - в том числе, и ирландские, и  зимбабвийские. Ну да, а потом конечно, пчелы - террористы, обидели бедного мишку...Ведь, по его логике, “для чего на свете пчелы? Для того, чтобы делать мед. А для чего на свете мед? Для того, чтобы я его ел”… Эх, Женя! У нас такая маленькая страна; по идее, они давно бы могли нас задавить, но мы не сдаемся. Нам бы такие джунгли, как у колумбийских товарищей - мы бы им показали! А в наших условиях, к сожалению, многое очень трудно. И все-таки есть у нас на Севере кусочек земли, куда бриты не суются: Южный Арма. При случае съезди туда, посмотри. Это тебе на многое откроет глаза...
 
Как я жалела, что к этому времени мы уже подъехали к его дому!...
 
-Пойдешь со мной в субботу на собрание наших активистов? - спросил Питер, - Мы будем обсуждать, как готовиться к выборам.
 
Конечно, я с радостью согласилась!
 
... В пятницу мне предстояло еще одно приятное событие - в Дублин приезжала с концертом бывшая солистка «Бони М» Лиз Митчелл. Я даже удивилась, что билеты на этот концерт можно было свободно купить - по старой нашей советской привычке, купила два и стала искать, кого бы позвать с собой. Выбор мой пал на итальянку Адриану. Конечно, «Бони М» не были для нее тем, чем они были для меня, но она по крайней мере, знала, кто они такие!
 
...Мне было трудно поверить в происходящее даже уже когда Лиз начала петь. А когда она начала приглашать зрителей потанцевать с ней на сцене - я, застенчивая я, которая не ходила на дискотеки и танцы и вообще всю свою жизнь ненавидела быть в центре внимания - вдруг почувствовала, что если я этого сейчас не сделаю, то буду потом жалеть всю жизнь. И не чувствуя под собой ног, поспешила к сцене...
 
На сцене оказалось не так уж и страшно. Главное чтобы меня петь не заставляли! Ко мне тут же подскочил партнер Лиз по группе, занявший у нее место Бобби. Кажется, его звали Тони. Конечно, до Бобби ему было далеко, но в зале и на сцене была такая замечательная атмосфера- зал хором пел!-, что я совсем расслабилась. Он закружил меня в чем-то латиноамериканском вроде меренге - и сам удивился, что у меня, оказывается, получается!  Хо, знай наших! Танцуя, пока Лиз пела, мы разговорились.
 
-А у тебя хорошо получается!- сказал Тони. - Ты ирландка?

 - Нет, я русская.
 
 - Ох! - воскликнул он, - Как же это я сразу не угадал?  Ну конечно! У вас же самые красивые женщины!
 
И тут же добавил по-русски с сильным акцентом:
 
- Я тебя лублю. Выходи за менья замуж!
 
Каким только гадостям не научат человека в современной Москве! От его коллег по группе пахло пивом: выпили по кружке «Гиннесса» перед концертом. Одна из них успела похвалить мой наряд. Вы заметили, что ни одна женщина никогда не скажет другой «ты хорошо выглядишь»- всегда только «у тебя красивое платье»?...
 
Лиз тем временем кончила петь, и я подошла к ней. Мне хотелось хоть парой слов сказать ей, как много они для меня значили. Узнав, что я родом из СССР, Лиз показательно растрогалась - и начала рассказывать залу об их знаменитой поездке к нам в 1978 году и о том, что их пригласил лично Брежнев. Она произнесла это с гордостью. А потом поцеловала меня в нос - у нее оказались такие крупные губы, что я даже немного испугалась.
 
Я была на седьмом небе. Вот и еще одна моя мечта сбылась! А бедная Адриана в это время страдала где-то в конце зала - ее, как потом оказалось, замучила мигрень...

****
...В те выходные я не поехала на Север - из-за собрания, на которое взял меня с собой Питер. Впервые я увидела перед собой многих из тех, чьи лица видела до этого только по телевизору и на предвыборных плакатах, расклеянных по городу. Одним из таких лиц был похожий на цыгана веселый бородач по имени Кахал- настолько популярный  у себя в районе не севере города благодаря своей борьбе с наркоторговцами, что его там чуть ли не на руках носили.
 
Семинар по тому, как надо вести избирательную кампанию, вела американская профессиональная консультантка. Меня это насторожило, но я подумала и решила не предавать этому значения.

- Необходимо построить мосты к избирателям в предвыборный период... - вещала она.
 
 -Вообще-то я больше специалист по тому, как мосты взрывать.... - задумчиво сказал Кахал под общий хохот.
 
Был и еще один очень самобытный человек, с которым я там познакомилась. Фермер Фрэнк Хиггинс.
 
Фрэнк – ирландский самородок. Спустя уже много времени после того собрания если у меня дома звонил телефон, и я держала трубку около уха более 15 минут, успевая только изредка вставить “угу” и ”ага”, моя мама обычно начинала нервно ходить вокруг меня кругами, по нарастающей громкости бубня под нос:
 
- Кто же это по стольку висит на телефоне? Конечно же, это опять этот старый козел Фрэнк!
 
Я сочувствовала её раздражению, но мне не по силам было ей объяснить, что я не могла вот так просто повесить трубку. Фрэнк обидится. Он как большой ребёнок. Мне приходилось нежно намекать ему, что у меня на кухне подгорает ужин, что у моего телефона садится батарейка, что Лиза бросает на меня сверху стулья в пролет лестницы, что ко мне в дверь постучался один пожилой член Североирландской Ассамблеи (что однажды, к сожалению, оказалось правдой!)…
 
Обычно намеки доходят до него только минут через 10; он начинает извиняться за то, что так долго дежит меня “на связи”, прощается со мной раз 20, а потом вдруг спохватывается и восклицает, подобно герою Шолом Алейхема “Главное забыл!”-
 
- Wait till I’ll tell you ...
 
 И беседа разгорается с новой силой, а моя мама зеленеет от злости и убегает в ванную, чтобы избежать искушения запустить в меня чем- нибудь… 
 
Все это ещё можно пережить. Самое противное – когда он звонит тебе на мобильник, ибо последний буквально раскаляется в твоих руках до такой степени, что обжигает тебе руки и уши. А батарейка, не выдержав мощного наплыва слов из “Кьявана” (так именует он с местным акцентом свой родной Каван), тут же начинает попискивать, предупреждая тебя о скором прерыве связи… 
 
… Познакомились мы с Фрэнком на том самом партийном собрании, где оба оказались в одной и той же рабочей группе. Я ещё приходила в себя после первого в жизни лицезрения Лидера без очков (ничего общего с тем, кого мы привыкли выйдеть по телевизору), когда ко мне подошёл не по-ирландски высокий мужчина, хромавший на одну ногу (когда встречаешь хромающего республиканца, сразу же автоматически думаешь :“Бандитская пуля!”), немножко лопоухий, с лицом, которое вполне позволяло бы ему сойти за русского. Даже не просто за русского, а за нашего соседа напротив, дядю Ивана, который долгое время обвинял моего дедушку в том, что тот звезданул его лопатой по спине! 
 
От него за версту веяло фермерством, да и одет он был, так, как одеваются галантные ирландские сельские жители средних лет: донегальский свитер с вырезом латинской буквой “V” под донегальским же пиджаком и кепочка. И любопытство у него было здоровое, сельское: он сразу увидел, что я не местная, и подошёл полюбопытствовать, кто я такая .
 
Узнав, что я русская, он всплеснул руками от изумления – и больше уже не отходил от меня весь вечер. Фрэнк, как он представился мне, сразу же сразил меня наповал вопросами… о строительстве Магнитогорска, о котором он когда-то читал, и которое совершенно потрясло в юности его воображение. Ну, а когда я завела речь – честно говоря, чтобы от него отделаться, напугав его своей “экзотичностью”! – о том, как моя мама опасалась когда-то, что я уеду не в зеленую Ирландию, а в горячую пустынную республику Чад, он, к моему великому удивлению, завел речь о гражданской войне в Чаде в 80-е годы со знанием таких деталей и имен, что я была покорена. Откуда это простому фермеру из графства Каван знать биографию Хиссена Хабре?!
 
После нашей долгой интеллектуальной беседы он посмотрел на меня с сочувствием и выразил словами именно то, что я уже начала в этой стране чувствовать:
 
- Бедняга! Ваши таланты здесь пропадают. Они же все (он кивнул на толпу своих бравых товарищей) понятия не имеют, где находится Чад !

Надо сказать, что он был прав. Кроме Ирландии, страны Басков да Южной Африки они действительно мало что знают. 
 
На прощание Фрэнк  сунул мне бумажку со своим телефоном и взял мой номер. Конечно же, я звонить ему не собиралась. А всего через 3 часа после того, как мы расстались, у меня зазвонил телефон, и радостный голос с кьяванским акцентом сообщил мне:
 
- Я нашёл на карте город, из которого Вы родом!
 
Одним словом, Фрэнк  – чудак. Из таких шукшинских “чудиков”, без которых скучно было бы жить. Только ирландский вариант. Я долгое время избегала его, “накушавшись “ ирландских чудачеств, а он продолжал бесплодно мне названивать. И, пожалуй, я так и не открыла бы для себя, что чудак-то он совсем безобидный, если бы не одно “Ч П” в моей жизни.
 
Меня уволили (об этом я еще расскажу). Причем не сказали, за что. А я, в свою очередь, не могла рассказать об этом маме – она меня заклевала бы. Мне нужно было с кем-то поговорить, - нужно до такой степени, что я чувствовала, как задыхаюсь. А звонить было некому – я уже переговорила со всеми, с кем могла, а многих просто не было дома…. И вот тогда я наткнулась в своей записной книжке на имя Фрэнка…. 
 
Он, казалось, ничуть не удивился моему звонку и с удовольствием выслушал все мои печали и заботы.
 
- А я недавно отправил Вам письмо, – заявил он мне .-Вы его получили?

Никаких писем я не получала. Более того, у него же не было моего адреса! Начав осторожные расспросы, я выяснила, что он послал мне какой-то смутно-пламенный революционный памфлет, в котором именовал меня товарищем по борьбе, на тот адрес, что значился на печати на конверте, в котором я послала ему какую-то книжку о России. Я вспомнила своё то давнее послание – и внутренне разразилась нервным смехом: стоит ли ещё после этого задаваться вопросом, почему меня уволили? Конечно же, благородный “солдат революции” послал своё злополучное признание в революционных чувствах на мой рабочий адрес! 

Плакать, несмотря на всю плачевность ситуации, не хотелось, - настолько это было комично. Конечно же, это письмо мне никто не отдал! Но беседа про Чад, Магнитогорск и сельскую Ирландию придала мне столько энергии, что я собралась с духом и уже через неделю нашла себе другую работу. 
 
А с Фрэнком мы стали настоящими друзьями. Я подозревала, что он питает ко мне чувства более, чем. дружеские, но надо отдать ему должное, - в отличие от многих его товарищей, которые даже намного старше его, он никогда не выражал их словами или, боже упаси, действиями! 
 
- I think the world of you ! - было самое сильное выражение его чувств.
 
Иногда я находила у себя на дверной ручке моего северного дома пакет с кульком конфет и записочкой, что он “случайно проезжал мимо”, по дороге на могилу одного из ирландских патриотов в Даунпатрик (от Кавана до Дауна- добрых два часа езды!) Иногда он страстно говорил мне, что я – точно такая же, каким он был в мои годы, и что я слишком поздно родилась: нам обоим надо было родиться если не до 1798 года, то уж, по крайней мере, до 1916…
 
1798 год – любимая “волынка” Фрэнка. Если вам не нравится предмет вашего разговора, достаточно сказать одну только фразу о восстании 1798 года – и в ответ вы услышите такую пламенную речь длительностью в 2-3 часа, что можно спокойно отключиться и думать о своем. Чем дальше, тем больше я поражалась его поистине энциклопедическим познаниям. При всем при этом он оставался “человеком земли” – поразительно было смотреть на него, как он успевает все: бежит по дороге с железной решеткой на голове, чтобы поскорее перекрыть путь на соседнее поле своим коровам, тут же прыгает в машину и несется на собрание Шинн Фейн, оттуда – в Дублин в госархив (выискивать документы о своем любимом восстании или же о местной истории графства Каван в прошлом веке), оттуда – ремонтировать шиннфейновский офис у себя на месте (практически он единственный, кто все там восстановил и отделал своими руками!), оттуда – на рынок продавать одну из своих коров… 
 
Глядя на чудачества Фрэнка, я думала, что он старый холостяк (какая нормальная женщина потерпит такой образ жизни?). Оказалось, что и не потерпела… Фрэнк долго жил в Англии, как многие молодые ирландцы в 70-е годы, когда дома совсем не было работы; работал на стройках (по его словам, все английские дороги и туннели построены парнями из Донегала) и шофером…Женился поздно, на англичанке, у которой было романтическое видение ирландского республиканизма. Увы, при столкновению с суровой ирландской реальностью жизни на заброшенный ферме лондонская дамочка быстро взвыла. Успев родить за 5 лет 4 детей (старшую дочку они звали Элеонора – в честь дочери Маркса!) , она подхватила их всех и увезла с собой в Англию.. Фрэнк очень переживал из-за этого, но не подавал виду. Он никогда ни слова плохого не говорил о своей жене. Только вспоминал о том, как при ссорах он громко говорил ей:
 
-Гнилая буржуазия ! - и уходил в поле.. 
 
Когда-то в юности Фрэнк  состоял в рядах “армии” (вы знаете, какую армию я имею в виду!). Его младший брат Филип умер безвременно молодым, выйдя на свободу с подорванным здоровьём после забытой ныне всеми голодовки протеста в тюрьме Портлиш, и Фрэнк  до сих пор каждый день думает о нем.
 
- Мой брат – вот это был мужчина для тебя! – не устает он повторять, забывая, однако, о том, что Филип был всего лишь на два года его моложе и на 18 лет старше меня…
 
Слушая Фрэнка, начинаешь задаваться вопросом, сам ли он отошёл от армейских дел, или его “попросили”. Ибо нет, пожалуй, во всей Ирландии человека, который до такой степени не умеет держать язык за зубами! Чего я только не услышала от него! Рассказы о многочисленных лондонских приключениях – с апофеозом из того, как за ним гналась полиция, когда он пытался сфотографировать какой-то завод по производству слезоточивого газа. Истории о том, как фермеры делали взрывчатку из удобрений. Рассказы о различных героях, многих из которых уже давно нет в живых (он был лично знаком с Фрэнком Стаггом, умершим в английской тюрьме на голодовке протеста), о побегах из тюрьмы, совершенных нашин общим другом Финтаном. Он даже организовал для меня один раз ночевку в одном из мест, которые именуются “безопасный дом” – на одной из ферм, где когда-то прятались беглые добровольцы ИРА! Было очень интересно слушать её хозяйку, когда та делилась со мной воспоминаниями. 
 
Но он же мог и ляпнуть по телефону что-нибудь такое, чего никогда не ляпнула бы даже я, с моим ограниченным советским опытом конспирации. И вообще, чем. дольше я с ним общаюсь, тем больше он напоминал мне героя Юрия Никулина из “Бриллиантовой руки”: “Лопух! Такого возьмем без шуму и пыли!” 
 
Фрэнк очень любил, когда я посещала его родные края - Каван. Он рад был показать
его чужестранцам и знал буквально все о каждом холме. С ним, однако, приходится быть с ним очень терпеливой: посещая Каван, я привыкла к тому, что Фрэнк  может опоздать на час тебя встретить и приехать в замызганном виде, но осудить его не поворачивается язык, когда он, вытирая пот со лба, сообщает тебе, что только что отелилась одна из его коров, и он не мог покинуть её в таком состоянии… В Каване, как и во всей сельской Ирландии, - другие понятия о времени. Если люди говорят тебе, что что-то займет 15 минут, это может длиться сколько угодно - от получаса и до двух часов. Бороться с этим - все равно что пытаться плыть вверх по течению  водопада. К этому надо просто привыкнуть.
 
Фрэнк  помог мне узнать сельскую Ирландию так, как её не узнаешь из окон
туристских автобусов. Это с ним вместе я бегала по полю, загоняя его коров на другое - до ушей перемазалась в грязи и открыла для себя, что тяжелые на вид коровы бегают со скоростью олимпийских спринтеров! Я  побывала в сельских домиках, где до сих пор нет
современных удобств, и которые так напомнили мне о том, где я сама выросла. Я познакомилась с другими ирландскими чудаками, большинство из которых действительно были старыми холостяками, - ибо ирландский фермер, в отличие от наших соотечественников, ни за что не стал бы жениться, пока не был уверен, что он может прокормить большое семейство. У многих этот процесс затянулся настолько, что о женитьбе уже не хотелось и думать.
 
С Фрэнком  они обращаются по-свойски: когда он в Дублине, заходят к нему домой (двери в Каване до сих пор не запирают!), пользуются его телефоном… Он возит в город за покупками тех из них, у кого нет своего транспорта, - и это считается настолько само собой разумеющимся., что ни ему не приходит в голову отказать, ни им - то, что он может им отказать.
 
Безотказную натуру Фрэнка открыли для себя недавно и наши бывшие соотечественники из Литвы и Латвии, которые появились в этом скромном уголке Ирландии в качестве рабочей силы на той работе, которую не хотят выполнять избалованные “кельтским тигром” ирландцы. К одной паре литовок он питал особые дружественные чувства. Литовка Вида занимала в его жизни примерно то же место, что и я, - предмета поклонения, хотя мы достаточно разные. Мы обе это знали и даже как-то узнали друг от друга о том, что он советовал нам обеим подстричься - потому, что такая прическа больше напоминала бы ему его английскую супругу…Вида была лаконична насчёт Фрэнка:
 
- Какой замечательный человек, какой добрый человек! Если бы у  меня был такой муж, я бы его выгнала, потому что он всем помогает, а я хочу,  чтобы это было только для меня…
 
Иммигранты из Восточной Европы настолько поразили воображение не привыкшего
к иностранцам у себя на селе, но самого хорошо помнящего, что такое быть иммигрантом Фрэнка, что он знакомится практически с каждым новоприбывшим лично. Втайне мечтает выучить русский язык -до сих пор язык межнационального общения для всех них здесь . А меня держит часами на телефоне, рассказывая мне до мельчайших подробностей все проблемы, испытываемые в данный момент Видой, Тамарой, Валерой, Евгением или Ниной… Некоторые наши общие ирландские друзья сердятся на него, говоря, что он позволяет нам всем пользоваться его добротой. Возможно, что и так. Но как можно отказаться от такой добросердечной, “старомодной” помощи, не имеющей ничего общего с американским циничным выражением “there is no such a thing as free lunch "? Бедные американцы, им никогда не понять, что there is such a thing, in Ireland, in county Cavan !
 
Были у Фрэнка и недоброжелатели, конечно. “На тропе войны” он находился с
шиннеровскими женщинами, так напоминающими мне булгаковскую “женщину,
переодетую мужчиной”. Особенно с двумя местными сестрами, которых он обвинял в пьянстве и развратном образе жизни.
 
- Aine is a sexual predator ! - любит он повторять с брезгливостью об одной из них. Фрэнк буквально ликовал, когда Онью отослали в Америку, выражая надежду, что там она и останется. Это же приводит и к его трениям с “leadership ”, которое считает, что женщин надо выдвигать на (все равно вторые!) ведущие роли не по деловому, а чисто по половому признаку. Только невероятное ирландское упрямство  его и его однодумцев предотвратило сестру Оньи от того, чтобы быть выдвинутой в качестве кандидата на выборах в парламент… Все равно всю работу пришлось бы делать таким, как он, - а такие, как она, только и умеют, что ездить повсюду с речами.
 
Иногда я обижала на него, но крайне редко. Посудите сами - не обиделись ли бы вы, если он обещал подвезти вас в аэропорт, до которого 6 часов езды, а сам все не появлялся и не появлялся, так что вы в панике вызвали такси и заплатили за эту поездку столько, сколько стоит самолет до Москвы? А оказалось, что он приехал за вами через полчаса после этого, - потому что его “сосед попросил завести кафель в графство Фермана”!
 
Но это мелочи жизни. По большому счёту на Фрэнка всегда можно надеяться.
 
- Ты - это я! Я точно таким же был в твои годы! - любил повторять он мне.

Так что вы предупреждены о том, с какого рода фруктом вам  приходится иметь дело в моем лице! По крайней мере, если верить  Фрэнку из Кавана…

****
...Свободная от работы в банке неделя была для меня как нельзя кстати: я буквально на пару дней прилетела домой, чтобы забрать в очередной раз с собой свое семейство. Я была уверена, что теперь-то уже все будет в порядке: ведь уже утряслось все с документами, и жить есть где. Осталось только найти Лизе подходящую школу (в отличие от мамы, я уже смирилась с мыслью, что в нормальную школу она ходить никогда не сможет) и самое главное - врача!
 
Я попыталась уже было разузнать в своем городке о возможностях ее лечения- потому что в отличие от СССР, где любой нуждающийся человек мог сам спокойно записаться на прием в поликлинике к любому специалисту (хирургу, окулисту, невропатологу)- и быть принятым им в тот же день или в крайнем случае, через пару дней - здесь попасть туда можно было только по направлению терапевта, да еще и, как оказалось, во многих случаях приема у специалиста надо было ждать несколько месяцев: такие на него были очереди! Специалисты здесь были не в каждом городе, как у нас, а зачастую только в одной больнице на всю провинцию.
 
Местный терапевт, к которому я пришла - пожилой дедушка, такой пожилой, что казалось, он меня не слышит, а спит в своем кресле, когда я с ним говорила - неожиданно проснулся и наорал на меня, когда понял, что я мигрантка. Смысл его бурного выступления сводился к тому, что «ездят здесь всякие, только загружают зря наши медицинские учреждения». Какое там сострадание к больным детям, какая клятва Гиппократа! Не знаю, как я удержалась и не прибила его в кресле его же пресс-папье. Ведь из-за такого вот горе-лекаря Лиза и осталась на всю жизнь инвалидом...
 
Маме новый дом понравился - но, как и обычно, одобрение свое она высказала в весьма сдержанных формах.  В отличие от того, в каких формах она обычно выражает свое по поводу чего-либо негодование...
 
Я старалась подумать обо всем, когда его покупала - о виде из окон и о близости магазинов и транспорта, о том, какие будут соседи, и о расстоянии до больших городов. Но больше всего, конечно, меня привлек здоровый, чистый воздух - морской или горный, в зависимости от того, в какой части городка ты находился. Городок процентов на 70 был католическим, но протестантов никто не обижал. Я, например, жила в таком месте, что моя соседка справа была католичкой, а сосед слева- протестантом, и они очень хорошо друг к другу относились. И все-таки большая часть протестантов жила на другом конце городка, у подножия горы. Это было сразу заметно по тому, насколько зажиточнее и роскошнее были тамошние дома. «Граница» пролегала по мосту через впадающую там в море местную горную речку, который пересекал Главную улицу в самом ее конце. Именно «за границей» протестантские пожилые пары важно и медленно прогуливались каждое утро по набережной (удивительное дело, я научилась отличать их даже по лицам и манерам!) Хотя здание местной масонской ложи стояло на «католической» территории, зато оранжистская ложа - там, где этого и можно было ожидать. В масонской ложе были, как это принято, наглухо забиты все окна - чтобы никто не знал, что там происходит внутри.  “Без окон, без дверей, полна горница людей»
 
Летом в городок местная благотворительная организация привозила «детей Чернобыля» из Белоруссии- на две недели. Их размещали в семьях, которые на это время  всячески стыдливо замалчивали протестантско-католический вопрос: в организацию эту входили как те, так и другие. Детям городок очень нравился: в Белоруссии нет моря и гор, а ведь они не  видели здесь ничего другого - ни типичных для Северной Ирландии уличных сражений с полицией, ни  оранжистских парадов. Тех же, кто их сюда возит и восторгается за две проведенные здесь недели местной «цивилизацией», так и подмывает спросить: скажите, Вы когда-нибудь жили в стране, где с коровников и церквей свисают парамилитаристские флаги? Вы когда-нибудь проезжали жарким летним днём по морскому побережью, вдруг натыкаясь на лежащего в кустах иностранного солдата, целящегося непонятно в кого из автомата? Вы когда-нибудь были в городе на пасхальных гуляниях – все вокруг принаряженные, с семьями, с детьми, едят мороженое, - когда мимо проезжает БТР, с макушки которого свешивается целaя пачка этих иностранных солдат, и все они целятся из своих автоматов в эту толпу и в этих детей?

Нет? Значит, Вы не еще не знаете, что такое жизнь в Северной Ирландии.
 
Часто меня преследовало чувство нереальности вокруг меня здесь происходящего. Например, жаркий летний день. Зрелые низкорослые хлеба темно-золотого цвета гнутся к земле под тяжестью своих колосьeв. По дороге навстречу мне движется колонна темных, массивных машин. “Комбайны! » - по советской ещё привычке думаю я. И тут же вижу, что ошиблась: это все те же “броневички”…
 
Именно через местных благотворителей познакомилась я с первой в моей жизни местной протестанткой - с госпожой Адер. Вэнди.
 
Когда Вэнди была молодой, она была, наверно, ужасно похожа внешне на принцессу Диaну. Только не такая грустная. Хотя (а может быть, как раз потому что) жизнь её не баловала: Вэнди начала работать в 14 с небольшим лет, секретарем в адвокатской конторе, налгав о своем возрасте. Потом вышла замуж за фермера и мясника по совместительству, который обращался с ней совершенно по-свински… Вэнди не любит вспоминать об этом, но может открыть вам свою душу, если узнает, что у вас был похожий опыт. Совершенно нестандартно для того времени, когда она была молодой, она посмела тогда развестись с ним. Много лет спустя вышла замуж второй раз. Но и второй муж был ненамного лучше. Несколько лет назад Томми тяжело заболел и умер - и Вэнди осталась вдовой. Не легкомысленной - но по-настоящему веселой. В плане жизнерадостности.
 
Вэнди - вдова оранжиста, пресвитериaнка (как она с гордостью говорит, её церковь - самая прогрессивная из всех пресвитериaнских церквей!) и представительница общины, которая мне была знакома гораздо меньше, когда я приехала на Север Ирландии.  Знакомство с ней не только помогло мне лучше понять её общину - оно позволило мне глубоко почувствовать то, что теоретически я, конечно, знала: среди протестантcкого населения Севера далеко не все такие мракобесы, как оранжисты Портадауна,  взрослые, часто пожилые дяденьки, сравнивающие сегодня себя , "бедненьких и обиженных" … с 6-10- летними католическими девочками из Ардойна, которых не пускает каждый день в школу толпа лоялистских хулиганов. 

Чтобы разогнать страх и не слышать грязных ругательств в свой адрес, эти малышки хором пели поп-песни по дороге в школу и обратно…. "За детство счастливое наше спасибо, родной Тони Блэр!" – тот, который собирается бороться по всему миру с Бин Ладеном, но не способен даже обеспечить безопасную дорогу в школу маленьким детям в своей собственной юрисдикции! Вэнди, наверно, испугалась, если бы услышала эти мои слова. Любое «радикальное» слово (хотя что радикального в том, чтобы обеспечить детям безопасную дорогу в школу в "демократической" стране, я не знаю!) пугает её. Она испугалась, когда я гневно обрушилась на власть предержащих за длиннющие, многомеcячные очереди на элементарный прием к специaлисту в больнице - из-за нехватки денег в бюджете. "На то, чтобы бомбить Югославию и Ирак, у них, небось, деньги были!" - заявила я ей и увидела, как ей стало страшно от моих слов… Такая вот здесь демократия.
 
Но Вэнди, конечно, далеко не одобряет то, что происходит в Ардойне. Когда я ещё совсем мало была знакома лично с североирландскими протестантами, я заметила, что в толпе их можно "вычислить ", отличить от католиков по какой-то внутренней замкнутости, застенчивости. Очень многим из них ужасно стыдно за то, что вытворяют лоялисты "во имя протестантcкой веры", и они вовсе не хотят быть отождествленными с ними. Только боятся громко что-то сказать. Так и в случае с Вэнди. Однажды она пришла ко мне домой, вернувшись из Белфаста, куда она всегда ездит крайне неохотно, со словами: "Я сегодня побывала в бандитской стране!"  "Бандитской страной" на Севере обычно называют  республиканскую непокорную британцам Южную Арма, и я только-только собиралась с удивлением спросить Вэнди, а что это она там делала, когда она вздохнула и сказала мне: "На Шанкилле , я имею в виду!" То есть, среди своих же "собратьев по религии".
 
Мы познакомились с Вэнди случайно. После того, как я поместила обьявление на стенке местного супермаркета, что я даю уроки русского языка всем желающим. И вот тут-то оказалось, что такой человек, как я , уже давно и безуспешно разыскивается  здесь членами той благотворительной группы - для перевода с русского детских писем… Когда Вэнди и Мэри - обе члены этой группы - пришли ко мне, они как-то ненароком, но почти сразу рассказали мне, что Мэри - католичка, а Вэнди - протестантка. У меня тогда не было ещё даже мебели, и сидеть нам пришлось на полу на матрасе. Мгновенно по-деловому оценив обстановку, Вэнди  немедленно взялась за дело -  хотя её никто ни о чем не просил - , и уже спустя всего месяц мой дом был набит битком подержанной, но весьма хорошей мебелью, которой она понасобирала по своим многочисленным друзьям. 
 
Очень скоро Вэнди оказалась мне своего рода "второй мамой" (пока со мной не было моего семейства) - и она даже сама немножко гордилась этим, когда нас где-нибудь в очереди спрашивали, не мама и дочка ли мы. Своих детей у Вэнди нет. Только собачка, но к этому я ещё вернусь.
 
Вэнди как вдова оказалась также незаменимой, когда я не могла справиться с каким-то мужским делом по хозяйству, вроде установки стирaльной машины или починки газовой плиты. Хотя мне ужасно неудобно было её "эксплуатировать ", и я старалась отплатить ей чем-то хорошим.  Осталось в памяти , как  Вэнди помогала мне купить стиральную машину. Это был, если хотите, такой небольшой, но oчень интересный  урок для меня тому, как строятся здесь непростые человеческие отношения. 
 
Я нашла в газете обьявление о продаже подержанной стиральной машины по доступной цене.  Я попросила Вэнди о помощи - ибо без машины довезти стиральную машину до моего дома из Белфаста нереально. Она надела очки и внимательно посмотрела на обьявление в газете.
 
- Сейчас я разузнаю, в каком это райoне! - сказала она мне, набирая номер телефона. - Алло! Мы прочитали ваше обьявление о стиральной машине. Она действительно в хорошем состоянии? Да? Так… А в каком райoне Вы живете? Так, так,…. Я, кажется, знаю, где это… Простите, а как Вас зовут? Хорошо… Так как туда лучше доехать? Извините, а фамилия Ваша как?
 
Услышав сказанную ей фамилию хозяина стиральной машины, Вэнди просияла такой таинственной, почти заговорщической  улыбкой, - и добавила в трубку:
 
-Да, кстати, меня зовут госпожа Адер!
 
Хозяин, судя по его имени, фамилии и месту жительства, оказался "своим человеком" - и за машиной можно было ехать "безопасно". Мне это было не только странно и немножко смешно наблюдать, но и  грустно. Разве человеческая это жизнь? Соблюдать подобные предосторожности проходится, кстати, не только предcтaвителям общины Вэнди: Мэри с нервным хохотом рассказывала мне о том, как когда она и её муж  были студентами, она всегда выбирала жилье в Белфасте, как истинная женщина, не по райoну (как делает любой здравомыслящий здесь человек), а … по красивой мебели в доме. Что постоянно приводило к таким ситуациям, когда ей и мужу приходилось по ночам баррикадировать двери и как единcтвенным католикам на улице, всю ночь сидеть, дрожа после получения угрожающих писем. Либо вообще, приехав на новое место, уверять всех, что их зовут не Мэри и Бернард, а Вэнди и Алан - для маскировки!
 
Но вернемся к нашей стиральной машине. Продававший ее молодой человек - весьма приятных манер и наружности - был медбратом по уходу за пожилыми людьми. Тоже, естественно, за "своими" (мало кто решается перейти в этом плане “границу”!). Жил он в восточном Белфасте - в самом что ни на есть "гадюшнике". В соседних домах были  повыбиты все окна, вокруг полоскались на ветру многочисленные парамилитаристские флаги всех цветов. Молодой человек собирался уезжать из этого квартала, а в новом доме эта машина была для его кухни слишком велика. Вэнди, помню, все ещё подталкивала меня локтем: мол, смотри, какой орел пропадает! Но увидев, что я особого энтузиазма в его адрес не высказываю (примерно как герой старого фильма с Луи Де Фюнесом о раввине Якове, Мохаммед Ларби Слиман, когда ему представили рыжеволосую еврейскую красавицу Ханну!), на обратном пути доверительно сказала мне:
 - Ах, он такой милый молодой человек, что он, должно быть, гей! Только геи бывают такими хозяйственными и приятными!- и сама же раcxохоталась.
 
Вэнди - человек активный и веселый,- хотя зачастую она, видимо, просто заставляет себя  подняться с постели  и -  "марш вперед, труба зовет!" Ведь она перенесла операцию, и у нее теперь искуcственное бедро, и вообще со здоровьем не очень. Но она не думaет об этом и постоянно таскает тяжелые мешки пожeртвованного ей соседями для белорусской деревни добра.  Она занята, наверно, в добром десятке благотворительных организаций, ходит в различные кружки, чему-то все время учится, замечательная рукодельница и не по-западному сама варит каждый год варенье.
 
В моем представлении протестанты казались мне не просто замкнутыми, а очень серьезными и хмурыми людьми (например, Иaн Пейсли даже запpещает своим прихожанам танцевать впoлне невинные ковбойские танцы "стенка на стенку", заявляя им , что это смертный грех!). Но Вэнди - большая хохотушка и даже проказница. Кто ещё, как не она, могла подсунуть своему мужу-оранжисту искусственную мышку в сахарницу- и со вкусом хохотать над его испугом? Кто может спокойненько заявить, придя к вам и увидев, что вы поставили у себя в саду  металлическую арку для ползучих роз :"А, это вы к 12-му готовитесь?" .
 
Правда , на некоторые её высказывания моя реакция была неоднозначной. Например, ей чем-то досадил во время летнего отдыха в Испании много лет назад, - когда она была молодой красавицей похожей на Диaну - какой-то немец, которому она в лоб заявила: "Зато мы выиграли войну!" - на что я даже переспросила её: "Кто-кто это выиграл войну, Вэнди?"

Как же мы уживались, как мы могли дружить - я с моими "прошиннеровскими" симпатиями  и она, вдова оранжиста?  Очень просто - пользуясь мудростью североирландского народа, о некоторых вещаx мы просто не говорили друг с другом. Я знала, что я только обижу её, если начну об этом, а она, хоть и не очень-то в курсе моих политических взглядов, как и большинство здешних людей, о политике говорить вообще не любила.  Один раз она доверительно сказала мне:
 
-Ой, не знаю я насчёт этой местной Ассамблеи, Женя! Думается мне, у нас там полно гангстеров!
 
Вероятно, Вэнди имела в виду министров от Шинн Фейн. Я поспешила её утешить:
 
- Ничего, Вэнди, не волнуйся! У нас в России тоже!
 
И вот тогда-то она сказала совершенно поразившую меня вещь, выразившую её отношение к Дэвиду Тримблу, за партию которого её семья по традиции голосовала многие поколения:
 
- Тримбл, по крайней мере, хоть не сидел… - таким голосом, что вообще-то он вполне заслуживает того, чтобы "сесть ", но вот не сидел пока ещё, значит, придется голосовать за него, по принципу "меньшего" (по юнионистскому представлению) злa.
 
Вэнди никогда не высказывает ненависти к  ИРА (хотя невозможно представить её себе голосующей за Шинн Фейн на выборах). По её мнению, "родные", протестантcкие парамилитаристы "ничуть не лучше", "одни других стоят". Когда-то она даже участвовала в  марше мира домохозяек в Дублине - от чего её ужасно отговаривал отец, боявшийся, что с ней что-нибудь случится "в этом кошмарном месте" (сам он там никогда не был).
 
У Вэнди весьма много общего с её ровесницами-католическими женщинами. Например, все они любят одну и ту же музыку и сходят с ума по Даниэлю О’Доннеллу, Доминику Кирвану и Чарли Ландсборо. Один раз я подверглась настоящей пытке со стороны Вэнди - когда она начала показывать мне видео Чарли Ландсборо с зануднейшей (на мой вкус) кантри-музыкой и дотянула это почти до полуночи…
 
И все -таки есть в ней что-то другое, более, пожалуй, утонченное, - и глядя на нее и общаясь с ней, а потом вспоминая республиканских  женщин из Белфаста (многие из которых провожают утром детей до школы… в пижамах, потому что после этого они возвращаются домой и ложатся спать, им просто лень лишний раз переодеться!), понимаешь, почему Лидер в ранней юности, пользуясь своей далеко не католической фамилией, приударивал именно за протестантcкими девушками…
 
Что я действительно поняла и почувствовала, поообщавшись с Вэнди, - так это то, что у её общины действительно другая культура, другие ценности, другие взгляды на прошлое. Это чувство было очень сильным , когда она с гордостью показывала мне медали, полученные её дядей в  первой мировой войне. Для меня - как и для большинства ирландцев- первая мировая война не говорит ни о чем. Не вызывает не то что чувства гордости - хотя мой собственный прадед тоже в ней участвовал - но и даже вообще каких-то чувств, кроме жалости за бессмысленную потерю жизней в империaлистической бойне. Для североирландской протестантcкой общины первая мировая война была как у нас Великая Отечественная для старшего (и даже ещё моего) поколения: " только вчера"…  Полиция для Вэнди - как и для всей её общины - просто обыкновенная полиция. Не ненавистная охранка, как для большинства католической общины. И трудно её в этом винить: ведь  с её-то общиной она действительно ведет себя как обыкновенная полиция!
 
Довелось мне с Вэнди побывать и в протестантcкой церкви на службе - хотя я, как атеист, отнеслась к этому без особого энтузиазма, я не могла поступить иначе, ибо дело было перед Рождеством, а у Вэнди умер её главный друг - её единственная собачка… Вся в слезах, хотя она из гордости и пыталась этого не показывать, она попросила меня съездить с ней в её церковь. Как я могла такому отказать? И хотя пастор, естественно, вцепился в меня мертвой хваткой, думая, что нашел во мне новую прихожанку, Вэнди не дала меня в обиду и строго заявила ему, что я всего лишь "временный посетитель".
 
Это же чувство "другого" , незнакомого было у меня и когда мы посещали её подругу - недавно овдовевшую протестантcкую фермершу. У большинства из них - родственники и крепкие семейные связи с Шотландией и Англией. До сих пор. Я думаю, что очень жаль, что североирландские протестанты живут так замкнуто и не пропагандируют свою действительную культуру (например, те же шотландские танцы!) для "широких масс" : ведь действительно, если посмотреть на поверхности, то кажется, что единственным проявлением "культуры" северных протестантов являются воинственные оранжистские марши. Много говорят в последнее время и о наличии у здешних протестантов своего языка  - так называемого "ольстерско-шотландского", хотя на деле на нем никто практически не говорит. Это своего рода местный диaлект английского, который распространен среди них даже менее, чем южноафриканский африкаанс среди африканеров. Но похвально уже то, что люди  развивают что-то свое. Ведь это здесь они называют себя  "британцами", а  во время поездки в Англию, к их негодованию, заслышав их акцент, англичане называют их всех "ирландцами"…
 
Но Вэнди не стала бы негодовать по поводу этого. Она очень хорошо выразила для меня самочувствие стольких многих здравомыслящих людей  из её общины в этом меняющемся мире, - после своей поездки в Лондон.
 
- Я стояла и смотрела на военный оркестр  около королевского дворца, когда он вдруг заиграл ирландские мелодии. И во мне проснулась гордость - нашу музыку игрaют! Я из этих родом мест!
 
И именно в этих простых её словах - хотя она, вероятно, сама того не подозревает - свидетельство того, что у Ирландии будущего, единой Ирландии, есть вполне серьезный шанс на мир и равенство для всех её граждан.
 
Мама и Вэнди быстро подружились - даже не зная языка друг друга. А вот в самом городке маме показалось очень скучно...

-Зато здесь природа красивая, - сказала я,- В конце концов, мы же не развлекаться сюда приехали...

- Ты только с партизанами своими здесь не связывайся, - сказала мама, увидев окруженные колючей проволокой полицейские участки с вышками и военные «броневички».  По советским понятиям, конечно, это выглядело дико. - В Дублине –это другое дело, а здесь не надо!
 
На очередь к специалисту - невропатологу, самому здесь известному нам все-таки удалось Лизу записать (помог другой терапевт - после того, как он ее увидел). Ждали мы приема почти полгода. Я возлагала на него большие надежды, тем более, что этот невропатолог работал и в Лондоне, и даже в Париже. Но нас ждало очередное разочарование. Никто не ждал от него, разумеется, чудес, но нам хотелось хотя бы получить полный диагноз и прогноз на будущее, плюс какие-то лекарства.
 
Маленький, похожий лицом на Донатаса Баниониса, доктор этот больными совершенно не интересовался. «Он сидит, а денежки идут... ой какие крупные деньжищи!»- казалось, что эта песня была написана про него. Даже у нас в постперестроечной России врачи проявляли еще - видно, по привычке!- большее участие к пациенту, чем он: «А давайте вот это попробуем... А если не поможет, то вот это... а знаете, еще хорошо вот такая травка помогает...»
 
Западные врачи не знают ничего ни о каких травках – «это мы не проходили, это нам не задавали». Больше того - у них, как у героев Аркадия Райкина, пришивавших к костюму пуговицы, «узкая пс-лизация». То есть, специализация. Например, данный доктор специализировался по эпилепсии. И диагноз мог поставить и лечение назначить только в отношении нее.
 
- А как насчет восстановления речи, поведения, каких-нибудь лекарств для активизации коры головного мозга?- забросала его вопросами и названиями лекарств моя мама, проштудировавшая дома все медицинские энциклопедии и посетившая с Лизой всех, каких было только можно у нас дома врачей. Он только виновато улыбался и разводил руками: ни об одном из этих лекарств, известных у нас любому мало-мальски квалифицированному невропатологу, он даже ни разу не слышал. Даже латинские их названия ни о чем ему не говорили - ведь это «светило» специализировалось только по эпилепсии, а все эти лекарства не имели к ней отношения... Таких же специалистов, которые были знали как лечить не одно, а все возможные поражения головного мозга и чего при них ожидать, тут просто-напросто не существовало. Такое здесь дают образование.
 
Я посмотрела еще раз на его жалкое, затюканное лицо (он был католик, а они среди врачей были в меньшинстве), и мне даже жалко его стало. Бог с ним, пусть хоть от эпилепсии Лизе что-нибудь выпишет.  И сделает скан. А мы будем продолжать искать, где ее лечить.
 
Скан он тоже делать долго не хотел и упирался - это дорого стоит, да зачем это вам?... Пришлось на него как следует поднажать - и он в конце концов сдался...
 
... На работе я по ночам бродила, чтобы не заснуть, по интернету - и нашла там информацию о кубинском лечебном неврологическом центре. То, что рассказывалось там о нем, после западных «экспертов» казалось сказкой. Вот бы куда отвезти Лизу!....

Для самих кубинцев лечение там было, естественно, бесплатное, а для иностранцев из стран Третьего мира - со значительной скидкой. Я жила не в стране Третьего мира, но это не значило, что у меня были такие деньги. Ни родных, ни знакомых с такими деньгами у меня тоже не было. Я написала  по электронной почте на Кубу, объяснив нашу ситуацию, и стала ждать ответа....

Жизнь постепенно опять входила в колею: неделю я проводила в Дублине, неделю - дома. Если, конечно, можно считать это нормальной жизнью: тот, кто сам не работал в ночную смену, возможно, думает, что она оставляет тебе возможность заниматься чем-то другим днем. Думала так и я, пока не попробовала, что это такое. Мои биологические часы были совершенно сбиты с толку: спать хотелось круглые сутки, вне зависимости от того, сколько часов мне удавалось подремать днем. Ездить домой каждое утро после ночной смены у меня не хватало физических сил, и я договорилась с Адрианой, что я смогу спать после работы днем у нее дома - на диване в зале. Все девочки днем работали, и я вроде бы никому не должна была помешать. Я только спала там - не ела, не мылась и не смотрела телевизор. Наступало утро, я завтракала блинами с кофе где-нибудь по дороге с работы на автобус до Клонсиллы, садилась в него - и сразу же забывалась тяжелым сном, даже если на мне были наушники, в которых гремела музыка... С трудом заставляла я себя проснуться ближе к конечной остановке. Ватными ногами, не чуя под собой земли добредала до Адрианиного дома. У них в доме была сигнализация, и я очень боялась, что спросонья забуду ее отключить, когда открою дверь. Там я снопом сваливалась на диван и спала часов до 4: надо было успеть уйти до возвращения моих бывших коллег по работе - опять же чтобы никому не мешать. Таким образом, с половины пятого до 9 вечера мне еще надо было где-то слоняться, и я зачастую приезжала на работу раньше времени, особенно в плохую погоду, и сидела там - что вызвало в банке (естественно, за моей спиной) многочисленные пересуды...

В выходные, когда девочки-итальянки были дома, я после своей ночной смены уезжала домой на Север. Уже стало тепло, и я часто отсыпалась после работы дома во дворе в гамаке... Я уставала до такой степени, что ничего вокруг не видела и не слышала: только заворачивалась поплотнее в одеяло, вдыхала свежий морской воздух и засыпала – до самого последнего автобуса обратно. Гамак слегка раскачивался на ветру...

Было нелегко, но я крепилась. В свободную от работы неделю старалась развлекать маму и Лизу как могла - скоро уже мы объехали весь Север так же, как в свое время объехали весь Юг. Помню, как мы первый раз втроем оказались в Дерри: нас очень удивила дешевизна тамошней гостиницы (нам даже предложили роскошный номер- люкс с отдельной комнатой с телевизором и стерео-центром). Только когда мы до Дерри добрались, поняли мы, в чем было дело: это был день одного из парадов Мальчиков-Подмастерьев - здешних оранжистов. Здровенные в летах «мальчики» маршировали в католическом центре города, а католическая молодежь забрасывала их и полицию бутылками с зажигательной смесью. Конечно, ни один нормальный человек в Дерри в такой день не поехал бы - отсюда и снижение цен! У мамы разгорелись глаза при виде побоища:

- Ух ты... Никогда такого не видала! Ты иди с Лизой в гостиницу, а я пойду посмотрю...

Отговорить ее мне не удалось: мама пристроилась сбоку к телегруппе CNN и сделала вид, что она с ними... Вернулась она где-то через полчаса, разгоряченная увиденным:

- Дома расскажу- никто не поверит!

 Все это время я наблюдала за теми же беспорядками по экрану телевизора в гостиничном номере - в прямой трансляции...

Иногда удавалось мне заняться и чем-то для себя: например, посещать в течение недели летние курсы ирландского языка в северном Белфасте, в летней школе МакКракен. Правда, это была, к сожалению, рабочая неделя - и мне пришлось ездить в Белфаст из Дублина на поезде после ночной смены, заниматься там целый день на языковых курсах, а потом ехать обратно на работу. Спала я только по дороге туда и обратно,  в поезде.

Эта летняя школа ежегодно открывает свои гостеприимные двери в северном Белфасте, в местном клубе в районе Нью-Лодж, прославляемом в стольких республиканских балладах. Названа она  так в честь брата и сестры МакКракен, Генри Джоя и Мэри Энн, посвятивших свои жизни делу освобождения Ирландии в конце XVIII века. Здесь можно пройти интенсивный курс ирландского языка, ирландских танцев, музыки и песен, драмы, прослушать лекции, посвященные языку и культуре обеих традиций Севера Ирландии - ирландской и ольстерско-шотландской. Ирландский язык считается очень трудным. Однако нет ничего невозможного для тех, кто по-настоящему хочет выучить его. На занятия в Школу МакКракен ходили люди самых различных возрастов, и не только из Белфаста: многие специально приезжали из графства Даун, из Дерри, из Арма и других городов. Обстановка в школе была типично ирландская - очень непринужденная, после каждых 3 устных уроков, на которых учили основам разговорной речи, устраивался "урок пения", с изучением ирландских народных песен. А завершались занятия проведением интернационального вечера, с участием представителей групп этнических меньшинств, населяющих Белфаст: китайцев, индусов, арабов, африканцев...

- Не секрет, что в сегодняшней Ирландии традиции сохранения в повседневном употреблении ирландского языка сильнее всего вовсе не на западе страны - в Коннемаре, как часто думают иностранцы, а на её севере - и, в частности, в Западном и Северном Белфасте, где отношение к языку политизировано, а его знание помогает людям сохранить и подчеркнуть свои корни, свои традиции, свою историю, - рассказывал мне один из преподавателей школы. - Ирландский язык из нас в буквальном смысле слова "выбивали" веками, почти 8 столетий. Родители заставляли детей учить дома английский, потому что это был единственный способ выжить, хоть как-то продвинуться вверх по жизненной лестнице. Учителя в школе давали родителям домой деревянную табличку, и если ребёнок дома говорил по-ирландски, родители били его и отправляли его на следующий день в школу с этой табличкой на шее, чтобы об этом знали все... Там ему от учителей доставалось еще раз. До сих пор у ирландцев - даже тех, кто хочет выучить язык - существует к нему двойственное отношение. Ирландский был "языком бедноты", признаком "отсталости" - и подсознательно многие люди, особенно в Ирландской Республике, до сих пор стыдятся пользоваться им. Не помогло ситуации и то, что против языка выступил в свое время такой великий ирландец , как Даниэль О'Коннелл – "Освободитель", помогший католикам добиться эмансипации в прошлом веке, а настоящей катастрофой для "Гэлтахт" - районов страны, где ещё говорили по-ирландски, стал в середине прошлого века "картофельный" Великий Голод, унесший жизни более миллиона ирландцев и вызвавший массовую эмиграцию из страны, особенно с её Запада. Возрождение ирландского языка в качестве разговорного в Белфасте было связано непосредственно с движением за гражданские права конца 60-х годов. Многие взрослые люди, никогда не знавшие языка, взялись его изучать. В отличие от Ирландской Республики, где язык этот изучается в школах (хотя и в пассивной форме: говорят, что ничто так не губительно для изучения его, как те абстрактные, оторванные от жизни методы, которые применяются там!), на Севере таких школ не было. Они начали создаваться по инициативе и на деньги, собранные родителями детей. Государство до самых 80-х годов отказывалось их финансировать и даже сейчас оказывает весьма ограниченную поддержку. Причины, конечно же, политические - ведь ирландский язык стал своего рода оружием республиканских заключенных в британских тюрьмах: они общались исключительно на нем, для новичков устраивали курсы; многие стали даже писать целые поэмы по-ирландски, как, например, республиканский герой Бобби Сэндс, который выучил язык самостоятельно...

Слушая этот полный драматизма рассказ, я еще раз думала о том, насколько же бессовестны те в  бывших советских республиках, кто сегодня утверждает, что русские «подавляли» там национальную культуру и чуть ли не уничтожали местные языки. И как только язык поворачивается! Еще в 20е годы советские ученые разработали письменность для многочисленных малых (и не только) народов СССР, у которых ее в дореволюционное время не было. Многие малые языки были спасены от вымирания. Во всех республиках были школы с обучением на местном языке. Театры (например, знаменитый театр в литовском Паневежисе, куда даже русские, не знавшие литовского языка совершенно, стремились попасть на спектакль), книги, газеты (у меня лично дома до сих пор лежит большая коллекция газет почти на всех советских языках, включая, например, ногайский, собранная мною благодаря моим подругам по переписке еще в 9 классе). В каждой республике была своя киностудия – интересно, где большинство из них сегодня? Да, к сожалению, многие русские, переезжавшие по работе жить в другие республики, не учили местные языки, хотя и подолгу там жили. Но представить себе, чтобы русские учителя били, например, украинских школьников, навешивая им на шею таблички за каждое использование украинского слова, как это делали «цивилизованные» англичане.... Да такое у нас и в страшном сне никому не приснилось бы!

В другой раз дублинское руководство организовало визит в Белфаст для молодых членов партии - с ночевкой в его республиканском пригороде Полеглассе. Приехали туда человек десять молодых пацанов лет по 18 - и я...

Полегласс - место не для слабонервных, в чем мы в тот вечер лично сумели убедиться. Нас разместили в семьях, чтобы потом повезти на лекцию, посвященную памяти Бобби Сэндса  и его товарищей. Мне довелось остановиться в очень гостеприимной, многодетной и далеко не зажиточной семье, где фактически голые стены дома украшал портрет семьи вместе с Руководством, а сама хозяйка, мать 6 детей, носила на шее золотой медальон с гравюрой портрета Лидера. Детей срочно закинули на верхний этаж двухъярусной кровати, освободив нижний для меня. Больше всего мое воображение поразила решетка у подножия лестницы, ведущей на второй этаж: оказывается, на тот случай, если в дом ворвутся лоялистские убийцы. Полагалось быстро взбежать наверх, как только они начнут ломать входную дверь, и решетку за собой захлопнуть... Весь дом напоминал бронепоезд. Несмотря на тяжелое материальное положение, хозяйка не ударила лицом в грязь и приготовила для нас такой обильный  ужин, что он в нас не вместился. Нам стало неудобно, что ради нас так стараются, и мы скинулись между собой - ей за расходы...

На лекции я впервые увидела родственников некоторых из голодавших вместе с Бобби. Одна пожилая женщина, узнав, откуда я, обняла меня и расцеловала! Проходила эта лекция в северном Белфасте- самой опасной части города, потому что здесь католические и протестантские улицы перемешаны друг с другом словно кусочки материи на лоскутном одеяле. Нас предупредили, чтобы мы ни ногой не отступали никуда от маршрута - дублинский акцент мог здесь всерьез стоить жизни. Конечно, мне это не грозило, но было здорово не по себе. Возвращались в Полегласс мы уже глубокой ночью, машина неслась на большой скорости, как вдруг за поворотом перед нами открылось зрелище двух или трех горевших ясным пламенем прямо посреди дороги легковушек. Наш шофер, видимо, привыкший к подобным вещам, в последний момент элегантно их объехал.

- Что это?!

- Пацаны угоняют машины и поджигают, а когда приезжают полицейские, забрасывают их камнями...

Когда мы подъехали к дому, где мы остановились, была уже половина второго ночи, но никто не спал. Наоборот, все высыпали на улицу и что-то кричали, кто-то лез на забор, кто-то за ним гнался...

- А это что?

-А это местные hoods  попробовали тут угонять машину...

 - И часто у вас так?

 - Да почти каждый день...
.
На следующее утро во время манифестации в честь Бобби Сэндса и товарищей я впервые услышала о том, что ИРА собирается  допустить посторонних в свои бункеры с целью их опечатывания. Мои дублинские товарищи уже об этом были предупреждены и морально к этому подготовлены (хорошо помню, как один из представителей руководства объезжал нас на местах с целью успокоения и, подмигнув, заговорщически добавлял в конце, если видел,что он людей не убедил, что никто же не мешает после опечатывания бункеров со старьем приобрести что-нибудь поновее....). Мне в связи с этим было непонятно, кому же руководство лжет: своим или англичанам. Но в любом случае, лгать и изворачиваться, по моим понятиям, недостойно людей, претендующих на звание революционеров. Стоит только начать это делать - и сам себя заведешь в такие сети, что потом не выпутаешься.

Наученная опытом того, что произошло с моей собственной разоружившейся «чтобы доказать свою добрую волю» страной, никто из недругов которой, естественно,  и не подумал последовать ее примеру, я очень тяжело эту новость переживала. А мои знакомые - хоть бы хны, веселились как ни в чем не бывало. Дело в том, что они были приучены верить руководству на слово и никогда не задаваться никакими вопросами, даже для себя. Из меня никогда не получился бы хороший солдат, потому что прежде чем выполнить приказ, я должна его понять. И хочу иметь право задавать вопросы. В кругах же таких организаций, как ШФ, за такие вещи быстро острацируют.

Я была погружена в себя и печальна, потому что разъяснения моих дублинских товарищей меня совершенно не успокоили. Они переглянулись между собой и сказали хором, словно «двое из ларца-одинаковы с лица», что мне скоро поручат интересную работу, потому что такие образованные люди с широким кругозором как я, им очень нужны.

- Руководство тебя заметило, и...

Я перебила:

-Извините, ребята, а руководство - это кто?

Они нерешительно переглянулись:

- Ну, вообще-то... руководство - это мы...

Господи, как же я смеялась! Только, разумеется, не вслух.

Хотя я и дала маме слово ограничить свои контакты с «партизанами» Дублином, сдержать его мне становилось все труднее. Из-за своего нового рабочего расписания я все больше и больше отдалялась от своей дублинской ячейки: у меня фактически больше не было возможности регулярно посещать ее собрания. К тому времени в самой ячейке тоже произошло много нового, и не все перемены были, к сожалению, позитивными...

Еще весной, совершенно неожиданно не только для меня, а и для всех дублинских «шиннеров» Питер и Дирдре, ничего никому из нас не сказав, подали заявление о выходе из рядов партии. Для меня это стало большим потрясением - особенно то, что произошло это так внезапно. Питер, помню, отвез меня на заседания первой в моей жизни партийной конференции, сказав, что самому ему там быть «некогда». Когда я спросила, приедет ли он на послеобеденные заседания, он ответил очень уклончиво. Вечером, после них, и он, и Дирдре как ни в чем не бывало отплясывали вместе со всеми участниками конференции на республиканской «дискотеке». А на следующий день кто-то посторонний, с кем я в первый раз в жизни говорила, сообщил мне новость об их добровольной отставке... Народ поахал-поохал, выразил сожаление: «Может, они еще передумают?» - а вскоре о них и совсем перестали говорить. Как будто они никогда в партии и не состояли. Хотя именно на таких, как Питер и Дирдре, она и выстояла в самые трудные годы.

Было обидно, что они нам ничего не объяснили и держали от нас это в тайне. Как будто мы и не товарищи. Только уже потом Питер рассказал мне, в чем было дело - коротко, сжав зубы. Так ему это было неприятно. Он, посвятивший партии больше 10 лет из своих 30 с хвостиком, раньше многих увидел, во что она перерождается- и ему это оказалось совсем не по душе.

- Видел бы только Бобби Сэндс.... Разве он за это отдавал свою жизнь? За то, чтобы отказаться от идеи национализации банков («этого нам никто не позволит сделать»)? За то, чтобы разоружиться в ответ на обещание пустить нас в действующий под британской эгидой местный орган власти - работу которого британцы в любой момент по своему произволу смогут останавливать (забегая вперед, скажу, что именно так они и делали: я даже сбилась со счету за время своей жизни в Ирландии, сколько раз!) Наша партия была уникальной, не такой, как все остальные ирландские партии. А теперь.... Да стоит нам только разоружиться, и с нами никто и разговаривать не будет!

Наученная опытом одностороннего горбачевского разоружения, я не могла с ним не согласиться. Увы, справедливость высказывания «хочешь мира - будь готов к войне» и в наши дни никто не отменял...

Питер не уговаривал меня последовать его примеру.А я знала слишком еще мало, чтобы такие решения принимать. Да и вообще, что это, детский сад: сегодня вступила, завтра вышла? Но эмоционально меня теперь с Дублином тоже ничего не связывало, и я «подала на трансфер»: попросила передать мои данные в куманн (ячейку) по новому месту моего жительства...

Мои новые товарищи позвонили мне вскоре в дверь. Это оказались два высоких симпатичных парня в длинных не по сезону плащах, у одного из которых - брюнета с крючковатым носом была серьга в одном ухе, что делало его похожим на пирата.

Я не стала маме говорить, кто они такие - чтобы ее не нервировать. Но она сама догадалась.

Ознакомившись с выданной мне в Дублине характеристикой (в которой говорилось, что я «служила данному куманну на отлично»), «пират», которого звали протестантским именем Алан, с облегчением вздохнул и сказал доверительно:

- Это хорошо, что ты уже в Дублине вступила, а то если пришла бы вот так к нам... У нас положено человека проверять, а как тебя проверишь?

В тот же вечер новые товарищи пригласили меня с собой на празднование досрочного освобождения из тюрьмы одного местного бойца ИРА (их как раз тогда всех выпустили по лицензии (то есть, при условии, что они ничего нового больше не будут совершать) на основе  мирных соглашений).

Празднование проводилось высоко в горах. Так высоко, что в этой деревне даже мобильники не работали. По главной улице задумчиво бродили облака, которые я сначала приняла было  за туман. Это была одна из тех республиканских деревушек, в которые полиция и армия не суются.

Вечеринка проводилась в здании местного клуба кельтских видов спорта, напоминавшем большой ангар. В нем было так сильно накурено, что казалось, топор можно в воздухе повесить. В нашей дублинской ячейке не курил никто - а здесь, наоборот, казалось, совсем не было некурящих...

Местного героя,  освобождение которого праздновалось, звали Джо. Атмосфера была непередаваемая : мне время от времени казалось, что все это происходит в каком-то фильме, на съемки которого я случайно попала. В зале собрались не только многочисленные родственники Джо (включая ждавшую его 8 лет невесту и двух братьев - тоже членов «РА», как её здесь сокращенно называют), но и практически все республиканцы района. “Диск-жокеем” тоже был бывший политзаключенный.

Музыкальная часть была поручена группе «Justice» из пограничного города Ньюри. И когда зазвучала в их исполнении песня  «SAM Song» – в которой на известный мотив прославлялось новое оружие ИРА: ракеты- публика в зале буквально впала в экстаз от припева:

Tiocfaidh Ar L;,
Sing Up the RA!
SAM missiles
In the sky…

Is it a bird? Is it a plane? No, it’s Super SAM! 

Народ развеселился не на шутку, и когда «Justice» заиграли эту песню, всем действительно казалось, что речь в ней идет именно о Джо:

“I spent 8 years in the cages,
I had time to think and plan…
Although they locked away a boy,
I came out a man…”

Люди пустились в пляс: зачастую ребята плясали с ребятами же, обнявшись за плечи, и время от времени высоко выкидывая вверх правую руку. Каждый импровизировал как мог, но особенно усердствовала мама героя… Она мощно стучала серьезного размера кулаком по столу. Музыка была такая громкая, что невозможно было даже ни с кем поговорить.

“Ooh ah up the RA, say ooh ah up the RA!”- гремело и ухало со всех сторон

В  грубом переводе- “да здравствует ИРА!”...
 
Эти слова повторяются у республиканцев из песни в песню. Другое постоянно встречающееся и их песнях выражение – республиканский клич: Tiocfaidh Ar L; (произносится “чаки ар ла”, что по-ирландски означает “наш день придет!”)

Обратно меня отвозили в машине, набитой пассажирами как селедки в бочке. Все, кроме водителя, были под градусом. Я сидела на заднем сиденьи посередине, а по обе стороны от меня сидели по двое: и справа, и слева один  респубиканец - на коленях у другого... Машина со свистом неслась по крутой горной дороге в кромешной темноте. Я только успевала зажмуриваться на поворотах. Когда мы спустились-таки невредимыми на равнину и въехали в городок, где давно уже все спали, герой вечера Джо - а это именно он был трезвым водителем - указал мне на наш местный супермаркет.

- Знаешь, местные католики бойкотируют этот магазин... Несколько лет назад проды  из соседней деревни зверски замучили у нас тут католического подростка. Потом приехали отмывать свою машину сюда, к супермаркету, на стоянку. И что ты думаешь - когда полиция захотела просмотреть записанное на  установленных на ней камерах, оказалось, что кто-то из магазина повынимал из них все пленки... Так что если ты можешь обойтись без этого магазина, не ходи туда, пожалуйста. Ладно?

Да, общаясь с такими людьми, все меньше и меньше хотелось трепетать перед клиентами, гневно требующими от тебя по ночам по телефону из какого-нибудь голландского казино разрешить им сыграть еще разок с их кредиткой в рулетку...

... Утром меня разбудила встревоженная мама.

- Я же говорила тебе, не общайся ты здесь с этими партизанами! Вот видишь, тебе уже кто-то окна обстрелял...

Плохо соображая спросонья, что же случилось, я спустилась вниз. Посередине моего оконного стекла и в самом деле зияла аккуратная круглая дыра. Сон сняло с меня как рукой. И нехорошо засосало под ложечкой.

Но тут я посмотрела за окно и начала хохотать как сумасшедшая, хотя вставить новое стекло и наверняка влетит нам в копеечку: на поляне перед домом одинокий подросток играл в гольф. А под нашим окном лежал в траве один из его тяжелых белых мячиков...

****
...На работе мне предстоял экзамен по итогам обучения рабочим процедурам, к которому я очень серьезно готовилась. Сдавала я его в рабочее время - то есть, ночью: начальник оставил задания для меня на столе. Сдавала по-честному: какой смысл обманывать, это тебе не контрольные в школе!

Результат мне долго не сообщали, так что я даже начала волноваться. А потом сказали, что мне надо будет его пересдать. Я не поверила своим ушам. Неужели я его завалила? А ведь я так старалась...

Что случилось на самом деле, я узнала только от Пласида, который был страшно любопытен и носил на хвосте все последние банковские сплетни: оказывается, транссексуалка Маргарет, проверявшая мою работу, настояла перед нашим менеджером, чтобы я его пересдала потому, что... «уж слишком хорошо все задания были сделаны. Так сдать экзамен нельзя если сдавать по-честному».

Нужно ли объяснять, как глубоко я была оскорблена! Не только потому, что меня обвинили в обмане, не только и не столько из-за пересдачи, но самое главное - потому, что они до такой степени недооценивали мои умственные способности! Да, Маргарет, у меня хорошая память. Не все же на свете прогоревшие бизнесмены, которых держат на работе только за их актерские способности. Что же мне, притворяться глупее, чем я есть, чтобы доставить тебе удовольствие?

- Господи,  да давайте пересдам!- сказала я в сердцах. Мне сказали, что теперь надо будет прийти для этого в офис днем - то есть, в свое свободное от работы время. Я еще раз хорошенько все проштудировала и пришла сдавать. К моему удивлению, вопросов теперь было чуть ли не в два раза больше- на те же полтора часа!- , а часть их вообще покрывала материал, не входящий в наши обязанности, который нам никто поэтому и не объяснял. Это были вопросы для другой банковской специальности! Но Маргарет не было в офисе, протестовать было не перед кем. И я написала под этими вопросами, что наш учебный материал их не затрагивал. Что еще мне оставалось делать?

После этого результаты мне опять долго не сообщали. И только когда я настояла на этом, неохотно сказали, что я-таки экзамен сдала. С таким видом, словно они надеялись,что не сдам...

Все опять пошло своим чередом, но нехорошее чувство у меня осталось. Я старалась этого не показывать - работа хоть и не была мне по душе, но с практической  точки зрения меня устраивала.  Что мне было делать иначе? Опять начинать работать в Дублине днем, не видеть своих родных неделями и платить за второе жилье? Я приходила в офис вовремя, аккуратно выполняла все, что от меня требовалось, и не задавала вопросов.

Ночью огромное стеклянное с одной стороны здание банка было пусто. Кроме нас троих, в нем было только два охранника - один на входе и один под землей в гараже. На входе сидела наша соотечественница по имени Маша - русская девочка, женихом у которой был грузин. Какое-то шестое чувство подсказывало мне держаться от нее подальше, хотя она очень настаивала на общении в свободное время: Гоги так этого хотел! А тот охранник, что в гараже, время от времени обходил здание, проверяя, все ли в порядке. Ему, чувствуется, было скучно, и он иногда задерживался у нас - поболтать. Показывал фотографии. Сам он был шотландцем, женатым на монголке, когда-то работал в Монголии и до сих пор еще регулярно туда ездил. От него мы узнали, что монголов в Ирландии тогда жило всего четверо. А сегодня офисы в ирландской столице убирают монгольские уборщки- все как один с высшим образованием. А ирландских женщин, которые это делали раньше, уволили - они, видите ли, хотели получать более или менее сносную зарплату...

В один летний вечер я, как обычно, пришла на работу, разложила свои вещи и включила компьютер. Когда я начала проверять свою электронную почту, то вдруг увидела письмо от Адрианы. Я немного удивилась, потому что видела ее в тот день, всего часа за три до этого: она  была почему-то очень смущена тем, что я увидела ее в компании своего бывшего голландского коллеги по имени Марко, хотя мне совершенно не было дела до того, что они шли по улице вдвоем. С какой это стати она вдруг стала бы писать мне электронные послания? Ведь у нее и телефон мой есть, если надо было о чем-то поговорить.

В электронном письме Адриана просила меня вернуть ей  ключ от дома, сообщая, что я не смогу больше спать у них на диване днем. Что ж, это было ее право, даже если дело было в Марко, с которым она собиралась валяться на диване вместо меня, пока ее соседки не видят - но почему нельзя мне было сказать об этом в лицо? И предупредить хотя бы за пару дней? Разве друзья так исподтишка поступают? И куда я теперь после ночной смены денусь? На следующее утро на Севере были оранжистские парады, и я бы не добралась из-за них до дома раньше 2-3 часов дня....

У меня был с собой спальный мешок. После смены я поднялась парой этажей выше - там офисы были еще не заняты. Но спать на полу было слишком рискованно - меня мог кто-нибудь обнаружить. И тогда я пошла на том же этаже в инвалидский туалет, который был больше и шире обычного, чтобы в него при надобности можно было въехать на инвалидской коляске. Такие туалеты были на каждом этаже – во всем здании не нашлось бы столько инвалидов. Я разложила на полу свой мешок, благо там было чисто, и захлопнув за собой дверь, потушила свет...

Я так устала, что спалось мне хорошо. Сладким сном младенца. Даже ничего не снилось. Вышла из здания только уже когда кончился рабочий день у дневной смены, поужинала в городе - и как ни в чем не бывало, появилась в назначенный час на своем рабочем месте...

Так я стала работающим бомжом. Хотя нет, ведь бомж - это человек без определенного места жительства, а у меня оно было вполне определенным... Иногда я меняла этаж. Если дело было в выходные, когда на других этажах днем никого не было, даже осмеливалась спать там - на полу под столами. Когда, отработав последний день на своей рабочей неделе, я с чувством облегчения шла рано утром на автостанцию, по дороге мне попадались дублинские бездомные, крепко спящие на ступенях шикарных офисов в финансовом центре. Теперь я им сочувствовала вдвойне! Это раньше я не понимала, как человек может так крепко спать неизвестно где и в любой холод...

Так и потянулись мои рабочие дни...Однажды прогуливаясь во время короткого перерыва между спанием в туалете и рабочей ночью, я натолкнулась в городе на одну из активисток Шинн Фейн - профессиональную профсоюзную работницу по имени Элис. Мы раньше встречались на конференции, и она меня помнила. Мы разговорились, и я все рассказала ейо своей ситуации – ни на что, конечно,не рассчитывая, просто потому что наболело. Элис пришла в ужас и тут же предложила мне со следующего дня отсыпаться днем у нее. Все-таки у республиканцев совсем другие понятия о взаимопомощи и дружбе, чем у среднего кап.обывателя – почти советские!

Жила она неподалеку от центра города, в квартале очищенном от наркоторговцев стараниями небезызвестного вам Кахала - взрывателя мостов. Кто-то рассказывал мне об Элис, что в прошлом она была троцкисткой. При мне она ни разу не упомянула Льва Давыдовича. Зато часто предостерегала меня от общения со Stickies  - членами или бывшими членами Официальной ИРА и Рабочей партии.  Кем Элис точно была, так это ярой феминисткой. Я сама считала себя феминисткой - пока с настоящими феминистками не столкнулась. Когда же  я увидела, как она обращается со своим супругом, преподававшим журналистику в одном из колледжей, мне даже стало его жалко. Из такого мягкого человека, конечно, легко вить веревки. Попробовала бы она побыть замужем за моим Сонни!

Элис очень заботилась обо мне. Даже водила как-то в театр со своим семейством, когда у меня выдался свободный вечер (мне очень хотелось, конечно, сразу после работы поехать домой, но из уважения к ней я задержалась по такому случаю в Дублине на день). Это был спектакль о жизни рабочего класса Белфаста в разных поколениях  - очень мрачная, тяжелая история. Одну из главных ролей в нем играл знаменитый  в западном Белфасте певец Терри О’Нил, которого мои ирландскоязычные знакомые называли по-ирландски - Тарлах. Он действительно пел как соловей. А когда в конце спектакля все актеры запели, к совершенной для меня неожиданности, «Интернационал»- на ирландском, Элис поднялась с места и тоже запела его - правда, по-английски,- потрясая в воздухе кулачком.  Тогда и я подхватила эту знакомую с детства песню, текст которой был каждый год напечатан на обороте первого листка нашего отрывного календаря. Само собой, на русском!...

После спектакля к нам подошел незнакомый мне молодой человек в очках.

- А, Киран!- обрадовалась Элис, - А я даже не знала, что ты вернулся из Южной Африки!

-Да вот, вернулся... Думал к вам сегодня забежать, но не было времени. Устал ужасно. У меня, наверно, jet lag … Но надо домой, ничего не поделаешь. Вот сейчас прямо после спектакля и поеду.

- А ты с машиной?

- Да, конечно.

Пользуясь таким случаем, Элис тут же спросила его, не захватит ли он меня с собой: я уже опаздывала на последний автобус. Киран сразу и охотно согласился: мой городок был почти у него на пути. Ему надо было в Антрим. Я тактично не стала спрашивать у своего нового знакомого, что он делал в Южной Африке. В республиканских кругах это не принято. К тому же у него все равно наверняка была наготове какая-нибудь красивая история о необходимости обмена опытом с южноафриканцами в области примирения общин...

По профессии Киран Кассиди был водопроводчиком: среди бойцов очень мало интеллигенции и «белых воротничков», зато полно слесарей и столяров, водопроводчиков и электриков, строителей и таксистов. Потому что католиков традиционно старались в интеллигенцию не допустить – на это была нацелена вся система здешнего образования и предоставления работы (когда во всех анкетах и резюме обязательно полагается указать свою религиозную принадлежность, и даже если ты ее не укажешь, работодатель оговаривает за собой право «определить, к какой из общин вы относитесь по косвенным признакам» (например, названию вашей начальной школы!) Чувствовалось, что человек он застенчивый. Но тем не менее, мне довольно быстро удалось его разговорить: одним из плюсов приобретенной мною в Ирландии специальности как раз являлось то, что я научилась легко и непринужденно говорить с совершенно незнакомыми мне людьми. Для меня это было большое достижение: если учесть, что я  даже чек в кассе в магазине побаивалась пробивать лет до 14... И я этим своим новым умением на полную катушку наслаждалась!

Когда машина тронулась, Киран уже начал мне рассказывать, как сейчас судится за компенсацию от  государства-  из-за пыток, которым он был подвергнут при аресте. Сами пытки он, к счастью, описывать не стал, но сказал, что дойдет до Европейского суда, если будет надо. Чувствовалось, что характер у него твердый. Потом беседа несколько застопорилась - потому что он попытался было, от застенчивости же, говорить со мной пропагандистскими штампами. Но я быстро повернула ее в более живое русло - особенно заметив, что он клюет носом и вот-вот заснет, прямо за рулем. Я выбрала беспроигрышную со всеми моими иностранными собеседниками тему - советских политических анекдотов. Конечно, есть среди них и такие, что не переводятся, есть и такие, для которых нужно знать имена тех, о ком в них идет речь, но у меня уже даже сложился свой переведенный репертуар - главное не начать рассказывать их одному и тому же человеку дважды!

Вы заметили, насколько катастрофически выродился этот жанр в России современной? Хороших новых анекдотов почти нет. Переделки анекдотов советских под новую ситуацию выглядят жалко и неуклюже. Казалось бы, сейчас для анекдотов такое море материала - в условиях рыночной демократии что ни деятель, то готовый перл, достойный  пера Салтыкова-Щедрина! Ан нет. С анекдотами напряженно. Думаю, все дело в том, что жизнь вместо смешной стала мерзкой. О такой что-нибудь сочинять просто нет вдохновения.  О времени Сталина говорят иногда: «Был культ, но ведь была же и Личность!»  То же самое можно сказать и о советских анекдотах: «Было много анекдотов о жизни, но ведь была же и Жизнь!»

Не помню, чтобы я хоть раз боялась рассказывать анекдоты. Естественно, надо было знать, в какой обстановке это было приемлемо, а в какой- нет. Я говорю о своем времени, о брежневском. И рассказывая их, мы вовсе не считали себя антисоветчиками. Только иностранец - настоящий или духовный- мог так подумать. Это для вражеских «голосов» наличие политических анекдотов считалось признаком антисоветских настроений. А это была дружеская критика. Не знаю, как для их авторов, но мы сами ощущали анекдоты именно так. Недружелюбно настоенные иностранцы (таких было много, хотя и конечно, не все) вообще приезжали к нам полные предрассудков о советской жизни - и повсюду упорно искали их подтверждения. Если чего-то ожидаемого они не находили, они очень расстраивались и начинали уверять, что это просто от них спрятали. Точно так же они поступают сейчас и в других социалистических странах: ищут там трущобы и нищих. Почему-то поискать нищих на Гаити, в «освободившейся от красного террора» Эфиопии  или в «новой» Южной Африке им не интересно - хотя там-то их и искать не надо, стоит только выйти на улицу...

Саид, помню, очень удивился, когда посмотрел нашу советскую комедию «Иван Васильевич меняет профессию» - там довольно остро высмеивались многие недостатки нашей жизни. Особенно он был поражен, когда на экране показали спекулянта в магазине - видимо, его мелкобуржуазные мозги всерьез полагали, что в СССР за показ такого дают 20 лет лагерей с конфискацией... Он вышел из кинотеатра настолько пораженный, что вдруг ни с того ни с сего сказал мне:

- Я больше не Саид. Зови меня теперь Иван Петрович....

Один из любимых моих старых анекдотов сейчас - о том, как оживили Ленина. Он походил по Москве, посмотрел на улицы - и на третий день исчез. Искали его, искали, не могут найти. Тогда оживили Дзержинского, попросили помочь найти Ленина. Феликс Эдмундович вспомнил о старой конспиративной квартире, приходит туда, а там на столе записка: «Дорогой Феликс! Меня не ищи. Я в Швейцарии. Надо все начинать сначала».

Раньше мы, конечно, смеялись в нем  совсем над другими вещами, чем сейчас. А сейчас- это и не анекдот совсем, а так оно и есть...

Анекдоты Кирану понравились. Он на удивление легко подключился со мной на одну волну- даже ничего объяснять не пришлось! Киран окончательно проснулся, встряхнул головой и рассказал мне ирландский анекдот:

- Стоит боец ИРА у врат небесных, его встречает святой Петр. Посмотрел на него и говорит: «Не думаю, сын мой, что тебе можно будет сюда войти...»
На что боец ИРА отвечает: «А я и не собираюсь входить. Это у тебя есть 20 минут на то, чтобы всех оттуда вывести!»

Я захохотала примерно как Заяц из «Ну, погоди!» в комнате смеха....Киран посмотрел на мою реакцию – и тоже захохотал. Так, что мы чуть не врезались в столб. И всю оставшуюся дорогу мы обменивались анекдотами и смеялись - до икоты.

Я была рада, что удержала его от сна за рулем. Когда мы уже подъезжали к моему дому, и собиралась прощаться, он вдруг спросил:

- Слушай, а нельзя ли мне у вас переночевать? Я так в полете устал, что до Антрима просто не доеду...

До Антрима было всего час с небольшим, но я не стала спорить. Раз человек говорит, что устал, значит, устал. К тому же у меня в доме еще никогда не ночевали настоящие борцы за свободу.

- Мам, - сказала я маме с порога, - Это Киран Кассиди. Он возвращается из Южной Африки и очень устал. Он у нас поспит сегодня в «коробочке» (так мы называли самую маленькую спальню), а завтра поедет дальше.

Мама посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала. Она уже поняла, что со мной приходится быть похожей на Пачкулю Пестренького из книги о Незнайке, одним из правил которого было ничему не удивляться (другим было «никогда не умываться», но на это мама не пошла бы даже ради меня!)

Киран пошел спать, а мама только посмотрела ему вслед и покачала отрицательно головой – мол, «такие Кираны нам не нужны». Я удивилась  - я совсем и не смотрела на него с такой точки зрения! Что это она себе вообразила?

... Утром мы все ходили по дому на цыпочках. Даже пораньше увели Лизу на кухню, чтобы она его не будила (Лиза рано просыпается, и ей не объяснишь, чтобы не шумела). Дело шло к полудню, а Киран все еще спал. Мы уже не выдержали и пустили Лизу гулять по дому, но даже несмотря на поднятый ею шум, он все спал... Я уже стала опасаться: жив ли он, но стучать в дверь было как-то неудобно. Полдня мы маялись так, пока он наконец не спустился вниз и не сказал как ни в чем не бывало:

- А позавтракать перед дорогой можно?

Само собой, мы его накормили, хотя это был уже, пожалуй, не завтрак, а обед.

Киран сердечно поблагодарил нас за гостеприимство и уехал...

****
....Где-то через неделю мне пришел долгожданный ответ с Кубы. Не по электронной почте,  а по обыкновенной.  Клиника прислала более подробную информацию о том, чем они занимаются - и я с первого взгляда на присланный ими мне проспект поняла: это именно то, что надо Лизе! Если уж и кубинцы не смогут ее вылечить, то по крайней мере, все будет ясно... Правда, финансовые вопросы клиника сама не решала, врачи посоветовали мне обратиться в вышестоящие органы, например, в министерство здравоохранения. Но в любом случае теперь у меня была цель!

Я так размечталась поздно ночью о Лизином лечении, что и не заметила, как мне через плечо заглянул Пласид:

- Ой, а что это у тебя? Марки какие красивые...

Я объяснила.

- Куба? - лицо у него вытянулось, и он на мгновение до ужаса напомнил мне толстовскую княгиню Авдотью: «Напугала, матушка, страсть какая, - в Париж... Чай, там погано!»

Мне всегда смешно, когда я вижу такую реакцию. Куба, которую мы дома все так хорошо знаем и всегда очень любили, которая с детства моего была частью нашей жизни - ну что там может быть страшного? Но я совсем забыла, где я работаю...

Через три дня, когда я как обычно пришла на работу, меня уже поджидали в офисе целых два наших менеджера (наверно, один боялся, что со мной не сладит- вдруг я окажу сопротивление?), сообщивших мне, что я уволена - без каких бы то ни было объяснений. Они попросили меня собрать мои вещи и отдать им пропуск.

Один из них, симпатичный в общении дяденька, который всегда хорошо ко мне относился, чувствовал себя явно неловко. Пока я, оглушенная новостью словно рыба динамитом браконьера, на автопилоте выгребала из стола свои бумаги, думая о том, что мне теперь делать и как содержать семью и платить за дом (я умерла бы, но не призналась бы ему в своих мыслях!), он стоял у меня за спиной и бормотал что-то о том, что они еще заплатят мне за месяц вперед, так что они все-таки не бросают меня совсем уж на произвол судьбы, а потом сказал вдруг:

- Хочешь, я дам тебе совет на будущее? - и тут же сам испугался собственных слов и поспешно выпалил:- Да нет, пожалуй, не буду...

Такая вот у них тут свобода слова...

Разумеется, человек, который собирается лечить своего ребенка на коварной авторитарной Кубе, да еще получает письма о строительстве Магнитогорска и о гражданской войне в Чаде из деревни в графстве Каван (кстати, а кто им позволил вскрывать вот так запросто почту, которая была адресована мне поименно, хотя бы и на рабочий адрес?)- это просто взрывоопасная комбинация. Настоящий компот из отравляющих веществ - зарина, замана и табуна с ипритом вперемешку. Таких надо держать от американских банков подальше, вне зависимости от их деловых качеств...

Тут я попыталась представить себе, с каким лицом Пласид доносил им на меня - и какую чушь он при этом наверняка нес. И помимо своей воли с трудом сдержала смех. Сколько же на свете идиотиков!  Менеджер посмотрел на меня с удивлением. Моя взрывоопасность теперь была ему совершенно очевидной. Настолько, что он даже лично довел меня до двери.

- Не поминайте лихом, мистер Джонс!- сказала я ему на вахте, протягивая пропуск.

Я вышла на улицу совершенно свободной. Домой ехать было не на чем, да я и решила уже, что ни за что не скажу маме об увольнении. Зачем ее зря волновать? Скажу, что у меня отпуск, а сама буду искать работу. На Севере. Любую.

Вот только куда деваться сейчас? Беспокоить Элис не хотелось - я и так уже днем у нее спала. Я пошарила в записной книжке и нашла визитку психолога: банк оплачивал всем нам  5 консультаций у психолога-консультанта, если у нас были психологические трудности. (Надо будет посоветовать Пласиду, чтобы сходил; ему это, судя по всему, даже нужнее, чем мне.) Позвонить по номеру, который нам дали, можно было 24 часа в сутки. Почему бы и не попробовать? Ведь столько говорят у нас сейчас о том, как это помогает: после любого очередного теракта или падения самолета читаешь в прессе: «с родственниками жертв работают психологи»... С таким видом, словно им сделали этим большое одолжение.

К моему большому удивлению, психолог оказалась свободна  как говорят в рекламах «прямо сейчас». Судя по ее голосу, она скучала. Ее офис был в старой церкви, недалеко от дублинской гавани и от моей теперь уже бывшей работы.

- Приходите, я буду ждать!- доброжелательно сказала она. И я пошла...

Я и не подозревала, что прямо за дублинским финансовым центром располагаются такие трущобы! Причем чувствовалось, что люди живут здесь поколениями, знают все друг друга до седьмого колена. Хотя был уже вечер, улицы здесь были полны народу - обоих полов и всех возрастов. На меня как на человека постороннего настороженно и не всегда доброжелательно смотрели десятки глаз. Я прошла через этот квартал как сквозь строй - хотя никто мне не сказал и слова.

Вокруг церкви пришлось обойти два раза прежде, чем я нашла входную дверь. Психолог оказалась маленькой миловидной женщиной. Я не стала жаловаться ей на увольнение - тем более, что моему бывшему работодателю еще предстояло за эту сессию заплатить. Вместо этого я рассказала ей историю моего брака с Сонни, нашего развода и болезни Лизы - потому что, если честно, я так после этого и не оправилась. Я рассказывала об этом нескольким людям- ведь говорят, что тебе должно стать легче, если ты поделишься с другими своим горем, но легче не становилось. Ну, может, на пару часов, не больше. Так, может быть, хотя бы разговор с профессионалом поможет?
 
Я закончила свой рассказ и с нетерпением ждала, что она мне посоветует. Она слушала меня затаив дыхание - словно перед ней была не человеческая жизнь, а мексиканский сериал, и эта реакция была, как мне показалось, вовсе не профессиональной, а совершенно обыкновенной обывательской. Но, может, мои впечатления ошибочны?
 
- Вы так спокойно обо всем этом рассказываете, - сказала она наконец.- Неужели Вы его совсем не ненавидите?
 
Я на секунду задумалась. Ненавижу ли я Сонни? Да нет же, вовсе нет. Я сожалею о том, что случилось- и  больше всего мне жаль, что он меня так и не понял. Я знаю, что продолжать терпеть такое обращение было нельзя. Но знаю я, что и сама тоже внесла свою лепту в разлад наших отношений. Ведь для того, чтобы танцевать танго, нужны двое. Главная проблема в том, что я-то свою собственную роль в этом вижу и признаю, а Сонни свою - нет.. Так я ей и сказала.
 
Она удивленно подняла брови. И произнесла длинную речь, из которой следовало, что я не стану чувствовать себя нормально, пока его не возненавижу.
 
-Вы имеете совершенно полное право ненавидеть Вашего бывшего мужа!- с жаром воскликнула она. И мне стало совершенно ясно, что у этой женщины несомненно какие-то свои нерешенные психологические проблемы и счеты с жизнью...

-  Возможно, и имею. Но не ненавижу, - сказала я.
 
Ненависть конструктивна только тогда, когда тебе надо вырваться из порочного круга. Она - как ракетное топливо для того, чтобы совершить этот прорыв. Во всех остальных случаях она только разъедает тебя изнутри. Момент, когда мне нужно было ненавидеть его - для того, чтобы изменить порядок вещей - прошел.
 
Но «эксперт» настаивала на своем. И это все, что она мне может предложить? Это и есть ее рецепт душевного равновесия? Да на свете есть такие злодеи планетарного масштаба, которые действительно заслуживают ненависти – и хорошей взбучки!,- а я должна зачем-то тратить негативные эмоции на одного-единственного несчастного, затравленного парня с колониальным комплексом неполноценности?
 
Как хотите, а я не верю в то, что «эксперты-профессионалы» рыночного образца могут кому-то помочь. И этот личный опыт лишь укрепил меня в моем убеждении. Это же обыкновенная деньговыжималка - не из вас лично, так из вашего работодателя или из государства, которое вас ими обеспечивает: после того, как с вашими близкими что-то случилось, зачастую именно по его вине.
 
Мои чувства оскорбляет само понимание того, что этот человек выслушивает вас только потому, что ему за это платят. Вдумайтесь в это. Ему на вас по сути глубоко наплевать. Он не сопереживает вам всем сердцем, как человек близкий, как друг, наконец, как просто человек с похожим жизненным опытом. Он вообще не испытывает к вам никаких человеческих чувств. Он думает только о своей таксе.Какой же смысл изливать ему душу? И как вообще может кому-то помочь - в любой ситуации- человек глубоко и профессионально  равнодушный? Единственно чьи слова и советы могли бы мне помочь, - это человека, который примет мою историю близко к сердцу, а не просто увидит в ней развлечение подобно секретарше Люсе, читавшей когда-то в «Литературке» только судебную хронику.
 
Помощь такого «профессионала» очень напоминает продаваемые на  Западе и введенные с его подачи у нас праздничные открытки с заранее напечатанным поздравительным текстом - ко всем случаям жизни, в которых вы чужими штампованными словами заверяете любимых вам людей, что они для вас единственные и неповторимые. Если это действительно так, разве вы не понимаете, как оскорбляете их тем, что даже не смогли найти для них собственные, сказанные от сердца слова? Или время, чтобы самому что-то написать? Для меня такие отктытки из серии «люби меня как я тебя» -  гнусность, выхолащивающая человеческие чувства и отношения.
 
Точно так же меня оскорбляет видеть на коробке с какими-нибудь «сникерсами» лицо любимого когда-то олимпийского чемпиона. Я вовсе не захочу от этого покупать данный товар. Если чемпион так вынужден зарабатывать на жизнь, мне становится жалко его - как проститутку, попавшую в лапы сутенера. По сути дела, это ведь та же самая проституция - торговля самим собой. Неважно, что за это много платят. Есть вещи, которые  не возместить никакими деньгами - если как ради денег преодолеешь в себе планку элементарного человеческого достоинства.
 
Я вышла от психолога с единственным чувством -  с еще большим ощущением каменного века, в котором находится «цивилизованный мир» в сфере человеческих отношений. Он напоминал мне монголо-татарское иго: в военном отношении - огромное превосходство над окружающими народами, а в культурном – огромная по сравнению с ними же отсталость.
 
Было тепло, и я решила просто дождаться первого автобуса на набережной реки Лиффи. В каком-нибудь укромном уголке, чтобы никому не бросаться в глаза. Все  вокзалы и автостанции в ирландской столице на ночь закрываются, пассажирские поезда здесь ночью по стране не ходят. Это тебе не советский  Ворошиловград.
 
Вскоре я нашла такое местечко, присела там на ступеньках, закуталась поплотнее в аранский свитет - вот когда он пригодился!- и задремала.... Скажу маме, что взяла на работе отпуск!

****
... Я уже упоминала, что Сонни даже не встретил меня в аэропорту, когда я прилетела из Москвы. Зато меня встретила голландская таможня: в то время по всему Западу ходили страшилки о русских контрабандистах с ураниумом в чемодане. До полония дело тогда еще не дошло.

-Откройте, пожалуйста, ваш чемодан!- попросила таможенница, посмотрев на мои документы.

Я открыла. Она с напряженным лицом глубоко зарылась в моих книжках, кассетах с попсой (я никогда не слушала нашу попсу в советское время, а теперь у меня даже по ней была ностальгия), коробках с шоколадными конфетами (настоящими, источающими сладкий аромат на весь Схипхол, а не замазкой цвета детской неожиданности, как западные конфеты) и в неваляшках - и вдруг издала такой крик, словно у меня в чемодане пряталась по меньшей мере змея:

- Что это??!!

Я поглядела. Она с ужасом подносила к носу тонкий, изнеженный и дрожащий пальчик одной руки, указывая другой на завернутую в полиэтиленовый пакет таранку....

Обошлось без дипломатического инцидента. Таможенница побежала мыть руки. А таранку пропустили - после небольшого замешательства - в свободный мир...

Я рассказала об этом Сонни - он пристрастился у нас к таранке, и я везла ее для него, - но он даже не улыбнулся. А после инцидента с Гансом Клоссом (см выше) и вообще несколько дней со мной не разговаривал.

Что-то непоправимое произошло между нами в ходе этой поездки - словно мы дошли до перекрестка и начали расходиться в разные стороны. Сонни винил в этом эксклюзивно Володю Зелинского - и напрасно было протестовать, что между мной и Володей до сих пор ничего не было. Для Сонни даже любоваться Джеффом Голдблюмом в «Парке Юрского периода» было изменой.

А для меня, как я уже сказала, Володя в тот момент просто стал олицетворением всего советского. Того, какой могла бы быть жизнь, но не стала (и значения не имело даже то, что и сам он уже стал не вполне советским человеком). Но олицетворения и символы- это слишком высокие материи для рядовых жителей Запада. Это только на Востоке любая мелочь имеет символический смысл...

Сонни успешно защитил диплом и... стал безработным. Инженеры-электротехники никому не требовались. Во всяком случае, уж точно не антильские. Каждый день он штудировал газеты в поисках объявлений о вакансиях, отправил не один десяток писем - даже на не совсем подходящие должности, но все безрезультатно. Это тоже не прибавляло ему ни уверенности в себе, ни хорошего настроения...

Я продолжала учиться - и работать, когда была возможность, благо теперь с Лизой мог посидеть и он, и не всегда надо было тащить ее за тридевять земель в Тилбург.  По возвращении из России, естественно, я не стала даже пытаться устроиться на старое место в «МакДональдсе». Другую постоянную работу на полставки найти так и не удалось, и я продолжала учиться и перебиваться случайными заработками на временных вакансиях: в основном на упаковке чего-нибудь на различных фабриках, от губок для мытья посуды (там меня хотели попросить перевести на русский текст для их упаковки (товар шёл в Россию!) - только , конечно, бесплатно)  до печенья и туалетных наборов... 

Там я впервые увидела голландский “рабочий класс” - женщин-упаковщиц. Это были весьма грубые, все до одной курящие как отставные солдаты, замученные, бледные женщины, любящие пошлые шутки и совершенно не задумывающиеся ни над своей жизнью, ни над жизнью окружающих. Им было не до того. Они жили сегодняшном днём и даже вообще текущей минутой. Они боялись, что их места займем мы, “временщики”, контрактницы, которых призывали тогда, когда есть paбота, и отсылали по домам, когда её было мало, - в другой раз буквально прямо с конвейeра, тыкая в нас пальцами:  “Ты, ты и ты... для вас сегодня работы нет. Приходите завтра.” 

В число таких неудачниц обычно попадала моя новая индонезийская подруга Ингеборг: у неё было слишком “жертвенное” выражение лица. Зачем она вообще работала, если тем, кто живет на пособие по безработице, разрешают сохранить только 25% от таких заработков? Затем, что она по уши была в долгах.Каждый раз она старалась заработать все больше, вкалывала изо всех сил, выклянчивала дополнительные часы, - a в конце месяца все это вычитали из её пособия. Когда я в последний раз видела её, она уже потеряла свою полугосударственную квартиру и скиталась, снимая  комнатушки у частных хозяев.

…Конвейeр с пачками печенья двигался с такой скоростью, что с непривычки мы обдирали пальцы до крови. Единственно приятным был сладкий запах вокруг. А самой приятной из всех моих работ того периода было украшение тортов  фруктами. Работали там в основном арабские девушки. Вот только весь день мы проводили в холодильной камере, при температуре около – 10, и к обеду мы все синели от холода…

Каждый раз, когда ты приходила в бюро по временному трудоустройству, и тебе сообщали, что есть вакансия на завтра, - неважно, какая!- сердце радостно подпрыгивало в груди. Ура! И о самих вакансиях сообщалось  c такой важностью, словно бы речь шла по меньшей мере о ставке профессора в универcитете.

Один раз я почти устроилась на постоянную работу! Правда, деньги предлагали грошовые, а хозяин насмешливо-высокомерно отзывался о “вонючих” (это после дальних поездок!) российских шоферах-дальнобойщиках, с которыми мне пришлось бы работать, но главное было не в этом, а в том, что если бы я туда устроилась, это дало бы мне возможность “приобрести опыт” ( без опыта здесь вообще никого и никуда на работу не брали, а как, спрашивается, его приобрести, если без него на работу не берут?) . Об этой вакансии я узнала случайно: русская знакомая, замужем за голландским полицейским, сказала. Её сын работал на этом посту, но, к гневу хозяина, нашёл себе место получше в другой фирме....

Я уже строила радужные планы, но Сонни мне поступать на работу запретил. Под предлогом того, что я «достойна лучшего». А ведь дело было не только в том, чего я достойна - всем надо где-то начинать! : нам еще и отчаянно были нужны деньги. Он же говорил так, словно я была по меньшей мере принцессой Оранской и работала исключительно для собственного удовольствия! Тогда мы в первый раз поссорились не на шутку. Но он был непреклонен. И если кто-то из вас скажет, что я могла его просто не послушать: вы вряд ли были сами  с маленьким ребенком на руках в чужой стране, без родных , без близких подруг и безо всякой возможности устроить ребенка в садик, если так считаете. Я была связана по рукам и ногам. Может быть, для того Сонни и понадобился ребенок?

Целый год Сонни сидел без работы. Он даже пытался пристроиться к какой-то компании торговать на улице энциклопедиями: каждое утро уходил на вокзал с тяжелой сумкой, а вечером возвращался - с ничуть не полегчавшей. Я сердилась на него за то, что он занимается такой ерундой, не дав мне возможности поступить на относительно нормальную работу: вся эта торговля энциклопедиями и «гербалайфом» была ничуть не лучше нашего АО «МММ».

Во время этой горе-торговли он познакомился со своим земляком Венсли - разорившимся в очередной раз бизнесменом- экспортером. Венсли был жизнерадостен и не семи пядей во лбу. Я горячилась:

- Вот они, твои образцы для подражания! «Свой бизнес», «свой бизнес»... Лучше бы работу нормальную оба нашли!

Венсли часто спорил со мной о том, какая общественная система лучше - правда, он не вопил истерично, как мой знакомый  англичанин, утверждавший, что у нас была военная диктатура, но его познания о нашем строе были примерно того же пошиба. Я сразу же авторитетно заявила ему, что я, в отличие от него, имею право сравнивать - я жила при обеих системах, а он нет. Сонни с тоской слушал наши споры, а потом не выдержал и в сердцах сказал Венсли:

-Слушай, да отстань ты от нее! Ты ее все равно не переубедишь, а мне уже тошно все это слушать...

Когда и эта «работа» кончилась, Сонни приуныл. Он допоздна «стрелял русских» на компьютере, а потом валялся в постели по полдня. Со мной он говорил мало, из него было слова не вытянуть. Но я видела, что ему плохо. Как ни старалась я разговорить его, чтобы он поделился со мной своим душевным состоянием, он молчал. А потом вдруг неожиданно срывался, и по дому начинали летать тарелки и стулья. Отвратительное зрелище - когда взрослый мужчина так себя ведет.

По выходным он выводил нас с Лизой в город - поглазеть на витрины. Я терпеть не могу это занятие - если мне что-то нужно, я просто пойду и куплю, если это мне не по карману, буду ждать, а ходить без смысла и дразнить себя витринами... Но это стало нашим единственным развлечением.

Сонни часто не брал коляску в город, хотя я говорила, что Лиза устанет, и ее придется нести на руках. Так оно часто и получалось, и тогда он психовал и уходил, бросив нас посреди улицы. Он все чаще начал разговаривать со мной сквозь зубы.

От всего этого на душе у меня становилось все муторнее. И как другие ищут забвения в алкоголе или наркотиках, я начала искать его в покупках. Нет, не в магазинах. Денег у нас было мало, и поэтому я начала покупать в кредит - в основном одежду из каталогов. Начиналось это еще в самые первые годы жизни в Голландии - когда одежды у меня с собой почти не было, не было и денег, чтобы ее покупать, и покупка в рассрочку стала единственно для меня возможной и необходимой. Но постепенно я пристрастилась к этому процессу как канадский профессионал - к жевательной резинке во рту

Это и оказалось моей единственной - но зато почти фатальной – пробоиной в капиталистическом мире. У меня долго в голове не укладывалось, что за это дерут грабительские проценты. Ведь моим единственным опытом покупки в кредит до этого была  покупка мамой телевизора в советское время, когда за него автоматически ежемесячно вычитали небольшую сумму из ее зарплаты на работе. Без каких бы там ни было процентов! Сонни пытался мне объяснить, в какую долговую яму я добровольно лезла, но я все равно не до конца понимала. Но разве бы они стали предоставлять мне кредит, если бы не были уверены, что это мне по карману?- наивно думала я. К тому же посылку приносили по почте - и на короткое время создавалось ощущение, что кто-то прислал тебе подарок, что кто-то думает о тебе, хочет доставить тебе приятное.... Было что-то магическое в самом процессе получении посылки - единственном, что скрашивало твои безрадостные и похожие один на другой дни без какого-либо намечающегося просвета в будущем. Было приятно эту посылку ждать – потому что больше ждать было нечего...

Когда я впервые оказалась в капиталистическом мире, меня на некоторое время смутили кричащие надписи в витринах: «Распродажа! Скидки на *** %!» Некоторое время я даже действительно думала, что это какая-то единственная в году распродажа, которая вот-вот закончится и больше не повторится, и поэтому надо спешить с покупками. Но через некоторое время я заметила, что распродажи не прекращаются - круглый год. Более того, что рекламируемые в них снижения цен - обыкновенное вранье, потому что вещи эти очень часто и не стоили столько, какой якобы была их цена первоначальная. Это была всего лишь рекомендуемая цена. Говорят, что вечного двигателя не бывает. «Сезонные распродажи»- это и есть перпетуум мобиле капиталистического общества. На самом деле цены преднамеренно сильно завышают, а потом делают вид, что облагодетельствовали тебя, снизив их до более или менее терпимых.

Если что-то продается под лозунгом «два предмета за цену одного», это означает всего-навсего что цена обоих предметов уже включена в данную цену одного. Если что-то вдруг стоит действительно дешево, значит, оно подпорчено или у него вот-вот истечет срок годности. Если тебе предлагают при покупке «бесплатный подарок», он, как правило, такого качества, что остается его только «выкрасить и выбросить» - или же цена его уже тоже включена в цену самой твоей покупки, так что ни о какой бесплатности на самом деле нет речи. А все эти пошлые рекламные трюки, пытающиеся заставить покупателей поверить, что чуть ли не каждую неделю здесь выходит принципиально новая версия того или иного продукта, которая или моет «на 25% чище» (интересно, каковы единицы измерения этого самого «чище» и чем его измеряли?), или включает в себя какое-нибудь ну совершенно новое вещество  с названием, высосанным из пальца по принципу «чем красивее и иностраннее звучит, тем скорее нам поверят»! Так и вызывает ассоциации с анекдотом, в котором солдат красил ракету, а потом от скуки забросил на ее нос пустое ведерко из-под краски. «Это что?- строго спрашивает его майор. «Синхрофазотрон, товарищ майор!» « Вижу, что синхрофазотрон. Почему не покрашен?»...

Стать маниакальным покупателем можно только при одном условии- когда в жизни у тебя больше ничего нет. Ну, а потом уже пойдет как это бывает у настоящего наркомана: вот еще одну, последнюю кофточку куплю - и все, завязываю!  Бывали у меня даже сравнительно долгие перерывы, но потом, стоило только разыграться моей депрессии, как я опять срывалась... А  после того, как Сонни не велел мне работать, у меня вообще пропал всякий интерес к тому, чтобы со своей новой болезнью бороться. У меня и вправду просто ничего больше не было в жизни здесь. Пустота.

Я уже сама не смогла бы ответить на вопрос, зачем мне это нужно. Иногда в мечтах представляла я себя в каком-нибудь из этих новых платьев у нас на треке или в театре... И все. Чего еще я никак не могла понять, так это того, почему сделанные мною долги должны ложиться и на шею Сонни - я что, несовершеннолетняя? Или недееспособная? Я же взрослый, самостоятельный человек, и даже если я наделаю долгов, то при чем тут он: ведь я покупала вещи для себя и его не спрашивала? Голландское законодательство, по которому сделанные за время совместной жизни супругами долги ложились на них в равной мере, казалось мне средневековой дикостью. Примерно тем же самым, что еще недавно было в некоторых европейских странах: если замужняя женщина хотела открыть в банке свой личный счет, ей требовалось на это разрешение мужа! Ну, разве можно поверить в такую дикость?! А теперь им, видите ли, чужие чадры мешают! А то, что при разводе в Голландии один супруг обязан содержать другого в течение 12 лет? Другой что, младенец беспомощный?

Одним словом, Сонни за эти покупки на меня сердился и тут он был совершенно и безоговорочно прав. Но ощущение собственной ненужности и обреченности всю жизнь просидеть в этом капиталистическом склепе – только потому, что ему так хочется!- к тому времени уже довели меня до такого состояния, что если бы я не покупала платья, то я бы, наверно, начала пьянствовать...

Я пыталась отвлечься на что-то другое. Чтобы в жизни был хоть какой-то стимул. Например, я люблю путешествовать. Я наскребала денег на одно- или двухдневные поездки в окрестные страны на автобусе - но Сонни со мной ехать не хотел. С трудом вытащила я его один раз в Валлонию и один раз - в Люксембург. В Валлонии мое воображение потряс Динан – небольшой красивый городок на берегу реки, где на надвисшей над нею скале высится величественный замок... Был конец ноября, везде лежал снег, а официант в местном кафе не знал ни слова по-голландски, хотя официально это двуязычная страна...  В Люксембурге же меня не меньше потрясло то, что в гостинице на второй день обед нам приготовили... из остатков того, что было подано днем раньше! Тоже, видимо, «успешные бизнесмены» фамильного гостиничного бизнеса!

Но в Германию и во Францию Сонни ехать боялся – «там расисты». Как я его ни уговаривала...

Тут мне подбросил свинью камарад Зелинский: ему захотелось в Голландию за иномаркой. Я сделала ему приглашение - несмотря на плохо сдерживаемое недовольство Сонни. Мы уже собирались в аэропорт его встречать, когда позвонила моя мама и сказала, что в последний момент он передумал. Я чувствовала себя преданной - вот так просто: то ему позарез приглашение нужно, а то он «передумал» и даже не позвонил, не извинился! Сонни увидел, как я расстроилась - и истолковал это по-своему...

А мне действительно становилось все тоскливее и тоскливее. До такой степени, что я стала всерьез задумываться, а уж не подсыпала ли мне какого приворотного зелья в чай Володина мама, так сожалевшая о том, что я не стала ее невесткой - когда мы у них гостили. Потому что такой рвущей в клочки душу тоски у меня отродясь не бывало...

Тем летом я совершила свою первую попытку бегства от Сонни. После того, как он начал меня душить на глазах у Лизы - якобы за то, что я положила чайные ложки сушиться после мытья вместе со столовыми. Она ужасно закричала; мы вцепились друг в друга, а он вырывал её у меня из рук и кричал:

-Отпусти ребёнка! 

Эта фраза у него вообще звучала часто. Например, «оставь этого глупого ребенка и иди ко мне»...

Помню ещё, как она однажды подбежала ко мне, такая гордая, что научилась сама надевать ботинки, а он посмотрел – и увидел, что они были надеты не на ту ногу (разве в этом возрасте так уж позарез надо знать, где право, а где лево?). Он со всей силой наcтупил ей своим огромным ботинком на ногу:

-Неправильно, не так!

 У меня внутри все похолодело.

- Ты что, совсем рехнулся?- закричала я, подхватывая малышку, зашедшуюся в крике, на руки. А рядом с нами сидел сеньор Артуро – и ни слова на эту сцену не сказал…

На фоне этого просто мелочи то, что ей вставили серьги в уши, когда ей исполнился только годик, даже не поставив меня об этом в известность. Когда я спросила, почему, мне ответили только: “Не твоё дело. Так надо.”

Я так больше не могла. Если то, что происходило со мной, я бы ещё потерпела, то, как он начал обращаться с ней, терпеть было нельзя. 

Спрятаться от него было некуда, и  я уехала домой, к маме. Ведь она в свое время ушла от моего отца тоже именно к своим родителям, и они ее приняли. Она не могла моей ситуации не понять. Но Сонни стал слать мне туда факсы, звонить, даже плакать, говорить, что любит… И мама практически выперла меня из дома:

- Тебе в Голландии будет лучше! Ты здесь жить не сможешь.

Деваться мне было больше некуда… Пришлось вернуться.

Любая женщина, побывавшая в моей ситуации, может рассказать вам,  сколько продлились его обещания «стать другим человеком»...

Я почти перестала чувствовать себя человеком, знаете. За эти годы. Во мне уже почти не осталось собственной личности. Я превратилась в машину по уборке дома и приготовлению обедов… ну, и для всего остального.  O чем  бы мне ни хотелось с ним заговорить, все это немедленно объявлялось “ерундой”, и мне затыкался рот. То, что я готовила, никогда не было для него достаточно вкусно, и со временем тарелки стали летать по дому. Бывало, идешь домой – и не знаешь, в каком он будет настроении. Только и ждешь их, этих летающих тарелок. «Жандарм и инопланетяне»... Я так радовалась, когда на выходные он уезжал к своей маме! Это были к тому времени, пожалуй, лучшие дни в нашей семейной жизни.

После этого ощущение безысходности- во всех отношениях, от места проживания до будущего- поразило меня  уже с такой силой, что я в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни начала всерьез задумываться о самоубийстве. Но я слишком,наверно, себя люблю для этого: для того, чтобы на подобное решиться, мне необходимо было сделать сначала что-нибудь такое, чтобы себя возненавидеть. Такое, чтобы после этого у меня просто не было бы другого выхода. И тогда я назначила встречу - через объявление в какой-то смрадной газетенке - с голландцем, который занимался «эротической» фотосьемкой.

Единственно, что я могу сказать о том типе положительного – это то, что он ни на кого не бросался и при первой встрече просто излагал свой род занятий и расценки. Я очень рисковала, даже разговаривая с таким типом, но мне было до такой степени тогда плохо, что было все равно.

- Мне разные позируют,- рассказывал он, - Конечно, я умею хранить тайну. Есть девочка, которая это делает втайне от родителей – ей нужны деньги. Есть замужние. Есть одинокие матери. Есть и такие, что попробуют - а потом начинают плакать и говорить, что не могут. Меня не интересует это - он махнул рукой в сторону моей груди,- Это я на каждом пляже могу сфотографировать. Меня интересует что у тебя между ног. Вот это товар. 100 гульденов за снимок. Конечно, такие вещи не решают с бухты-барахты. Я тебе перезвоню на следующей неделе, тогда и скажешь, что надумала.

Этот разговор меня здорово отрезвил. Он еще даже не закончил свою речь, а уже поняла, что никогда не пойду на такое. И, значит, мне придется жить и дальше- потому что это был единственный способ возненавидеть себя до такой степени, чтобы действительно наложить на себя руки.

Первое, что я сделала, когда вернулась после этого разговора домой, - это поменяла номер телефона.

Но все равно эта история стоила мне в Голландии хорошей подруги. Которая была совершенно для Голландии нетипичной. Моя подруга по университету Фемке выросла в семье алкоголиков и многое перенесла в детстве - именно поэтому она и была таких нетипично голландских  строгих нравов. Она учила русский язык, была влюблена в Володю Политова из группы «Нана» и считала, что «русские мужчины очень романтичны» - после того, как во время ее поездки в Москву один торговец на базаре, узнав, что она голландка, воткнул в прилавок нож, встал на одно колено и сделал ей предложение руки и сердца...

Тот тип из Гааги видел меня с ней и потом приходил к ней меня искать. Он не сказал ей, зачем, и не открыл своего рода занятий, но она шестым чувством угадала, что это что-то нечистоплотное. После этого, не дав мне даже объяснить, что же было на самом деле, Фемке одним махом навсегда вычеркнула меня из своей жизни. Сейчас она живет где-то в Англии - видно, как и я, не смогла принять для себя голландские «нормы и ценности». Но восстановить контакт с ней мне так и не удалось - даже через наших общих подруг...

«Да что же это такое?» - сказала я себе на следующий день .- «С какой это стати я должна делать гадости и потом кончать жизнь самоубийством? Разве не говорил Филеас Фогг из австралийского мультика «80 дней вокруг света», что «из любого положения всегда есть выход»?

Это был один из моих любимых мультиков. Его обычно показывали у нас на новогодние каникулы...

Я отправилась к нашему университетскому декану и рассказала ей все как есть (кроме, конечно, мыслей о самоубийстве). Это была очень умная, немного резкая женщина, с которой я впервые познакомилась еще когда подавала документы на поступление в университет. Она была еврейка и коренная амстердамка. Как она выжила войну, не знаю, а спросить было неудобно. Она действительно приняла мое положение близко к сердцу. Пожурила меня по-матерински за ту кредитную ловушку, в которую я сама залезла. Нашла благотворительную организацию, которая заплатила мои долги. И записала меня в очередь на студенческое жилье -чтобы нам с Лизой было куда уходить...Теперь мне оставалось только ждать, когда подойдет моя очередь... Я и по сей день вспоминаю эту женщину чуть ли не со слезами на глазах. Где бы мы были сейчас, если бы не она?...

Тут в моей жизни снова объявилась русская израильтянка (или израильская русская, не знаю, как правильно), с которой мы познакомились на курсах голландского в мой первый там год. Та самая, которая не хотела работать на птицефабрике потому что «там одни турки», а она – «жена голландца». Шурочка.

Шурочка к тому времени тоже начала разводиться с мужем - только не как я, а как следует. Она уже действительно подала на развод, некоторое время скрывалась со своей новорожденной дочкой от него у монашек где-то в Маастрихте, а теперь уже получила квартиру и даже - предмет ее гордости!- обзавелась новым мужиком. Русским беженцем.  По ее собственному выражению, «познакомилась с парнем. Ни у него это не большая любовь и ни у меня. Просто как посидишь одна дома вечером, так взвоешь...»

Ну, во-первых, Шура, не одна: разве твоя малышка - неодушевленная вещь? А во-вторых, бывают такие случаи, что лучше быть одной «чем вместе с кем попало».

И Вован был именно таким случаем. Недаром его с первого взгляда невзлюбила Шурочкина мама, приезжавшая к ней летом в гости из Израиля: просто она прекрасно себе представляла, что это за тип. А для самой Шурочки это была экзотика: когда она из Израиля уезжала, там еще таких, наверно, не было, и она автоматически решила, что раз человек говорит на одном с ней языке, значит, должен быть близким...

В сентябре они заехали к нам с Сонни на машине, и я попросила ее вывезти из Роттердама и подержать у себя некоторые мои вещи, потому что я собиралась уже от Сонни уходить, но пока еще было некуда. Шурочка охотно согласилась. Она гордилась тем, какой Вован мастер на все руки и хозяйственный: и машину сразу же приобрел, хоть и подержанную, и телевизор... А ее неумеха Бас три раза начинал собственное дело в родной стране - и три раза они оставались банкротами, все глубже залезая в долги... Под конец он не выдержал: надо же чем-то кормить жену и ребенка?- и начал торговать наркотиками. А вскоре и сам в них втянулся... Начались ссоры. Периодически Бас угрожал ей - конечно, тем же, чем Сонни мне!- «вот подам на развод, и тебя выбросят из страны, и ты не закончишь свою учебу». Но на развод он, естественно, подавать и не собирался. Только продолжал ее мучать. Поэтому Шура от него и ушла.

Конечно, это была человеческая трагедия - еще раз, к слову, подтверждающая, что от добра добра не ищут. (В Израиле у них обоих была хорошая работа, и они никогда не ссорились). Я не знаю, как бы я повела себя в похожей с ее ситуацией: стала бы пытаться вытянуть из болота любимого человека или бросила бы его и бежала, потому что помочь можно только тем, кто хочет помощи. А уж когда в дело замешан еще и ребенок... Надо думать прежде всего о том, что будет лучше для него.

Так что я не берусь судить Шурочку за ее развод, хотя, по ее уверениям, Бас был единственной в ее жизни настоящей любовью. Не берусь я судить ее и за то, как она себя повела после этого. А вот за то, что ее действия касались и других людей, и в первую очередь ее собственной дочки...

Первое, что меня поразило, когда я приехала к ним через некоторое время на выходные, чтобы забрать свои вещи (нам с Лизой временно дали отдельную квартиру - от университета, и теперь уже у меня было куда от Сонни уходить), - это то, какой мат стоял в ее квартире. Таких изощренных его коленцев я не слышала даже во время работы в овощном магазине.

- Шурка совсем не знала русского языка, пока меня не встретила!- похвалялся ее пузатенький и бородатенький сожитель из города Волжский. В квартире кроме него, постоянно торчал его брательник - судя по лексикону, рецидивист. И еще какие-то темные личности обоих полов, которые тоже ждали  в Голландии получения статуса.

Вован присматривал за 9-месячной Люсенькой - дочкой Шурочки, пока та работала. Я бы не подпустила такого типа на километр даже к своей кошке. Достаточно сказать, что он ласково именовал топавшую из комнаты в комнату милую белокурую малышку «жидовская морда». Шурочка кисло улыбалась, но ничего ему на это не говорила - а то еще вдруг бросит  ее и уйдет? Кто тогда будет покупать ей телевизоры и проводить с ней ночи?

Пока я собирала свои вещи, которые лежали у Шурочки в подвале, я опоздала на последний поезд. Пришлось звонить домой и говорить, что задержусь в Маастрихте до утра. Сонни знал, что я в гостях у подруги (он помнил Шурочку еще по Энсхеде) и отнесся к новости спокойно.

Шурочка тем временем нажарила целую сковородку картошки с грибами и сметаной - такой, как готовят у нас дома. Я уплетала ее за обе щеки и изливала ей душу, рассказывая о своей жизни. Вован тоже слушал и время от времени подливал мне в бокал джин с тоником. Я была очень расстроена – и тем, что я увидела летом дома, и предстоящим переездом от Сонни- и потому глотала этот самый джин с тоником не глядя.

К концу ужина я почувствовала что-то странное. Все окружающее меня происходило наяву - и в то же время как во сне. Я слышала собственный голос со стороны, как сквозь вату в ушах. Потом Шурочка зачем-то потащила меня в ванную, втолкнула под душ и попыталась раздеть. Вован в это время стоял в дверях и никуда уходить, судя по всему, не собирался. Сначала я думала, что я просто сильно выпила, но потом поняла, что что-то здесь не так. Я видела все происходящее и почему-то ничего не могла с этим поделать. К счастью, в этот момент меня сильно затошнило - это был тот случай, когда не было бы счастья, да несчастье помогло. Пол-сковородки картошки с грибами и с клофелином вырвались на свободу. И хотя физически мне еще долго было дурно, после этого ко мне вернулись силы. Шурочка побежала на кухню за тряпкой.

- А ну вали отсюда, - сказала я тихо Вовану (громко у меня бы не получилось при всем желании), - А то завтра же вылетишь из Голландии как пробка.

Он сделал вид, что не понял, о чем это я, но отошел.

Я с трудом почти на ощупь добралась до выделенной мне тахты. А «сладкая парочка» разлеглась в на другом диване в той же комнате и начала совокупляться, как будто бы меня там и не было. И меня стошнило еще раз....

Втайне я надеюсь, что Шурочкина мама прочитает эти строки...

Наутро у меня раскалывалась голова. Я не хотела ничего, кроме как побыстрее убраться из этого дома и никогда больше с Шурочкой не общаться. Если Вована я просто после этого игнорировала как пустое место, то Шурочке мне было трудно смотреть в глаза. Впрочем, ей тоже было трудно. Она сидела на кухне красная как рак. Но извиняться и не подумала.

- Я думала, мы вместе отдохнем, хорошо проведем время...-, и она подняла на меня наглые бесцветные глаза.

Я уничтожающе посмотрела на нее:

- Это у кого же такое отдыхом называется? У израильтян или на новорусском наречии?
Если бы мне был нужен мужик, я  его нашла бы и без твоей помощи, голубушка. Я тебя об этом не просила, понятно? На какой свалке ты подобрала это чудо природы? Лучше подумала бы о своем ребенке, что он с ней сделает, когда та подрастет.

Давно уже я не испытывала такого чувства омерзения.

В тот же день в Израиле был застрелен Ицхак Рабин.

И когда я, с трудом перебарывая продолжающиеся еще приступы тошноты, сидела на обратном пути в поезде, слушая по радио детали удавшегося покушения на Шурочкиного премьер-министра, про себя я твердо знала, что это была такая же кара свыше, как когда-то почти 10 лет назад взрыв «Челленджера». Только на этот раз силы небесные были разгневаны не мной, а Шурочкой...

- Если люди становятся такими, как ты после того, как разводятся, - сказала я ей на прощание, - то я лучше останусь с мужем.

И осталась...

****
.... Я вернулась домой в половине двенадцатого дня, объявив маме, что я взяла несколько отгулов, и вышла во двор. Отсыпаться в своем  гамаке после бессонной ночи на дублинской  набережной  .


 
Глава 11. Старый солдат, не знающий слов любви.

«-Успеваете ли вы заметить красивых женщин?
-Успеваю. Но только заметить. Ничего больше. О чем горько сожалею.»
(Виктор Черномырдин)


...Целую неделю после этого я ходила как во сне и думала только об одном - как бы не проговориться маме. Когда Элис узнала о моем увольнении, она сначала вспылила, как и полагается хорошему профсоюзному активисту, и взялась было за мои права: начала писать моему работодателю официальные письма, хотя я с самого начала предупредила ее, что вряд ли это приведет к какому-то результату: как и во всех американских компаниях в Дублине, профсоюзы в этом банке были фактически вне закона, и никто из нас в профсоюзе поэтому не состоял. Я оказалась права, и Элис, так рьяно было взявшаяся за меня заступаться, как и полагается нормальному ирландцу, так же быстро и внезапно к этому делу охладела. Это уже даже перестало меня здесь удивлять - удивило бы, если бы я вдруг встретила ирландца, который серьезно имеет в виду то, что он говорит или доводит начатое дело до конца.

Без работы я была две с лишним недели. Не было бы счастья, да несчастье помогло: теперь у меня было не только время искать как следует работу на Севере, но и острая в том необходимость. Но все это не помогло бы, если бы к тому времени не создались такие условия в экономике, что вакансии,  требующие знания языков, докатились наконец и в этот самый доисторический и оголтелый уголок Западной Европы, правящая прослойка которой ко всему неанглийскому относится с глубоким подозрением, а все иностранные на слух языки принимает за ирландский... Одному господу богу известно, что случилось бы, если бы все это произошло сейчас, в период экономического спада, когда число безработных растет как снежный ком.

В отношении работы на Севере царила еще допотопная круговая порука, причем с обеих сторон: на работу брали обычно тех, кого «знали» (или хотя бы если знали твоих родителей), причем грешили этим как юнионисты, так и «шиннеры» . Профессиональные качества при этом не имели ни малейшего значения. Даже если в газете давалось объявление о вакансии, зачастую это была пустая формальность - люди приходили на интервью потому что работодатель должен был его проводить по закону, а на самом деле уже давно было решено заранее, кого на эту должность берут... 

Я, естественно, не подпадала ни под ту, ни под другую категорию. Это было очень неприятно - ты чувствовала себя как коверный в цирке, которого вызвали только для того, чтобы заполнить им паузу, на него поглазеть и поразвлекаться. Мне пришлось пройти через это и в протестантском Баллинахинче,  и в республиканском Западном Белфасте. Потом уже мне надоело понапрасну терять время и душевные силы - и я начала заранее осведомляться через знакомых шиннфейновцев, есть ли на объявленную вакансию уже намеченный кандидат. В 100% случаев так оно и было. Среди протестантов мне было некого спросить, но вековые традиции масонских лож оставляли в данном случае еще меньше места для сомнения...

Мне повезло, что ни среди тех, ни среди других не было людей со знанием голландского. Иначе не видать бы мне и этой новой весьма скромной должности как своих ушей...

Во время интервью мне измерили скорость, с которой я печатала. Оказалось, 55 слов в минуту. Я даже сама этому была удивлена. Моя новая фирма была частной инициативой «могучей кучки» местных бизнесменов обоих вероисповеданий, нашедших «дыру» в рынке и создавших фирму, отвечавшую не на телефонные звонки собственных клиентов, а на... электронную почту самых различных фирм из самых различных стран. Иными словами, они занимались электронным аутсорсингом. И проводили первый в истории своей фирмы набор лингвистов. Зарплата здесь была аж на 6 тысяч фунтов в год ниже, чем на моей предыдущей должности. Почти такая же, как на моей самой первой работе в Дублине- когда я жила там еще одна и платила только за комнату, а не за целый дом. Мне стало страшно, когда я подумала, как мы будем выживать на такие деньги втроем. Но в тот момент у меня не было выбора – даже такая работа в Белфасте была ужасным везением.

Новая фирма очень хотела показать, что она «не такая», как другие североирландские, и мы были своего рода манекенами в ее витрине: работы для лингвистов как таковой еще не было, нас брали с расчетом на будущее. Пока же предполагалось, что мы будем отвечать на англоязычную электронную почту.

В общей сложности я прошла в разных западных странах через достаточно большое количество фирм - и практически во всех них было одно общее. Нездоровая атмосфера, в которой вместо того, чтобы просто заниматься на работе своим прямым делом, приходится постоянно что-то доказывать (насколько ты лучше других, на что ты способна ради фирмы и т.п.), оглядываться, чтобы тебя не ударили «ножом в спину»-  и улыбаться до боли в скулах. На собственно работу времени поэтому остается мало. В такой атмосфере ты постоянно находишься в состоянии внутреннего напряжения, которое негативно сказывается на твоей работоотдаче. Здесь постоянно что-то недоговаривалось, постоянно кто-то на кого-то потихоньку доносил начальству и постоянно требовалось притворяться до чего тебе здесь безумно нравится - и периодически вслух об этом восклицать. Тут мне, конечно, скажут, что стукачей среди коллег у нас тоже всегда хватало - и будут, наверно, правы. Но вот это самое выслуживание - «а я его еще больше «ку»- у нас было делом исключительно добровольным, и подхалимов, как правило, не любили не только коллеги, а и начальники которые поумнее. Здесь же это было не добровольное дело, а своего рода обязательный ритуал, поставленный на поток, и мне он было противен до глубины души. Просто спокойно хорошо работать здесь недостаточно - надо еще и подпрыгивать за столом, и тянуть вверх руку: «Какая замечательная у нас фирма! Как мне повезло!«  Тьфу ты, господи...

К слову, моя знакомая ирландка, которая работает на Кубе, говорит, что с тех пор, как она там оказалась, у нее стало намного лучше со здоровьем - и не только из-за замечательной кубинской медицины, но еще и потому, что именно атмосфера у нее на работе там совсем другая - например, когда ей удается сделать хороший репортаж, ее кубинские коллеги не завидуют ей, а искренне за нее радуются. Она очень долго не могла к этому после жизни в «цивилизованном мире» привыкнуть – и была растрогана до слез. .

В этой новой моей фирме все время полагалось во что-нибудь играть  - словно малое дитя,- и при этом делать вид, что ты просто пускаешь пузыри от удовольствия. Это называлось “fun working environment” . Знаете, когда тебе за 30, а дома тебя ждет ребенок-инвалид, меньше всего на свете хочется на работе прыгать на одной ножке….

Началось все еще во время тренинга: нас разбили на будущие рабочие группы, которые назвали различными цветами. Наша оказалась моего любимого цвета - фиолетовой. The Purple Team. Потом нам велели придумывать какие-нибудь «задорные» лозунги, которыми можно расписать в рабочем помещении стены. Я прикусила себе язык: до того хотелось предложить «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Потом нам велели представить себя «в забавном виде» остальным членам группы. Что я могла сказать о себе забавного? Я оценивающе окинула взглядом аудиторию и сообщила новым коллегам, что увлекаюсь ямайскими танцами в стиле дэнсхолл, ожидая, что немногочисленная мужская часть ее присвистнет. Но я забыла, где я: кроме ковбойского «line dance” местные юнионисты никаких танцев не знают. А местные ирландцы соответственно - кроме «Риверданса».

Целых две недели мы занимались такими вот глупостями, а под конец нас послали на полдня в город, где по выданному нам плану нам надо было найти «спрятанное сокровище». Делалось это якобы для нашего сплочения и укрепления у нас «духа коллективизма». Единственное, что все эти игрища укрепили во мне - это желание поскорее найти приличную работу и оставить великовозрастных детишек играться друг с другом, раз они еще не вышли из детсадовского возраста.

Сокровище оказалось бутылкой виски. По этому поводу, я думаю, наши водопроводчики с ними согласились бы. В отличие от голландских: до смерти не забуду, как приглашенный Сонни голландский водопроводчик бродил у нас в Роттердаме по кухне кругами, бубня себе под нос: «Понедельник, утро.... утро понедельника...»

- Чего ему надо?- с недоумением спросила я Сонни.

- Дура!- воскликнул Сонни в сердцах, - Он же кофе хочет!...

На новой работе оказалось очень сложное расписание - трехсменное, но смены были какие-то неравномерные: с 7:30 до 4, с 13:00 до 21:30 и ночная - с 21:00 до 7:30. Ночная смена была длиннее дневных, и потому расписание на месяц было таким сложным, что я даже повторять его не берусь. Скажу только, что выходные могли выпадать на любой день недели, после нескольких дней ночной смены их давали не два, а три, а в целом расписание повторялось одинаковым раз в семь недель!  С первой сменой и с ночной у меня не было проблем, а вот со второй - были: последний автобус до моего городка уходил в 20:20 вечера... Чтобы меня на эту работу взяли, мне пришлось наврать, что у меня есть машина (а что еще мне оставалось делать?) Хорошо, что один коллега жил где-то в получасе езды от меня: он был настолько добр, что меня домой подвозил. Но что я буду делать, если он будет в отпуске или заболеет?

Отвечать на электронные послания оказалось делом гораздо более напряженным, чем отвечать на телефонные звонки - потому что поступали они непрерывным потоком. Это очень напоминало работу на конвейере  и соответственно, оценивали твой труд так же: по количеству отвеченных электронных писем за час. Контроль за качеством производился выборочно - методом тыка. Одно из важнейших мест в нем занимало то, сколько пробелов поставлено, например, между словами «сердечно ваш» и вашей подписью. Их обязательно должно было быть два, а не один и не боже упаси, три... Некоторые из нас так зацикливались на этом количестве пробелов в сочетании с необходимостью «выдать на гора» определенное количество ответов за час, что даже толком и не прочитывали, о чем спрашивает клиент - и посылали ему ответ в стиле «в огороде бузина, а в Киеве- дядька». Я потом сама сталкивалась с подобным - уже в качестве клиента.

О, cколько всего интересного я узнала для себя об изнанке капиталистического сервиса, работая в Ирландии! Например, если вы думаете, что на ваше электронное послание работник фирмы тратит много времени, прилагая какие-то умственные усилия для того, чтобы разрешить Вашу проблему, вы глубоко заблуждаетесь. Единственное, на что направлены его усилия- это побыстрее подыскать наиболее подходящий под ответ на ваше письмо словесный трафарет (все они написаны заранее, от агента требуется только вставить ваше имя и сделать так, чтобы ответ выглядел обращенным к вам лично и о вас заботящимся).

Итак, мы работали, не разгибая спины, а нас при этом продолжали развлекать, не понимая, что тем самым только отвлекают - и потому сильно действуют нам на нервы. По пятницам с утра нам приносили свежие булочки за счет хозяев  - и тут же требовали от нас признать, что такой щедрой фирмы больше нет во всем Ольстере.... Зато когда ты работала сверхурочно, деньги эти выплачивались тебе на месяц позже положенного, а попросить аванс, чтобы вовремя заплатить по счетам, было вообще табу...

Наверно, после всего этого у меня должно было развиться стойкое отвращение к электронной почте вообще, но тем не менее, я еще продолжала переписываться.Дома, в свободное время. Так я вышла на один республиканский дискуссионный сайт- где больше читала, чем писала и где я заочно познакомилась с республиканцем по имени Дермот.

Не могу сказать, что это я первой обратила на него внимание - скорее наоборот. Когда он узнал о моем экзотическом для данных кругов происхождении, оно его очень заинтересовало. По его словам, он вышел на данный сайт, чтобы «присматривать за диссидентами». Не нашими, конечно, а собственными, республиканскими. Дермот приятно удивил меня знанием нашей истории и мирового освободительно-революционного движения. Ему не надо было объяснять разницу между ФРЕЛИМО и ПАИГК.

Скоро мы уже заочно подружились до такой степени, что я поведала ему  между делом, как когда-то мечтала встретить африканского Че Гевару. «Может, хотя бы здесь у вас такие еще не перевелись!»- пошутила я. На что неожиданно получила немного грустноватый ответ: мой новый знакомый сетовал мне на то, что на Че Гевару он, увы, внешне не потянет, и что я, наверное, очень разочаруюсь в нем, если мы встретимся лицом к лицу. Тон его письма напоминал тон лесного зверя, чуда морского из сказки «Аленький цветочек», когда героиня уговаривает его показаться ей. «Не  проси,  не  моли  ты меня, госпожа моя распрекрасная,красавица  ненаглядная,  чтобы  показал  я   тебе   свое   лицо противное, свое тело безобразное. К голосу моему попривыкла ты; мы живем с тобой в дружбе, согласии друг с другом, почитай,  не разлучаемся, и любишь ты меня за мою любовь к тебе несказанную, а увидя меня, страшного и противного,  возненавидишь  ты  меня, несчастного,  прогонишь  ты  меня  с  глаз долой, а в разлуке с тобой я умру с тоски».. Наши электронные послания после этого тоже стали казаться мне словесами огненными - как в той сказке.

«К тому же я женат»- написал Дермот. Я не ожидала, что он воспримет мои слова настолько лично!  И поспешила заверить его, что я и не думала вмешиваться в его личную жизнь.

«А все-таки, если хочешь, мы сможем скоро познакомиться,- написал вскоре Дермот. –«Ты будешь в Дублине на партийной конференции?»

Естественно, я на нее так и так собиралась. Ради этого мне пришлось, правда, поменяться сменами с одной из коллег - и проработать подряд две смены в один день, что вообще-то запрещено даже западным трудовым законодательством. Я добралась до дома чуть живая. Но на следующий день упрямо поехала в Дублин...

Конференция проходила два дня. Это была моя первая конференция совершенно без Питера и Дирдре рядом и, хотя у меня было уже благодаря им несколько знакомых, таких настоящих друзей, какими были они, все-таки пока не появилось. А среди северян я так пока и никого толком не знала, кроме тех своих односельчан, которые возили меня летом в горы.

Питер познакомил меня  в свое время с «юным дарованием» дублинского отделения партии - синеглазым полноватым брюнетом по имени Дуглас, одним из немногих образованных людей в рядах организации. Дуглас был историк, свободно говорил по-ирландски, родом был из артистичной семьи. Первое, что он сказал мне, было:

- А я был у вас в Москве один раз... нелегально, с арабским паспортом. Правда, только в аэропорту.

Я посмотрела на него хорошенько, пытаясь представить себе, как его кто-то мог принять за араба. Что он делал там нелегально и куда летал, я предпочла не спрашивать - я уже заметила, что когда люди начинают хвастаться, лучше ничего не спрашивать у них: они только того и ждут, чтобы начать набивать себе цену, а  на самом деле их так распирает, что они и сами вам потом все расскажут.Забегая вперед, скажу, что я не ошиблась.

У меня был с собой большой красивый тульский самовар, который мне очень хотелось вручить Лидеру. Чего мне стоило этот самовар пронести внутрь - это отдельная история: товарищи-телохранители очень опасались покушения, помнили, что была такая Шарлотта Корде и совершенно не представляли себе, что такое самовар... Но обошлось.

Мне хотелось сообщить Ему, что я наконец-то вступила в ряды партии- и во многом благодаря его словам. И я попросила Дугласа меня ему представить. Дуглас так и надулся от гордости - он был рад показать, насколько он значимая фугура («С Пушкиным на дружеской ноге»).   Им предстояло вместе сидеть на сцене в президиуме.

- Я ему скажу про тебя, - предупредил Дуглас.- А ты смотри в оба: как увидишь, что он сойдет со сцены...

И я начала смотреть в оба.

Выступления на конференции были очень интересные. Резкие и радикальные: конференция была закрытой и можно было говорить, не стараясь быть «политически корректными» и не стесняясь в выражениях. Пока очередная феминистка тщетно пыталась  убедить аудиторию что надо выдвигать кандидатов по гендерному признаку, Дуглас нагнулся к Лидеру и начал что-то шептать ему в ухо. Я была совершенно с выступавшей не согласна, хотя и сама женщина: выбирать человека надо за его достоинства, необходимые для пользы дела; такой «феминизм» сродни культу «первой леди», вообще-то глубоко для женщин оскорбительному: неужели они не могут занять достойное место в обществе без того, чтобы быть чей-то женой или быть допущенными к этому месту в результате гендрерных квот?Я так внутренне закипела, что почти упустила Дугласа и Лидера из виду, как вдруг увидела, что острый и немного насмешливый взгляд его остановился на мне. «Теперь пора! царица спрашивает, чего хотите?»-сказал сам себе Кузнец.

Он бочком сошел со сцены, и мы потихоньку двинулись вдоль колонн навстречу друг другу.

Мы сфотографировались вместе. Я вручила ему самовар и объяснила, что это такое. Мне так много хотелось ему рассказать. О том, как я еще пешком под стол ходила, когда впервые услышала его имя и когда увидела по телевизору Кровавое вокресенье. О том, как майским вечером  сидела я когда-то на крыше, окруженная зарослями сирени и думала о только что скончавшемся Бобби Сэндсе. О том, что у нас общий враг. О том, как одиноко было мне столько лет без единомышленников. О том, как важно для человека чувство товарищества. Но я не знала, с чего начать - и как сказать все это за пару минут. И только я набрала в грудь воздуха, чтобы хотя бы попытаться, как он неожиданно наклонился к моему уху и тихо сказал, щекоча меня бородой:

- А Вы очень привлекательная женщина!

Таким голосом, каким Зиночка в «Иване Васильевиче...» говорит царю, что он очень темпераментный мужчина.

И еще:

- Я Вам черкну пару строчек.

Каких строчек? О чем это он собрался мне черкать - и куда? - кроме уже начерканного им мне тут же еще одного автографа?

Этот автограф я потом рассмотрела хорошенько. Финнула помогла мне перевести его с ирландского - конечно, я не показала его ей и не сказала, о ком идет речь. Оказалось, что там было написано «Евгении от *** с любовью». А крестики-нолики в конце означали «объятья и поцелуи». После такого мне стало даже жарко.

Я не знала еще, что с ним на память сфотографировались, наверно, пол-Ирландии. И кто его знает, что он при этом говорит им всем... Но во мне снова проснулась голландка, и я восприняла его буквально.

Сначала я просто не поверила своим ушам. Потом - даже обиделась: я с ним хотела о серьезных вещах поговорить, а он... А еще чуть позже - удивилась. Я- привлекательная женщина? Да я никогда даже не думала о себе в таких терминах... Мне это было как-то неважно. 

А может, он прав?

Важно или нет, но это было приятно. Сам того не ведая, он здорово подкрепил мою весьма еще шаткую веру в собственные силы...

Сконфуженная услышанным, вернулась я на свое место. Попыталась снова сосредотичиться на выступлениях. А речь шла об очень серьезных вещах: партия фактически находилась на историческом перекрестке, превращаясь из политического крыла вооруженной организации борцов за объединение своей страны в  парламентскую умеренно левую партию. Ее экономическая программа, например, становилась не по дням, а по часам все более и более скромной. В 1979 году в программе партии говорилось, например, что государство должно полностью контролировать экспорт и импорт капитала, и что под народным контролем должны находиться финансы, страхование и все ведущие отрасли промышленности. Что должна быть национализирована добыча и обработка полезных ископаемых. Что никто не должен обладать экономическими средствами для экспуатации других людей. Что в ведущих отраслях хозяйства «не будет места частным предприятиям».   А сегодня?... 

Есть ли разница между гибкостью, связанной с обстоятельствами  и отказом от коренных принципов? И когда говорят, что да, хотят прийти к власти, потому что как же иначе жизнь изменить? – это справедливо, но когда во имя прихода к ней отказываются как раз именно от подлинно революционных перемен, то что от такого прихода к власти на практике изменится?...Я терялась в догадках – так кто же эти люди? Революционеры или ирландские мини-горби? Борцы за свободу или ирландская версия «новых лейбористов»?

Я тогда еще только вникала в положение дел в самой Ирландии. Многого не знала. Среди рядовых членов Шинн Фейн, которых я видела вокруг себя, было много удивительных, замечательных людей - я и по сей день такого же о них мнения и испытываю к ним глубокое уважение. Только вот со временем все больше и больше именно таких людей покидало ее ряды. Кто по возрасту, кто якобы в силу каких-то личных причин...

Но ведь местным людям должно же быть виднее, чем мне, кому здесь можно, а кому нельзя доверять? Да и кто я такая, чтобы с чем-то соглашаться или не соглашаться, если я и в стране-то еще без году неделя? Во-первых, идеальных партий и движений в природе не бывает. Во-вторых, критиковать их по какому бы то ни было поводу в конкретных ирландских условиях означало бы лить воду на мельницу нашего общего врага. Так говорила себе я, если меня что-то в планах и речах моих новых товарищей смущало.

И все же иногда свежим глазом заметны вещи, незаметные тем, кто всю жизнь «варится в собственном соку».... Именно поэтому со мной так любил беседовать Финтан. Именно за это качество он меня так зауважал.

Вместо критики я задавала вопросы, если мне что-то было непонятно. Правда, далеко не всегда получала на них удовлетворяющий меня ответ.

Про себя я думаю, что главная причина происходящего в этой стране - в том, что с незапамятных времен колонизируемым, дискриминируемым и угнетаемым ирландцам «цивилизованный мир» сегодня наконец-то позволил стать белыми. Не по доброте душевной, конечно, а просто потому, что в глобальных масштабах «белых» сегодня не хватает. Например, Британии некем комплектовать войска- уже даже планируют начать набирать рекрутов на Ямайке ... А после подписания мирного соглашения Страстной Пятницы в Ирландии и окончания военной кампании ИРА число ирландцев, добровольно идущих на службу в британские оппупационные войска, выросло - за один только последний год в два раза! . Молодые ирландцы ищут в оккупированном Ираке и Афганистане «приключений, путешествий и товарищества». Только, разумеется, не с «черномазыми» народами, стонущими под британским и американским сапогом...

Дело не только в войсках: не хватает и чиновников, и других специалистов, на которых «цивилизованный мир» мог бы как следует положиться в процессе ограбления человечества. И «новые ирландцы» счастливы - еще вчера на гостиницах писали «не допускаются собаки и ирландцы», а сегодня они допущены ко двору, в них нуждаются! На Америку в Ирландии в силу исторических причин всегда глядели немного снизу вверх - почти так же, как Соннины антильцы. Сегодня многие начинают так же глядеть и на собственного колонизатора- Британию: надо же, этот благодетель соизволил-таки наконец предоставить ирландцам равные права... Какое счастье!

А ведь когда-то их программа гласила: «У нас гораздо больше общего с развивающимися странами мира (где сегодня проживают 2/3 населения планеты), чем с богатым клубом бывших колониальных держав в Евросоюзе. Имея больше общего со странами Третьего Мира, мы надеемся стать членами Движения Неприсоединения».

Все это так, и исторический опыт Ирландии никто не отменял. Но - поманили издалека куском пожирнее, и ... Вот в чем все дело - изменилось экономическое положение, а вместе с ним и мироощущение нынешних ирландцев. А экономическое положение изменилось прежде всего опять-таки в силу полученных этой страной евросубсидий и американских инвестиций. Награбили у одних, чтобы чуточку поделиться  этим с другими, обеспечив таким образом  лояльность последних и их осознание своей «принадлежности к золотому клубу»...

Я никому не навязываю свою на это точку зрения. Но сама с каждым днем все больше и больше убеждаюсь, что все дело именно в этом. Нас с нашим перестроечным опытом теперь уже не удивить тем, что перерождаясь,  люди продолжают кричать так же уверенно и громко о собственном революционном характере, как вопил Горбачев о том, что он возвращается к ленинским заветам...

Я оказалась в ирландских рядах в самой гуще переходного периода и в меру своих сил стремилась поддержать все здоровое, ненаносное, что в этих рядах было. В конце концов, легче всего убежать, ничего не попытавшись сделать. Я хотела внести свой скромный вклад хотя бы в дело выработки позиции по отношению к мигрантам, которых тогда еще в Ирландии было не так много, но было очевидно, что скоро будет все больше  и больше, а опыта мультикультурного общества, как оно именуется в Голландии, у ирландцев не было. Они просто не знали, кто мы такие, и с чем нас едят. Я пыталась показать им, что приняв нас в свои ряды, ирландские республиканцы смогут не только влить в свои вены свежую кровь, но и усилить свои позиции, обратив внимание на нужды потенциальных избирателей, на которых никто в Ирландии практически не обращал внимания во время предвыборных кампаний.

У многих нынешних парламентских партий Ирландской республики такое же «военное» происхождение, как у «Шинн Фейн», только в свое время они, естественно, с полным правом именовались борцами за свободу, а нынче - кто бы, где бы, по каким бы причинам, c какими бы целями и против какого режима ни боролся бы, все автоматически объявляются террористами, даже если речь идет о режиме оккупационном. По такой логике, к террористам надо отнести и наших партизан времен Великой Отечественной и войны с Наполеоном, не говоря уже  о  французском и голландском сопротивлении. Из списков террористов новый мировой порядок исключает только тех, кто становится беззубым, пушистым, ручным и для этого самого порядка совершенно безопасным. «Перевоспитавшихся революционеров» империи носят на руках, причем чем больше их революционный стаж, тем лучше: “Присоединяйтесь к нам, господин барон, присоединяйтесь!»... О них в капиталистическом мире слагают песни, снимают фильмы и ставят им памятники. Говорить о таких героях ничего критического в «свободном мире» опять-таки не полагается: тебя заплюет в первую очередь тот же эстаблишмент. (Да и от своего брата - левых достанется на орехи: это же икона! Как ты смеешь, человек же в тюрьме сидел!)

Обычно если хоть заикнешься о таких вещах, сразу же начинаются крики: «Ты что, против мирного процесса? Тебе хочется, чтобы продолжали погибать люди?» Но на съезде никто не был против мирного процесса, и никому не хотелось, чтобы продолжали погибать люди. Вопрос стоял только о различных путях, ведущих к миру. И о том, насколько осторожными надо быть с оппонентом, у которого в крови лгать и нарушать свои обещания – а ведь именно это делали веками в самых разных уголках планеты «цивилизованные» британцы. Достаточно вспомнить хотя бы недавний исторический пример Зимбабве, где во время переговоров о предоставлении независимости, как рассказывал мне Дермот, британцы обещали Мугабе компенсировать материально белых крупных землевладельцев, чьи угодья будут конфискованы. Но - обещали в устной форме. А потом так же элегантно от своих слов отказались. Вот вам и слово «британского джентльмена», в непогрешимость которого так многие у нас еще продолжают верить, начитавшись классической английской литературы- сочиненной самими этими людьми о себе....

Я, естественно, ничего не говорила - только слушала. Мне бросилось в глаза, что какими бы горячими ни были дебаты, в 99% случаев руководству удавалось повернуть их в намеченное им русло и принять нужное по этому поводу решение: настолько незыблемым был в партийных массах авторитет этих людей. В этом было и хорошее, и плохое. В зависимости от того, о каком курсе идет  речь.

Каждый из нас в большой степени основывает оценки событий и исторических перспектив на собственном опыте - от этого никуда не деться. И мой собственный опыт, в моей собственной стране говорил мне, что одностороннее разоружение ни к чему хорошему не приводит.  Я имею в виду не только и не столько армейское оружие, сколько духовное и идеологическое. Разоружился идеологически - обратной дороги не будет. Новую порцию только что выпущенной сверхсовременной идеологии, способной заменить брошенную тобой на ветер с целью убедить противника в своих дружеских намерениях, никто тебе контрабандой не подвезет....

Пока я размышляла обо всем услышанном и увиденном, заседание закончилось.

Я вышла в фойе, все еще не чуя под собой ног. И прямо у двери наткнулась на Финтана: он не присутствовал в зале, а стоял все это время в фойе за стендом с книжками и разными сувенирами, сделанными ирландскими политзаключенными в тюрьмах, от брелков для ключей до кошельков и статуэток. Сначала я даже не узнала было его - вижу только, что лицо знакомое, а кто это и где мы познакомились, не могла вспомнить. Правда, сразу вспомнила, как только он начал говорить - у Финтана спокойный глуховатый голос, а сам он настолько невозмутимый, что казалось, нет на свете такой силы, которая могла бы вывести его из себя. И поэтому его ни с кем не перепутаешь.

-А, Женя!- сказал он,- Я гляжу, в нашем полку прибыло. Вот и ты наконец в наших рядах! Давно пора.

-Ой!- обрадовалась я,- Здравствуйте! Как там Финнула, как ребята Ваши?

- Спасибо, хорошо.

- А что это Вы тут делаете?

-Да вот, видишь, продаю поделки наших товарищей, которые все еще в застенках. В фонд материальной помощи их близким. Я работаю в организации бывших политзаключенных. Скоро у нас торжественное открытие нового офиса. Хочешь - приходи,  будем рады! Заодно договоримся о твоей лекции?

- Спасибо!- просияла я, - Обязательно приду.

Тут к нам подошла какая-то незнакомая мне девушка - рыжая как огонь. Одета она была... не знаю, как это описать. По-походному. Было такое чувство, что она вот-вот подхватит рюкзак и винтовку и двинется в бой. У нее были румяные щеки и неопределенного возраста, хотя и очевидно, что не старого, симпатичное лицо.

- Айрин, - сказала она первой, протягивая мне руку.- Мы с Франсес поспорили, откуда Вы. Она думает, что Вы из Южной Африки, а я говорю, что нет. Вы из басков, да?

- Вообще-то ни из тех, ни из других. А почему Южная Африка? - полюбопытствовала я.

- Не знаю... это же ей так показалось, а не мне, - Айрин явно стало еще интереснее, откуда же я взялась.

- Женя, а у тебя акцент такой....неопределенный, и что-то южноафриканское в нем проскальзывает, - подсказал Финтан.

- Это, наверно, из-за того, что я говорю по-голландски... Я русская, Айрин.

- Правда? Настоящая?

- Ну, не игрушечная же...

- Ой, пойдемте со мной, а? Я Вас с Франсес познакомлю. Пошли с нами на республиканскую вечеринку!

... И вот уже я сижу в каком-то пабе в центре Дублина. Накурено так, что впору надевать противогаз. Музыка гремит так, что содрогаются на столе стаканы - выступает знаменитая в республиканских кругах группа «Irish Brigade”. Рыжая Айрин смотрит на меня, улыбаясь:

- Мне даже “Гиннесс” нельзя пить – мне от него плохо делается! Я всегда в пабе пью только молоко…

В таком случае, она большая редкость среди ирландских женщин...

Айрин живет в Дублине, но – в горах. До дома она добирается пешком по узкой тропинке целых 2 часа. Её не пугают проносящиеся мимо со свистом автомобили, от которых приходится буквально запрыгивать на горный склон. Её вообще ничего теперь не пугает. Вообще-то у нее было другое имя, но она поменяла его после смерти мамы от рака. Чтобы ничего не напоминало о прошлом... Мама долго болела, и Айрин за ней ухаживала. А когда она умерла, в Айрин словно сломалось что-то. И она «ушла в революцию»...

Обе кисти ее рук украшены татуировками: на одной руке – имя Лидера, на другой – вытатуированный же его автограф. Лидер имел неосторожность расписаться как-то на её кисти по её собственной просьбе – и Айрин сразу же “увековечила” эту надпись! Друной лидер, калибром поменьше, оказался более прозорливым: он сразу понял, зачем эта молодая ирландская женщина просит его расписаться на её руке, и отказался…

Татуировки свои Айрин прячет под длинными пьеровскими рукавами – несмотря на то, что она ими гордится. Ведь окружающие реагируют на них по-разному. Особенно если учесть, что она каждое лето ездит в Портадаун – для солидарности с жителями Гарвахи Роуд, а тамошние лоялисты уж точно не будут в восторге от такого её проявления чувств!

Я с Айрин - на республиканской “function ”:музыкальном вечере в пабе, организованном той или иной партийной ячейкой, все сборы от которого пойдут в её фонд. С нами за столом сидит и ее подруга Франсес- мать двоих детей, в очках, чем-то похожая на Валентину Талызину. Та самая, которая чуть не атаковала меня  потому что вообразила по моему акценту, что я родом из “расистской южной Африки”. Айрин  деловито учит меня, как отвязаться от дублинских спецслужб, если они начнут любопытствовать, почему ты проявляешь такой интерес к Шинн Фейн:

- Я им сразу сказала, чтобы отвязались: “Ребята, ну что я могу с собой поделать – я без ума от нашего Лидера!” – и они тут же потеряли ко мне всякий интерес: “ещё одна влюбленная дурочка…”

Действительно, спецслужбы уже привыкли к тому, что практически все республиканские женщины в той или иной степени без ума от своего вождя. Правда, о вкусах не спорят: например, ее подруге Франсес больше по душе Лидер № 2.

- Он – моя лапочка! – громогласно заявляет она, поднимая очередной стакан.

Средняя ирландская женщина способна выпить, по моим скромным подсчетам, около 8 пинт за вечер. Айрин –исключение из правил. И не только в отношении алкоголя – в то время как среднестатистическая современная ирландская женщина буквально бросается на шею мужчинам, Айрин ведет почти монашеский образ жизни: она сообщает мне как страшную тайну, что её пригласил на свидание один из музыкантов выступающей сегодня здесь группы  – и тут же заявляет, что не пойдёт, потому что он ей всего лишь товарищ по партии!

Ирландия – маленькая страна, где почти все знают друг друга: меня до сих пор не перестает удивлять, что, куда бы ты ни пришёл, всегда и везде встречаешь либо кого-то, кого ты уже знаешь, либо кого-то, кто знаком с кем-то из твоих знакомых, либо с кем-то, кто знает тебя – хотя тебе самой совершенно неведомо откуда. Секреты здесь хранить невозможно. По слухам, именно поэтому в свое время отсюда несолоно хлебавши ушли наши отечественные спецслужбы. (Англичане приспособились: они вербуют агентов из местных..). Давно известны всей Ирландии и все музыкальные группы, исполняющие музыку на республиканских вечеринках – а все республиканцы, кто того захотел, давно уже лично перезнакомились с музыкантами. Иногда это даже своего рода совместительство: так, один мой знакомый республиканец, учитель  в свободное время, по выходным поет в местной республиканской группе – и с довольно большим успехом. Он прочно “забронирован” на все выходные на много недель вперед.

Надо сказать, что практически всем погибшим за освобождение Ирландии посвящены песни, даже таким малоизвестным за пределами их собственного региона бойцам, как Пол Магорриан из Южного Дауна, подстреленный армейским патрулем в начале 70-х. Я разговаривала как-то с его матерью – пожилой тихой женщиной, хозяйкой небольшого ресторанчика в деревне Каслвеллан, в котором после убийства Пола любого зашедшего туда с целью пообедать британского солдата сразу же норовили облить кипящим маслом…

На этот раз музыканты умудрились превратить даже балладу «Something Inside So Strong» в настоящий боевой гимн: смогли поднять весь зал, который начал скандировать “We’re Gonna Do It Anyway !” так громко и с таким чувством, что мы втроем – Айрин, Франсес и я - сорвали себе на этом голоса…

...Хохоча осипшими голосами, пробирались мы через горы к маленькому домику Айрин. Она пригласила меня переночевать у нее. Периодически мимо нас пролетали не видящие нас в кромешной темноте (фонарей здесь не было) машины. Тем, что я осталась жива, я обязана исключительно профессионально отработанной реакции своей новой знакомой: каким-то шестым чувством Айрин слышала машину издалека, словно дельфин- ультразвук, хватала меня за руку и тянула на обочину еще до ее появления. Но обочина была такая узкая, что приходилось буквально вжиматься в каменный склон.

- У меня очень злая собака,- сказала Айрин, - С ней мне ничего не страшно, но она действительно никого не выносит, кроме меня. Так что я пойду первой и запру ее, а ты жди меня здесь.

За поворотом гора неожиданно расступилась, и перед нами открылась неповторимая панорама ночного Дублина. Далеко внизу простиралось море огоньков - захотелось спрыгнуть с обрыва им навстречу и полететь, как мотылек...

- Му-у-у!- отрезвила меня из темноты чья-то буренка. А еще через секунду со стороны дома Айрин, похожего на сказочную избушку на курьих ножках, послышался заливистый лай: невидимый пес учуял меня на расстоянии и не хотел, чтобы хозяйка его запирала. Ему очень хотелось неведомую гостью покусать.

Я не очень люблю собак, но вот они меня почему-то обычно любят. Тем не менее, я не посмела проверить, устоит ли перед моим обаянием пес Айрин - уж слишком он агрессивно был настроен. И только потом, совсем уже поздно вечером, когда Айрин демонстрировала мне свою огромную коллекцию видеозаписей (а она записывала все, что только показывали о республиканцах по телевидению - в любой программе, даже если это было всего на 5 минут), я вдруг неожиданно почувствовала, что мне кто-то дышит в ухо. Повернула голову- и чуть не умерла от разрыва сердца.... Но «осторожно, злая собака!» и не думала меня кусать. «Не видишь? Я ей понравилась! » Айрин не поверила своим глазам.

Мы так долго разговаривали – несмотря на то, что обе почти не могли говорить, что к утру я охрипла совершенно. А мне предстояло еще в этот день встретиться в первый раз с тем республиканцем, с которым у меня завязалась письменная дружба - с Дермотом, который не был похож на Че Гевару....

К зданию, где проводился съезд, я пришла  в то утро практически первой. Оно было еще закрыто, а возле него стояла легковая машина, в которой сидели двое мужчин, со скучающим видом читающие газеты. Их профессиональная принадлежность была настолько очевидной, что я чуть не оборжала их вслух. Но пощадила-таки их профессиональную гордость и сделала вид, что их не заметила. Мне было нечего бояться и не от кого скрываться - так, по крайней мере, считала я, выросшая в по-настоящему свободном обществе и потому бояться не привыкшая. Я не боялась даже ходить одна по ночному Амстердаму!

Через некоторое время начал собираться народ, и двери открыли. А господа в машине все еще так же читали свои газеты. Хоть бы страницы, что ли, не забывали переворачивать...

Мне предстояло теперь найти неведомого мне Дермота. Я послала ему по «электронке» свое фото, а он мне свое, как истинный конспиратор - нет. Но мы договорились встретиться у определенного места внутри здания в определенное время, и я стояла там и ждала его.

 Вокруг меня была уйма народу.  Как пчелиный рой. Почему-то в толпе всех этих таких разных и совершенно незнакомых мне людей в глаза  бросился один человек: невысокий, полный, очень большеголовый, лысеющий, с умным лицом с резкими чертами. Вчера я его не видела. Не могу объяснить, почему из нескольких сотен участников конференции я обратила внимание именно на него. В голове мелькнуло: «Как пить дать, окажется  неведомый Дермот каким-нибудь похожим вон на того типа...»

Я чуть не засмеялась вслух, когда строго в назначенный час ко мне подошел именно этот человек. Но это было бы очень невежливо.

- Дермот Кинселла, - представился он, протягивая мне мягкую,без мозолей руку.

-  Евгения Калашникова-, с трудом прохрипела я, - Проще – Женя. Извините, я потеряла голос, мы тут пели вчера...

Это прозвучало так по-детски наивно, почти как Карлсоновское «мы здесь плюшками балуемся», что мне тут же стало за себя стыдно. Но Дермот не счел это смешным. Он только поинтересовался, не родственница ли я Михаилу Тимофеевичу. Увы и ах...

- Ты извини, что я вчера не мог с тобой встретиться - я по программе занимал весь день и весь вечер наших иностранных гостей...

Я вспомнила - действительно, он мелькнул где-то в зале вчера, когда дедушка Том, самый знаменитый партийный лингвист, представлял этих гостей участникам сьезда. Среди них был даже один премьер-министр - небольшого островного карибского государства!

Так мы познакомились наяву. Дермот был не похож на рядовых республиканцев-веселых балагуров, и не  только потому, что он читал и Маркса, и Ленина, и Мао, и Хо Ши Мина и даже «Зеленую книгу» Муаммара Каддафи и прекрасно разбирался в мировой истории и географии: у него был острый, аналитический ум, и во всех вопросах, которые перед ним вставали, он смотрел сразу в корень. В силу своего жизненного опыта он знал и понимал, что есть еще и другие культуры и традиции, кроме ирландских. Так и в разговоре со мной - мы пошли вместе обедать -  он буквально двумя-тремя  короткими, острыми наводящими вопросами выяснил, что именно известно мне об ирландских республиканцах, а что - нет, и начал свой рассказ. Он говорил не о себе, а о том, почему здешней католической общине нужна защита со стороны "РА" (так называют здесь Армию - ту самую, да, ведь и так всем ясно, что она ирландская!); о джойрайдерах  и мелких воришках,  становящихся полицейскими доносчиками под давлением шантажа со стороны  полиции, закрывающей глаза на их действия после того, как они согласятся стать доносчиками на людей, среди которых они живут, о том, как пока ещё, к сожалению, не найдено другого действенного средства борьбы с ними, кроме как "наказание битьем" и стреляние по коленным суставам для самых  неисправимых, о том, как люди жаждут, чтобы у них, наконец, появилась более или менее нормальная полиция, следящая за порядком, а не постоянно обдумывающая только то, как бы ей обделать  грязные политические делишки...

По профессии Дермот был школьным учителем. Да вот только собственно учителем ему довелось работать недолго: его арестовали в Шотландии, где он тогда проживал, за участие в ирландской освободительной борьбе. В тюрьме он сидел дважды, правда, оба раза недолго. У него была бурная, интересная жизнь, о которой я никогда не расспрашивала, но отрывки из которой он мне потом постепенно поведал сам. В ней были переезды из страны в страну, чуть ли не по всему земному шару; подготовка и отбор новых кадров и... романы с представительницами различных национально-освободительных движений. Его первой женой была шотландка, второй- сочувствующая борьбе ирландцев американка, вообразившая себя ирландкой. Есть такой особый сорт людей, но об этом позже.

- У вас я тоже был один раз, но проездом, - сказал мне Дермот, - Почти ничего не видел. Кстати, интересно, сколько лет тебе было тогда?

Мы вместе посчитали. Оказалось, что лет 20. Дермоту тогда было 30 с хвостиком.

- Когда я рос, Ленин был моим героем, - острый взгляд Дермота при этом сменился на почти мечтательный.-  С самого детства. Многие из моих товарищей в ходе нашей борьбы рассматривали и Соединенные Штаты, и Советский Союз  в качестве " однинакового зла"  (такие взгляды были широко распространены и в развивающихся странах в те годы), однако я сам никогда так не считал. И я думаю, что сегодня большинство из нас поняли, что потеряли не только мы, но и весь мир, все прогрессивные силы с исчезновением Советского Союза.
 
Это не означает, что Советский Союз был безупречным во всех отношениях созданием. Но люди, критикующие его, забывают о том, что это был первый опыт построения нового общества в мировой истории!  И что, если бы не Советский Союз, многие из нас, народов, борющихся за свое освобождение от мирового империализма, столкнулись бы с гораздо более трудными препятствиями на своем пути.
 
У меня нет времени для троцкистов. Можно сколько угодно переливать из пустого в порожнее и спекулировать на тему, что могло бы и чего не могло бы быть, если бы на месте Сталина был Троцкий, но мы должны действовать не в рамках фантазий, а в рамках реальности. Троцкий не был главой СССР. Сталин был, - и именно с ним приходилось иметь дело и политикам, и борцам за свободу. Сегодня переписывается история Второй Мировой войны, но мы никогда не забудем, что без СССР, без Сталинградской и Курской битв не было бы победы над фашизмом. Союзники без СССР никогда бы с ним не справились.
 
Основная поддержка оказывалась со стороны СССР не нам, а Рабочей Партии Ирландии, так называемой Официальной ИРА. Нас почему-то считали фанатичными католиками, хотя, как ты сама можешь здесь убедиться,  католическая церковь по большому счету - непримиримый враг Шинн Фейн и ирландских республиканцев в целом и пытается ставить нам палки в колеса даже по таким мелочным, казалось бы, вопросам, как  организация детского боксерского клуба в какой-нибудь деревне...  Почему Советский Союз проводил такой курс в отношении нас? Я думаю, что это было связано с "доктриной Брежнева". Мир в годы его пребывания у власти был практически негласно поделен на зоны влияния.  Это не значит, что СССР не помогал национально-освободительным движениям. Помогал, да ещё как! Просто он считал нужным делать это в одних регионах, но не делать этого в других. В рамках того, какая расстановка сил сложилась в мире. Ирландия относилась к таким регионам, в которых брежневцы решили не вмешиваться. Я думаю, это связано с тем, что если бы в Ирландии победили мы - и Ирландия стала бы и обьединенной, и социалистической, - это серьзно нарушило бы баланс сил в мире, в пользу социализма, напугало бы и могло бы спровоцировать империалистические державы на авантюристические шаги, вплоть до развязывания новой мировой войны. Во всяком случае, кризис был бы не меньше Карибского! Если ты посмотришь на стратегическое положение Ирландии, закрывающей западный флаг капиталистической Европы, ты и сама это поймешь. И советское руководство предпочло не рисковать…
 
Я лично считаю, что "доктрина Брежнева" нанесла серьезный ущерб авторитету СССР в мировом национально-освободительном движении и здорово навредила ему.Однако я понимаю, что за этим стоял политический прагматизм. И я никогда не забуду то, чего многие наши молодые люди, увы, не знают - того, что Советской Союз если и не помогал нам сам, напрямую, то никогда не препятствовал своим союзникам этого делать . Могу смело сказать, что без СССР мы не достигли бы многого из того, что мы достигли сегодня. Советы всегда относились к нам с уважением - что бы они официально не заявляли, сами они прекрасно знали, какие у нас взгляды, и что мы из себя представляем. Что мы - настоящие революционеры, а не болтуны.
 
Советское руководство, на мой взгляд, недооценивало национальную специфику различных стран мира и их право на построение социализма в соответствии с условиями каждой данной конкретной страны. Нельзя всех стричь под одну гребенку. Хотя, должен сказать, что именно с непониманием конктерных исторических и национальных условий построения социализма в самом СССР зачастую связана и его сегодняшняя критика западными левыми. Критиковать всегда проще, чем. делать! 
 
Хотя в книге вашего перебежчика Гордиевского о КГБ и утверждается, что Советы быстро покинули Ирландию - когда поняли, что в такой маленькой стране невозможно хранить секреты, тем не менее, мы гордимся тем, что они обратились именно к нам за помощью в освобождении советских военнопленных из Афганистана. К сожалению, мы не смогли им помочь, - ибо у нас нет контактов с реакционными силами в других странах, такими, как пришедшие там тогда к власти муджахеды…
 
Да, Советский Союз мог бы больше сделать для нас в свое время, но было бы слишком однобоко оценивать его значение в мировой истории только с такой узкой позиции. Советский Союз - это такая громада, всю величину которой люди ещё не поняли. Пройдут десятилетия, столетия, прежде чем. они её осознают!
 
Как это ни парадоксально, развал мировой социалистической системы - одна из величайших в мировой истории трагедий! - тем не менее, открыл новые возможности для национального освобождения Ирландии. Сегодня западные империалистические силы не видят такой угрозы в объединении Ирландии, как в годы её существования  - ибо, как считают они, объединенная Ирландия все равно будет капиталистической. На этой основе у нас появились новые временные союзники. Однако на самом деле объединение Ирландии будет только первым шагом. Вторым этапом - несомненно, гораздо более трудным, на котором многие, выражаясь терминологией большевиков, попутчики покинут наши ряды, станет борьба за социализм в Ирландии. К ней надо готовиться уже сейчас. Надо закалять и воспитывать новые кадры.  И мирные условия, в которых мы сейчас находимся, несомненно, помогают нам в этом! В этой идеологической подготовке нового поколения политических кадров для нас, несомненно, будет очень важен опыт СССР. Мы, конечно, постараемся избежать ваших ошибок, но не исключено, что наделаем своих: не ошибается только тот, кто ничего не делает!  А СССР.... СССР всегда будет светлым лучом в нашей памяти, в памяти всего человечества.  Ему ещё поставят памятники!

Я слушала его, затаив дыхание. Он каким-то образом предвидел многие мои вопросы еще до того, как я успевала их задать. С такой позиции по-другому виделось и то, что происходило внутри самого республиканского движения.

- Тебе, конечно, нелегко с нами, - сказал Дермот, допивая свой чай, - Чужому человеку трудно. Его многие воспринимают в штыки. Мы- организация закрытая, действующая, можно сказать, по военному образцу. Но в наших условиях и нельзя по-другому. У нас с ребятами даже есть шутка, что идеи сонгун  - это просто с нас списано, приоритет армии в обществе! Точно с нас....

Они даже знают, что такое идеи сонгун!

Как жалко, что я почти не могла говорить...  Я слушала Дермота - и все мои сомнения, возникшие было после лицезрения механики съездовских прений, испарились, как утренний туман. И расставались мы уже как старые знакомые.


***
... ...Как-то, курсе на 3-м меня позвали в деканат. Случалось это редко, точнее сказать - никогда, и я не на шутку взволновалась: чего им от меня нужно?

- Тебя к телефону, - пояснила наша секретарша, как будто бы это было самое обычное дело: чтобы студентке 3 курса звонили через деканат её факультета. Да и кто стал бы мне звонить, и зачем?

- Евгения? -- прозвучал на другом конце провода приятный, похожий на знаменитый левитановский мужской бас. - Вы меня не знаете. Меня зовут Юрий. Мы с Вашей мамой вместе учились в институте.

У меня отлегло на душе. И тут уже пришла моя очередь удивить собеседника.

- Представьте себе, я о Вас знаю, - радостно сообщила ему я, -- Мама очень много о Вас рассказывала.

Он был явно польщен.

 - Правда?
 
- Правда-правда!

Я не стала уточнять, что именно. Впрочем, ничего плохого она о нем не рассказывала: просто разные забавные истории, о том, как он зарывал совок в зерно, когда их группа ездила на уборку урожая в колхозе - чтобы нечем было работать. Или как на занятиях по физкультуре, когда студенты сдавали зачет по лыжам, он заезжал в ёлочки и стоял там, пока они не начинали выходить на финишную прямую..

Он был в неё немножко влюблен, судя по её рассказам. Она относилась к нему дружески, но подсмеивалась над его небольшим ростом. Он был одним из немногиx иногородных студентов в нашем провинциальном вузе, даже из другой республики. Из Белоруссии. Из того самого знаменитого Бобруйска, который считался "прекрасным, высококультурным местом" у героев Ильфа и Петрова. По окончании института он, поняв, что ему не отвечают взаимостью, сказал ей, что обязательно обоснуется в Москве - хотя это казалось почти невозможным. И вот, почти 20 лет спустя....

- Я стал писателем, - сообщил он мне. - Закончил литературный. Был в Вашем институте, искал архивные материалы для новой книги. И увидел списки студентов на стене, а там - Ваше имя... Можно нам будет встретиться?

Я немножко растерялась, но отказываться было неудобно. Я была польщена таким вниманием. Да и интересно было встретиться с человеком, который смог на деле осуществить мою мечту - я с 5-летнего возраста мечтала, как я тогда говорила родным, выводя печатные каракули своего первого в жизни "сборника рассказов», стать "знаменитой писательницей"...

Мы договорились о встрече вечером того же дня на станции метро Тургеневская. Юрий  меня сразу узнал. Он действительно был, как рассказывала мама, небольшого роста, где-то с меня. На нем была огромная меховая шапка - чтобы скрыть лысину. У него были большие, добрые и насмешливые карие глаза.

- А я Вас сразу узнал, - заулыбался он мне, - У Вас глаза такие же, как у мамы. Я, кстати, видел Вас и даже на руках держал, когда Вам было три месяца!

Надо же!

Юрий  рассказывал о том, как сложилась его жизнь и карьера - ведь я обещала ему непременно рассказать об этом маме. А гоpдиться ему было чем: не только он стал писателем вместо инженера, но и закончил Литературный институт имени Горького, а теперь писал книги о Ленине. Такая у него была специализация. Публиковался он рeгулярно - и о Владимире Ильиче писал с душой. Я потом читала. А ещё он признался не в том, что моя мама была его первой - и самой большой - любовью. Глаза его при этом становились туманно-мечтательными, и мне казалось, что он отчаянно ищет на моем лице воспоминания о том, какой была когда-то мама.

- Ну, до свиданья, Женя! - сказал он на прощание, - Вот мой телефон, если что, звоните. А с Вашей мамой мы тоже ещё увидимся: мы с однокурсниками теперь, надеюсь, ежегодно будем встречаться в родном вузе!

....Прошло несколько лет. Не просто, правда, лет, а весьма бурных для нашей с вами родины. Однажды я позвонила маме - как раз после той самой ежегодной встречи выпускников.

- Ну и как там друг твоей юности поживает? -вспомнила я Юрия. - О чем теперь пишет? Ведь о Ленине-то, наверно, сейчас не очень-то что опубликуешь.
-
- Ничего он не пишет, - спокойно сказала мама, - Он у нас теперь маг и волшебник.

- Ха-ха, как смешно...

- Ничего такого смешного. Я не шучу. Он теперь будущее предсказывает. На Таро гадает. Лечить людей пытался, но не прошло: кого-то так залечил, что потом его головой то ли стенку проламывали, то ли дверь открывали. Eдва жив остался. Да, Юрка всегда здоров был оплетать небылицы, но на этот раз он малость переборщил...

- Ну и как, много у него клиентов?

- Наверно, хватает. Только он все никак не определится: то он экстрасенс, то он- маг и волшебник, то он может изменить судьбу при помощи гадания на свечах, то- член какого-то ордена, то- нумеролог, то- действительный член Российской академии естественных наук и академик (чего мелочиться, именуя себя каким-нибудь там профессором? Он так уж сразу академик!)

"То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник.", значит....

- А ты никогда в молодые годы не замечала за ним умения предсказывать будущее? - съехидничала я.

- Какое там будущее! Если бы Юрка умел будущее предсказывать, он бы предсказал, как его головой будут дверь открывать! Это все опять из серии прятания совка в зерно и стояния в ёлочках.

- А как же Ленин? Ты не спросила у него?

- Какой там Ленин! Жить надо, детей на ноги поднимать; у него два парня уже большие. Про тебя спрашивал. "Как она там? Пусть даже не выдумывает возвращаться обратно в Россию! Здесь жить нельзя! Я своих ребят обязательно отправлю за границу."

А ведь так хорошо писал... "С чувством, с толком, с расстановкой..." Можно было почти поверить, что предмет действительно был близок его душе. Отечественная Лениниaна явно понесла большой урон.

.... Откуда, ну откуда берутся они, эти люди? Старый писатель- узник ГУЛАГа, на чьeй замечательной, увлекательнейшей книжке, воспевавшей нашу Революцию я воспитывалась в детстве (до сих пор помню профиль красноармейца, нарисованный на её светло-коричневой обложке и многие рассказы в ней! Именно из той книги я впервые узнала о штурме Перекопа и о бесчинствах белых в Сибири, о том, как создавались Чека и CCСР и о первых шагах на международной арене дипломатов молодой Красной Республики ), который в годы перестройки вдруг решил стать "правозащитником" и "одним из основных свидетелей в Конституционном суде по делу КПСС". Дама-специалистка по Африке, написавшая монографию о переменах в общественном сознании молодых африканцев (в пользу социалистических идей) - которая всего через несколько лет после этого, оказывается, "не могла свободно дышать " в атмосфере этих самых социалистических идей, в которой прошла вся её так называемая "научная" карьера. Юрий - лениновед, маг и волшебник, не сумевший предсказать, что Лениниaна перестанет быть пожизненной для него и многих других кормушкой...

А может, все-таки ему лучше просто переждать, постоять в ёлочках? Не предсказывать больше пожаров на Останкинских башнях и победу на выборах Союза Правых Сил, о котором сегодня уже ни одна собака не брешет? По крайней мере, будет цела голова. И не будет так стыдно перед потомками..

По-моему, самая гадкая человеческая черта - это неблагодарность. Сначала всю жизнь получать все, что только было можно от общественно-политической системы - а потом поливать ее грязью. Сначала изо всех сил лезть обеими руками в рукава красного пиджака, отпихивая других, а потом кричать: «Снимите с меня этот красный пиджак!» Сначала кричать «Да здравствует!», а потом, когда спустили команду сверху – «Долой!»

Настоящие диссиденты хотя бы честно выступали со своими взглядами в любое время- хоть это и были взгляды весьма незначительного по численности меньшинства. Гораздо гаже - все эти отсидевшиеся в елочках. Они же не просто отсиживались - они активно кричали из этих своих елочек «ура!» Именно из этих елочек раздавались  бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.  И когда человек, который всю свою жизнь кормился написанием брошюрок по марксизму-ленинизму, сегодня вдруг кричит на каждом углу о том, как он ненавидит Сталина «с его гулагами», в которых якобы сгинули все его родственники, и что это Сталин же виноват, что фашисты расстреляли их во время оккупации Белоруссии (ага, наверно, Милошевич тоже виноват в гибели югославских детей от американских бомб - потому что не сдал свою страну в ответ на американский ультиматум!), такой человек не может вызывать у меня ничего, кроме глубокого презрения.

Если тебе так была противна советская власть - это твое право. Но тогда держись от нее подальше,не притворяйся, а главное - не сиди у нее на шее, свесив ножки. Что же ты молчал о своих родичах, будучи столько лет «певцом революции»? Воспевание советской власти в таком случае - это же неуважение прежде всего к ним, если ты действительно так уверен в том, что пострадали они ни за что. Поневоле думаешь, что если они были такими же лживыми пиявками на теле страны, как ты сам, то еще надо разобраться, не за дело ли они пострадали... Нас ведь так хотят заставить поверить сегодня, что все репрессированные поголовно были белыми овечками. А у меня перед глазами стоят списки реабилитированных скопом при Горбачеве, опубликованные в нашей областной газете. Среди них почти не было ни рабочих, ни крестьян, зато полным полно- торговых работников, заведующих всякими базами и профессиональных партийцев. Зная о том, до чего довели в конце концов нашу страну и наш народ именно эти две социальные группы, можно ли поверить на слово перестроившимся редакторам партийных журналов и секретарям обкомов, что все эти люди были белыми пушистыми зайчиками?

Я уже говорила - это естественно, что каждый из нас оценивает жизнь на основе собственного жизненного опыта. Но эти люди оценивают ее даже не на основе своего - ведь они-то сами  в большинстве своем жили при советской власти вполне нормально, а многие из них и припеваючи.

Они прежде всего хотят заставить нас с вами – большинство населения - оценивать наше собственное прошлое и настоящее теперь на основе чей-то чужой жизни, на основе рассказанного им  кем-то или где-то вычитанного. Более того, они считают, что прошлые страдания их близких - заслуженные или нет - каким-то образом оправдывают то, что проделывают с нашим народом сегодня. Что голодные пенсионеры - обратите внимание, голодные не потому, что в стране прошла война или были какие-то природные бедствия, а голодные при полных магазинах!-, беспризорные дети, которые при советской власти ходили бы в школы и ездили бы летом в пионерлагеря, девушки, торгующие собой вдоль Ленинградского шоссе и извивающиеся на шестах стрип-баров, парни, вынуженные пойти в бандиты или в охранники, потому что это единственные открытые перед ними теперь дороги в жизни, безработные родители, которые не знают, как прокормить детей, бомжи, которых совсем недавно у нас не было (хотите верьте, хотите нет, но мы-то помним!) и беженцы, которым совсем не так давно никуда не надо было бежать - что все эти люди почему-то не имеют права на достойную , нормальную человеческую жизнь, не имеют права даже жаловаться на свои беды, а должны молча нести свой крест и радоваться,  что «не повторятся ужасы гулагов».

Неважно, что они сегодня голодают и не знают, чем завтра будут платить за квартиру, и их могут выставить на улицу, что у них зимой за неуплаты отключают электричество и газ - зато ни одного фарцовщика, спекулянта или несуна больше не пошлют на лесоповал!
Вот оно, главное достижение демократии!

Грибоедовский вопрос «А судьи кто?» продолжает оставаться насущным.  Недавно я прочитала сборник на тему о том, что для России лучше - и единственный изо всех его авторов, который с неприязнью вспоминает про жизнь при советской власти, в то время был фактическим тунеядцем! Числился на работе, а на самом деле не работал – то есть, нарушал закон. Ни один из людей, которые тогда честно трудились, занимались любимым делом ничего плохого о том времени - не по мелочам, а так чтобы ну совершенно житья не было!- вспомнить не смог. Житья не было только тем, кто хотел жить совершенно за счет других.

Я раньше никогда особенно не думала про Сталина. Он был для меня просто составной частью  нашей истории- как и Ленин, как и Петр Первый, как и Дмитрий Донской. Да, я знала про чистки сталинских времен: и не от дяденек Радзинского с Волкогоновым, когда сверху спустили соответствующую установку, а еще с детства - от родственников. Но они не были обозлившимися, потому что не думали о себе в терминах Донны Розы Д’Альвадорес: «И одна из них - очень важная особа!... Именно я!».  Они знали, что это было суровое время, и философски спокойно относились к этому.

Интересно, а почему именно Сталин? Можно ли представить себе, чтобы началось массовое движение реабилитации невинных жертв петровских реформ? А ведь их было не меньше сталинских! Или они не были людьми? И тоже чьими-то родственниками? Почему никто не заступится за стрельцов, староверов, крестьян, которые гибли как мухи на постройке новой российской столицы, и которых никто не спрашивал, хотят они ее строить или нет? За царевича Алексея, наконец? За Софью? За Федьку Шакловитого? Почему никто не кричит о «культе личности» - ведь Петр даже императором себя по сути сам провозгласил? А какие «права человека» были у подневольных рабочих на заводах так восхваляемого сейчас Никиты Демидова?

Значит, дело не в Сталине, а в том, что им не по душе то, какое общество в результате его деятельности было построено. В том, по какой дороге пошел наш народ. Точно так же, как Югославию бомбили не за «нарушения прав человека» и «геноцид» (тогда почему же не разбомбили давно уже Южную Корею или Израиль?), а  за то, что она посмела выбрать собственный путь. Вот в чем все дело. Но сказать открыто они это боятся  - потому что большинству народа такая жизнь вполне была по душе - в целом, если бы выбирать между нею и сегодняшней свободой для Абрамовичей . Не по душе были как раз отступления от социалистических норм. И пошел народ за этими шарлатанами и наперсточниками именно потому, что они обещали ему больше социализма. Как та пушкинская старуха, которой все было мало и захотелось в конце концов стать владычицей морскою, а кончила она у разбитого корыта...

И используют эти «отцы русской демократии» по сути те же самые аргументы, что и их духовный наставник и спонсор - гуманитарный империализм. В Дарфуре права человека почему-то тоже стали нарушаться только тогда, когда там обнаружили нефть...

А потому сегодня для меня не имеет значения уже, что там эти типы, своей людоедской политикой безо всяких гулагов уменьшающие население России на миллион человек в год (это без учета того, что творится в других бывших советских республиках), скажут про Сталина. «А судьи кто?»

Антисоветизм начинается с веры в собственную исключительность. В то, что у них должно быть больше прав, чем у каких-то там «простых смертных». С высокомерной уверенности в том, что все окружающие –«твари дрожащие», а  они сами – «элита» и «совесть нации». Горе нации, у которой такая бессовестная совесть! И не жалко мне больше теперь нашу пострадавшую в годы «культа личности» интеллигенцию, когда я вчитываюсь в то, а за что она, собственно, пострадала. Как актер Дворжецкий-старший, делавший на дому «эротические фотографии» своей жены - в то время, как вся страна недосыпала, недоедала и строила новую жизнь. Посадили за смакование прелестей чужих задниц вместо того, чтобы заниматься достойным делом? И правильно сделали!

А лицемерам, что нынче провозглашают «святым» царя Николая, забыв о Кровавом  Воскресенье, о Ленском расстреле и о миллионах, погубленных в «маленькой победоносной» русско-японской и в Первой мировой войнах, и жалеют невинно убиенных царских детей: что же вы не пожалеете бедняжку малыша - сына Марины Мнишек, которого вовсе не «кровавые большевики», а боевые последователи новорусских героев Минина и Пожарского  вздернули на виселицу, когда ему было всего только четыре годика? О нем вообще стыдливо молчать все учебники истории. Или он был виноват в том, что родился сыном Тушинского вора?

Хватит лить грязь на нашу историю – пусть посмотрят хорошенько на себя. И хватит нам посыпать головы пеплом перед этими  идеологическими фарцовщиками. Мы ничем не обязаны оправдываться перед ними, погубившими и растащившими все созданное нашим народом за десятилетия и ничего не создавшими взамен.  Мы не обязаны извиняться перед ними, что нам, народу, было хорошо, когда им, кучке жуликов и прохиндеев, приходилось выкручиваться и изворачиваться, чтобы не пачкать ручки в колхозе, не служить в армии и списывать чужие диссертации. Пора научиться оценивать деятелей не по красивым словам и намерениям «лечь на рельсы», а по результатам. И когда я вижу, куда завели мою страну как раз именно самые ярые антисталинисты, одно это уже автоматически вызывает у меня переоценку личности Сталина.

****
... Незаметно подкралась зима. Я, наверно, была до такой степени сбита с толку непредсказуемым своим рабочим расписанием, что этого не заметила. Работать все время в разные смены гораздо хуже, чем только в ночную: биологические часы твои запутываются до такой степени, что уже и не знаешь, где день, а где ночь, а спать хочется постоянно, вне зависимости даже от того, сколько часов после смены проспишь... Жить на мою зарплату втроем было непросто, и я старалась по возможности подработать сверхурочно. Иногда- в две смены подряд, хотя это и запрещалось трудовым законодательством. Начальство ахало, говорило мне, что это вредно для здоровья - и на том дело кончалось. Для них же тоже был важен результат. И они знали, что я не побегу на них жаловаться.

Когда я работала в две смены, я не успевала ездить домой и иногда останавливалась в Белфасте у Надетт.

Надетт вообще-то должны бы были звать просто Берни. Но я долго не знала, что её зовут типичным ирландским именем Бернадетта. Я думала, что имя у нее настоящее французское. У Надетт очень интересная работа в НПО. Жила она с семьей своей сестры Мэнди в огромном старинном доме в фешенебельном южном Белфасте.

Надетт была очень добрая. Почему бы ей и не быть доброй? Она никогда не знала, что такое нужда. Выросла в богатой семье филантропов с необычным для ирландцев интересом к различным культурам. От родителей ей достался в Дублине в наследство огромный старый дом, в самом дорогом ныне районе города. Правда, точно так же, как и дом Мэнди, её дом был необыкновенно запущен, но запущенность эта была своего рода творческая - хаотическая запущенность экстравагантного интеллигента, который видит в этом своего рода вызов окружающему обществу. Вот, посмотрите, у меня дома страшный беспорядок, но зато у меня нет прислуги! О том, что вообще-то можно было бы и самому немножко время от времени наводить порядок, такие люди не задумываются.

Надетт - не революционерка и революционерам не симпатизировала. Для нее они - экстремисты. Хорошо, что ей самой никогда не было нужды обращаться к экстремальным методам борьбы за свои права - в силу того, в каких кругах она родилась и выросла. Но все-таки она стремилась к переустройству мира, совесть мучала её - после того, что она видела в разных странах за годы своей работы на различные благотворительные организации и на Эмнести Интернешнл. Афганистан, Пакистан, Индия, Бразилия...

Сегодня у нее день рождения. Надетт может просто вот так, собраться и поехать завтра в любую страну, в какую захочет. Она даже не задумывается над тем, во что упирается всегда вопрос о путешествиях для любого из нас: а по карману ли мне это? И искренне считает, что переделать мир можно посредством одного только искреннего интереса к другим культурам и благотворительности.

Дом её сестры - настоящее "гнездо" СДЛП . До недавних пор СДЛП была самой крупной партией ирландцев-католиков в северной части Зеленого Острова. Умеренная, осуждающая насилие и не прочь бы вообще оставаться в составе Британии, при условии достаточных подачек с "барского стола", хотя она предпочитает и не говорить об этой своей подлинной позиции вслух, СДЛП была сформирована в результате движения за гражданские права конца 60-х годов. Контраст с Шинн Фейн у нее был не только в отношении методов борьбы за права ирландцев. Когда знакомишься с членами СДЛП и сравниваешь их со знакомыми "шиннерами", в глаза прежде всего бросаются различия классовые: эсдеэлписты - люди зажиточные, жизнью вполне довольные, эдакие " католические дяди Томы", эдакие колониальные "эмансипе", ирландский вариант того, что было в бельгийских африканских колониях. "Шиннеры" - рабочие, безработные из католических гетто, фермеры, молодежь и интеллигенция, пожертвовавшая сытой и безоблачной личной судьбой ради борьбы за независимость и объединение страны, как это сделал, например, один мой знакомый университетский преподаватель социологии, отбывший много лет в тюрьме за свою политическую деятельность и с тех пор не имеющий больше возможности работать по специальности. Сегодня он, как и другие члены Шинн Фейн, отдает в партийные фонды почти половину своей и без того скромной зарплаты... Такого вы в рядах СДЛП не увидите.

Впрочем, по сравнению с юнионистами, конечно же, это люди приятные в общении, обходительные, интеллигентные. Хотя ни на один шаг, нарушающий установленные рамки, они не пойдут: Надетт даже выбросила в урну копченую колбасу, которую ей передали для меня родственники, когда она была в России - ведь "в Великобританию запрещается ввоз мясных товаров". Хотя даже в том маловероятном случае, если бы колбаса была у нее обнаружена таможней, ничего бы ей за это не грозило, даже штраф. Колбасу бы просто конфисковали, и все. Но зачем рисковать? Ведь есть законы и есть правила, установленные законными властями. Так они считают. Они говорят "правительство", имея в виду Тони Блэра. Я его своим премьер-министром не считаю. Как не считает и ни один из настоящих ирландских патриотов. И как кажется, скоро не будет считать и большинство самих британцев!

...Мы сидели за столом в доме Мэнди, на кухне. Она битком была забита всякими восточными специями, всякими экзотическими продуктами, о которых хозяева дома, судя по меню нашего праздничного ужина, имели самое слабое представление. Они просто были куплены для того, чтобы показать : "Вот что мы можем купить!" Тут же - какие-то вещи, поломанные, когда-то явно дорогостоящие - и брошенные посреди дома, от нежелания и отсутствия необходимости их чинить . Ведь можно купить новые.

Обстановка за столом была богемная. Бутыли экзотических вин, обед, приготовленный лично именинницей, - а потому почти несъедобный; но, конечно же, все вслух нахваливают его как только можно. Или лучше сказать, как нельзя. Я принесла Надетт в подарок банку кабачковой икры из русского магазина в Дублине - и она тут же начала рассказывать всем, как она обожает кабачки и баклажаны, а икру намазывала тонюсеньким слоем на ломтики хлеба.

За столом были Мэнди, её муж-англичанин, Надетт, я и респектабельная пара средних лет - друзья Мэнди и её супруга по партии. Время от времени на кухню вбегали дети: у Мэнди был  один сын от первого брака и двое - от этого. Младшая девочка вбежала с помпонами в руках и выплясывала перед нами по кухне танец а-ля американские чирлидеры, скандируя: " СДЛП! СДЛП!" Ребенку всего девять лет, и он повторял партийные лозунги явно потому, что просто ничего другого никогда больше не слышал - легко, весело, не задумываясь...
 
В том, как Мэнди говорит о Шинн Фейн, проблескивает классовая презрительность: "Эти необразованные дикари!" Вопрос о том, почему они не смогли получить образование, её не интересует. Она только что осушила третий бокал старого вина - и осуждает ирландских республиканцев за то, что в маленькой деревне в графстве Фермана они не пустили на культурный вечер английскую аристократку, являющуюся дальней родственницей нашего Александра Сергеевича Пушкина. Не пустили потому, что считают, что нечего делать здесь, на ирландской земле, британским аристократам, ведущим себя здесь так, словно это их земля.

Мэнди удивлена тем, что не видит с моей стороны бурной реакции возмущения в адрес "диких шиннеров" и в её поддержку. А меня, честно говоря, гораздо больше занимает вопрос не о мнимых или действительных родственниках Пушкина, а о том, почему СДЛП поддержала позорную, даже не половинчатую, а четвертинковую колониальную реформу здешней полиции, оставляющую на своих местах тех, кто годами нарушал и продолжает нарушать те самые права человека, о которых так пекутся Мэнди и Надетт. Только не где-нибудь в Пакистане (они очень любят поговорить, например, о тяжелой доле пакистанских женщин), а здесь, прямо у них под носом. В их собственной стране.

Напившись, гости за столом начинают бурно обсуждать жизненно важные проблемы: в какой южноевропейской стране лучше купить себе второй домик, для отдыха в летние месяцы? Во Франции, в Испании, в Португалии? А мне вспоминается многодетная мать из белфастского Полегласса, радующая своих детей обновками из благотворительного секонд-хэнд шопа...

Мне ужасно хочется спать, но меня из-за стола не отпускают. Обижаются. Мне завтра вставать в 5:30, а ведь у богемы - как раз противоположный режим дня...И я, тараща изо всех сил глаза, чтобы не уснуть, продолжаю их слушать. Решения мировых проблем, предлагаемые ими за экзотическим вегетарианским столом, напонимают мне Марию-Антуанетту: " Нет хлеба? Так пусть едят пирожное!" Обидятся ли они, если я скажу это вслух?

Когда я не выдерживаю и отправляюсь спать, принося тысячу извинений, Надетт доводит меня до дверей и по секрету признается, что скоро вернется в Дублин. Хотя до сих пор я ни разу не слышала её жалующейся на здешнюю жизнь или юнионистов. Она отзывалась о них, во всяком случае, с большим уважением, чем. о "шиннерах".

-  Почему, Надетт? Что-нибудь случилось?

- Ах, ты не представляешь, как это тяжело! Когда мы сюда переехали, я думала, что уж в таком квартале-то, как наш, не будет иметь никакого значения, католики мы или протестанты. И только теперь, пару лет спустя, я окончательно убедилась в том, какой степени здесь достигает сегрегация между двумя группами населения. Даже среди таких респектабельных людей, как те, среди кого мы живем. Сегрегация просто полная - они совершенно не общаются с нами и отказываются общаться! А ведь казалось бы, между нами больше общего, чем. между ними и лоялистами или нами и республиканцами... Но нет...

"Дама, приятная во всех отношениях", явно расстроена. Я знаю, она хочет как лучше. Но ей есть куда убежать, когда она видит, что её цивилизованные и неэкстремистские методы не действуют на практике.

А куда бежать и что делать тем, кто обречен на жизнь и на пожизненную дискриминацию здесь? И что им остается, кроме как стать такими, как они есть? Кроме того, чтобы подняться с колен и взять свою судьбу в свои руки, - неважно, как громко при этом будут вопить  все эти "люди приятные во всех отношениях"?

С Надетт я познакомилась случайно - в процессе поиска новой работы, на одной из конференций по мультикультурности, которые стали учащаться даже на Севере и которые я посещала добровольно в свободное время. Потому что перейти на работу в сектор НПО с моим послужным списком было возможно только через волонтерство. А мне очень хотелось работать с живыми людьми, а не с «клиентами». Причем именно в той сфере, для которой я считала себя просто созданной - с людьми разных национальностей.

Не надо думать, что у меня были какие-то особые иллюзии в отношении НПО. Посещая их в свободное от работы время, я хорошо видела, как отчаянно им приходится бороться за место под солнцем: ежегодно в одно и то же время среди них начиналась лихорадочная борьба за гранты. Ни одна должность в этих «независимых» организациях не была гарантирована от ликвидации через год-два, в зависимости от того, удастся ли выбить очередной грант. А спонсором могли быть как частные благотворительные организации, принадлежащие какой-нибудь кучке толстосумов, так и государство, причем учитывая характер последнего здесь, еще неизвестно, что хуже. В любом случае, о какой независимой работе может идти речь, если, например, будущее существование НПО зависит от продления контакта с министерством внутренних дел? Или когда тебе выдают средства на тот или иной проект на 2-3 года, а потом надо придумывать ему какое-то новое название и одевать его «в новую одежку» - просто для того, чтобы получить деньги для продолжения той же самой работы, нужда в которой за эти 2-3 года только выросла?

Логики, казалось бы, никакой, а на самом деле она элементарна - постоянно напоминать «этим интеллигентам», кто держит в руках вожжи.  НПО по сути - обыкновенные содержанки, а «кто девушку обедает, тот ее и танцует». Сделаешь что-нибудь излишне независимое - тебе тут же перекроют финансовый кислород. Делать надо то, что полезно прежде всего спонсору, а уж потом, если останется для того пространство и средства - людям. И поэтому, к сожалению, очень часто занимались в подобных организациях пустой говорильней: проводили семинары, конференции, на которых участников вкусно кормили, и им приятно было пообщаться с другими такими же интеллектуалами, как они сами. В этих кругах тоже все друг друга знали и варились более или менее в собственном соку. О правах мигрантов говорили чаще всего «эксперты» из представителей местного населения, знающие о наших проблемах чисто теоретически. (Никто из них не испытал на своей шкуре, например, то, что испытала я, пытаясь воссоединить свою семью. А мне еще грех было жаловаться, были люди и в гораздо более отчаянном положении.) Если кто из самих мигрантов и попадал на такие мероприятия, то, как правило, для галочки: вот, посмотрите, у нас есть живой нигериец (алжирец, монгол - ненужное зачеркнуть)...

Здесь процветало к нам именно такое отношение, с которым я попробовала было бороться в рядах ШФ: когда за права мигрантов борются не вместе с ними, а вместо них. Это снисходительное отношение к нам - как к детям, которые еще сами до борьбы не доросли, и поэтому это надо делать вместо них - очень меня обижало. Это ощущалось... Ну, как если бы взрослого человека попытались насильно кормить с ложечки. По своей сути это ведь такой же расизм - сродни «миссионерству среди дикарей», которым надо якобы «помогать, просвещая». Вдвойне такое отношение обидно, когда образовательный и интеллектуальный уровень подобных «миссионеров» ниже среднего в твоей собственной стране. Ну, например, у нас вся страна знает и любит книги уроженца здешних мест - Томаса Майн Рида, а здесь и «Всадника без головы» ни в одной библиотеке днем с огнем не сыщешь, и никто о таком писателе даже не слыхивал... И после этого можно воспринимать всерьез попытки таких людей учить тебя как надо жить?!

Но я надеялась пробить эту глухую стену, украшенную в отдельных местах прилепившимися к ней дядями Томами.

Моя тогдашняя работа наводила на меня депрессию. С одной стороны, я уже поняла, что работа здесь - не для души, что это лишь средство для существования. С другой, все мое существо просто не могло смириться с тем, что так будет всю жизнь. Дело было не только в низкой зарплате: если бы мне даже предложили получать зарплату директора банка, но продолжать заниматься тем, чем я занималась - и дали выбор между этим и работой, которая была бы мне по душе, я бы не колеблясь, выбрала второе. Мне необходимо ощущать, что то, что я делаю, по-настоящему нужно людям, приносит им пользу, пусть хотя бы немного, но улучшает их жизнь. Если работая на «горячей линии» компьютерной фирмы, такое себе еще можно было с натяжкой представить, то на моей новой работе это не удалось бы даже писателю-фантасту со стажем.  И чем дольше я как автомат отвечала на совершенно пустые по большей части электронные послания – не забывая, само собой, сделать три пробела перед подписью,-  тем больше я чувствовала себя продавцом воздуха.

Мы к тому времени обслуживали американских клиентов, собиравших какие-то баллы за покупки, сделанные ими в интернете, которые потом можно было обратить в ваучеры, которые опять-таки можно бы было использовать на получение скидок при новых покупках. В реальной жизни вокруг меня были женщина из Кении, вышедшая замуж за северного ирландца, который вскоре после этого умер, не имеющая возможности привезти к себе двух своих детей от первого брака, которые остались в Кении - несмотря на то, что она работала днем и ночью. Была семья уйгуров, которые с двумя маленькими детьми ушли на нелегальное положение  после отказа им в убежище (если бы они были не казахскими, а китайскими уйгурами, можете быть уверены; они бы его здесь получили!). Были работающие за гроши и не каждый день обедающие горячим украинцы, которых увольняли за любую мелочь - даже, например, если у них повышалось давление. И на таком фоне чем дальше, тем больше меня начинали раздражать истеричные послания заморских клиентов с невидимым топанием ногами «за кадром»: «Я такого-то числа купил на таком-то сайте столько-то и столько-то всего, а мне было начислено только  *** баллов. Где мои баллы? Где? Где?! Где?!! Начислите их мне... начислите... начислите!!!!»

Да чтоб ты провалился со своими баллами! Бесятся тут с жиру всякие. Get a life. Wake up and smell the coffee . Написать так в ответ, естественно, было нельзя, хотя порою очень хотелось. Но чем дальше, тем больше грызла меня мысль: а чем я вообще здесь занимаюсь? «Кому все это нужно? Все эти цаки, караки?»

Приближалось Рождество, и электронная почта хлынула на нас такой лавиной, что наши серверы несколько раз отказывали, вызывая вынужденный простой. За то время, пока их приводили в порядок, почта продолжала поступать, и потом нам приходилось разгребать эти электронные авгиевы конюшни сверхурочно - а ну-ка, еще раз, кто это там говорит, что «на Западе в рыночной экономике не бывает штурмовщины»?

В такие дни менеджеры - они же хозяева фирмы- тоже не вылезали из офиса. Правда, только для того, чтобы время от времени нам сообщать:

- Ребята, осталось еще 4387 неотвеченных писем. Чья команда первая справится, получит по пицце на человека. Обязательно надо ответить на все сегодня. Постарайтесь сократить паузы. В туалет без разрешения тим-лидера не выходить. Кто хочет подработать сверхурочно - милости прошу. Выплатим вам эти деньги потом  вместе с февральской зарплатой.

Из-под наших пальцев только что дым не шел - с такой скоростью мы стучали по клавишам. А мне приходилось еще одновременно управляться и с другой проблемой, в которую умудрилась вляпаться моя мама. Дело в том, что ей незнакомы были тонкости человеческих отношений цивилизованного мира, и она посмела в мое отсутствие - о ужас!- сделать замечание тому подростку, что расколотил еще летом наше окно мячиком для гольфа, чтобы он не играл в него так близко к домам.

Естественно, в советском обществе, в котором обе мы выросли, замечание, сделанное взрослым человеком обычно на детей воздействовало. И совершенно точно так же в «свободном мире» оно только вызывает прямо противоположную реакцию: взрослые здесь для детей не авторитет, и дети свободны терроризировать всю округу как им вздумается.  А если, боже упаси, кто-то попытается их пристыдить или - даже страшно подумать!- шлепнуть, то тут же появится целая армия защитников «прав детей» (которые сами, видимо, живут в виллах с бассейнами, окруженными трехметровыми заборами, вдали от всякой подобной «цивилизации»).

С того злополучного дня ни одного вечера не проходило без того, чтобы дом наш не подвергся атаке камнями. Глубоко оскорбленный тем, что кто-то посмел ему делать замечания, подросток этот (его звали Робби, и он был сыном одинокой матери, причем такой, что с ней было тоже лучше не связываться) подговаривал ребятню поменьше колотить к нам в дверь по ночам с криками, залезать через забор, двигая по двору мусорные баки - короче, заниматься всеми излюбленными невинными шалостями североирландских  «детей мирного процесса». Спасибо хоть, что не подожгли.

Делалось это обычно когда я работала в вечернюю смену и ничем на таком расстоянии помочь маме не могла. Мама звонила мне на мобильник в совершенной истерике - в тот самый момент, когда я пыталась ответить на какое-нибудь электронное письмо номер 1852 («Дайте мне два билета по безналичному расчету! Дайте мне! Дайте! Мне подождать? Я подожду...»). Она как будто даже и не понимала, что сама разбудила спящих собак - хотя я предупреждала ее не делать здесь ничего, не спросив предварительно у меня совета.

Жизнь в Северной Ирландии настолько отличается от привычной нам и настолько полна различных незримых нам правил и запретов, что «па вправо, па  влево - считается побег, гобой  открывает огонь без предупреждения».  Что могла сделать, чтобы защитить ее, я, находясь за 30 с лишним миль  с мышкой от компьютера в руках в качестве единственного оружия? Понятно что - позвонить своим местным друзьям из Шинн Фейн! Тем самым, с которыми она еще совсем недавно сама просила меня не общаться. И я звонила, и они - честь им и хвала - где бы они ни находились, вскакивали в машину (или посылали кого-то, кто мог это сделать) и ехали к нашему дому: прогонять хулиганье...

Пару раз «нападения» случались когда я была дома. Один раз я даже поймала Робби с поличным - когда он попытался пустой бутылкой расколотить наш фонарь над дверью. Буквально у меня под носом! Обращаться за помощью в североирландскую полицию среди моих здешних друзей вообще-то считалось моветоном (почти как на Ямайке: “Junior, you can’t talk to the police!” ), но тут уж я не выдержала и вызвала полицию. Полицай - здоровенный, под два метра протестант- приехал, записал мои показания, подробно меня допросил (очень интересно, какое отношение имеет к случившемуся где я работаю, и есть ли у меня машина?),  пообещал разобраться и исчез. Через неделю он позвонил мне и сообщил, что он «поговорил с мальчиком и верит ему, что он этого не делал». Из чего автоматически напрашивался вывод, что я - лгунья...

Надо ли говорить, что мама мальчика была протестанткой? Здесь вообще все построено на этом – «я его знаю» почти всегда автоматически означает «я ему верю», а «я его не знаю» - соответственно нет...

Через некоторое время я встретила этого полицейского на автостанции, когда ждала последний белфастский автобус: я работала в тот день в ночную смену. Был холодный, мокрый и темный зимний вечер, когда он галантно поздоровался со мной, перекладывая тяжелый автомат с одного плеча на другое. И начал рассказывать мне (хотя я его не спрашивала) о своих суровых буднях, жалуясь на маленькую зарплату- с таким видом, будто это от меня зависело ее повысить. Мне было не очень-то уютно в его компании - особенно если учесть круг моего общения и то, как могло здесь быть воспринято, если бы, не дай бог, меня  кто в его компании увидел. И я лихорадочно раздумывала, как бы его отшить.

- А автомат у Вас настоящий?- спросила я его с самым серьезным видом. Он напыжился от гордости и заверил, что конечно, да.

- Ой, а можно подержать? Я их так близко никогда не видела... - и я протянула было руку к стволу его оружия. Полицай в ужасе отпрыгнул, а тут как раз показался из-за поворота мой спасительный автобус.

- Ой, извините, мой автобус!- сказала я, сделав вид, что не заметила его реакции. - Ну, до свидания! Приятного Вам дежурства!

И он остался один на мокрой продуваемой насквозь всеми ветрами улице, а я поспешно захлопнула зонтик  и вскочила в теплый и сухой автобусный салон...

...А на того мальчика мы все-таки нашли управу. Мама-протестантка - мамой, а отсутствующий папа его был католиком. Да и жил он в католическом по преимуществу квартале. И как только мне предоставилась первая возможность указать на нашего обидчика моему местному товарищу из ШФ, тот не стал откладывать дела в долгий ящик, а сразу же припустился бежать за ним. Бежать - потому, что как только Робби увидел меня в сопровождении шиннера, он моментально пустился наутек. Потому что знал: это тебе не полиция. Эти люди шутить не любят, и лапшу им на уши не понавешаешь.

Через пять минут мой товарищ-шиннер вернулся.

- Все, больше он вас беспокоить не будет.

- Что ты ему сказал? Ты, может, знаешь волшебное слово? - удивилась я. Потому что за эти 5 минут он даже не успел бы накостылять Робби по шее.

-  Сказал, мы знаем, кто ты, знаем, где живешь. Знаем, где тебя найти, если будешь продолжать мешать жить спокойно этим людям.  Все. Теперь все это прекратится, - сказал мне товарищ тоном, не допускающим сомнений. И еще раз Шинн Фейн так здорово напомнила мне наших тимуровцев и то, как они боролись с хулиганской бандой Квакина! - А если еще хоть раз... То сразу звони мне.

Но звонить больше не понадобилось. С того самого дня Робби действительно оставил нас в покое. Сейчас он уже большой. Служит пилотом в британской армии в Ираке...

А моя мама с тех пор зауважала ирландских республиканцев.

****
…Под Рождество мне пришлось стоять в очереди за хлебом. В самой что ни на есть разблагополучной Западной Европе. Да еще к тому же на улице. Потому что в булочную очередь не вмещалась. Почему очередь? Да потому что магазины закрывались на два дня….

Очереди бывают здесь не только под праздники. Практически каждый уикэнд (а особенно в конце месяца после зарплаты!) в ближайшем супермаркете народ хватает все «напомах». Полки заполнять там полагается во вторник утром, и поэтому с середины дня в воскресенье и весь понедельник магазин представляет собой печальное зрелище. Ну, а уж если идет распродажа и снижают цены - тут начинают хватать что нужно и что не нужно, только что полки из прилавков не вырывают! «Только вперед, а там разберемся!» 

Нас, конечно, этим не удивишь. Когда у нас были такие цены, что большинство населения могло себе позволить хорошо питаться, и у нас такое было. Просто, оказывается, прилавки-то полны не там, где существует какое-то неисчерпаемое изобилие, а там, где на достаточно высоком для предотвращения полного опустошения магазина уровне поддерживаются цены!

И все-таки капиталистический потребитель отличается от потребителя советского коренным образом. Своим отношением к потребляемому. Кратко это можно выразить формулой «при социализме потребляют, чтобы жить. В «свободном мире» рынка - живут, чтобы потреблять». И остальные жизненные позиции здесь тоже берут начало именно в этой отправной точке. Советский человек, например, не понимает, как это отмечание праздника или поездка на отдых в отпуске могут человека «стрессировать». Ведь и тому, и другому только радоваться можно! Даже если где-то придется и в очереди постоять- что ж, дело житейское. Но ведь нормальному советскому человеку не было нужды пускать пыль в глаза соседям, сослуживцам и одноклассникам его детей....

Да, советский потребитель часто брал товары про запас, на всякий случай (благо цены позволяли!) и потом берег купленное «на черный день». А капиталистический - нагружает полные тележки для того, чтобы половину через пару дней выбросить на помойку. Ему просто верится, что он действительно все это сможет за один присест съесть. И он часто с этим почти даже справляется. После чего на следующий раз накупает еще больше. Жадность фраера сгубила... «Меня просто тошнит, когда я вижу по скольку они здесь всего хапают!» - с презрением сказала мне как-то о дублинцах знакомая югославка. – «Как только самим не противно!»

Действительно, противно.

Здесь не только постоянно обжираются, а потом изо всех сил стараются похудеть. Здесь еще и не чинят сломавшиеся телевизоры, не умеют зашивать дырки на одежде и выбрасывают на улицу хорошую еще мебель. А если благотоворительный магазин слишком далеко от дома, то в бачок с мусором летит и новая совсем еще детская одежда, из которой дети выросли. И такое же отношение - не только к вещам, но и к людям: вчера еще девочки с ходили с ума по поп-группе «Х», а мальчики развешивали по стенкам постеры с актрисой «Y», а сегодня уже постеры эти на помойке, а девочки стонут по поп-звезде «Z»...

Без шоппинга для западного потребителя нет жизни - как для обитателя планеты Плюк в жизни нет цели без цветовой дифференциации штанов. Шоппинг - не просто его единственное развлечение. Лиши его шоппинга - и вот тогда он действительно пойдет на баррикады! Ибо шоппинг – это его ежедневный «fix», его наркотик. Сам он, как и любой наркоман, этого не видит и не признает, считая свой образ жизни здоровым и единственно правильным.

Недавно я прочитала книгу одного англичанина, проработавшего несколько лет в социалистической Корее. Вот  как видит он  людей с другой, непотребительской системой ценностей: «В Северной Корее немного того, что мы, все остальные называем жизнью, в которой можно участвовать. Для большинства людей в реальном мире основой жизни является частная жизнь с семьей и друзьями. Вне зависимости от того, испытываем ли мы к своей работе отвращение или воспринимаем ее как глубоко нас удовлетворяющую, мы тем не менее склонны рассматривать ее в первую очередь как средство заработка для жизни. Спросите северного корейца, из чего состоит его жизнь, и он скорее всего ответит вам, что он участвует в строительстве новой жизни, в революции. ... Это еще и потому, что жизнь в Северной Корее мало больше из чего состоит. Там нет практически ничего другого, кроме дома и рабочего места.... Люди в Северной Корее вообще-то слишком заняты революционным строительством, чтобы у них было время на что-то большее, чем час-другой перед телевизором перед сном».

Знаменитый британский сарказм так, извините за выражение, и прет. Наряду с не менее печально известными британским снобизмом и высокомерием. Но смеяться хочется только над инфантильной категоричностью автора. Посмотрите: для него реален только его мир!  Все, что от этого мира отличается, он подсознательно считает либо фальшивым («пропаганда»), либо просто отбрасывает как не имеющее право на существование.

То есть, если человек видит в работе большее, чем только средство для того, чтобы выжить, значит, у него что-то с головой. Если в обществе нет пабов (баров), публичных домов, казино, «МакДональдсов», ночных клубов, шоппинг-центров, «мыльных опер» по 300 серий, ежедневных игр с примитивными вопросами  и реалити- и ток-шоу по телевидению, не говоря уже о рекламе, то значит, в этом обществе нет НИЧЕГО. Театры, музеи, выставки, кино, библиотеки, ботанические сады, кружки для занятий по интересам (от музыки и танцев до спорта и вышивания гладью), музыкальные школы, парки, цирк (причем все это либо совсем бесплатное, либо стоит очень немного!) - это все, оказывается, «нельзя назвать жизнью»! А перед телевизором обязательно надо сидеть чуть не до рассвета. Желательно с тарелкой картошки с рыбой в руках и с банкой пива.

Толерантен капиталистический обыватель к чему угодно - к проституции, к наркотикам, к молодежному хулиганству, - но только не к тому, кто действительно глубоко отличается от него самого системой жизненных ценностей. Столкнувшись с подобным, он мгновенно становится нетерпимым и агрессивным. «Или с нами, или против нас». Обертка и бренд для него важнее качества - так же, как и в целом в его обществе форма важнее содержания.

В нашей стране такой вид потребителей (мегачелов, как они себя теперь любовно именуют) - явление довольно новое, хотя присущая им агрессивность нам уже хорошо знакома. Сами они, все эти 35-45 летние «дети перестройки», по-прежнему именуют свое поведение «молодым напором» - забыв, видимо, что «молодая  давно уже не молода»... Конечно, они не на пустом месте возникли - но помню, как сильно удивило меня, когда мне в первый раз кто-то из соотечественников с завистью сказал о голландцах: «Эх, они там умеют отдыхать!» - именно в таком контексте, которого так позарез не хватало в КНДР нашему англичанину.

Все мегачелы уверены, что «вкалывают как папа Карло» - и именно поэтому «достойно зарабатывают», в отличие от «лохов» - рабочих, крестьян, учителей… Ни один из них не задумывается над тем, а какая же, собственно говоря, практическая польза от его «ударного труда» народу или стране. Для него показателем пользы является его собственное денежное вознаграждение, а не конечный продукт его работы. Если бы им больше платили за зачистку нашей территории от «аборигенов», они уже давно бы начали снимать с нас скальпы....

А собственный продукт его труда – посмотрите, его же просто нет! Мегачел не создает ничего. Кому на Руси польза от повышения продаж прокладок с крылышками, выкачиваемой нефти или вульгарного трепа по радио? Белка в колесе, наверно, тоже уверена, что трудится не покладая лап.

Так вот и живут «цивилизованные люди», именующие себя «весь мир». Сначала жрут все, что душа захочет - а потом жрут таблетки, чтобы похудеть и платят сотни фунтов/ долларов/евро за то, чтобы записаться в спортзал («фитнесс-клаб») на тренажер. Сначала залезают в долги по кредиткам («не могу пройти мимо этого платья... и того... и вон того тоже...!») - а потом работают только для того, чтобы рассчитаться с долгами. (Иногда человека можно и нужно охранять от самого себя. Мы в советское время просто не смогли бы влезть в ТАКИЕ долги при всем желании - нам бы никто не дал в них влезть, хотя покупки в кредит у нас всегда были!). Сначала зарабатывают себе стресс всем своим «цивилизованным» образом жизни (например, неизбежные при капитализме сокращения рабочих мест: «неуверенность в завтрашнем дне», как писали в свое время советские газеты – это вовсе не выдумка. «Любой из нас - всего лишь 3-4 зарплаты от того, чтобы стать бездомным!»- приветливо встречает по утрам идущих на работу огромный плакат в центре города) - а после бегут на рынок адвокатов и психотерапевтов, где их уже ждут с распростертыми объятьями, только поспевай чеки выписывать.... Или летят «оттягиваться» куда-то, сметая все на своем пути.

И детей воспитывают так же – «чтобы у них было все, что есть у других», «чтобы их в школе не дразнили». Когда им говоришь: «А почему бы не воспитать ребенка так, чтобы ему было все равно, что там о нем кто-то говорит, и чтобы ему самому не хотелось иметь то, что ему по большому счету не нужно?», они впадают в ступор. А ведь такое воспитание вполне возможно. Мне в школьные годы было совершенно неведомо, что такое «peer pressure »  Мне было абсолютно все равно, что там носит Ленка Н., или с кем там целуется Татьяна Е. Чтобы у меня на этой почве был стресс?! А уж если бы мне кто-нибудь сказал, что мне надо попробовать курить или пора завести себе бойфренда, потому что «у всех они уже есть, а у тебя нету», я бы собеседника так высмеяла, что от него бы только пух и перья летели!

«Я знаю, чего я хочу. И я хочу этого прямо сейчас!» (и буду это иметь, пусть хоть весь мир летит в тартарары!) - поучает будущего мегачела с младенчества реклама. Бедняжка, он думает, что это он хочет того или другого... А на самом деле чего он хочет сегодня, а чего захочет завтра, давно решил за него рынок. Рынок делает его рабом, но он этого упорно не видит. И продолжает считать себя хозяином жизни. «Я себе сегодня такой прибамбас отхватил! Обзавидуетесь!» …

Их зашоренное мышление воспринимает любое негативное отношение к ним как «зависть». Так и вспоминается капиталистическая классика: Дж. В. Буш с его «они завидуют нашей свободе»! 

А мне их жалко. Когда я встречаю, к примеру, американца (а тем более - такое редкое существо, как американец прогрессивный), мое сердце просто разрывается – не от ненависти, а от жалости. Как к страдающим неизлечимой и прогрессирующей болезнью. Сын за отца не отвечает, - говорю я себе. Эти люди – продукты своего общества. От некоторых людей нельзя требовать слишком многого.

Какая тут может быть зависть? Завидуют тем, на чьем месте сами мечтают оказаться. Бог с вами, ребята, если вам нравится такая жизнь, да живите! Но вы же упорно ее навязываете нам всем! Я знаю, что такое удовлетворение от купленной вещи. И оно не идет ни в какое сравнение со счастьем, испытанным от того, что у тебя есть единомышленники. От того, что твоя работа оказалась кому-то нужна. От хорошей прочитанной книги. От того, что ты просыпаешься, не задумываясь о том, что завтра тебе надо заплатить по счетам.

Но мегачелы, в особенности отечественные - зачастую хамы, а хамов просто необходимо ставить на место. Желательно без хамства  и с улыбкой. Надо их было, конечно, ставить на место вовремя. Но и сейчас еще не поздно. Не чтобы унизить – просто чтобы они не навязывали нам и нашим детям свой образ жизни, свои идеалы. И - свой уровень.

Нам надо почаще называть вещи своими именами. Нам любят говорить о том, что свидетельством неоспоримого преимущества капитализма якобы является то, что многие в годы «холодной войны» стремились эмигрировать на Запад и практически никто – к нам в социалистический лагерь.

Почему западные люди не стремились в социалистический мир? А вот потому и не стремились – ну какой настоящий наркоман признается себе сам в своей мании, да еще и добровольно начнет от нее лечиться? Не потому, что мир этот был хуже, а потому что капиталистический потребитель - наркоман потребления, а социалистическая жизнь для него означала бы неминуемое «going cold turkey ».  Ведь здесь едят тогда, когда голоден, а не когда скучно и больше нечем заняться. Здесь пьют на праздник, а не каждый раз когда «выходят в свет» - в бар или в ресторан. А куда же еще, скажет он вам? Библиотеки, театры, выставки - для него это все скучно. Только диктатура может заставить его туда пойти!

Просто рынок выступает в роли наркодельца. Властям легче управлять обремененными долгами и лишним весом наркоманами. Ведь им есть что терять кроме своих цепей: кредитную карточку и дом под ипотеку. Они до конца жизни будут вкалывать чтобы расплатиться со своими долгами - и одновременно будут влезать в новые. И свято верить при этом, что они - свободные, «успешные» люди...

****

...В том году мы отмечали Новый год... трижды. По российскому, по голландскому и по местному времени. На том, чтобы отмечать его и по голландскому времени, настояла мама.

- Ведь Сонни и Лизины ома с опой  все еще в Голландии живут!

Не дожидаясь голландского Нового года, мама быстро захмелела и стала искать по приемнику московское радио, надеясь успеть включить предновогоднее выступление президента Путина. Дома она не относилась к числу его поклонников, а здесь вдруг начала переживать, что опоздает. А когда я выразила ей свое по этому поводу удивление, она совсем разгорячилась:

- Ты ничего не понимаешь! Это же голос Родины!...

Не знаю... а я-то всегда думала, что голосом нашей с ней Родины был Юрий Левитан...

Когда подошел голландский Новый год, мама подняла тост за Соннино счастье. Против этого я ничего не имею, но хотелось бы все-таки поменьше о нем вспоминать. Несмотря на наш развод, дома  на стенке у мамы по-прежнему висел большой портрет Сонни, и я каждый раз снимала его оттуда, когда домой приезжала: слишком не по себе мне становилось, когда на меня глядели его грустные индейские глаза....Такие же, как у Лизы.

Ну, а к ирландскому Новому году обе мы уже подошли в такой кондиции, что впору было петь «Вечерний звон». Или «Шумел камыш», это уж кому как нравится. Лиза давно спала. Грустно это было - встртечать Новый год половиной семьи, без дедушки, без бабушки, без Тамарочки, без Шурека... И уж само собой - без своей страны. Когда я жила в Голландии, я старалась об этом не думать. Сонни вообще был против отмечания любых праздников- и Нового года, и дней рождения; и даже елку я как правило покупала сама, тащила домой на себе (иногда мне помогал сосед-марокканец, содержатель кофе-шопа) и сама наряжала. В такой обстановке не слишком-то попразднуешь. Но и здесь, сейчас праздновать, если честно, не хотелось. Новый год - это прежде всего ожидание чуда, почти осязуемого, а какие чудеса могут ждать нас здесь, где общество застыло в своем развитии на уровне XVII века, -  кроме выраженного крылатыми словами Льюиса Кэролла: «Все страньше и страньше, все чудесатей и чудесатей »?

...Праздники прошли, и снова наступили будни. У Лизы продолжались эпилептические приступы; периодически она падала, до крови разбивая лицо. На одной брови у нее так и остался шрам. Ей наконец нашли школу - всего полчаса езды от дома и с доставкой автобусом. Но директриса - страдающая хроническим насморком лопоухая особа - посмотрев на Лизу, сказала, что не возьмет ее в школу без специального защитного шлема, вроде хоккейного. Как можно ребенку просидеть целый день в таком «сапожке инквизитора», только на голове, я себе не представляла. Да и где его взять? Такие шлемы, объяснила мне моя социальная работница, делают по заказу. Но на них тоже очередь - длиной в несколько месяцев. И ребенок по-прежнему оставался сидеть дома...

- А как же она будет все это время без школы? - спросила я.

- А это нас не касается....

И снова все потекло своим чередом: я ездила в Белфаст на работу, раз в неделю ходила вечером на партсобрания в соседней деревне, разносила листовки по домам, ездила на политучебу, а раз в месяц - в Дублин на встречу с Дугласом, вместе с которым мы потихоньку разрабатывали партийный курс в отношении мигрантов...

Пару раз мне приходилось спать после работы и на новой своей белфастской должности: когда некому было подвезти меня домой после второй смены, а автобусов уже не было. Ведь если бы я проговорилась, что своего транспорта у меня нет, меня бы тут же уволили. Поскольку этот офис был значительно меньше дублинского банка, и спрятаться там было особенно негде, я наловчилась спать в обыкновенном женском туалете, закрывшись в кабинке, сидя на унитазе и приложив голову к стене, к заранее захваченной с собой подушке. Других вариантов не было и не предвиделось: я слишком хорошо помнила, как поступила со мной Адриана, и решила больше никому не надоедать своими проблемами. Самое главное было выйти утром из здания незаметно для остальных сотрудников: чуть раньше, чем пойдет по домам ночная смена, но не так рано, чтобы привлечь внимание вахтера. Хорошо, что делать это приходилось не так часто: может быть, раз в месяц.

Днем мама  до посинения в любую погоду возила Лизу каждый день взад-вперед на коляске по морскому побережью, потом готовила мне обед и ждала моего прихода с работы, если я работала с утра, чтобы рассказать мне вечером, что она видела по телевизору. Английского она по-прежнему не знала, но научилась многое угадывать. Из программ новостей она быстро выучила два новых слова, наиболее часто там повторяемых, хотя и безо всякой связи друг с другом: Sinn Fein и paedophile . Видимо, это были две вещи, наиболее актуальные для Британии.

На выходных я возила маму с Лизой по стране. Иногда с нами случались в таких поездках истории - забавные и грустные. Например, когда на улице в Эннискиллене нам встретился нищий с протянутой рукой, на которой лежала пара монеток, и Лиза, прежде чем кто-либо из нас успел что-либо сообразить, со скоростью змеи выхватила их у него... Не знаю, кто из нас испугался больше: нищий или мы с мамой. А один раз Лиза здорово напугала нас и какую-то бабушку, сидевшую перед нами в автобусе, неожиданно вцепившись ей в волосы: к тому времени экспериментировавший с разными лекарствами доктор Банионис прописал ей стероиды, от которых приступы у Лизы практически прекратились, но зато она  резко потолстела и стала агрессивной. До такой степени, что просыпалась по ночам и вцеплялась спавшей с ней в одной постели маме в горло. За обедом она теперь не просто ела, а прямо-таки урчала от удовольствия, поглощая еду, словно дикое животное. Мы пытались жаловаться на все это доктору Банионису, но он твердил себе тупо как бабушка Карлсона («Переодень носки, Карлсончик! Переодень носки!»): «Но ведь приступы-то у нее прекратились?»- пока я наконец не позвонила на его автоответчик в 3 часа ночи, когда Лиза проснулась в очередной раз и напала на маму, и не пригрозила, что назавтра привезу Лизу в его офис и напущу на него. После чего он прописал-таки ей устаревший уже даже по российским понятиям, но зато безопасный эпилим....

Изменить в определенной степени такую жизнь мне помог случай: как-то раз я дала интервью дублинскому радио о своем опыте жизни в Ирландии. Незадолго до этого ко мне долго приставал по телефону высокомерный английский журналист с BBC, с просьбой рассказать ему об «ирландском расизме». Когда я услышала от кого эта просьба исходит, я только ухмыльнулась; интересно, за кого они меня принимают? Это было бы все равно что жаловаться голландцам на антильцев!

- Ко мне здесь очень хорошо относятся, - подчеркнуто ровно сказала я,- У меня ни разу ни с кем не было никаких проблем. Я здесь себя чувствую как дома.

Это было явно не то, что он хотел услышать.

Интервью же мое дублинское радиоработникам там так понравилось, что меня в числе еще нескольких отобранных по всей стране дядей Томов - простите, перспективных мигрантов!- вскоре пригласили саму работать на эту программу: внештатным корреспондентом, делать репортажи из жизни мигрантов в Ирландии. И прежде всего нас пригласили на инструктаж.

Вот так я и отправилась на трехдневный курс для будущих радиожурналистов в Дублин. Наконец-то у меня начиналась совершенно новая жизнь! Правда, в тот момент я даже еще и не подозревала, насколько новая...

Стоял морозный - по местным, конечно, понятиям - февральский денек. Я приехала в Дублин накануне начала курса и остановилась в гостинице на южной стороне города. Настроение у меня было, конечно, приподнятое.  Еще бы ему не быть!

По какому-то невероятному стечению обстоятельств в тот же вечер в одном со мной отеле остановился Дермот  Кинселла. Накануне я поделилась с ним своей радостью от  предстоящей перемены карьеры по электронной почте - и тут оказалось, что он тоже собирается в Дублин, по каким-то своим делам. С тех пор, как мы познакомились на съезде, наша переписка приняла регулярный характер. Мы обменивались мнениями на политические темы, и, если я не понимала чего-то из местных событий, я честно говорила ему об этом, на что он обычно достаточно подробно отвечал. А в конце неизменно добавлял: «Вот встретимся - объясню тебе поподробнее».  Я не надоедала ему лишними расспросами. Встретимся - так встретимся.  И вот такая встреча наконец наступила....

Я не задумывалась о том, случайно это так получилось или нет. У меня не было оснований думать, что не случайно. Дермот вел себя со мной очень корректно. И во время этой нашей встречи – причем все время, пока мы говорили, - у меня ни разу не возникло чувства неслучайности.

- Очень рад тебя снова видеть!- приветствовал меня Дермот, пожимая мне руку. - Как дела дома?

- Спасибо, все в порядке!- ответила я, по-прежнему не желая афишировать свои трудности.

Дермот повел меня в индийский ресторан: сам он пристрастился к острым индийским блюдам, живя  долгие годы в Британии, а вот китайские кушанья почему-то не выносил. Я же об индийской кухне до встречи с ним совершенно ничего не знала, и именно Дермот пристрастил меня в конечном итоге к наану по-пешаварски .

Он рассказывал мне о себе, и перед моими глазами представали пыльные улочки Триполи, пышная тропическая зелень Флориды и улица имени Бобби Сэндса, на которой стоит британское посольство в Тегеране, которая раньше именовалась улицей Черчилля, и которую иранцы с тех пор отказываются теперь переназывать обратно, несмотря на многочисленные просьбы британских властей. И Монумент идей чучхе в далеком Пхеньяне. И то, как погиб Наджибулла, с которым он был знаком и которого глубоко уважал.

- Его кровь – на руках Горбачева, - c болью в голосе сказал Дермот. – А какой редкий это был человек! Настоящий революционер, каких поискать...

Нет, не подумайте, он не рассказывал мне ничего такого, что я не должна была знать - и я, конечно же, и не задавала подобных вопросов. Просто он делился со мной впечатлениями от увиденного в других странах и своими жизненными наблюдениями. Из него вышел бы хороший писатель - настолько ясно и четко вставало перед глазами то, о чем он рассказывал. Не всякому дан такой талант.

Ощутив его определенное ко мне доверие, я постепенно расчувствовалась - и поведала ему о Лизе. Это вышло как-то само собой, даже помимо моей воли. Наверно, потому, что меня это по-прежнему так мучило. Я ждала в ответ чего угодно – восклицаний «Ах бедняжка!», любопытных вопросов »А что же было дальше?», гневного «Ну и мерзавец же твой бывший супруг!» или даже «Оба вы виноваты! Хороши гуси!».  Только не делового:

- Я могу чем-нибудь помочь? Ее еще можно вылечить? Что надо сделать?

А ведь я совсем и не просила его о помощи... Даже и не думала о таком. И своих детей у него не было, так что нельзя было сказать, что он понял меня, как родитель. Его реакция была настолько для меня неожиданной и настолько - в лучших советских традициях, что я чуть было не расплакалась.

- Есть такая клиника, на Кубе....Но для иностранцев это дорого, а я не знаю, к кому обратиться, чтобы рассказать о нашей ситуации...

И Дермот пообещал, что обязательно узнает, к кому и как мне надо обращаться.

Когда мы вернулись в отель, слово за словом, речь у нас зашла о Советском Союзе.

-  Расскажи что-нибудь из советской жизни!- попросил Дермот,- Только не анекдот, а? Был у меня тут знакомый ваш журналист, его потом выслали из страны как агента КГБ, и мы с ним в его последний здесь вечер пошли вместе в бар... Так он мне столько ваших анекдотов понарассказал, что я их до сих пор помню!

Я задумалась. Что же мне ему рассказать?

- Жалею, что не успела объехать всю нашу страну в свое время, - сказала я, - Все думала; успеется, вся жизнь впереди. Из 15 республик побывала только в семи, в Сибири никогда не была... Вообще не бывала восточнее Куйбышева. А эти остальные 8 республик, где я не успела побывать, теперь «заграница». Оттяпали по живому, а теперь еще обижаются, когда наши люди на Евровидении голосуют друг за друга... Что еще нам остается? Чувствовала ли я себя когда-нибудь чужой хоть в одной из республик - если судить по отношению местного населения? Какую-либо к нам неприязнь? Нет, не чувствовала. Гостьей в определенной степени - да; например, в Прибалтике довольно сильно ощущалось, что это люди другой культуры, чем мы. Но вражды никакой мы не чувствовали. Даже во Львове. (Вместо этого нам там в женском туалете на вокзале спекулянтки предлагали всякие польские штучки. На хорошем русском языке, между прочим, хотя и с украинским акцентом!)  А такое разнообразие культур было мне даже по душе. Прибалтику, Украину, Белоруссию объездила я на турпоезде. Что? Ты не знаешь, что такое турпоезд? Да это была самая дешевая форма туризма в СССР - и на турпоезде можно было уехать и до Средней Азии , и даже до Дальнего Востока! Вообще страна у нас была такая огромная и такая разнообразная, что целая жизнь понадобилась бы, чтобы везде в ней побывать. Трудно было попасть на Камчатку или на Чукотку, но и туда можно, было бы желание. Один мамин сослуживец, художник, на заводе плакаты и стенды рисовал, где только не побывал, в том числе и в знаменитой Долине гейзеров. А сейчас жует хлеб с чаем - и радуется, что хоть в советское время успел мир повидать... Но вернемся к турпоезду. Недельная поездка по столицам прибалтийских республик и с заездом в Ленинград стоила где-то рублей 80.  Это с  трехразовым питанием- завтрак и ужин в самом поезде, обед - в городе. Ночью поезд едет, а днем - останавливается в очередном пункте твоей туристической программы, где тебя возят на экскурсии и в конце дня оставляют тебе немного свободного времени для самостоятельной прогулки по городу. Живешь ты всю эту неделю фактически в поезде - в 4-х местном купе. Завтраки и ужины - в вагоне-ресторане, в 2 или 3 смены, так как все пассажиры одновременно в вагон не влезут. Поезд длинный был - вагонов 12-15, не меньше. Одних только автобусов экскурсионных для нас в городе требовалось несколько штук. В поезде было свое собственное радио, где объявляли новости, рассказывали о программе на следующий день и даже можно было заказать себе или другу песню в концерте по заявкам. Представляешь себе, какие суммы заломили бы здесь за такую поездочку?

Я была совершенно без ума от Таллинна - тогда еще он писался на русском языке с одной «н» - с его Тоомпеа, Толстой Маргаритой, Длинным Германом и легендой о том, почему Таллинн никогда не будет достроен (если хочешь, расскажу). Мы приехали туда зимой, поезд ехал по заснеженным эстонским полям, где нет таких деревень, как у нас, а есть только отдельные хутора,  и помню, как мы смеялись, когда проводник наш по поездному радио нечаянно сказал:

- Вот сейчас мы проехали их станцию...

Что значит – «их»? Они, что ли, нам чужие? Вовсе нет. Когда мы проснулись под Таллинном, вагон наш стоял напротив эстонского тепловоза. Эстонский машинист –веселый блондин, почти альбинос - заглядывал с высоты своей кабинки к нам в окно купе и радостно, с улыбкой и с очаровательным акцентом, говорил:

-Ну, уже проснулись,... это ха-ра-шо. А теперь дафай топ-топ, делай зарядка!

Разве чужой человек так сказал бы?

Люди в Прибалтике были очень вежливые - и потому пользовались среди нас, россиян, репутацией особенно культурных. Мне долго было трудно поверить в то, что там теперь дискриминируют русских. Видимо, к власти пришли какие-то глубоко ущербные люди.

В общественном транспорте в прибалтийских городах было тихо, а наши земляки, врываясь в трамвай или автобус,  радостно кричали:

- Мы из славного города ***!, - и мы делали вид, что мы не с ними....

Маму везде в Прибалтике принимали за местную - и очень удивлялись, что она русская. Сначала она обижалась, что на нее не обращают здесь так внимания мужчины, как она привыкла дома - а потом уже она увидела, что прибалты тоже оборачиваются ей вслед, только замедленно, уже после того, как она пройдет мимо...

Вывески везде были двуязычные,  в магазинах много местных товаров с этикетками только на местном языке (с небольшим пояснением мелкими буквами на русском). Журналы и газеты в киосках «Союзпечати» в подавляющем большинстве - на эстонском, на нем же- фильмы в кинотеатрах. Конечно, говорить с нами, туристами, местным жителям приходилось на русском. (К слову, никто ни разу не выразил нам даже косвенной неприязни к этому). Ну и что, это угнетение? А сейчас приходится на английском или на немецком. Но все равно же не на своем. Увы, такова судьба малых народов. Зато они все, как правило, знают несколько языков в отличие от нас, народов больших. Разве это плохо?
Рига мне не так понравилась, как Таллинн, хотя она тоже была красива. Таллинн был более таинственным - как средневековая легенда. После поездки туда я начала воображать себя рыцарем - переодетой в мужчину женщиной, заступающейся за бедных в далекие времена, под именем Таллинн... Город этот ассоциируется у меня с серебряным цветом и с запахом ароматизированных свечек, которые для нас тогда были совершенной экзотикой, а в Таллинне их выпускали.  Певучий красивый эстонский язык, фольклорные праздники на Певческом поле – все это захватило мое воображение после той поездки.
А сколько наших замечательных советских фильмов снималось на его улочках! И собственных эстонских в том числе. А сейчас снять собственный художественный фильм для эстонцев - проблема: денег не хватает...

Я так искренне любила Эстонию. И Литву, и Латвию. И была всегда за то, чтобы люди, которые переезжают туда на жительство, учили местные языки. И мне так больно сейчас видеть, как из Прибалтики сделали американскую подстилку...

Дермот слушал меня как зачарованный, не отрываясь, подставив себе под щеку ладонь.. Большие зеленые его кошачьи глаза горели. Пожалуй, он чем-то напоминал Андрея Миронова, если бы не был таким полным.

Почему-то он сел на пол - то ли от смущения, то ли чтобы сделать обстановку более непринужденной.  Во всяком случае, я почувствовала, что это был какой-то сигнал. На сближение.

- Можно, я сяду рядом? – спросила я, сама не зная почему. Он показался мне в тот момент таким одиноким. Дермот кивнул. И вот так мы сидели рядом - на полу...

...Дальше же все произошло как-то само собой. Когда было еще не поздно остановиться, я спросила себя: “Женя, а ты уверена, что не пожалеешь об этом?» И сама себе мысленно ответила примерно так: «У меня же все равно никогда ни с кем не будет полноценных отношений. Не может быть -  в моей ситуации. Да я этого и не хочу – это было бы несправедливо по отношению к Лизе. И ни один мужчина такой жизни тоже долго не выдержит, даже если бы это был его собственный ребенок. К тому же я не собираюсь ни в кого влюбляться. А вот чувство одиночества у меня бывает. Мне  нужен настоящий друг. Это очень интересный человек, очень незаурядный. И у нас общие взгляды. Так что почему бы и нет? Что мне терять?”...

... Прощаясь, мы ничего не обещали друг другу и не договаривались о новой встрече. А на следующий день я получила от Дермота совсем короткое электронное послание:

«Не могу выбросить тебя из головы. Это была сказка. Сон.»

Иными словами, донна Женя, я старый солдат и не знаю слов любви, но когда  я увидел Вас ...

...Пройдет совсем немного времени – и он окрестит меня «ЛДТ». Любовница, друг и товарищ. Причем именно в таком порядке. Но я лично охотнее именовала бы его «ТДЛ»... Потому что для меня Дермот был и оставался прежде всего именно товарищем.


Глава 12.  В разгар «глупого сезона»

«От чего коровы с ума сходят? От британской демократии.»
(Владимир Жириновский)

«И ты ещё осмеливаешься звать меня террористом, смотря на меня через прицел своего ружья?»
(ирландская баллада «Джо Макдоннелл»)


... - Не нравится он мне, - задумчиво сказала мама, погладывая на нашего нового соседа, точнее- "бойфренда" моей немолодой уже соседки, тещи местного наркодельца. Он приезжал к ней каждое утро, паркуя свою машину с прицепом, в котором лежали обрезанные с дерeвьeв ветки и инструмент для садовых хирургических операций: видимо, этим он зарабатывал на жизнь.

- Нехороший у него вид. Шпионящий какой-то. ..., - критически продолжала она. - И вчера он зачем-то смотрел на горы во-о-от в такой бинокль...  А их кошка вот уже с лета все время ходит к нам есть. Она вечно голодная – у этих наркобаронов, видно, нет денeг на кошачий корм! С утра пораньше они её выпускают – и она сразу к нам, галопом… Вечно тощая, да ещё такая любопытная, вечно нос в вce сует, а не доглядишь – и в дом забежит и все обшарит. Лучше бы кошек кормили, чем. наркотиками торговать! И профессия у него такая подходящая, чтобы за другими следить: подрезай себе кустики да поглядывай в окна…,- она не успокаивалась.

- Да, ещё надо разобрaться, зачем эта кошка к нам ходит…Вот англичане, например, в прошлом уже использовали кошку для слежки за кем-то. Только она убежала и попала со всеми своими датчиками под машину, – полушутливо сказала я. Такой случай действительно имел место.

- Точно! Ты видела у этой бандитской Мурки на шее колокольчик? Его раньше не было, только ошейник. А зачем кошке колокольчик? Тем более, что его все равно eдва слышно… И не кормят они её нарочно, чтобы к нам ходила! – неожиданно подхватила мама. -Давай поймаем её и посмотрим, что там, в этом колокольчике!

Собственно говоря, Мурку (которую хозяйка звала каким-то там мудреным английским именем) не надо было и ловить, она обычно сама шла в руки и охотно подставляла всем желающим своё полосатое пузо погладить. Она была ещё почти котенок. Сначала такая идея рассмешила меня, но, посмотрев несколько дней подряд по телевизору местные новости, я неожиданно прочувствовала то, что мама имела в виду. 

В такой маразматичекой стране, как “Норн Айрлан ”, возможно все. 

Несуществующие шпионы из ИРА не дают спать по ночам респектабельным дяденькам из Оранжистского ордена и масонам; юнионистские домохозяйки видят даже в постоянно плохой погоде происки Лидера; а пока они оплевывают мирное соглашение, которому все мы обязаны своими рабочими местами, система отопления в моем офисе ломается каждый день, хотя каждый день приходит механик и чинит его, нам всем в возмещение “морального ущерба” предлагают по глотку виски; а ревниво охраняющие местный аэропорт стражи порядка заставляют тебя продемонстрировать работающими все электронные аппараты в твоем чемодане, от ноутбука до видеокамеры, не замечая при этом случайно забытого твоим ребёнком в картонной коробке с тортом столового ножа…

Северная Ирландия – страна контрастов! Так что почему здесь и не быть кошке-шпиону?

… Мурка не очень-то и сопротивлялась. Ошейник был на резиночке, и стаскивать его было легко. Мы отцепили колокольчик, и мама отделалась легкими царапинами, надевая ей потом ошейник обратно. Когда колокольчик звякнул в наших руках у неё за спиной, Мурка как-то нехорошо оглянулась (нечестный у неё был взгляд, очень нечестный!) и жалобно замяукала в поисках любимого предмета.

В ход пошёл кухонный нож… На мамину ладонь выпал небольшой металлический стерженек. Распотрошенный колокольчик перестал функционировать. Мне было немного неудобно перед Муркой, но мама осталась довольна:

- Смотри, металл! У них не столько свободного металла здесь, чтобы им разбраcываться! Это точно “подслушка”! Или даже камера…

Мы постановили выбросить следы нашего преступления против соседской собственности в урну в одном из магазинов.

- Пусть там подслушивают!  – с триумфом в голосе сказала мама. 

Да, поживешь здесь - поневоле станешь параноиком...

… А по телевизору продолжали квохтать о шпионах ИРА взрослые, серьезные дяденьки с местечковым менталитетом.  Потом начали показывать детский хор из какой-то католической школы, который с упоением пел песню... о контрабандистах!  Это была народная песня, конечно (раньше многие местные люди промышляли контрабандой через горы у нас здесь - и сейчас еще многие промышляют контрабандой сигарет и горючего, они на Юге дешевле), но дело в том, что дети с каким-то неподдельным  восторгом рассказывали, что именно они знают о контрабандистах, как те ловко обводили «налоговиков», и т.п. Я еще ни в одной стране не видела, чтобы у детей были такие герои!

Какая странная страна! Но местные жители уверены, что они - образчик демократии и свободы, и весь мир им завидует. И что у них лучшие в мире образование и медицина. Ну, про то, какая здесь медицина, я вам уже говорила, а вот образование...

Однажды меня пригласили как переводчика в одну из белфастских школ: мама одной из учениц говорила только по-русски, а учитель и директор хотели бы побеседовать с ней, чтобы узнать, чем они могут помочь девочке привыкнуть к новой обстановке.

В результате жизни здесь я автоматически, чисто инстинктивно пыталась угадать по названию школы и по имени директора, католическая это школа или протестантская. Чтобы знать, какого тона надо придерживаться. Конечно, сам разговор будет совершенно нейтральным, но новые люди всегда любопытны, и тон должен быть таким, чтобы это их любопытство успокоить. Интегрированных школ (то есть таких, в которые ходят разные дети, вне зависимости от религии родителей)  здесь до сих пор очень мало, и мы, мигранты, подавляющее большинство которых - не протестанты, но и не католики, попадаем в такое положение, что вынуждены выбирать одно из двух. Если такой выбор, конечно, нам вообще предоставляется.

Судя по названию и имени директора, школа эта была протестантская. Название улицы мне не было знакомо, но я почему-то автоматически представляла себе респектабельный южный Белфаст. На автовокзале я решила разузнать в бюро информации о городском транспорте: где находится Аллайянс Авеню? Сидящий за стойкой стриженый "под ноль" громила с гуcто покрытыми татуировками воинственного содержания огромными ручищами - это такой-то намерен привлекать в город туристов! --, eдва взглянув на клочок бумаги с названием улицы, равнодушно бросил: "Не знаю," не предпринимая даже ни малейшей попытки заглянуть в какой-нибудь справочник, в компьютер или куда-нибудь позвонить, чтобы мне помочь.

Сервис в Северной Ирландии - особенно оказываемый представителями привилегированной общины, считающими, видимо, что они делают тебе этим большое одолжение- по хамству и грубости превосходит советский застойного периода. И редкого туриста может привлечь в город местный лоялистский юмор, вроде табличек внутри такси, "гостеприимно" встречающих тебя в аэропорту: "Сезон отстрела туристов открыт"!

Сезон или не сезон, а без такси в таком случае не обойтись. Таксисты - народ бывалый и знают все улицы.

-Это в Ардойне, - с ходу бросил мне мой шофер, увидев название улицы. Ардойн? Но ведь Ардойн же район католический! Как там может быть протестантская школа?

- Я, честно говоря, понятия не имею, где это,- совершенно искренне ответила я ему.
Этот ответ подчеркивал на всякий случай и мою "нейтральность": я же ведь не знала, католик или протестант этот таксист, а Северный Белфаст, где находится Ардойн, на сегодняшний день - самый опасный район города.

О белфастских таксистах можно написать отдельную книгу. Ну, или хотя бы рассказ. В Западном Белфасте есть даже настенная живопись, посвященная их геройству за годы войны; очень часто таксисты-католики становились жертвами лоялистских пассажиров-убийц. Есть стоянки такси или фирмы, о которых ты совершенно четко знаешь, католические они или протестантские. Одна из самых знаменитых таких стоянок- на Кacтл Стрит. Отсюда уходят в католический Западный Белфаст местные "маршрутки"- черные старые такси лондонского типа, баснословно дешевые по сравнению с частниками. Они принадлежат WBTA- Западнобелфастской Ассоциации Такси - своего рода кооперативу, созданному местными жителями в самый разгар военных действий, когда общественный транспорт перестал обслуживать эти кварталы. Многие, если не большинство водителей этого кооператива- бывшие республиканские политические заключенные, которым так трудно устроиться куда-либо на работу после освобождения.

Но та стоянка, которую я выбрала в тот день, такой четко определенной по своему контингенту не была. Отсюда и моя подчеркнутая нейтральность.

-Я знаю, где это, - попытался по дороге было ещё раз завести разговор мой таксист. -  Это совсем недалеко от школы девочек Холи Кросс - слышали, наверно?

 Водитель намекал на то, что он - католик. Но я все-таки осторожничала.

Всегда чувствуешь себя как-то неприятно, как только машине оказывается за ротондой Карлайл Сиркус. Начинает сосать под ложечкой. Даже погода здесь почему-то всегда одна и та же: мрачные низкие тучи разгоняются по небу почти ураганной силы ветром. На одной стороне площади вздымается ввысь " на горячем боевом коне " на крыше старого оранжистского холла Вильгельм Оранский - "добрый король Билли", под боком у него сиротливо-боязливо притулился индусский культурный центр - без каких бы то ни было ярких опознавательных признаков, "на вякий пожарный случай", а с другой стороны узкая дорога уводит в католический квартал Нью Лодж.

От Карлайл Сиркус начинается Кромлин Роуд - параллельная Шанкиллу мрачная улица с развалинами старых кирпичных домов по обе стороны и разрисованными лоялистами стенами. Лишь кое-где здесь начинаются новостройки. Здесь же возвышается красивое, но заброшенное здание печально знаменитого суда, в которoм проходили закрытые судилища над ирландскими политзаключенными конца 60-х-70х годов. Напротив - здание ныне не действующей тюрьмы, в которую их уводили прямо из здания суда. После нескольких отчаянно-дерзких побегов осужденных по дороге из последнего в первую власти сделали между ними специальный подземный переход.

... Ардойн похож на лоскутное одеяло: лоялистские флаги и красно-бело-голубые бордурчики тротуаров сменяются то там, то тут ирландскими "триколорами" и настенными призывами освободить политических заключенных - ирландских республиканских диссидентов. Причем смена эта происходит самым неожиданным образом и в самых невероятных местах, так что каждый шаг здесь - как на прогулке по тонкому льду. Школа, в которой меня ждут, ничем не бросается в глаза. Бросается в глаза другое: то, как разительно отличается от неё находящаяся совсем рядом школа католическая - окруженная заборами из колючей проволоки, с укрепленными для защиты от нападений окнами. Протестантам, в отличие от католиков, судя по состоянию их школы, опасаться соседей не приходится. Вот бы хорошо привести сюда на экскурсию тех, кто верит в британские сказки о "равной вине обеих сторон" и о том, что в Белфасте жизнь идет по принципу "око за око, зуб за зуб"!

Ко мне вышел директор, пожилой седой тихий человечек, внешне так напоминающий типичного представителя восточноевропейской интеллигенции. Внешность подобная настолько распространена среди здешних протестантов, что они подчас невольно кажутся мне земляками. Во всяком случае, пока не начинают говорить.... Я вспоминаю похожего на этого директора протестантского работника одной из здешних благотворительных организаций, пожилого мужчину по имени Джон, радостно встретившего меня в Белфасте как родственницу и поведавшего мне о том, что его дедушка был раввином под Минском. Когда он эмигрировал, его обещали отвезти в Америку, но обманули и высадили в Британии, пользуясь тем, что языка он не знал и "все равно бы не заметил разницы". Так его дедушка разлучился с братом, оказавшимся в Америке, и они встретились только через 40 лет. Сам Джон родился уже в Англии и в наших краях никогда не был, но с умилением и даже восторгом относился ко всему восточноевропейскому, и мы почти час проговорили с ним про борщ и гречневые каши, про суровую нашу зиму и про классическую музыку.

С таким же радушием ко мне отнесся и директор школы, по имени Сэм.

- Леночка учится у нас всего две недели. Она замечательная девочка - и уже говорит по-английски. С ней для этого занимается особый учитель. Все дети от неё в восторге. Мы хотели бы поговорить с её мамой, чтобы выяснить, чем мы ещё можем Лене помочь привыкнуть к новой обстановке, - поведал он мне. Тут в учительскую вошла классная руководительница Лены, госпожа Робинсон, похожая на Сэма словно родная сестра. А за ней - Ленина мама, Марина.

-Знаете, здесь летом так холодно!- по-детски непосредственно обращается она ко мне прямо с порога мягким южным говором.

- Это ещё было теплое лето! Обычно бывает куда холоднее!- улыбаюсь ей я.

Почему-то подавляющее большинство встречавшихся мне за границей бывших россиян- южане (Ростов, Краснодар, Ставрополь...). Впечатление такое, будто бы им в эмоциональном плане легче покидать родные края и начинать новую жизнь в неизвестности. Вряд ли в Нечерноземье жизнь сейчас легче, чем в их краях? Или, может быть там действительно тяжелее, просто я не знаю об этом? - мелькает у меня в голове, но спросить об этом у Марины я не успеваю.

Марина сияет гордостью за дочь. И она, надо признать, совершенно права: девочка поразила всех преподавателей тем, что... просит побольше задавать ей на дом. Здешние педагоги с таким ещё не сталкивались!

- Им же совсем ничего не задают,- поясняет мне Марина. - А мы так не привыкли. Уроки тоже какие-то странные - растянуты на весь день, а не учат их практически ничему!

Впрочем, это она говорит мне, как своему человеку. Она вовсе не собирается жаловаться на это педагогам такой замечательной, такой цивилизованной страны (да и, честно говоря, это не имело бы смысла: они даже и не знают, что образование может быть другим!)

-  А вот моя старшенькая ходит в другую школу, и там её недолюбливают: слишком много знает. Ей 15, а то, что в её классе для 15-летних по программе здесь проходят, они дома уже прошли, когда ей было лет 12. Ну, ей и скучно, конечно. Если бы не английский язык, она вообще бы уже первой ученицей в классе была. Она по-всякому пробовала. Подходит к учителю физики: " А почему нам по физике задачки не задают?" А он - ей: "Какие задачки? По физике задачек не бывает!" Ну, а уж когда она свою российскую школьную тетрадку за прошлый год математичке показала, то та просто в ярость пришла: " Такое вообще положено только в университете проходить!", - рассказывает мне Марина.

Однако наши собеседники озабочены, оказывается, совсем другим, чем качество даваемого в их стране образования. Они мнутся, не зная, как высказаться, и наконец умоляюще обращаются ко мне, как к "эксперту", предварительно убедившись, что я прожила здесь уже несколько лет и более-менее в курсе "сложностей" здешней жизни:
«... Э-э-э-м... «

- Как бы нам это госпоже К.** получше объяснить?. Видите ли, в чем дело.... Её старшая дочь посещает другую школу - здесь неподалеку. И иногда она заходит за сестренкой после уроков в форме этой самой школы. Знаете, мы совершенно ничего против не имеем. Но мы находимся в таком районе, понимаете.... Мы просто опасаемся за безопасность ребёнка... Может быть, она обратила внимание, как смотрят на неё другие дети - нет, не из нашей начальной школы, а из примыкающей к ней средней?

Марина высоко возводит брови от удивления. Она здесь - всего 3 месяца. Да, её старшaя дочь заметила, как странно посматривают на неё другие дети в этой протестантской школе. Но она абсолютно не поняла, в чем дело. Может, у неё что-то было не в порядке с прической? Или пуговица была оторванa? Так Марина обычно хорошо следит за своими девочками, она не какая-нибудь там мать- разгильдяйка, у которой дети бегают по улице допоздна без присмотра. Она со своими девочками сама дополнительно занимается. И строгая. Девочки у неё из хорошей семьи, дома были отличницами, здесь тоже хотят в будущем поступить в университет... Марина сама - врач по специальности, отработала после института 18 лет, и здесь она тоже не хочет сидеть сложа руки. Вот подождите, выучит английский - и обязательно найдёт работу!

Но дело-то совсем не в пуговицах и не в прическе. И даже не в "экзотичности" русских девочек для северобелфастского гeттo. Дело- в том, что старшая сестренка ходит в католическую школу, а младшая- в протестантскую. И форма школьная у старшей девочки - соответствующая.

-Я ничего в этом не понимаю,- признается Марина.- Мне сказали, что есть два места для девочек, в разных школах. Что? Нет, мне никто не предлагал никакого выбора. Я была так довольна, что, по крайней мере, они не так много пропустят с начала учебного года. А вчера в школу моей старшенькой ворвался какой-то террорист-камикадзе... Говорят, он поджег 6 учительских машин и сам погиб в машине..

- Не погиб. Среди таких людей камикадзе не бывает, - "успокаиваю" я её. - Для этого они слишком себя любят.

Педагоги намекают на то, что старшая сестра, конечно, может в любое время приходить за младшей, но только в чем-нибудь другом. Не в этой самой форме, понимаете ли... А то они, к сожалению, за свою молодежь не ручаются...

Некоторое время стоит тишина. Мне вспоминается рассказ из учебника "Родная речь " за второй, кажется, класс советской школы: о маленькой чернокожей девочке, которой папа собирался купить туфельки, долго копил на это деньги. А когда она в магазине примерила одну пару, и красные туфельки оказались малы, то хозяин магазина заставлял их покупать и эту пару - ибо "никто не захочет купить обувь, побывавшую на черной ноге".

Марина, кому ты доказываешь, что мы - культурные и интеллигентные люди? Что мы - "не какие-нибудь там"? Почему столько россиян страдают этим совершенно ни на чем, кроме западного бахвальства, не основанным комплексом собственной неполноценности?

Ты только посмотри на окружающих тебя здесь ! Посмотри вокруг себя. На выпускников университетов, считающих, что столица Венгрии- Прага. На школьные обеды из отбросов, на которые в Британии тратится в среднем по 35 пенсов на ребёнка в день (даже на заключенного в тюрьме тратится 1.74 фунта!). На страницы здешних газет, только-только открывших, оказывается, что "рыбий жир полезен для здоровья" (мою бабушку заставляли его пить ещё в дореволюционном детском саду!). На телевидение, где рекламируют «новое экзотическое китайское средство, модное среди звезд шоу-бизнеса» - обыкновенные медицинские банки! И показывают этих самых «звезд», щеголяющих синяками от этих банок на голой спине, словно новой татуировкой! На школьные программы, где единственный предмет, хоть как-то излагающий рудиментные зачатки физики, химии и биологии, называется громким словом "science" - наука. Не мечи, Мариночка, бисера перед.... .

В России сейчас, видела я где-то в интернете, собираются начать телевикторину для детей, победителя которой отправят на учебу в "цивилизованную" страну. Чему можно научить тут нашего вундеркинда, если даже наш средний ребёнок знает больше здешних учителей?

... Сэм вызвался отвезти меня обратно в центр города на своей машине: чувствуется, что ему очень хотелось показать мне город. Он действительно много знал об улицах, на которых вырос, с чувством рассказывал мне о проблемах своей общины: бедность, бoлезни, вызванные стрессом, алкоголем и наркотиками. Вспомнил он и о местной католической школе для девочек и погромах, учиненных в ней лоялистами - нет, он совсем не гордится тем, что устроили его собратья по религии, но его задачeй была обеспечить безопасность детей СВОЕЙ школы. Мы как раз проезжали мимо ворот католической школы.

- Вот, видите, с этого все и началось. А ведь эти девочки могли бы пройти в свою школу через черный ход. Но они, видите ли, хотят ходить только через парадный...- объясняет он мне.

И мне стало до боли грустно.  Даже этот приятный во всех отношениях, культурный по здешним понятиям человек так ничего и не понял - если он действительно считает, что "все проблемы начались " с того, что люди отказываются ходить через заднюю дверь в свою собственную школу.

Не мечите бисера перед Западом, бывшие советские люди.
Он того не заслуживает.

****
... Прошло несколько недель со дня моей встречи с Дермотом. Я уже вовсю работала внешатным корреспондентом на радио и подумывала о том, как бы оставить насовсем свою основную работу, ибо для того, чтобы брать интервью у мигрантов на Севере, надо было их сначала разыскать - и надо было много ездить по всем шести графствам. Времени на это хватало с трудом. Но совсем оставить основную работу было страшновато: тогда бы я полностью зависела от своих сдельных заработков: по 50 «южных» фунтов за интервью. Только для того, чтобы заплатить за месяц по ипотеке, мне нужно бы было брать по 7 интервью. Это не считая страховок, налогов, транспорта и питания и одежды на троих.  Да где я столько мигрантов возьму? И что будет, когда они закончатся?

Но зато новая работа была очень интересная. Во-первых, у меня были замечательные коллеги - правда, все, как один, на Юге. Из 11 разных стран! С ними я познакомилась на журналистских курсах, и с тех пор мы поддерживали контакт. Особо много общего оказалось у меня с одним курдом из Турции, с которым оба мы задавали нашим лекторам достаточно каверзные вопросы по поводу местной свободы слова, когда нам читали лекцию о ней. Какая может быть свобода, господа, когда членов официально не запрещенной политической партии до совсем недавнего времени запрещалось интервьюировать по ирландскому радио или телевидению, согласно параграфу 31 Акта о теле- и радиовещании? Если даже актера-члена этой партии не допускали на радио, когда он должен был там участвовать... в рекламе мыла?! А журналистов, пытавшихся этой цензуре сопротивляться, отсылали на подготовку программ о сельском хозяйстве и религии.

А еще на этой работе мне удалось встретить столько интересных людей со сложными судьбами! Не всегда то, что они рассказывали о своей жизни в Ирландии, вписывалось в официальную линию «все хорошо, прекрасная маркиза!», и иногда интервью нещадно резали. С этим уж я ничего не могла поделать.  Их тоже можно было понять. Вот как, например, могли бы пропустить здесь на радио без купюр такую историю?

...Охранница в последний раз проводит руками по моим карманам и выбрасывает на стол бумажную салфетку. Брезгливо развернув её, она убеждается, что я не намереваюсь пронести за дверь ничего запрещенного. На стене красуется плакат: "Прежде чем проносить заключенным какие-либо фотоматериалы, включая семейные фото, вы должны передать их на  просмотр и одобрение директором тюрьмы. Строго запрещается приносить с собой различные каталоги одежды и прочих товаров."

Я и Фиона оставляем свои сумки на произвол охраны и оказываемся в глухом длинном коридоре, напоминающем вход в самолет. Дорогу нам показывает двухметровый "истинный ариец" в форме, со связкой огромных ключей на поясе. Словно в каком-нибудь старом фильме. Он останавливается, когда дорогу преграждает дверь, от которой у него ключа нет, и нажимает на кнопку. На звонок никто не реагирует. 5,10 минут... Никто не спешит нам открывать. Фиона устало закрывает глаза и прислоняется к стенке:

-  И вот так - каждый раз, - шепчет она мне тихо, так чтобы "ариец" не услышал.

Он нажимает на кнопку ещё раз- и наконец-то с другой стороны решетки показывается женщина в форме, с такой же связкой ключей и, объяснив нам, что вообще-то это не её участок, и что она точно не знает, как открываются эти двери, впускает нас внутрь. За дверью - полутемное помещение, похожее на сельскую столовую - лавки со столиками вдоль стен. На самом деле никакая это не столовая, а место свиданий заключенных с родственниками. И хотя мы- вовсе не родственники (Фиона - адвокат, а я - переводчик), мы тоже садимся за один из этих столов, выбрав тот, который хоть немного освещается солнышком.

Охранник, больше похожий на уголовника - все руки в татуировках! -- выводит нам навстречу маленького, хрупкого сложения, симпатичного бородатого человека с добрыми карими глазами. Человека такой внешности, который и мухи не обидит. Увидев Фиону и меня, он грустно-радостно улыбается и бросается целовать нам руки. Одного взгляда достаточно - ошибки быть не может.. Перед нами - советский интеллигент. Какая нелегкая забросила его, бедолагу, в североирландскую тюрьму, в соседство к лоялистским бандитам и республиканским диссидентам?

Мужчину зовут Борис. Когда он начинает говорить, голос у него неестественно-хриплый: совсем недавно, перед тем, как его привезли сюда, он пытался повеситься прямо в аэропорту. Когда ему сказали, что собираются депортировать его в страну, чьим гражданином он является. В Израиль...

Борис родился и вырос в CCCР. Журналист по специальности, был членом Союза журналистов нашей великой, канувшей в Лету страны. В середине 90-х его родители выехали в Израиль. Он тоже уехал.

- Объясните Фионе, пожалуйста,- мягко говорит мне он, - что еврей у нас и еврей в Израиле- это совсем не одно и то же. В Израиле это прежде всего - религия, а у нас....

- А у нас - этническая группа? - подсказываю я (Борис и сам прекрасно говорит, на мой взгляд, по-английски, но когда он волнуется, то начинает забывать слова, и вот тут-то ему и нужен переводчик. А "nationality" в здешнем понятии - не национальность, а гражданство.)

- Ethnicity , - объясняю я Фионе.

- Мои родители- нерелигиозные совсем, и я тоже, - говорит Борис. - С этого все и началось....  - и тяжело вздыхает.

- Простите, но обычно люди уезжают в Израиль для того чтобы иметь возможность практиковать иудаизм?- недоумевает Фиона. - Тогда почему Израиль?.

Борис  улыбается мне, как человеку, который сразу поймет, почему.

- Потому что больше нас никуда не возьмут. Для того, чтобы уехать. А больше мы никому не нужны...

B Израиле Борис написал несколько книг, в которых высмеивал ортодоксально-иудейские, консервативные круги. С этого все и началось, как он говорит. По его словам, ему 3 раза устраивали автомобильную катастрофу. Он чудом выжил, но нервы стали сдавать. Особенно когда после третьeй катастрофы ему позвонили и сказали: "Ну что, устроить тебе ещё одну?.. ." С суженой и её дочкой от первого брака Борис отправился на поиски лучшей доли в Англию. Так же, как это делали в своё время предки, кстати, многих  сегодняшних английских политиков: например, Оливера Летвина. Только сегодня Британии новые беженцы, пусть даже того же многострадально-модного здесь происхождения, как мистер Летвин и многие из новоявленных сегодняшних лордов, не нужны. Ну, разве что если они везут с собой награбленные миллиарды, как российские нувориши, фактически покупающие себе в этой "демократической" стране титул политического беженца.

Воистину, если бандит, ограбивший миллионы людей в родной стране - политический беженец, то я - троллейбус! Но у британских правящих кругов, видимо, свои понятия о том, что такое политика. "Если бы индейцы проводили в своё время более строгую иммиграционную политику, Америка не была бы сегодня таким борделем!"- вспоминается мне грустная голландская сатира. ...

Борису отказали в убежище и депортировали обратно в "страну-союзник". "Без семьи", по названию романа Гектора Мало. Ибо их дело ещё не рассмотрели. Перед депортацией Борис ничего не ел и не пил 5 дней и пытался вскрыть себе вены. После депортации почти сразу же попытался вернуться к любимой женщине и дочке (она считает его своим родным отцом), через Белфаст. Где его и арестовали.

- Я знаю Шекспира лучше многих англичан, - рассказывает он мне.

А я в этом и не сомневалась. Только здесь никого это не интересует, понимаете?

- Я хотел посмотреть Дублин - мой самый любимый писатель, Джoнатан Свифт - похоронен там.

- А вот о Дублине судье здесь вообще говорить не рекомендуется, -  вздыхает Фиона, - особенно если Вы хотите, чтобы Вас выпустили под залог. Они сразу решат, что Вы хотите там скрыться.

-Зачем же мне скрываться? - совершенно искренне недоумевает Борис.- Я просто хочу быть со своей семьей. Я с ума без них схожу. Мы никогда ещё так надолго не разлучались!

-... И, пожалуйста, не делайте упора перед судьёй на то, что Вы сходите с ума! Это тоже может Вам повредить, - вздыхает Фиона. -А если судья Вас спросит, что Вы будете делать, если Вам и на этот раз откажут?

- Буду искать другой законный способ остаться здесь. Может быть, меня возьмут куда-то на работу? - с надеждой спрашивает Борис. ... .

"Но я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой, и я буду с тобой!." - звучит в моем мозгу пьяный голос солиста "Наутилуса Помпилиуса", исполняющий одну из самых знаменитых песен времен моего студенчества. Времен, когда Борис ещё жил дома. От этой песни у меня на глаза всегда наворачивались слезы. Особенно когда я сама оказалась оторванной от близких, будучи на чужбине...

Время нашего с Борисом свидания подходит к концу. Фиона инструктирует его, как вести себя на процессе, чего ожидать, какие ещё есть возможности. А он сидит перед ней - как маленький мотылек со сломанными крыльями, - человек, который находится в тюрьме, не совершив никакого преступления. Просто за то, что он хочет быть вместе со своей семьёй - и жить как человек...

Достоевский говорил об одной-единственной слезинке ребёнка. Слезы, пот и кровь наших женщин, мужчин и детей льются потоками - по всему миру- вот уже больше десятилетия. А виновники этого тем временем получают от своих хозяев очередные Нобелевские премии...

...Конторка-времянка мясокомбината в североирландском пограничном городке.
Мычание живых ещё коров и резкий запах гниющего на костях мяса - отбросов, расклевываемых во дворе воронами, - вызывают с трудом сдерживаемую тошноту. Рядом со мной сидит рабочий-украинец в окровавленном фартуке с грустными глазами - и одетая с иголочки по последней моде бойкая девица, лет на 10 моложе его: Вика - представительница "престижного" (как подобные люди любят сами себя величать) агентства, вербующего украинцев на загранработы, живет ныне не дома, а в Англии. Время от времени приезжает проверять, как себя чувствуют (а больше того – как себя ведут!) "наемники".

- Ну как, Василь, у Вас все в порядке? - бодрым, не допускающим возражения тоном, спрашивает она. Ни дать, ни взять мой бывший голландский менеджер из «МакДональдса», учивший меня широко улыбаться!

-Нет. Дома неприятности...- вздыхает Василь. -  Мы только-только поженились перед отъездом. я вот здесь зарабатываю, а жинка подалась в Польшу, устроилась на фабрику, только нелегально. И ей там чуть не оторвало два пальца. Сейчас в больнице. Страховки, конечно, у неё никакой: ведь нелегально работала. А счёт уже в 500 долларов набежал. Вот я здесь ей на больницу работаю. Очень боюсь, что пальцы ампутируют.

- Но ведь здесь все равно лучше, чем на Украине, правда? - не дослушав, перебивает его Вика. И доверительно шепчет мне:

-Вы не представляете, какие у нас тут бывают проблемы. Например, недавно привезли мы сюда одну девочку на сборку грибов, заплатили ей за билет и за все остальное, а оказалось, что у неё - лейкемия! Представляете? - таким тоном, чтобы у меня не оставалось ни малейших сомнений, что лейкемия- это действительно ИХ проблема, а не бедной больной украинской девушки, влезшей по уши в долги, чтобы приехать сюда на работу...

А когда мы оказываемся одни, Василь рассказывает мне:

- Отбирали только тех, кто моложе 30. У нас прекрасные были мастера своего дела, мужики лет по 35-40 - так их сразу забраковали. Условия у нас такие: чуть что - сразу штраф: на работу не вышел - штраф, подписал контракт, но не приехал - штраф... А каких денег стоило этого контракта добиться!...

- Хотите остаться здесь?

- Нет, не хочу. К жинке хочу, только негде нам пока жить. Денег нету, чтобы дом построить...

 - А Вы заметили, что здешние взрослые сами укутываются как следует, а детей в школу посылают в январе с голыми коленками? – спрашивает меня другой украинец,Петро. – Чего это они так?

Я заметила. Но, честно говоря, определенного объяснения этому у меня нет.
Остальные начинают говорить со мной по-украински (большинство – из западных областей Украины), и я все понимаю и перевожу на английский прямо с украинского, хотя и могу ответить им только по-русски. Небольшая запинка возникает у нас только по поводу календарных месяцев: ни я, ни они не помнят точного соответствия их на языках друг друга.

- Ну, второй месяц лета! – поясняют они, видя, что я их не понимаю. 

Большинство из приехавших сюда украинцев никогда не бывали до этого за границей. Возможно, и не захотели бы ехать – если бы не приперло к стенке тяжелое экономическое положение дома. Они не скрывают причин отъезда.

- Никогда не думал, что здесь окажусь,- говорит Петро. - Дома рабочим был… сейчас все заводы у нас стоят, такое творится! Ужас! Я в своё время на доске почета 3 раза висел. Жинка главным экономистом на заводе работает, а получает такие гроши, что даже на хлеб с водой не хватит…. Хлебнули мы капитализма!- он нарочито заставляет себя смеяться.  -Мы тут с ребятами говорим: пока у нас этот президент будет, не будет в жизни толку…

- О нас здесь ничего не знают. Где Украина, не знают, - вторит ему Володимир.-Пошли один раз в бар – нам говорят;”Вы откуда?” Мы говорим: “Украинцы”. “А это где?” Мы уж пытались-пытались им объяснить - не понимают. Чему их тут только в школах учат, Вы не знаете? У них что, географию не проходят вообще? Мы тогда уж говорим: “Чернобыль” – это они тут все знают! Как сразу все рванули от нас – весь бар для нас освободили!

Они приходят – на интервью за получением налогового номера -, один за другим, здоровые, высокие, сильные. От них пахнет табаком и ещё чем- то непонятным – так, как пахнет только от наших людей, недавно приехавших из дома. Я на секунодочку закрываю глаза – и мне кажется, что я вижу перед собой свою родную улицу в апреле, когда тает снег, и из-под него начинает показываться первая земля… Весной пахнет, вот чем!

Мужики тоскуют по оставленным на Украине семьям: женам, детям, а некоторые – даже и внукам. У всех – на редкость прочные семьи; многие женаты по много лет, среди них нет ни одного разведенного, и все, как один, помнят точную дату своего бракосочетания. Вопреки ходящим на Западе мифам о том, что все у нас поголовно разводятся, и что наши мужчины – монстры-алкоголики, избивающие своих жен в качестве хобби.

Каково это – в таком возрасте срываться с насиженного места, покидать дом и начинать похожую на студенческую (по 6 человек в одном доме! ) жизнь, да ещё ни слова не говоря на местном языке? 

Все единодушны; никто не хочет оставаться тут на всю жизнь. Кроме одного молодого парня, но и у него – вот беда-то! – жена ни в какую не соглашается эмигрировать насовсем. Игорь жалуется мне на неё:

- Посмотреть, в гости, я бы приехала, говорит она мне, а насовсем – ни-ни, даже и не мечтай! Я ей говорю: дура, сейчас же нам легче ехать, у нас ещё ни квартиры своей нет, ничего! Когда осядем, хуже буде… А она уперлась – ни-ни…

На жизнь они жаловаться не хотят.

- Нам ещё повезло! Отбор знаете какой был строгий?

 Правда, агенство, которое их сюда пристроило, конечно же, обещало золотые горы:

- Нам сказали, что и жилье, и транспорт будут за счёт работодателя. И что получать мы в час будем больше, чем. мы сейчас получаем. А сюда приехали - у нас и за квартиру вычитают, и за автобус, и за газ, и за свет, и за солярку… И жаловаться бесполезно: мы попробовали было, а нам говорят наши, киевские: “Недольны? Да уезжайте! На ваши места уже знаете какая очередь стоит?”

- Люди тут нам завидуют – когда мы говорим, сколько у нас сигареты стоят. А они ж не понимают, что и зарплаты у нас – такие, что на них много не купишь.. Я тут одному показал видео семейное, свадьбу сына засняли; он как посмотрел на наше застолье – и говорит: “Если у вас на Украине все так живут, то и я хочу!” А мы ж с той свадьбой в такие дoлги влезли…

- Скучновато здесь вот только. Пойти некуда. В бары – нам скучно. Неинтересно. По телевизoру нечего смотреть. У меня дома на Украине – кабельное; я итальянский футбол смотрю. А здесь даже и по кабельному ничего не показывают, кроме английского. Ну, футбол там – но только местный! --, гольф да крикет.. . Тоска зеленая! А в новостях тоже ничего про другие страны вообще нет. Не то, что у нас – про весь мир! Поэтому они и не знают ничего,- заключает Петро. И неожиданно спрашивает меня, как ни за что в жизни не спросил бы ни один англичанин:

-  Вы не расскажете поподробнее, как там, с Ираком? Что Совет Безопасности? А наши как, против?

Я рассказываю ему – а сама начинаю внутренне гордиться: вот какие у нас рабочие, все знают, и все их интересует, а не только что пожрать, что купить и где выпить! Впрочем, сами они себя явно недооценивают…

- Тут к нам хорошо относятся. Ценят нас. Во-первых, мы не как местные: местные - вечером в бар, наутро голова заболела, они на работу и не выходят. А мы больные – не больные – все каждый день на рабочем месте (нам же ведь по часам платят! Мы ещё и после работы стараемся остаться!) Ну, а во-вторых, нам же платят меньше… А от нас – такая польза! Местные – ножи тупые, они разозлились, встали, покидали ножи и говорят: “Не будем работать, пока их нам не поточат!” А заменить-то ведь их некем… А мы – работаем, тупые, не тупые…”, - говорит Сергий, вытирая руки об фартук, из-под которого торчит другой – железный, как средневековая кольчуга.

- Конечно, таких будут ценить… , - вздыхаю я.

Для этого их сюда и привезли. Именно для этого британское правительство и разрешилоо – в отличие от большинства других европейских стран – приезжать в Британию на работу гражданам стран, которые вступят в Евросоюз в 2004 году сразу же, а не стало ждать ещё два года. Чтобы вкалывали за гроши – и не жаловались. А там, глядишь, можно будет снизить зарплату и местным… Под угрозой, что иначе на их места наберут “новых европейцев” – не брезгливых. Украинцы даже под эту категорию не подпадают. Они вообще  – “не европейцы”, “не белые”. У них ещё меньше прав…

На моих глазах разворачивается сценка: одному из украинских рабочих медсестра пытается мерять давление, а он – боясь, что его отстранят от работы по соображениям мер безопасности – всячески отбрыкивается  и объясняет, что повышенное давление у них в семье – наследственное, и что он прекрасно себя чувствует безо всяких докторов… Ведь за больничный ему платить не будут. А вдруг ещё и вообще домой пошлют?

Многие рассказывают, во сколько им обошлось сюда приехать. Большинство позанимало по знакомым и родным от 2000 до 3000 долларов… Нельзя вернуться домой, не отдав эти деньги.

Я выхожу на улицу. Вокруг меня – смрадный “аромат” сырого мяса.  И неожиданно где-то за углом, в загоне, жалобно мычит корова. Она чувствует, что пришёл её последний день. Я никогда не была вегетарианцем, но при этом жалобном звуке у меня вдруг захватывает сердце. Кто дал нам право распоряжаться жизнями других живых существ по своему усмотрению, как если бы они принадлeжали нам? Кто дал право Западу распоряжаться жизнями наших соотечественников – и других “небелых” людей со всех концов мира, как если бы перед ним был какой-то неживой “источник сырья”?

- Много солдат тут по улицам ходит. И полиция вооруженная. Но с нами все очень вежливые , - рассказывает мне Василь. А я смотрю на фотокопию его регистрационногo свидетельства, выданного местной полицией  и неожиданно замечаю на ней то, что не видно на оригинале, даже если смотреть на него на свет. На фотокопии отчетливо виден водяной знак, впечатанный в бумагу оригинала, - для того, чтобы его не подделали, - череп и 2 скрещенные кости…

Я не шучу! Вот так “гостеприимно” встречает иностранцев здешная полиция, уверенная, что все равно никто “непосвященный” этот пиратско-бандисткий знак, выбранный ими для маркирования своих документов, не заметит.

Украинцы поражены, когда замечают череп и кости. Не знают, как на это реагировать.

-Это что, значит, что в полицию здесь опасно обращаться – убьет?- спрашивает Михайло.

Я уезжаю. Впереди меня по дороге медленно тащится автобус, набитый португальцами: они едут на работу во второю смену на здешнюю птицефабрику. А на вокзале мне встречается толпа филиппинских медсестер…


***
С тех пор, как мы расстались тем февральским утром в Дублине, Дермот регулярно звонил мне, посылал  милые по содержанию эсэмески, но виделись мы нечасто – не чаще, а то и реже раза в месяц. Я решила никому о наших отношениях не рассказывать, и не только потому, что он был женат. Мама, например, вряд ли осудила бы меня за это - наоборот, казалось, что она только такие отношения и считает нормальными. Во всяком случае, почему-то она всегда нахваливала мне тех, кто был недоступен - и, наоборот, всячески критиковала любого ненароком появившегося в моем окружении холостяка, несмотря даже на то, что я не обращала внимания ни на тех, ни на других.

До того, как начались мои отношения с Дермотом, мне вполне хватало вдохновения от моего редкого общения с Лидером. Однажды я оказалась на утреннике, посвященном ирландскому языку - в самом центре города, в новом концертном зале. На нем присутствовали все уже знакомые мне по школе МакКракен преподаватели - и Лидер, как активист движения за языковое возрождение, конечно же, не мог такое мероприятие пропустить. К сожалению, досидеть до конца в зале я не могла: пора было домой, cменить маму по уходу за Лизой, ей хоть в мои выходные надо было отдохнуть. Я потихоньку выбралась из зала, чтобы никому не мешать - и столкнулась с ним лицом к лицу в пустом фойе. Обычно вокруг нас всегда хоть кто-нибудь да был - другие члены партии, телохранители, журналисты, а тут так случилось, что вдруг не было никого. Слишком уж ранний час, да еще в субботу, да еще и район это был далеко не республиканский. Вот и получилось так, что на этот раз вокруг не оказалось ни души. Даже его вечного спутника - пресс-секретаря.

Лидер поздоровался со мной - по-ирландски. На это я еще смогла ответить, а вот все остальные ирландские слова у меня в тот момент совершенно вылетели из головы.

- Я смотрю, у вас тут почта неважно работает, - сказала я, намекая ему на то, что он что-то мне там собирался черкнуть, а прошло с тех пор уже больше полгода. Интересно, что он на это ответит?

Он не ответил ничего. Вместо этого в близоруких карих глазах его мелькнул веселый бесенок, он наклонился с высоты своего почти двухметрового роста  и аккуратно поцеловал меня в губы с прицельной точностью, как заправский снайпер - прежде, чем я успела опомниться. И тут же быстрыми шагами ушел...

Ну, какие после этого могли меня интересовать холостяки?!
Вдохновения от одного только этого воспоминания должно было теперь  хватить мне на всю оставшуюся жизнь.

Лидера я  потом  видела, конечно, еще много раз. Например, на празднике ирландского языке и культуры Слога, организуемого партией. Но там уже была совсем другая обстановка. Непоцелуйная.

Есть в ирландском графстве Мит, совсем неподалеку от Дублина, между
Дрогедой и Наваном, необычный уголок, который совсем не ожидаешь для себя найти здесь. Впрочем, и найти его не так уж легко: деревня Раткарн -
единственное, пожалуй, в провинции Ленстер место, где население до сих пор говорит по-ирландски – находится вдалеке от основных дорог, а дорожные
указатели в Ирландии вообще не отличаются ясностью. Зато тех любителей ирландского языка и культуры, кто все-таки умудрится сюда  добраться, ждет неожиданный сюрприз – знак “Gaeltacht” (зона ирландского языка), воткнутый посреди дороги в никуда, и - замечательные, отзывчивые и талантливые люди, само воплощение ирландской гостеприимности!

О Раткарне я впервые услышала от Финнулы, чьи родители,оказывается, были в 20 е годы бойцами ИРА, а затем – учителями ирландского языка здесь. Собственно говоря, до 30х годов ирландский язык в Раткарне был таким же вымершим, как и на остальной территории Восточной Ирландии. А в 30 е годы было решено провести своего рода социально-лингвистический эксперимент: переселить поближе к Дублину ирландскоязычные семьи из Коннемары и попробовать дать ирландскому языку вторую жизнь… Язык так и не распространился на остальную территорию Ленстера. Но зато в Раткарне он до сих пор является родным и основным языком всего населения.

Я решила тоже побывать в Раткарне – правда, не без колебаний. Честно говоря, было немножко страшновато: моё знание ирландского языка пока ещё очень ограниченное, а по словам Финнулы, на Слоге строго-настрого запрещается говорить по-английски.

Добраться до затерянной в полях и рощицах деревушки оказалось даже сложнее, чем я думала – уикэнд начинался в пятницу вечером, а никаких автобусов из “цивилизованного мира” туда в это время не идет. Пришлось положиться на Финнулины контакты в ирландскоязычном мире.

Велико же было моё удивление, когда оказалось, что подвезет меня до Раткарна не кто иной, как настоящий человек-легенда – друг детства Бобби Сэндса, вместе с ним голодавший в тюрьме Лонг Кеш в 1981 году,  тот самый человек, которого Бобби не назначил своим представителем для прессы во время унесшей его жизнь голодовки потому, что побоялся, что тот, как настоящий друг, не позволит ему умереть! В Раткарн мы добрались после долгих приключений только поздно вечером. Человек-легенда молчал почти всю дорогу - во-первых, потому что он вообще человек застенчивый, а во-вторых, потому что не хотел говорить по-английски. Но с тех пор он всегда при встрече со мной здоровается.

На улице стояла омерзительная  погода с почти ураганным ветром, а в
местном пабе, где нас встретил Дуглас, было уютно и тепло. Горели все камины, и у одного из них собрались местные жители – представители всех поколений Раткарна, и старики, и дети, которые и начали долгую ирландскую ночь для своих гостей. Дети танцевали для нас ирландские танцы – не хуже Майкла Флэтли. Один старик не выдержал, поднялся со стула и, поминутно хватаясь за поясницу,  тоже выдал пару коленцев - под общие аплодисменты. Другие старики начали рассказывать поэмы и анекдоты на ирландском языке, а затем перешли на песни. Часть из них была сымпровизирована ими тут же, на ходу, - в виде дружелюбно-насмешливых историй о местных жителях, а когда раткарнцы перешли на ирландские республиканские баллады, их дружно поддержал многоголосый хор собравшихся со всей страны гостей…

Смущение от недостаточного знания ирландского языка прошло у меня почти сразу же – настолько радушно мы были встречены. Да к тому же, оказалось, что на Слоге не полагается говорить только по-английски, а на всех других
языках – пожалуйста… С кем-то я смогла объясниться по-французски, а потом оказалось, что в Раткарне есть даже наши соотечественники! Ко мне подошёл высокий ирландец, который довольно свободно изъяснялся по-русски. Его жена, как выяснилось, была москвичка, а их маленькая дочка уже полностью трехъязычная и отлично объясняется как по-русски, так и по-ирландски! К сожалению, особого общения с соотечественницей у меня не вышло: она оказалась религиозно-озабоченной.

Ну, а потом... потом нас, конечно, ждал все тот же паб! Когда я в первый раз увидела там жену Дугласа, я совершенно серьезно подумала сначала, что это его мама. Я не хочу ее этим обидеть, но и не утрирую: она действительно выглядит настолько старше его. С первого взгляда было заметно, что по характеру эта женщина  - «отставной козы барабанщица». Потом, когда я прочитала в бульварных газетах, как она где-то в Дублине в нетрезвом виде побила на улице полицейского, это меня совершенно не удивило. С нее станется! После знакомства с Анжелой Дуглас еще больше показался мне похожим на нашего Шурека: видно, тоже вляпался в свое время, интеллигент несчастный...

- Дуглас, а как ты вступил в Шинн Фейн, если это не секрет, конечно? - спросила я у него.

- Я думаю, что это у меня в крови. Моя семья дома всегда говорила по-ирландски и всегда участвовала в кампаниях: против архитектурных разрушений Дублина, за права ирландского языка, против введения военного положения и нарушений гражданских прав на Севере... Я вступил в ряды Шинн Фейн, будучи студентом. В нашей ячейке начинали свой политический путь замечательные люди. Мы вели удивительные, горячие дискуссии!  Тогда же мы начали принимать участие в социальной борьбе - например, в стачке уборщиков-контрактников. Мы поняли, что не сможем бороться за права, будь то права уборщиков или нас самих, студентов, в рамках университета - что надо выходить за его пределы. Хотя с тех пор многое изменилось, в то же время многие вопросы, за которые мы боролись тогда, актуальны и по сей день. Район южного Дублина, в котором я сейчас работаю, - один из самых страдающих от неравенства и социальной несправедливости, и парламентарии до сих пор ничем ему не помогли. Ты видела то строительство шикарных апартаментов, которое там так широко развернуто? А ведь они не предназначаются для здешних жителей.... Что нам нужно - так это создание рабочих мест для наших людей и для будущего огромного молодежного населения наших старых кварталов, новые школы для детей, новые клубы для подростков... Что хорошего даст им предложенное правительством в новом бюджете сокращение налогов с самых богатых на 2%? Если дети ходят все ещё в те же переполненные школы, живут в тех же переполненных домах, в которых жили их родители 20 лет назад? Если родители до сих пор годами или даже десятилетиями стоят в очередях на новое жилье или часами ждут своей очереди в больнице на рентген? Что хорошего в этом «новом богатстве» в нашей стране, если в одном только Дублине - более 200 бездомных детей, которые спят на улицах? Эти районы годами разрушаются наркоманией. В нашем районе сейчас самая большая концентрация героиновых наркоманов в Европе. С таким положением вещей нельзя мириться. Конечно, мы не сможем изменить все это как по мановению волшебной палочки. Но мирный процесс, Соглашение Страстной Пятницы дают нам возможность начать с новой точки, начать строить новую Ирландию без «люмпенских» районов, разрушенных неравенством.  Победа над цензурой после 30 лет вооруженной борьбы позволила людям, по крайней мере, услышать самим, что именно предлагает, за что выступает Шинн Фейн. Шинн Фейн предлагает надежду на подлинные перемены к лучшему в жизни людей в этих забытых всеми кварталах.

- А можно быть уверенными, что вы не наденете «костюмы от Армани» и не усядетесь в «Мерседесы» - и не станете такими же, как все?

- После гражданской войны 20-х годов в Ирландии все, кто оставались от радикального республиканского движения в стране, были либо в ссылке, либо в тюрьмах. Государство вернулось в руки консервативных элементов общества,- тех, кто с самого начала выступал против республиканизма и социализма. Новое государство попало в руки бизнесменов, католической церкви и многих других - тех, кто принял участие в антиколониальной борьбе по совсем другим причинам, чем республиканская идеологическая позиция. Вспомним, что 80% тех чиновников, которые вершили дела британской администрации в Ирландии, не только остались на своих местах в новом Ирландском государстве, но многие из них даже получили продвижение по службе! Для того чтобы изменить такое положение вещей, необходимо дать власть местным общинам - группам людей на местах, помочь им поверить в свои силы. И такие общины - именно то, откуда ведет начало наша партия. Наши люди имеют за плечами годы борьбы, репрессий, сектантских убийств, террора, Кровавое Воскресенье. Наша партия не похожа на другие. Мы - всегда на улицах, всегда там, где мы живем, в самой гуще жизни. Другие политические партии появляются в народе только во время предвыборных кампаний - с маленькими открыточками типа «Я по вас так соскучился!»...

- Женя, а ты видела недавнюю теледискуссию с нашим лидером, которого одна из ее участниц обвиняла: «У Вас есть скрытая программа: Вы хотите построения единой Ирландской социалистической республики!” ? Лидер, конечно, спокойно ответил ей, что никакого секрета никто из этого никогда не делал – это официальная цель Шинн Фейн, ти она провозглашена в партийной программе. Не найдя, что на это можно возразить, дамочка, однако, не унималась: “Не отпирайтесь, вот  у Вас борода... Все террористы носят бороду!”  А он улыбается и говорит ей в ответ, так спокойненько: “А Санта Клауса Вы тоже к ним относите?”... , - вмешался в разговор Финтан, который тоже был здесь.

Все заразительно засмеялись.

- Чувство юмора всегда было таким же необходимым республиканцу оружием, как “Калашников“. Если бы ты только знала, как жили в 70-е годы наши люди! Только юмор и помогал выжить. Люди постарше могут рассказать тебе: погромы, безработица, бесправие, дискриминация во всех областях - от предоставления жилья до прав голоса на выборах... Страшная была жизнь. Но мы выжили. И крепнем год от года! Когда тебя арестовывали, даже не возникало никаких вопросов: первое, к чему мы все начинали сразу же готовиться в тюрьме - это побег. Мы организовывались в ячейки, похожие на армейские подразделения, и готовились к нему изо всех сил. Политика тогда была для нас презираемым словом. 30 лет назад вооруженный путь виделся как единственно возможный путь освобождения нашей страны.

-Находясь в тюрьме в довольно-таки свободных условиях в лагере Лонг Кеш я видел, как строилась сегодняшняя тюрьма Мэйз или, как её назвали потом, Эйч-блоки  , - тихо сказал еще один, незнакомый мне республиканец.-  Тогда мы и не думали, сколько жизней унесут от нас эти поднимающиеся быстро стены... В конце 70-х годов правительство Маргарет Тэтчер перешло к политике криминализации ирландской освободительной борьбы: если до этого за нами признавался особый статус (фактически политзаключенных), то здесь мы вдруг были объявлены обыкновенными уголовниками, преступниками... Прежде всего, нам было отказано в праве носить в тюрьме свою одежду, которым мы до этого всегда пользовались. И тогда родился первый протест - республиканцев стали называть “людьми в одеялах”, по образу первого из нас, кто отказался надеть на себя форму приговоренного уголовника и предпочел ей всего лишь грубое одеяло, которым он скрывал свою наготу. Движение это стало массовым. Своей политикой криминализации Тэтчер пыталась сломить наших ребят - то, что не удалось ей военными методами. Бобби Сэндс был обычный парень, “он был поэтом и солдатом”, как поется в балладе о нем. Вопреки всем мифам британской пропаганды, он даже никого не убил. Кем он ещё мог стать в жизни, если с самого его детства он видел только погромы, его семью несколько раз “этнически вычищали” из дома, а сам он из-за этих чисток потерял с таким трудом найденное рабочее место? Уже в 18 лет Бобби вступил в ИРА. Начав голодовку протеста, он знал, что идет на смерть. Но это не могло остановить его. И все-таки мы все до последней минуты верили, особенно после того, как он, уже находясь на голодовке, был избран в британский парламент, причем с числом голосов, большим, чем было у самой Тэтчер, что британское правительство не позволит ему умереть. Фактически Тэтчер позволила умереть мучительной голодной смертью своему коллеге по парламенту! Это было самой большой политической ошибкой Тэтчер за всю её карьеру. Хотя поняла она это не сразу - ведь немедленного результата голодающие не добились. Бобби умер в мае, после 66 дней на голодовке.... Не буду вам сейчас описывать все его страдания и то, как он постепенно слеп и глох, и то, как все это время к его постели нарочно подносили 3 раза в день еду повкуснее, не из обычного тюремного рациона. В октябре, после 10 смертей, голодовка была отменена. Но именно с этого времени ведет своё начало новая стадия нашей борьбы - стадия политическая. Ряды Шинн Фейн начали расти неслыханно; даже дети в школах играли в Сэндса и его товарищей и бойцов ИРА. Для нас в тюрьме тоже начался новый этап:смерть Бобби подтолкнула нас к политпросвету, к политучебе. До этого мало кто из нас был знаком с какой бы то ни было теорией. Тут же мы начали организовываться в кружки, в которых, среди прочего, изучался и марксизм, и многое другое. Началось это ещё с подготовки к голодовке: мы изучили массу информации о голодовках протеста в разных странах, подготовили, как могли, ребят к тому, чего им следовало ожидать.

С политпросветом пришла и новая тактика борьбы: мы решили, прежде всего, превзойти наших врагов – лоялистов ( от которых мы тогда не были разделены в тюрьме, как позднее) численно, затем взять в свои руки руководство всеми кружками, занятия в которых для нас велись в тюрьме, что позволило нам практически взять всю тюрьму под свой контроль... Мы начали интенсивную кампанию саботажа внутри тюрьмы - а через пару лет, в 1983 году, это позволило большой группе республиканских заключенных совершить удивительный по дерзости массовый побег. Особенно прославился тогда своей дерзостью Джерри Келли - наш сегодняшний член парламента, укрывшийся позднее в Нидерландах. Джерри и позднее, уже будучи парламентарием, бывал в переделках: один раз он был арестован когда явился в качестве наблюдателя за демонстрацией протеста. Не в меру ретивые констебли заковали его в наручники, но, к восторгу толпы, он умудрился прямо в этих наручниках сбежать из полицейского “воронка” буквально у неё на глазах! Не удивительно, что Келли сегодня - наш спикер по всем вопросам, связанным с полицией! Некоторые из друзей Сэндса, покинувшие стены Мэйз в 1983 году, больше никогда не вернулись туда.

- Первые политические успехи нового Шинн Фейн относятся к середине 80-х годов – опять взял на себя слово Финтан. – Алек Маски стал нашим первым советником в цитадели юнионистов - муниципалитете Белфаста. Если бы ты только слышала, какие оскорбления со стороны последних ему приходилось выслушивать ежедневно! С ним обращались просто как с собакой! Но на все вырабатывается иммунитет... У нас, республиканцев, теперь такая толстая “слоновья” кожа, что слова нас не трогают! А посмотрите на нас, где наша партия находится сегодня, чего мы достигли за эти годы. Так называемый “Ольстер” создавался как “протестантское государство для протестантского народа” - а сегодня мы входим здесь в правительство и вот-вот станем самой большой партией, представляющей коренных жителей страны. Тебя удивляет, наверно, что в сегодняшней Ирландии ирландцам приходится до сих пор бороться за свои даже культурные права - но это так. Даже за то, чтобы иметь все документы и канцтовары на двух языках - ирландском и английском - приходится бороться через суд... Цели у нас прежние, только путь другой, более отвечающий современным условиям борьбы. Задача - изменить систему изнутри! Разница между нами и другими партиями - в том, что мы именно стремимся не “вступить в систему”, а  изменить её! Ведь она уже достаточно прогнила и дала трещины. Посмотри-ка  на сегодняшних юнионистов - у них совсем нет друзей, во всем мире. Даже англичанам они уже не нужны по-настоящему! На наших глазах происходит фрагментирование юнионизма как политического движения. Именно поэтому так непредсказуемо ведут себя сегодняшние лоялистские парамилитаристы - от чувства собственной обреченности. Что, конечно, не делает ситуацию менее опасной для мирных жителей... Но будущего у их курса нет. И они сами это знают.

- Я приведу  пример о том, как изменилось положение вещей, - вмешался снова незнакомый мне республиканец. - Недавно я был в  парламенте в Стормонте. Направился я после заседания в туалет, а за мной в том же направлении - один видный юнионистский политик. Я уже собрался выходить оттуда, а его все нет и нет. Выхожу - а он стоит у наружной двери, мучается и переминается с ноги на ногу: ждет, пока я выйду... Боится, видимо, заходить в один туалет с “террористом”! Да не собираюсь я вовсе “мочить юнионистов в сортирах”! Если мы добьемся полного равноправия даже в рамках этого так называемого государства - оно рухнет как карточный домик, и пойдёт “эффект домино”. Потому что единственное, на чем оно держится, единственное, на чем оно построено, - это сегрегация и дискриминация.

Допоздна продолжалась эта наша беседа. Не помню даже, в каком часу мы отправились на ночлег.

А наутро нас ждала не менее интересная программа – дискуссия о будущем ирландского языка и о том, какую языковую политику должно вести государство для его возрождения, выставка картин, посвященных предстоящему юбилею голодовок протеста и, наконец, визит Лидера, которого так ждала вся деревня.

Особенно активно выступали в ходе дискуссии северяне. Да это и  неудивительно – ведь именно белфастцы сумели доказать собственным примером, что возрождение ирландского языка и его возвращение в повседневный обиход – вещь вполне реальная, в чем я ещё раз смогла для себя убедиться, беседуя с одним белфастским журналистом – бывшим политзаключенным и с двумя его дочками: между собой они разговаривали исключительно на ирландском, хотя он выучил его не в детстве, а только находясь в тюрьме, во время “протеста в одеялах”.

Лидер запоздал лишь на 5 минут. Когда он - высокий, моложавый, с умным пронзительным взглядом карих глаз, похожий на университетского профессора и выглядевший в тот день таким домашним и простым в своем толстом донегальском свитере, появился в дверях, раздались дружные аплодисменты.  Кто-то назвал его “последним живущим революционером в Европе” . Чем дольше я живу тут, тем больше я в этом сомневаюсь (слава богу, есть в Европе и другие революционеры, хотя  и мало). Хотя хорошо лично с ним знакомый Дермот уверял меня, что Лидер – чуть ли не наступивший своей песне на горло коммунист.

Была суббота. Он рассказал нам, что успел уже с утра связаться с британским и с ирландским правительствами по телефону, остановился не только на проблемах возрождения ирландского языка, но и на том, какой опасной стала ситуация вокруг мирного процесса в результате решений, принятых на состоявшемся буквально несколькими часами раньше совете партии ольстерских юнионистов, а потом наступила пора ответов на вопросы публики и непринужденного общения с людьми. Закончился его рабочий день  в том же пабе, что и для нас всеПравда, республиканское руководство – трезвенники. Но все равно было так непривычно видеть там этого человека, которого я привыкла воспринимать как своего рода “живой памятник”- в такой обстановке…

К сожалению, и тут мне снова надо было в Белфаст на работу. Такое уж странное у меня было рабочее расписание.

- Дуглас, ты не знаешь никого, кто сегодня в Белфаст возвращается? - спросила я.

Дуглас засмеялся:

- Лидера попроси!

- Вот не надо так шутить, - сказала я, - А то ведь возьму да и попрошу.

- Спорим, что не осмелишься?

- Спорим, что осмелюсь?

Ирландцы - любители пари, и меня вдруг тоже охватил азарт.

- На что?

Я разыскала Лидера взглядом и подождала, когда народу вокруг стало чуточку поменьше. К нему стояла своего рода живая очередь. Как к Мавзолею.

- Извините, Вы сегодня в Белфаст возвращаетесь? - спросила я, поздоровавшись.

- А в чем дело?

-Вы не могли бы меня подвезти? А то мне надо на работу...

Мне показалось, что он не поверил своим ушам. Дуглас, впрочем, тоже - он так и застыл с открытым ртом.

- Вы знаете,- сказал наконец Лидер, - Мы не можем этого сделать, мы никого не подвозим, по соображениям безопасности, но Вы, пожалуйста, не уходите, мы сейчас что-нибудь придумаем. Подождите меня, я сейчас... - и рванул к выходу. Неужели я его до такой степени перепугала?

Он вернулся через 5 минут. С тем самым журналистом-бывшим политзаключенным.

- Вот Джим, он через полчаса поедет обратно в Белфаст и Вас с собой захватит. Хорошо?

- Ой, спасибо большое!- обрадовалась я. – Можно на прощание Вам еще пару вопросов задать?

- Давайте, задавайте! – он почти озорно тряхнул головой.

- Что ирландские республиканцы думают о нашем опыте построения социализма в СССР? Я сама обычно говорю критикам словами ирландской песни: “По крайней мере, мы приняли вызов, мы не сидели и не притворялись!" - но я знаю, что, конечно, у нас были ошибки на этом пути, и какие-то из них, к сожалению, оказались фатальными....  Как Вы думаете, где мы ошибались, и какой позитивный опыт нашего строительства можно будет использовать в Ирландии и других странах?

- Я практически всю свою взрослую сознательную жизнь провел в борьбе с британским вмешательством в дела моей страны, - и поэтому я думаю, что с моей стороны было бы высокомерно пытаться дать оценку вашей истории и вашему опыту. Я - наблюдатель со стороны, причем наблюдатель не очень хорошо осведомленный, и я не имею,по-моему, морального права читать вам лекцию на тему, где вы, возможно, ошибались. Это право каждой нации, каждого народа - искать свой собственный путь, свою собственную истину и свой собственный образ жизни.

- Мы в России в настоящее время очень циничны по отношению к политике в целом и к политикам в частности (неудивительно, если вспомнить годы правления Горбачева и Ельцина!). Всего каких-то 10 лет назад люди были полны такого энтузиазма, так хотели перемен - даже в песнях того времени об этом поется! Но на этой стадии нашей истории люди предпочитают поддерживать существующий режим - капитализм, который ежедневно грабит их и лишет их достойной жизни - просто потому, что они боятся поменять “меньшее зло на ещё большее”, или же вообще не участвуют в политической жизни. Разрушение образа жизни и идеалов, которые у нас были, имеет такое негативное воздействие на людей, что у них, кажется, просто больше не осталось никаких идеалов совсем. Когда я говорю дома об ирландском республиканизме, некоторые люди отвечают мне: “Как они собираются построить социалистическую республику в Ирландии на американские деньги? " Хотя лично я придерживаюсь точки зрения, что настоящие революционеры должны быть гибкими в изменяющихся условиях (будем реалистами: ситуация вокруг нас сегодня далеко не революционная!) и использовать все имеющиеся у них возможности для достижения своих целей и воплощения своих идеалов в жизнь, но что бы Вы ответили таким циничным критикам?

- Когда Вы говорите о вопросе финансирования из американских источников, важно помнить это в контексте ирландской диаспоры в США. Мы - всего лишь маленький остров с населением в 5 млн. человек, но в мире 70 миллионов людей гордятся тем, что они - ирландского происхождения. Когда мы вырабатывали стратегию мирного процесса партии Шинн Фейн в конце 80- начале 90х годов, мы признали важность интернационального аспекта и его возможность влиять на события здесь. Для нас США - в которых 40 миллионов называют себя ирландскими американцами - были важным и естественным местом, из которого можно получить политическую и финансовую поддержку. США также очень важны потому, что они имеют возможность сильно влиять на британскую политику по отношению к Ирландии. Большая часть фондов, полученных нами в США, там и остается - у нас там имеются два офиса, через которые мы лоббируем американских политиков в Вашингтоне. Люди, которые жертвуют деньги нашей партии, представляют собой весь политический , экономический и социальный спектр США. Они оказывают нам поддержку потому, что они поддерживают нашую первую политическую цель - создание свободной, независимой и объединенной Ирландии.

- Главная опасность для любой партии, которая приходит к власти и становится частью системы, - перерождение. Многие преданные партийные активисты, прийдя к власти, к сожалению, забывают свои корни и то, за что они боролись... А трудности, связанные с тем, что вчерашние товарищи становятся смертельными врагами просто потому, что они видят разные пути дальнейшего развития страны, разные пути для достижения их идеалов, и каждый из них при этом уверен, что только его видение - единственно правильное? Главный вопрос: “Кто будет охранять самих стражей?" Шинн Фейн сейчас растет небывалыми темпами. Велика возможность того, что ваша партия войдёт в состав следующего ирландского правительства. На Севере она - на пороге того, чтобы стать крупнейшей политической партией – для начала среди католического населения. Как Вы думаете, сможет ли Шинн Фейн справиться с этой опасностью и хранить знамя своих идеалов так же высоко и таким же чистым, каким оно было все эти годы?

-В любой организации, группе, политической партии или правительстве всегда есть такие тенденции, всегда сохраняется эта опасность. Но у нас есть ясная перспектива наших политических целей, и мы так же ясно понимаем наши стратегические задачи. Именно это ведет нас по пути нашей борьбы. Мы постоянно коллективно обсуждаем и нюансируем наше продвижение вперед. Руководство в нашей партии -коллективное. Лидеры Шинн Фейн ведут за собой не стадо овец! Мы постоянно заняты процессом диалога со всеми нашими активистами и более широкими кругами наших избирателей. Все это необходимо для того, чтобы не потерять наш путь, не стать “элитой” и продолжать оставаться сосредоточенными на  нуждах и целях нашей борьбы. Приведу Вам один маленький пример того, как мы функционируем как партия: все наши избранные члены, которые получают зарплату за политическую работу, в Североирландской ли Ассамблее или в Дублинском Парламенте, отдают в партийные фонды большую часть своей зарплаты. Неважно, является ли депутат министром или политическим советником, или секретарем - все они получают от партии одинаковую зарплату. Все остальное идет на партийное строительство.

- Что бы Вы посоветовали тем из нас в России и других странах Восточной Европы, кто устал, опустил руки и больше не верит, что социальная справедливость достижима? Как нам вернуть былую веру в самих себя?

- Мы все устаем. Такова человеческая природа. Борьба в Ирландии продолжается вот уже 800 лет. Для большинства из нас - это дело всей нашей жизни. Надо вернуться к основам. Это означает осознать, что большинство людей по своей природе - хорошие. В мире очень мало по-настоящему плохих людей. Это означает осознать, что конфликты произрастают из несправедливостей, и что для того, чтобы покончить с конфликтами и сделать жизнь лучше, необходимо бороться с причинами этих конфликтов - и ликвидировать их. Это означает - никогда не сдаваться.

Джим посмотрел на часы. Мне было пора уходить, а так не хотелось!

-Есть ли в сегодняшнем мире и в наше время место социалистической республике? – спросила я Лидера с такой надеждой в голосе, словно я загадала для себя, что это зависит от того, что он мне ответит.

- Есть!

...А у Дугласа рот так еще и по-прежнему не закрывался.

- Ворона влетит, - заметила я, отправляясь к выходу. Но очевидно, юмор этого нашего выражения потерялся при переводе.

Когда я только приехала в Ирландию, одной из вещей, поразивших меня в ней, были местные телефонные справочники. Точнее, то, что в них зачастую были буквально десятки страниц с одной и той же фамилией. Да  и самих фамилий было с гулькин нос. Никакого настоящего разнообразия. Но фамилию Джима  вы бы в них не встретили, потому что его фамилия была ирландским переводом с английского. Очень редко, но такие фамилии здесь бывают. Это свидетельство патриотизма их носителей, сделавших такой перевод сознательно. Зато поглядели бы вы, какими экзотическими фамилиями пестрят ирландские телефонные книги сегодня, спустя всего несколько лет! Даже мне, и то не по себе делается от таких головокружительно быстрых  перемен.

Джек приехал в Раткарн на большом джипе.

- У меня пятеро детей- пояснил он. - Вот и машина нужна большая.

Две его дочки, лет 10 и 12 уселись в машине сзади, а я - рядом с ним. Дорога была неблизкая, молчать все почти три часа было как-то неловко, и я начала рассказывать этому незнакомому мне человеку - нет, не анекдоты, а разные забавные истории из своей собственной  жизни. Он сначала просто слушал, потом начал улыбаться, потом посмеиваться, потом начал хохотать. В промежутках между забавными историями я рассказывала серьезные - чтобы не совсем его уморить. Одна из таких серьезных историй была о статье, которую я вычитала в интернете, когда делала обзор написанного в российской печати об ирландских республиканцах. В ней одна наша известная журналистка-правозащитница сравнивала одного не менее известного ирландского республиканца-«армейца» с диким зверем и чуть ли не призывала британцев пристрелить его на месте. Никогда не бывавшая здесь, она уверенно, безапелляционно, жирными мазками нарисовала картину, согласно которой руководители Шинн Фейн были лишь пешками и марионетками в руках этого коварного человека. Я пересказывала в красках эту ее статью, выражая возмущение тем, что человек пишет о вещах, о которых ни малейшего понятия не имеет. Я думала, что он это мое возмущение разделит.  Но Джим вдруг захохотал неудержимо - так, словно я рассказала ему самую забавную изо всех историй, которую он когда-либо в жизни слышал. Он даже начал вести машину одной рукой, а другой вытирал выступившие у него на глазах от смех слезы. Я никак не могла сообразить, в чем дело. Прошло еще минут пять прежде чем Джим наконец оказался в состоянии говорить:

- Ой... ха-ха... бесподобно...ну, это я ему обязательно расскажу - ведь это же тесть мой!

Тут уж пришел мой черед смущаться и краснеть, хотя он понимал, конечно, что это были не мои слова, а этой самой журналистки. Это был хороший урок для меня: в такой маленькой стране, как Ирландия, никогда не знаешь, с чьим родственником или другом ты говоришь, поэтому прежде, чем что-то говорить, надо хорошенько подумать, какие это может вызвать реакции.

Потом я видела этого его тестя один раз - на открытии офиса Финтана в Дублине, офиса организации для бывших политзаключенных. Этот человек выглядел сурово, говорил мало и перед прессой выступал редко. Поэтому журналисты в тот день налетели на этот самый офис, как мухи на мед. Мне очень хотелось с ним хотя бы перекинуться парой слов, но когда я упомянула его имя Финтану, тот почему-то сделал вид, что меня не услышал. И даже что он с этим человеком не знаком,  хотя потом я видела, как они разговаривают друг с другом – словно старые друзья. Позднее, узнав Финтана поближе, я поняла, что когда он делает вид, что тебя не слышит, это значит, что он не хочет отвечать на твой вопрос. Это значит, что ты затронула что-то такое, чего тебе знать не полагается. Естественно, я никогда не настаивала на получении ответа. Да и глупо было бы это делать.

После торжественной части началась, как обычно, алкогольная. Вот как раз тут в первую очередь можно составить неплохое себе представление, кто из присутствующих еще состоит на активной службе, а кто- нет. Добровольцы или не пьют совсем, или пьют мало.

Там я познакомилась с австралийской девушкой, которая приехала сюда среди республиканцев работать по их приглашению - одной из тех иностранок, кто считает себя ирландцами. Впрочем, в отличие от другой моей знакомой, американки, вращающейся в этих же кругах, это была очень милая, простая девушка. Мы с ней разговорились, когда сзади меня кто-то тронул за плечо и назвал по имени. Я обернулась.

Это был совершенно незнакомый мне брюнет с усами. Но, что самое удивительное, он меня откуда-то знал! И даже знал про меня довольно много. Пока я лихорадочно соображала, что бы это значило, и кто же это, ко мне подсели какие-то пьяненькие ветераны, и один из них начал уверять меня, что у меня такое лицо, что я ну совершенно точно должна быть родом из Южного Дерри Еле-еле мне удалось от них уйти. Усатый брюнет все не уходил, и наконец до меня дошло, кто это такой! Это же был тот бородач, бежавший из английской тюрьмы, с которым я познакомилась в тот же день, когда впервые увидела Финнулу - на курсах ирландского! Только бороду он сбрил, и поэтому я его совершенно не узнала!

Оказалось, что они с Финтаном большие друзья, и теперь уже оба начали уговаривать меня выступить у них в организации со своими воспоминаниями об СССР.

-  Я сейчас отвечаю за политическую подготовку нашей молодежи, - сказал мне Финтан. - Ты не представляешь себе, как ребята будут рады, если у них будет возможность тебя послушать. И до какой степени это будет полезно и важно для них.

Я ужасно не люблю выступать на публике. Перед большой аудиторией мне хочется сжаться в комочек и спрятаться. Но разве я могла отказать им в таком?

И мы договорились о дате. Финтан аккуратно записал ее себе в ежедневник.

Именно с той поры я стала частенько останавливаться у Финнулы и Финтана, когда бывала в Дублине. И очень привязалась к ним обоим. В Финтане мне импонировало его невозмутимое спокойствие; то, как терпелив он был со своими детьми, как много времени уделял им (он готовил им завтрак по утрам и отводил их в школу, пока Финнула отсыпалась). Дети у него были поздние - ему уже было далеко за 40, когда они родились. Это не редкость среди ирландских республиканцев, которые по многу лет проводили за решеткой. Младший его ребенок, рыжеголовый мальчик с очень пытливым умом, интересовался  уже тогда военной историей и целыми днями играл в солдатиков. Совершенно для современного ребенка поразительно - он любил читать книжки! Причем не какие-нибудь комиксы, а книжки серьезные. И задавал потом такие вопросы на политические темы, что даже я не всегда сразу знала, что ему на них ответить. Сейчас этот парень заканчивает среднюю школу и уже организовал у себя в классе коммунистический кружок. Еще более удивительно, что ему удалось объединить вокруг себя ребят на этой почве- в наше-то время, переполненное глупыми компьютерными играми и всякими «happy slapping ”! Значит, у него есть такие задатки организатора, а у молодых людей есть в такой организации потребность. У себя в школе они первым делом организовали бойкот «Кока Коле». Таким его воспитал именно Финтан.

Однажды мы провели целый вечер у Финнулы за интереснейшим разговодом о том, какие именно ошибки были допущены в СССР, и как их можно предотвратить в других странах в будущем. Дискуссия шла в дружеских тонах, не во враждебных, и поэтому я нормально относилась к такой критике. Мы просто вместе искали ответа на одни и те же вопросы. Финтан предлагал создать для подконтрольности партии народу специальный орган - вроде народного контроля, только наделенный еще большими полномочиями. Который сам тоже был бы под контролем населения. Стала партия зарываться - народ через эту организацию срочно меняет кадры, отзывая одних и предлагая других кандидатов.... Все мы сошлись в одном - для того, чтобы социализм работал на практике, прежде всего, необходимо, чтобы сами люди, мы все не были равнодушными к тому, что происходит вокруг нас! Не ждали, когда кто-то другой что-то предложит, не бегали бы с собраний, отдавая их на откуп профессиональным болтунам.

У Финтана очень пытливый ум. И вот это - главная черта, позволяющая отличить республиканца- «армейца» от шиннера гражданского: серьезность, в отличие от так часто свойственной ирландцам поверхностности.  Серьезный, вдумчивый подход к любому делу, живой, глубокий интерес к людям - и немногословность. Тот, кто кричит на каждом километре, что он состоит в ИРА, на самом деле на 200% не имеет к ней никакого отношения.

Через некоторое время я просто научилась чувствовать, кто из моих новых знакомых в ней состоял, а кто- нет. Я не смогу выразить словами, как, но я это теперь просто знала. Например, Дермот - да, а Дуглас - уже нет. Естественно, такие вещи тоже не спрашивают.

****
... В одно холодное и мокрое зимнее воскресенье я сидела за компьютером в своей комнате, обрабатывая очередной репортаж. Работа шла нелегко, много приходилось переделывать, и я про себя потихоньку ругалась, когда раздался достаточно громкий взрыв.

Помню, что я очень удивилась - не испугалась, а именно удивилась - и про себя подумала: «А ведь это похоже на бомбу!»

Это и была бомба: в гости к нашей соседке приехал ее зять - наркоделец, тот самый, которого уже предупреждали. В первый раз его спасло, что у него были какие-то республиканские родственники, которые замолвили за него словечко. Но он и не думал завязывать со своми темными делишками. Вместо этого он стал заниматься кикбоксингом, и когда ему пришли наломать бока, он отбился. Через некоторое время ему прислали черную метку, но он уже поверил в собственную неуязвимость и никуда не стал уезжать. В тот день кто-то подложил ему на крышу машины самодельное взрывное устройство. Он вовремя его увидел, когда уезжал от тещи, швырнул на землю и... остался жив-здовов и невредим, как тот мальчик Вася Бородин в стихах у Михалкова .

Через полчаса приехала полиция, нас всех выгнали из домов прямо под дождь и начали с фонариками (потому что уже темнело) прочесывать окрестности. Мы бродили с Лизиной инвалидской коляской вокруг закрытого магазина и ругались теперь уже в голос, потому что никто не мог нам сказать, сколько это продлится.

- А я видела их, - сказала вдруг мама.

- Кого - их?

- Ну, ваших мальчиков. Я этих не знаю, они нездешние, но я сразу поняла, кто они. Они прошли у нас мимо задней калитки где-то за полчаса до взрыва. Такие симпатичные ребята, в длинных плащах.

- Смотри не говори никому. Это тебе не наша милиция и не такая ситуация, как у нас дома раньше было...

- Как я могу сказать, я языка не знаю? Да и я тут насмотрелась, что такие, как этот тип, вытворяют, и как здешняя полиция работает. Так что успокойся.
-
Увидев по телевизору, что возле моего дома взорвалась бомба, Дермот очень напугался и сразу мне позвонил.

-  Ты уверена, что это не в твой адрес было?

-   Абсолютно!- успокоила я его. Мы с мамой потом записали на видео из новостей, как полицаи цепочкой у нас перед домом на лужайке ищут взрывчатку. Дома своим будем показывать, а то нам не поверят.

А того наркодельца все равно отправили на тот свет, через год. Прямо на мой день рождения. Сколь веревочке ни виться... Местные газеты написали о нем все как есть - ведь даже Вэнди, и та знала, что он торговал наркотой.

-  He was a bad rascal !-  таков был ее вердикт. Его вдова - дочь моей соседки, - долго бушевала, грозилась засудить газеты за клевету, но, конечно, так этого и не сделала: ведь вся деревня знала, что это была правда. И если бы журналисты начали копать, откуда у простого слесаря было несколько собственных домов в разных деревнях....
 
Зато дублинские антиреспубликанские газеты отличились - обрисовали его чуть ли не героем, спортсменом, который собирался якобы участвовать чуть ли не в Олимпийских играх, и т.п. Хотя спортом он занимался только чтобы защитить в случае надобности собственную шкуру: он занимался кикбоксингом. Тьфу ты, господи! Теперь ведь его тоже в книжки занесут как «политическую жертву конфликта» – как это обычно делается в «правовых» государствах, где полиция смотрит столько времени сквозь пальцы на то, как он и  ему подобные травят наркотой местных детей. Тут поневоле еще раз призадумаешься о том, насколько «политическими» и «невинными» были «жертвы репрессий» в нашей собственной стране – хотя бы потому уже, что пишут о них журналисты с точно такими же взглядами, как эти дублинские.

И чем дальше, тем больше мне захотелось увидеть своими глазами то, о чем подобные газеты пишут. Финтан помог мне, указав, к кому для этого обратиться. Первым делом я захотела увидеть Гарвахи Роуд в Портадауне. Драмкри – то есть, то,  что Джеффри с приятелями воспринимали как ежегодное развлечение. Но для этого надо было ждать июля - времени оранжистских парадов, которое здесь и католики, и многие даже протестанты , не сговариваясь, дружно называют «глупым сезоном»- “ silly season”.

****
Вообще-то парады начинаются сразу после Пасхи и длятся с перерывами до декабря. Но самые важные из них проводятся в канун годовщины битвы при Бойне, в которой в июле 1690 года протестанты под предводительством Вильгельма Оранского (он же «король Билли») разгромили католиков короля Якова (Джеймса). С тех пор протестанты ежегодно «указывают католикам на их место».

На Гарвахи Роуд я отправилась вместе с Патрицией – адвокатом её жителей, бесстрашно заменившей убитую лоялистами в 1999 году Розмари Нельсон.  Быть адвокатом-правозащитником в Северной Ирландии – это вам не гостевать в шикарных отелях и ужинать в компании поющих ольстерских констеблей, как поступали здесь “правозащитники” нашего, отечественного производства.

Патриция ждет меня на вокзале. Маленькая, круглая женщина с тонкими, острыми чертами лица и несколькими пакетами в руках, словно она только что вышла из магазина, она совсем не похожа внешне на героиню.

- Я взяла нам билет на поезд – полиция сообщила мне вчера, что у них есть номер моей машины, - спокойно говорит она, как будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся.

У них – это у лоялистских боевиков, об оружии которых скромно молчит мировая пресса.

Мы садимся в вагон. Поезд, как и весь Белфаст в эти дни, - практически совершенно пустой. Все, кто могут, покидают Северную Ирландию на эти июльские дни. Включая весьма значительную часть её протестантского населения. “Драмкри” может радовать только декласированные элементы этой общины, ищущие любого повода, чтобы “начать войну сначала” – да самих оранжистов, которые все никак не могут смириться с тем, что из их рук уходит совсем ещё недавно абсолютная экономическая и политическая власть в провинции.   В прошлом году оранжисты фактически в открытую призвали лоялистских парамилитаристов поддержать их, что привело к сильнейшим за последние годы беспорядкам. Для обеспечения порядка в Портадаун на этот раз было введено больше полицейских и солдат, чем было участников самого оранжистского парада: почти на 1000 “голов”. Драмкри обошлось британской казне в 6 миллионов фунтов- и это в то время, когда здесь, так не хватает денег на здравоохранение и образование, от чего страдают в первую очередь сами же “обиженные” представители протестантской общины.
 
Пока мы едем,  Патриция рассказывает о себе, показывает мне из окон поезда, где она живет, школу, в которой она училась… Заходит у нас речь и о Дэвиде Тримбле, чьи оскорбления в адрес убитого в Антриме лоялистами католического парнишки вызвали такую бурю протестов среди населения, что нобелевской лауреат был вынужден взять свои слова обратно и публично извиниться перед его родителями.

- А ведь это уже не в первый раз, что Тримбл позволяет себе такое! – говорит Патриция. - Когда убили Розмари, он находился в Америке  и высказывался там о её смерти, в том же духе, что и сейчас. Однако это прошло фактически незамеченным… Что самое гнусное и гадкое в этой истории – Тримбл ведь был её преподавателем в университете! И не смог даже внешне соблюсти приличия и показать уважение к памяти покойной…

Тут же она показывает мне из окон дом бывшего североирландского первого министра.

- Мало кто знает, что он здесь живет - иначе дом бы постоянно осаждался пикетчиками… В этом году очень спокойно все – в прошлом году в это время мой собственный дом уже был в осаде… Оранжисты Портадауна отказываются вести переговоры напрямую с жителями Гарвахи Роуд, мотивируя это тем, что они “не сядут за один стол с террористом” (когда-то Брендан,глава Коалиции жителей, был приговорен к тюремному заключению за участие в операции ИРА) – но это не мешает им приглашать на Гарвахи Роуд cвоих боевиков. Когда я познакомилась с Бренданом, он мне показался очень холодным, ершистым человеком. Но теперь, когда я хорошо знаю его, я могу смело сказать: Брендан –это самородок! В отличие от политиков, он не занимается разговорами и не афиширует свою работу. Он просто делает все, что может, чтобы помочь людям. А Вы посмотрите, как изменилась Гарвахи Роуд благодаря ему! Это Брендан сумел привлечь в такой безнадежный район инвесторов, это Брендан смог убедить их создать на Гарвахи Роуд телефонный центр со 130 рабочими местами уже сейчас и с ещё несколькими сотнями – в перспективе. Дети с Гарвахи Роуд не могли посещать колледж в центре грода –из-за постоянных сектантских атак. Брендан добился того, чтобы специально для них создали компьютерный линк: так что они могут посещать его теперь не выходя из местного клуба. На Гарвахи Роуд стали строиться новые дома! Население квартала стало расти – все больше и больше католиков живет и по той дороге, по который оранжистам завтра пройти разрешено, и в недалеком будущем их и там никто не захочет видеть…
 
От Белфаст до Портадауна поездом – всего лишь около получаса. Неуютное это место, даже в мирные другие месяцы года. В городском центре – где не так давно протестантская резвящаяся молодежь насмерть забила возвращавшегося домой из бара молодого католика Роберта Хамилла под бдительным оком не вступившейся за него сектантской полиции – в магазинах тебе улыбаются с лицами, на которых написано недоверие к незнакомому человеку: “Кто это? Что она у нас здесь делает?” Фальшь , кажется, висит даже в воздухе. Ненавистью полны граффити под мостом: “Убъем всех тайгов! (ирландцев)»;»Розмари, где ты? Ха-ха-ха!» “ Бобби Сэндс, гори в аду!”»

Те, кто говорит о “равной вине” двух общин, никогда не видели этих граффити… 
Ирландцы пишут: “Британцы, вон!” – подразумевая британскую армию- но никогда не “убьем всех британцев!” Иногда им даже желают счастливого пути – “слан авайле!” ...

Мы вышли из поезда, накрапывал дождик. Такси на Гарвахи Роуд, как обычно, не ходили. Под железнодорожным мостом нас ждал первый сюрприз: баррикада, устроенная британской армией. Правда, сбоку в ней была открыта дверка – через которую мы и прошли, под дулом сразу нескольких автоматов. Британские солдаты в Северной Ирландии обычно отчаянно хотят с вами поздороваться – и будут совершенно счастливы, если вы им ответите. Но местные жители чаще всего их просто игнорируют, словно пустое место, и на приветствия не отвечают.

Мы повернули направо и пошли через “парк Юрского периода”. Парк, где на тебя в любую минуту может наброситься  двуногий динозавр – только за то, что ты- католик… Да и зачем бы тебе идти в направлении Гарвахи Роуд, если ты не католик? Но в ту субботу в парке царила мертвая тишина – словно на кладбище.

Когда мы вышли на саму дорогу, Патриция вдруг схватила меня за плечо:

- Смотри!

Я обернулась и увидела светлое такси, приближавшееся к нам на медленной скорости. Водитель был в машине один.

- Это лоялистское такси. У него белфастский номер, и это – лоялистская фирма. Что будет делать здесь такси из Белфаста сейчас, да ещё пустое? Это “разведчик”. 

И вправду, такси доехало до конца дороги, развернулось и так же медленно поехало обратно. На лице водителя ничего хорошего написано не было.

- Я сейчас сразу же сообщу об этом ребятам, - взволнованно сказала Патриция.

Мы были уже у самого местного клуба. Гарвахи Роуд действительно отстроилась! Было видно, что люди теперь обосновываются здесь надолго – и не позволят больше себя запугивать  и “этнически вычищать ”. Не только дома – новые автомойки, магазинчики, большая по местным понятиям индустриальная зона выросли здесь. Сам клуб остался таким же, каким его показывали по телевизору:  решетки на окнах, надпись: «пресса не допускается” на двери. Но это не для тех, кто нашёл здесь себе друзей…

Внутри нас ждал Брендан. Здесь же сидели американские наблюдатели, которые ездят сюда каждый год. Местные женщины раздавали чай и кофе. Были здесь люди и из разных уголков Ирландии – Керри, Дублина, Голуэя, Дрогеды… 

Тут же меня познакомили с семьей, в которой меня собирались разместить на ночлег. Молодая женщина – католичка и её муж – протестант. На Гарвахи Роуд. В наши дни. И никто не отпускал никаких унизительных выражений в адрес этого парня, как это было бы, случись католику оказаться в эти дни в “логове оранжистов”: он был просто местным , просто одним из них… 

Моя хозяйка со смехом рассказала мне , что недавно к ним на работу пришла одна женщина- торговый агент: предлагать свой товар.

- Она, видно, считала, что весь бизнес в Портадауне до сих пор принадлежит протестантам. И начала нам расписывать в красках, как ужасно то, что происходит на Гарвахи Роуд, и почему же это не дадут бедным оранжистам пройти через квартал, ведь это всего 10 минут ходу…  Мы слушали её-слушали, поддакивали ей, а потом и сказали: “Большое спасибо, миссис! Сейчас нам ваш товар не нужен, но заходите ещё! Пока!” 

Её мама начала расспрашивать меня о России: отличие от многих других западных людей северные ирландцы никогда не считают, что они все знают о других странах. На своем примере научившиеся, что ни прессе, ни телевидению верить нельзя, сталкивающиеся постоянно при поездках за границу с предрассудками и неправдой , укоренившейся в мозгах широкой публики об их собственной стране, северные ирландцы в этом вопросе как никто понимают нас.

-Я помню, как мы ездили в Испанию отдыхать, так там мы встретили очень милую протестантскую пару из Белфаста – и мы так с ними подружились! Мы же ведь земляки! Англичане, которые там были, глазам своим не верили: “Вы же должны друг друга ненавидеть”- заявили они нам!” В том-то как раз и был замысел британской империи, - чтобы ненавидели… В том, как мы переругиваемся с оранжистами, когда они маршируют, есть даже свою юмор, - задумчиво сказала моя собеседница. - Это своего рода соревнование – кто кого переострит. А ведь, если вдуматься, то у всех у нас здесь так мозги устроены… Вот Вы что подумали, когда услышали имя моего зятя?

- Что он протестант, - честно ответила я.

- Вот видите! Вы уже становитесь местной! - подхватила она. 

Немного передохнув у них дома, я вернулась в центр. Здесь было по-прежнему все спокойно. Начали прибывать новые гости. Мой новый знакомый, Конор из Дрогеды, вызвался показать мне сцену завтрашних событий. И кладбище, на котором покоится Роберт Хамилл….

Мы свернули с главной дороги и задними дворами вышли к католической церкви – той самой, в которую пару лет назад во время парада в Драмкри британские войска не пустили людей на службу, перегородив им дорогу, - так что священнику пришлось проводить службу под открытым небом. Сейчас, находясь здесь, я своими глазами убедилась, что сделано это было умышленно: никакой необходимости отрезать людям дорогу к церкви не было, и дорожные загорождения могли бы и тогда разместиться там, где они были сделаны сейчас.  Автостоянка вдоль кладбища была заставлена “воронками” – броневичками североирландской полиции, а по улице разьезжали направо и налево два бронетранспортера, с крыши которых торчали автоматчики, целящиеся в проходящую мимо публику. Зрелище, что и говорить, диковатое! Дорога была перекрыта валами колючей проволоки, а вдоль неё сидели на травке и ужинали здешние спецназовцы и спецназовки (да-да, и женщины тоже – в шлемах и бронежилетах!).

Мы зашли на кладбище. Оно было отгорожено от основной дороги высокими зелеными щитами: так, что завтра ни один оранжист не сможет его увидеть… За кустами прятался – твердо веря в свою невидимость! – британский взвод… 

- Это загорождение на кладбище тут – в первый год,  – сказал мне Конор.- Каждый год они проходят тут мимо и начинают всей массой своей громко на месте топать ногами, когда равняются с кладбищем – в знак того, что их люди сделали с Робертом Хамиллом… Ведь его забили до смерти ногами! Ну, скажите, будут нормальные люди так себя вести? Я сейчас покажу Вам его могилу. Его отец не выдержал всего этого и умер в сентябре прошлого года. Тоже совсем ещё не старый…

Когда с фотографии на кладбищеской плите мне улыбнулось знакомое по страницам газет лицо Роберта – которому было всего 25, и который и мухи в жизни не обидел -, к моему горлу подступил ком. Неподалеку находилась могила местных добровольцев ИРА – ещё с 70-х. На меня глядели длинноволосые, как тогда было принято, молодые ребята, которым и сегодня ещё не было бы и 50-и…Портадаун – часть “смертельного треугольника”, самой опасной для североирландских католиков территории страны их предков. “Сезон отстрела” “тайгов” здесь не прекращается никогда.

Кто же осудит тех, кто не стал мириться с такой жизнью? За холмом виднелась мнимая цель парада – ставшая символом североирландского конфликта церквушка в Драмкри. Вы когда-нибудь видели, чтобы с церковной колокольни развевались сектантские флаги?
Тому, кто побывал здесь хоть раз, станет ясно: настоящая цель парада - вовсе не “посещение церковной службы” и “выражение культуры” , как уверяют оранжисты, а демонстрация власти, постоянное унижение соседей и напоминание им об их исторически сложившемся подчиненном положении. Не будет католического квартала на пути – кажется, пропадет и весь смысл жизни для оранжистов Портадауна… 

Осмотрев окрестности, мы, как подобает по ирландским традициям, пошли в бар, находящийся на другом конце квартала. Для того, чтобы попасть в него, нам пришлось пройти через «пограничную зону»: оранжистскую «триумфальную» арку, воздвигнутую на «границе», которая была четко видна: по одну сторону дороги – ирландский триколор, по другую – британский «юнион Джек». Я узнала интересную историю об арках: раньше они « красовались» повсюду уже с начала лета и до самого сентября, но после того, как кто-то из здешних адвокатов откопал закон о том, что никто не имеет права водружать подобные сооружения над публичными дорогами, не заключив страхование на сумму в 5 миллионов фунтов (на тот случай, если она упадет кому-то на голову!), - а это будет стоит сотни фунтов ежедневно, оранжисты стали воздвигать их гораздо меньше , причем всего за несколько дней до парада – и так же быстро разбирать… 

В баре было, как ни в чем не бывало, полно народу и царило обычное ирландское веселье. Конора здесь хорошо знали. К нашему появлению отнеслись с интересом и даже отпустили по этому поводу несколько безобидных шуток. Моё внимание привлекли темнокожие молодые люди за стойкой.

- Тоже американцы?

- Да нет, это португальцы! Контрактники. Их сюда привезло агенство, которое их здорово надувает. К тому же им не сказали, в каком месте их разместят…  Велико было их изумление, когда они оказались среди вооруженной до зубов британской армии! Брендан пытается им помочь – чтобы им честно платили, так агенство уже приказало им прекратить все связи с Коалицией жителей Гарвахи Роуд…
 
Португальцы, судя повсему, давно уже забыли о своем первом шоке и чувствовали себя здесь вполне как дома. Но само их присутствие здесь – выходцев из бывших португальских колоний в Африке -не вязалось с традиционно сложившемся предствалением о Гарвахи Роуд как о месте столкновения двух общин… Оказывается, Гарвахи Роуд уже начала превращаться в квартал многонациональный! 

Возвращались в клуб мы поздно вечером. Обстановка была довольно экзотическая: теплый, почти душный ирландский летный вечер, сгущающайся темнота, высокие деревья вокруг – и под каждым деревом – британский автоматчик…. Многие лежали, затаившись, под кустами с автоматом на  прицеле или ползали вокруг по –пластунски. Силуэты десантников, шотландских гвардейцев в особых шапочках и представителей ещё каких-то войск с нелепыми перышками на беретах вырисовывались в лунном свете… Один из броневичков был раскрыт – жарко же! -- и в нем молодая, красивая девушка-солдатка с почти детским лицом мирно читала книжку. Нелепость, несуразность , нереальность происходящего была потрясающей.

- Мы ведь не знаем, чего нам ждать этой ночью. Всякое может случиться, - сказал мне один из них. Пару лет назад Гарвахи Роуд была так блокирована от окружающего мира армией и полицией, что люди со всей Ирландии снарядили продовольственный конвой для её жителей – который был встречен здесь так, словно дело происходило в блокадном Ленинграде!

 Ночь прошла спокойно, хотя мои хозяева не слишком-то были довольны, что патрулирующие солдаты без спроса заходили к ним во двор.  Под утро, уже около 8 часов, где-то вдали раздался одинокий выстрел...

Парад начинался около 10:30. До того момента, когда оранжисты станут видимы с Гарвахи Роуд, должно было пройти после этого ещё около получаса. В прошлом году они избрали тактику: “лучшая защита-нападение!”- и пригласили в Драмкри лоялистских головорезов, а лидеры оранжистов практически в открытую призвали протестантское население Севера к кампании неповиновения. которая выразилась в бунтах с блокированием дорог, угонами и поджогами машин, нападении по ночам на католические дома.  Тогда британским властям пришлось, среди прочего, брать “напрокат” у Бельгии водометы, которые там использовались против футбольных фанатов. Были они взяты напрокат и на этот раз… А не проще ли самим приобрести парочку? Ведь, как горько шутят в Северной Ирландии, “в чем разница между Драмкри и эпидемией ящура? Эпидемия когда-нибудь да кончится…”

На этот раз оранжисты, поняв, что учиненные в прошлом году погромы не только не обеспечили им международной поддержки, но даже вызвали ещё большее к ним отвращение, решили сменить тактику. В этом году “братья” надели на себя маску голубей мира.  Однако тот факт, что они все ещё отчаянно надеются достичь “победы” любой ценой, проявился в их действиях буквально накануне парада: оранжисты попросили Парадную Комиссию пересмотреть своё решение на основе того, что они выступили с “новыми, смелыми инциативами по урегулированию вопроса”.  “Новые, смелые” инициативы заключались в том, чтобы согласиться участвовать в заседаниях Гражданского Форума, где будут представлены и жители Гарвахи Роуд – но только в том случае, если им сначала разрешат пропарадировать через неё!  Комиссия, естественно, не попалась на такую удочку и своё решение не отменила.

Мы стояли на холме, когда на горизонте появилась и стала медленно наплывать вниз по дороге оранжево-черная масса. Звуки шотландской волынки и аккордеонов, флейт и барабанов постепенно становились все сильнее. На нашем холме стояла тишина. Только солдаты насторожились и начали прицеливаться ещё усерднее.

Около церкви Св. Иоанна Крестителя, загороженной от глаз оранжистов высоченными щитами, стояли, взявшись за руки, в немом протесте члены партии Шинн Фейн.  Наконец, оранжисты стали проходить мимо: холодные, холеные лица под черными котелками, в белых перчатках, с зонтиками в руках и с оранжевым шарфом на шее – сашем.  На параде запрещено нести с собой парамилитаристские флаги, запрещено останавливаться, запрещено исполнять оскорбительные песни. Но как же они могли все-таки удержаться – и не оскорбить память убитого Роберта Хамилла,как они это делают ежегодно с 1997 года?  Когда оранжисты поравнялись с кладбищем, они и их сторонники устроили «бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию»… На лицах собравшихся со стороны Гарвахи Роуд людей была написана не нанависть, а глубокое презрение. Но никто из стоявших у церкви на провокацию не среагировал. Мне тоже не захотелось опускаться до уровня этих психически нездоровых расистов.

- А ты знаешь, что они в этом году уже потратили 60.000 фунтов на специально нанятых имиджмейкеров?- спросил меня Конор.  - Для того, чтобы улучшить свой образ в глазах мировой общественности…

- Не думаю, чтобы им это помогло! – только и ответила я.

Американские наблюдатели старательно фотографировали и записывали на видео то, что казалось им нарушениями правил Парадной Комиссии. Оранжисты в Драмкри заявили, что, если и произойдут какие-то беспорядки, то виновата в этом будет… только Парадная Комиссия!  Один из их гранд-мастеров призвал к роспуску не угодившей сектантам Парадной Комиссии (хотя большинство маршей она разрешает): «Их конечная цель- наш культурный геноцид!» – истеричным тоном заявил он. И призвал к «полному восстановлению фундаментальных прав человека в Северной Ирландии» – что заставило меня вспомнить наш советский анекдот: «Чукча видел этого человека!». В их понимании «восстановление прав человека»  - это восстановление исключительных прав для одной части населения над другой!

Но объяснить это оранжистам невозможно. Потому что они действительно, всерьез людьми считают только себя! Очень часто они уверяют тебя, что 30 лет назад все было по-другому, и что католикам тогда «нравилось» наблюдать за парадами, а виновата в их сегодняшнем отношении к ним лишь «кучка шиннеров». Известного ирландского актера Лиама Нисона, который родился и вырос в «бастионе оранжизма» – североирландской Баллимине назвать шиннфейновцем вряд ли можно. Однако он до сих пор не может забыть о том, как с детства боялся и ненавидел июль – «месяц парадов», «глупый сезон», когда он, католический парнишка, боялся даже выйти из дома. Когда Нисон выступил с этими воспоминаниями в прессе, оранжистские «отцы города» передумали делать его почетным гражданином Баллимины! Правда, видимо, колет глаза….

Если лидеры республиканизма признают, что они могут чего-то не понимать в чувствительностях юнионистской общины, выражают сожаление в том, что её представители пострадали в ходе конфликта, то юнионисты-оранжисты остаются напрочь слепыми и глухими в отношении чувств кого бы то ни было, кроме самих себя, любимых. Но их день заканчивается . «Дух Драмкри – в упадке», - констатировали ирландские газеты на следующий день после парада. «Журналистов на улицах было больше, чем оранжистов», «общее настроение – усталось и депрессия».

Глядя на оранжистов, поневоле начинаешь понимать мудрость нашей советской политики, запрещавшей религиозные секты!  Потому что вот какой масонский «фрукт» может из них вырасти.

...Парад закончился, большинство оранжистов разошлось по домам. Мы вернулись на холм и через колючую проволоку смотрели за тем, как они проходили мимо, - сняв котелки и перчатки, маленькими группками, словно когда-то у нас дома люди возвращались с первомайской демонстрации. Только наши демонстрации не были нацелены на то, чтобы кого-то унизизть и оскорбить! И вообще, мы жили гораздо веселее! 

Проходя – а иногда и проезжая на машинах мимо –, оранжисты изо всех сил махали британскими флагами, многие свистели – с таким видом, словно от этого зависела вся их жизнь. Несмотря на то, что большая их часть разошлась, а у баррикады осталась лишь пара сотен человек, жители Гарвахи Роуд не успокоились.

- Во время самих парадов беспорядков почти никогда не бывает. Это к вечеру все начнется. Сейчас они пойдут домой, пообедают, выпьют – и обратно сюда…, - рассказывали мне. Самое страшное начинается с наступлением темноты.

Многие журналисты были разочарованы тишиной на холме Драмкри в этом году: ведь чем больше сенсация, чем “горячей” материал – тем для них лучше. Я же радовалась вместе с жителями Гарвахи Роуд, что на этот раз все было тихо. О причинах этого люди думали по-разному.

 - Может, они хоть теперь чему-то научились!- воскликнул продавец в местном магазинчике. 
 
Будет ли когда-нибудь ещё оранжистский марш проходить по Гарвахи Роуд? И здесь мнения  разные. “Никогда !” – говорили многие. “Когда будет объединенная Ирландия – пусть ходят сколько душе влезет!” – говорили другие.  А Брендан выразил своё мнение так: все зависит от того, начнут ли оранжисты переговоры с жителями Гарвахи Роуд. Переговоры без постановки предварительных условий – а там посмотрим, к чему они приведут.

- К сожалению, оранжисты верят, что процесс должен иметь заранее решенный результат и что начинать надо с получения этого результата. Обе стороны должны вести переговоры, понимая, что их результатом может быть парад. Или отсутствие парада.
****

... И вот так – каждый год: близится июль, близится Драмкри, мы на работе готовимся к “осаде”и оказываемся перед дилеммой: то ли спать в офисе, запасшись спальными мешками и едой на несколько дней, то ли вообще на работу не ходить.

Представьте себе раннее утро – как обычно в Белфасте, мокрое и серое. Я в одинoчестве в офисе; еще слишком рано. Пищит телефон – пришло cообщение от Дермота. 

«- С тобой все в порядке ? »
« -А что, со мной что-нибудь должно случиться ? » - шутливо пишу я в ответ. 
« -Да у вас там такое творится !…” – пищит телефон в ответ.
“-Какое «такое”? У нас все тихо!”- отвечаю я и выглядываю за окно.

Оттуда слабо пахнет дымком – дымятся обгорелые остатки автобуса. A улица мертва, словно все впали в зимнюю спячку. Собственно, чего еще ожидать после бурно проведенной ночи: атак полицейских с самодельными бомбами в руках толпой в 75 бугаев, угона и поджога нескольких автомобилей и одного автобуса и замечательно веселой игры по недопущению на пожар пожарных, путем забрасывания их кирпичами? Конечно, лоялистские добры молодцы сейчас отсыпаются! А посему идти на работу нам совершенно безопасно… Зря Дермот за меня так беспокоится.

… Автобус медленно догорал, когда я шла на работу.  На стене дома  красовалось:  «"Стукач есть стукач! Тот, кто будет замечен за доносами на своих соседей - в социaльные службы или …  неважно, куда,- будет считаться доноcчиком, и с ним будет поступлено соотвeтствующим образом!"  У лоялистов тоже есть свой код поведения.

Каждый год перед парадами 12 июля североирландские электрики предупреждают: опасно лазить по столбам высоковольных сетей, развешивая флаги. И каждый год слова эти оказываются брошенными на ветер. В этом году флаги прикрепили даже не на сами столбы, а привязали к особым жезлам и водрузили их на самую-самую макушку столбов. Чтобы видно было дальше.   На Сэнди Роу, где я работаю, в отличие от католической Фоллc Роуд или Ардойна, никто с тобой не здоровается и не смотрит тебе в глаза, если ты – не знакомый всем местный житель. При попытке посмотреть им в глаза люди неловко отворачиваются. Им это неприятно.

В ту ночь лоялисты “вышли на охоту” : один был убит, а еще четверо – ранены...
Никто в прессе не потребовал их разоружить. На прошлой неделе ирландские республиканцы – в отличие от так и не сделавшего этого до сих пор британского правительства! – принесли свои извинения за жертвы среди гражданского населения, которые повлекли за собой помимо их воли их действия в ходе 30-летнего вооруженного конфликта. Угадайте реакцию британских и юнионистских СМИ? “ Подонки из ИPA извиняются”…, “… но смогут ли простить их родители этого мальчика?” (приводится фото одной из невольных жертв). Почему те же самые газеты не публикуют на своей первой полосе фото югославской девочки Милицы, ставшей мишенью НАТО  в ванной комнате её собственного дома, или афганских детей, уничтоженных американскими бомбардировками совсем недавно, - с соответствующей надписью? А смогут ли простить их родители “великих миротворцев” Буша, Блэра и Клинтона?  К слову,  Тони Блэр недавно провозгласил, что империaлизм (и колониaлизм) вот-вот вновь станет в мире “весьма уважаемым понятием.”…

Я вышла на Сэнди Роу в обед. Надо же было разведать, сможем ли мы вечером спокойно добраться до дома. Сонную улицу с обгоревшими после вчерашнего фасадами магазинов постепенно заполняли только что проснувшиеся танкоподобные мамаши в мятых спортивных штанах, увешанные золотом, толкающие перед собой детские коляски. Папаши, видно, еще продолжали отсыпаться…Никто их не трогал, этих мамаш, никто не оскорблял. Живут они, судя по толщине золотых цепей на шее и по необьятным бокам, тоже не так плохо. За углом вжался в стенку, прячась за полицейским броневичком, единственный посланный сюда страж порядка – в полной боевой экипировке.

Мне вспомнился Петрович, который иногда выражал свои негативные чувства – если к ним не было объективных причин, и он сам не знал, откуда они взялись, - словосочетанием “меня зло бесить “ ( именно с мягким знаком на конце!). Точно как здесь.  Они не могут определить словами, « чего в супе не хватает », как говаривал герой Геннадия Хазанова.. Зато для чего нужен их выход на улицы, хорошо знают те, кто провоцирует и наталкивает их на подобные идеи – британские спецслужбы. Именно они – через своих лоялистских прислужников – выводят на улицы тех, кто сам не понимает, куда он идет и зачем: главное – что  его “зло бесить”. А нужно все это для того, чтобы спровоцировать, наконец, ИPA на “ответный удар”, после чего провозгласить, что “кровожадные террористы вновь вышли на тропу войны”, и что из-за этого надо разогнать Ассамблею, разорвать Мирное Соглашение Страстной Пятницы и вернуть в Белфасте прямое правление Лондона. Честь и хвала мужеству тех, кто не поддается на провокации британского империaлизма!

Я смотрю на “верных подданных её Величества”, дородных матерей семейства, прикидывающих своими ограниченными от ежедневного смотрения “За стеклом” мозгами, как бы половчее забаррикадировать дорогу, – и вспоминаю насмешливые слова, сказанные геологом Лизе  Бричкиной в ”... А зори здесь тихие”: « Глупости не стоит делать даже со скуки ! »

****

...Так уж получилось, что к  тому времени, как начался «глупый сезон», я снова осталась одна. В апреле Лиза начала-таки ходить в школу- в шлеме, как заправский хоккеист. Его ей пристегивали – так, чтобы не смогла снять (бедный ребенок!). Учительница каждый день присылала нам в ее портфеле своего рода дневник - чем они занимались за день. Сама Лиза ведь ничего рассказать не могла. Прошла пара недель, и моя мама вспылила:

- Слушай, они там вообще ничего с ней не делают! У нас во вспомогательных школах и тебе логопед, и тебе учителя сильные. А здесь - да ты посмотри в ее дневник: каждый день одно и то же: «ездили в магазин», «ездили в магазин», «ездили в магазин»... Они что, издеваются? Или сами отовариваются в рабочее время, чтобы себе после работы время  по магазинам не терять?

Каждый день, когда я приходила с работы, мама пилила меня:

- Что мы здесь сидим, время теряем? Ни тебе лечения приличного, ни учебы. У нас дома даже сейчас, и то с этим лучше. Вчера она опять с оторванной пуговицей из школы пришла. Вещи постоянно забывают домой вернуть - то придет без пальто, то без шапки. Чему они ее там смогут научить, когда там даже директриса дебильная?

К середине мая положение накалилось до такой степени, что мама начала устраивать мне скандалы.

- Дома у меня хоть есть кому помочь. В санаторий детский заводской с ней будем ходить. А здесь... Не могу больше сидеть среди твоих тупых ирлашек! Вот пойду и утоплюсь в море. Хочу домой! Загубишь ты ребенка без лечения! Вот когда найдешь приличного доктора, тогда... - и все остальное, что я уже слышала от нее в Дублине.

Дело-то в том, что дома мама опять собиралась начать работать («красный директор» позволил ей взять такой длительный отпуск по уходу за внучкой, с оплатой 1/3 от заработка, которую за нее по доверенности получала одна коллега, а вернувшись, она собиралась оставлять Алису частично с нашей совсем уже старой бабушкой, а частично – еще с одной дальней родственницей, помощь которой взялся оплачивать мой дядя). Мне же няньки по-прежнему были не по карману, да и не могла я доверить Лизу в  ее состоянии  здесь совершенно чужому человеку. Бросить же работу и ухаживать за Лизой целиком сама я не могла: это означало бы жизнь в нищете. Я бы не смогла платить за дом, потеряла бы его, и где бы мы тогда обе с ней оказались?

Я до этого почему-то считала, что бабушками становятся автоматически: если твоя собственная мама помогала тебе в свое время жить и работать, не задавая вопросов, так и ты, когда состаришься, тоже будешь помогать своим детям. И сама я была готова к тому, что буду делать это когда стану бабушкой. Да, конечно, за это надо быть бабушкам благодарной, но разве не для того и есть друг у друга близкие люди, чтобы друг другу в трудную минуту помогать? А как же иначе? И когда же еще не работать и не жить в полную силу, как в молодости?  Когда теперь наши бабушки-модерн, перенявшие западный индивидуализм, с негодованием от этой своей роли открещиваются, мотивируя тем, что «я своих детей вырастила, хватит, теперь хочу отдохнуть»,  так и хочется напомнить им: извините, дорогие, но в отличие от ваших западных ровесниц, ведь это не вы вырастили ваших детей, а ваши родители! И советские доступные всем в то время людям детские сады и школы с «продленками» и пионерлагерями. Только социализм – в сочетании с самоотверженными бабушками – способен дать женщине возможность самореализации в профессиональной сфере. Вы и в молодости отдыхали от детей - на работе, и сейчас все еще требуете для себя отдыха. Вместо того, чтобы сказать правду: просто я не создана для семейной жизни (и уж точно - при капиталистических условиях), и детей завела в свое время только потому что «так надо».

Увы, Лизина бабушка оказалась совсем не такой самоотверженно-беззаветной, как моя собственная. Я вовсе не хочу преумалять значение незаменимой маминой помощи или преуменьшать то, насколько ей было нелегко, хотя я всеми силами старалась ее положение облегчить, развлекала ее в свободное время как могла и не говорила ни слова, когда мне приходили астрономические телефонные счета, на оплату которых уходила целиком вся моя квартальная премия. Но ведь нелегко было в свое время и моей бабуле, а мы ни одного-единственного раза за всю жизнь не услышали от нее «Вы из меня всю кровь выпили!» или «Вы у меня 4 года жизни украли!». От мамы же я это слышала ежедневно. Такое впечатление, словно мы пользовались ее помощью по какой-то своей злой воле, чтобы из вредности ее закабалить, или от нечего делать, а не из-за безвыходности нашего положения.

Бабушка никого никогда не тыкала в нос своей помощью. Вот в чем была главная разница. Есть такой рассказ у Валентины Осеевой - »Краски». В нем высказывается очень мудрая мысль – «надо так давать, чтобы можно было взять». И это в полной мере относится  к человеческой помощи.

Мне таких трудов стоило воссоединить свою семью, найти хорошее жилье, добиться помощи врача-специалиста... В конце концов, ради того, чтобы быть вместе с Лизой, я и переехала в этот гадюшник, именуемый «Ольстером»! И снова все мои старания пошли насмарку. Я пыталась найти с мамой какой-то разумный  компромисс: например, чтобы они с Лизой ездили домой каждое лето (хотя как раз летом здесь красота, а зимой- черт знает какая погода), но мама вела себя ни дать ни взять словно дочка мистера Твистера: «А то, чего требует дочка, должно быть исполнено. Точка!». Хоть ты в лепешку расшибись. В то же время, как и несколько лет назад, когда я еще жила в Голландии, мама не хотела, чтобы я возвращалась в Россию и жила дома:

- Ты там работу не найдешь, а я вас двоих не прокормлю.

Ну, и что мне оставалось делать?

Сердце мое обливалось кровью, когда в мае я снова отвезла их в дублинский аэропорт. А мама по-прежнему не замечала моего этого состояния. Возможно, оно ее просто не интересовало. И я впервые до конца прочувствовала, как же мне повезло, что у меня была моя бабушка в детстве. Со всей ее почти пуританской строгостью – и с любящим, теплым сердцем. Какой была бы моя жизнь без нее, при таком мамином легком отношении к чувствам и переживаниям окружающих, лучше было себе и не представлять.

Господи, да сколько же можно?! До каких пор это будет продолжаться?! Что мне надо сделать просто для того, чтобы моя маленькая  дочка жила со мной - и по возможности вылечилась, хоть бы и не на 100%? Какие еще горы свернуть?

После этого на работу я всю неделю ходила словно будучи под местным наркозом. Я не могла ни спать, ни есть. Казалось бы, теперь спи- не хочу (обычно Лиза будила нас по утрам довольно рано, начиная стучать по окну своими куклами), но это совсем не радовало. Больше того - я просыпалась посреди ночи в холодном поту от кошмаров и больше уже заснуть не могла.... Еще одной вещи не понимала мама: каждый раз, отрывая от меня Лизу, она словно открывала этим потайную дверцу в моем подсознании, из которой выползали темные, гадкие воспоминания о том, как мы разводились с Сонни, и как Лиза заболела. По ночам эти воспоминания принимали форму кошмаров и душили меня…

Не выдержала, пошла к врачу. Тот прописал мне таблетки от депрессии, но лучше от них не стало. Тогда я пошла к врачу еще раз и на этот раз попала на прием к его жене. Она прописала мне снотворное - не глядя в карточку. На следующий день  я в буквальном смысле слова чуть не скончалась прямо на рабочем месте, еле добралась до дому, отлежалась,  достала коробки с обоими лекарствами и прочитала хорошенько вкладыши - там черным по белому говорилось, что антидепрессанты одновременно со снотворным принимать нельзя...

Господин Юлиан Семенов! Вы утверждали, что советские медики «плохо лечили потому что у них маленькая зарплата». «Эскулапы», прописавшие оба эти лекарства мне одновременно, получают до 100.000 фунтов в год.... Вопросы есть?

И тогда я решила лечиться своими силами - подобно тому, как лечилась когда-то от любовных переживаний. Главное - не сидеть ни минуты без дела. Если страшно в выходные оставаться дома одной и тянет купить бутылку вина, разве не лучше куда-нибудь поехать и увидеть что-нибудь новое? И в ближайшие выходные я отправилась в Шотландию.

****
... «В начале, когда Бог создавал мир, он сидел на облаке и рассказывал своему  другу, архангелу Гавриилу, что он задумал дать Шотландии. "Гавриил, "- сказал он, - "я хочу подарить этой стране высокие величественные горы, фиолетовые от цветов вереска долины, высоко парящих орлов, ручьи, полные красной рыбы, золотые поля ячменя, из которого можно будет делать нектар, называемый виски, зелень, отличные поля для гольфа, нефть под морем, газ:.".  "Постой-постой!"- перебил его архангел Гавриил, -"Не слишком ли ты шедр к этим шотландцам?» И услышал ответ Всевышнего:  "Да нет, не слишком. Подожди, когда ты увидишь, каких соседей я им приготовил!"

Эта  история  напечатана на продаваемых в Шотландии для туристов посудных полотенцах. 

С шотландцами я столкнулась впервые в своей жизни в Ирландии, в те холодные февральские дни, когда я только что начала жить я работать в Дублине. Все там мне ещё было в новинку и в диковинку.

Однажды, туманным и морозным февральским воскресеньем, ирландскую столицу  наводнила толпа высоких, крепких мужчин в килтах, да не просто в килтах, а
во всей шотландской национальной одежде - особой обуви, носках с ножнами и с
кинжалом в них, с маленькой сумкой из меха на поясе, в беретах и клечатых
накидках. Что мне показалось забавнее всего, - так это то, что практически
все сопровождавшие их женщины, словно сговорившись , были одеты в брюки!
Килты меня не шокировали, нет, - но,  естественно, вызвали с моей стороны
большой интерес, ибо до этого я видела их лишь в кино. Мужчины в них смотрелись
очень импозантно, и я даже пожалела, что в других странах им носить юбки не
принято. А почему бы и нет? Однако как они умудряются ходить зимой по улице
без чулок или колготок, навсегда останется для меня тайной.

Оказалось, что это были шотландские болельщики, приехавшие поболеть за свою
сборную по регби в знаменитом международном турнире Шести Наций. Мне такое
проявление патриотизма понравилось: хотелось бы увидеть наших болельщиков
где-нибудь за рубежом в косовортоках и в лаптях! Слабо?

Шотландцы в тот день проиграли ирландской сборной. И что вы думаете?-
никаких вам драк, никаких даже грубостей в адрес ирландцев со стороны
болельщиков-гостей не было! После игры все вместе они направились в пабы -
отметить ирландскую победу, а, напившишь шотланцы в отеле "Берлингтон"
начали отплясывать джигу. Один из них, здоровенный дядька в неохватном килте,
которому только дрова рубить где-нибудьна лесоповале, пытался и меня за руку
вытащить в круг, а потом все они хором начали скандировать то, чего я даже
от ирландцев никогда не слышала: "We hate the English! We hate the English !",
хотя англичан поблизости, к их собственному счастью, не было..

Второй раз шотландец мне встретился в аэропорту Шэннон, когда я летела
домой. Он тоже летел домой: он работал в Ирландии и ехал к своей семье в
отпуск, начав отмечать его уже в аэропорту. Будучи как следует под градусом,
он не захотел менять оставшиеся у него ирландские фунты на стерлинги, купил
на них две коробки шоколада и подарил их мне со словами, сказанными голосом,
не требующим возражений : "Маме своей отвезешь, скажи - от Стюарта!" Так что
это неправду говорят, что шотландцы жадные! Помните голландских студентов с их начатой полбанкой арахисового масла? А вы говорите – шотландцы...
 
По шотландцу Стюарту я заметила, что они - очень горячие головы, забияки, и
так и норовят с кем-нибудь подраться (конечно же, не со мной!), когда выпьют.
В точности как мой покойный дедушка, у которого были шотландские квардатные
скулы а ля Дэвид Култхард .

Что касается североирландских протестантов, с которыми я теперь уже
достаточно хорошо знакома, то могу сказать смело: какими бы шотландскими ни были их
фамилии, и сколько бы у них ни было родственников в Шотландии, это уже вовсе
не шотландцы! У них совершенно другой характер. То есть, подраться - это да,  это с удовольствием , но только со слабыми: женщинами, пенсионерами,  девочками-школьницами:  Трусы они,  а вся культура их основана на ненависти. Грустное зрелище:

 Протестантская реакция на вопросы о Шотландии до смешного напоминает мне
фразу из "Золотого теленка" Ильфа и Петрова : "При слове "Бобруйск" собрание
болезненно застонало. Бобруйск считался прекрасным, высококультурным местом. Ехать туда каждый соглашался хоть сейчас". Вот и я решила своими глазами увидеть, что же представляет из себя это "прекрасное, высококультурное место", этот британский Бобруйск - и в одни выходные собрала маленький рюкзачок и отправилась в Эдинбург и в короткое путешествие по шотландским горам...

Самолет перелетает из Белфаста в Эдинбург так быстро, что даже не успеваешь заметить море: я думала, что под нами все еще ирландский полуостров Ардc и его залив, пока не заметила, что пейзаж каким-то странным образом изменился – появились горы с плоскими, как на картинках о Луне или Марсе, вершинами, засаженные хвойными лесами, пронизанными настолько правильными по форме и настолько частыми тропинками, что не оставалось сомнений в искусственности этих посадок. Среди этого лунного пейзажа также было разбросано невероятное количество каких-то каменоломен, а сама местность казалась настолько пустынной и свободной от домов, что это никоим образом не мог быть плоский, плотно застроенный Северный Даун. И действительно, тут же обьявилили, что мы идем на посадку, и мне оставалось только недоумевать, каким образом я пропустила перелет через  море…

Аэропорт в Эдинбурге – маленький, почти карманный, а шоферы такси, в отличие
 от ирландцев, -- такие молчаливые, что даже стало как-то не по себе. Мой
шофер, рыжий великан, не реагировал на мои шутки и прибаутки , выдавать которые
я приучилась в Дублине, и на которые ирландец непременно сразу же нашёл бы
что сказать, - более того, он вообще молчал как Фантомас. И только уже когда я расплачивалась с ним,ожидая, что он вот-вот повернется ко мне и скажет
знаменитое Фантомасовское “Ха-ха-ха!” холодным басом, он действтельно повернулся и сказал почему-то застенчивым тенором:

- Да, меня зовут Дэвид!

Дэвидом звали не его одного. Дэвидом звали и хозяина гостиницы, в которой я
остановилась – тоже рыжего и “вообще другого происхождения»; и бармена в пабе, и, конечно же, знаменитого шотландского автогонщика Култxарда. Очевидно, это самое популярное здесь мужское имя. Потом, когда я познакомилась с шотландцами немного поближе, я узнала, что такие молчаливые только эдинбургжцы. Жители Глазго – намного разговорчивее и  приветливее, но о них поговаривают, что они не любят мыться… Интересно, как пахнут тамошние такси?

Моим первым импульсом при виде Эдинбурга было сравнить его с Лондоном: больше всего похоже по архитектуре, из всех городов, котые я видела. Дома из серого камня, с жилыми подвалами (как и в Лондоне), брусчатые мостовые... Но Эдинбург был намного меньше и уютнее, а от количества таких великолепных памятников старины, собранных на такой небольшой территории, просто разбегались глаза.

На следующее утро я отправилась в 3-дневный тур по стране, на маленьком автобусе, в весьма интернациональной компании, какая обычно собирается на подобных турах: австралийцы, американцы, канадцы и несколько азиатов, большая часть
из них – студенты. Наш шофер и гид оказалась тезкой знаменитого шотландского
чудовища, которое мы тоже собиралась навестить , - Несси. Только тут я открыла для себя, что это ласкательная форма имени Ванесса!

По левую руку ов автобуса открылся захватывающий дух вид на замок Эдинбурга,
а Несси рассказывала нам тем временем о том, что под городом раскинулся еще
один Эдинбург – средневековый, который можно посетить на специальном туре по
подземельям, за привидениями (интересные вкусы у шотландцев: eсть у них и реконструированная средневековая тюрьма, в которой могут посидеть желающие
туристы!), что Шотландия – единственная страна в мире, в которой самый популярный
безалкогольный газированный напиток – не Кока-Кола, а местный лимонад Айрн-Брю,
оранжевый, страшно сладкий и здорово помогающий с похмелья, что Шона Коннери
вообще-то звали Тамми, что он был молочником в эдинбургском Вест-энде, и что
до сих пор все эдинбургские пожилые женщины (многие из которых теперь уже
моложе Коннери!) заверяют: “ А вы знаете, Шон Коннери был когда-то моим
молочником!”

Бросилось в глаза, что в парках и на улицах Эдинбурга –много деревянных
лавочек, вполне комфортабельных для того, чтобы на них спали бездомные. В Лондоне
и Белфасте лавочки нарочно делают с перегородками посередине – чтобы бездомные на них не спали, хотя когда местная молодежь сидит на их спинках , а ноги ставит на сиденье, прямо в грязных башмаках, это никого не волнует. Главное – не дать поспать бомжам!
 
Вскоре мы выехали за город, и я поняла, что мне придется вернуться в Шотландию
по меньшей мере еще один раз – Эдинбург и Глазго заслуживают отдельного визита.
Как, впрочем , и другиe шотландские города- например, Данди. При слове “Данди”
мне всегда вспоминается Мик Данди – “Крокодил” из австралийского фильма,
невозмутимый загорелый блондин, скрывающий свой возраст под широкополой кожаной
шляпой. Город Данди , по словам учившейся там на педагога Несси, - местечко не из
приятных.

- Я больше всего боялась, что меня распределят в тамошнюю школу!- призналась она. -Вы знаете, какие там дети? Во время практики я проводила опрос  11-летних: что они знают о разных профессиях. В ответ на вопрос “что вы знаете о полиции?” дети написали: “Полицейские – сволочи!” Тогда мы отвели их на экскурсию в полицейский участок. Полицейские так здорово им там все показали, напоили чаем с тортом, дали пострелять, подержать в руках разное оборудование, поиграть на компьютерах, надеть форму... Казалось бы, мечта каждого мальчишки! Через неделю я опять провожу опрос на ту же тему: ну как, чему вы научились? Что узнали о полиции? И получаю такой вот ответ :
“ Полицейские –хитрые сволочи!”…

А ещё мы узнали, что шотландцы никогда не разбавляют виски лимонадом -
только водой, и что после того, как виски варят над торфяным огнем (отсюда и "дымный" аромат!), его хранят 10 лет, и за это время 1/3 его испаряется, и эта часть в народе называется "долей ангелов", а когда идет дождь, шотландцы говорят, что у ангелов идет вечеринка…

Пейзаж в сельской Шотландии, несмотря на холмы, которые по дороге на север начинали уже потихоньку переходить в горы, несравненно ближе к российскому, чем в Ирландии: никакого тебе Гольфстрима и никаких тебе пальм! Леса, леса кругом: ели, сосны и такие родные белоствольные березки… Было чем- то похоже на Сибирь – наверное, сходство усиливалось из-за холода и бурлящих горных речек и ручьев.

По словам Несси, только эти березы являются частью настоящего шотландского леса (cосны ввезены из Норвегии), который почти на 98% был вырублен: сначала в
ходе индустриaльной революции, а потом – и из-за двух мировых войн, на
топливо и прочие хозяйственные нужды.  Посадка  леса никому не приносит денег – поэтому его до сих пор и не сажали. Из-за того перевелись в Шотландии медведи и другие животные. Деньги местным жителям приносят овцы и сдача своих угодий под охоту (на лис, кроликов) английским аристократам, а для этого леса не нужны…

Развелись в Шотландии в последнее время красные олени: их стало столько, что
сюда подумывают завезти парочку волков. А еще бродят в шотландских горах овцы-
-камикадзе, временами бросающиеся на дорогу перед самым автобусом, да странные волосатые, по большей части рыжие коровы с огромными рогами, которые так и
называются “hairy cow” (произносится на шотландский манер - “ку”). Раньше
 шотландские кланы занимались тем, что воровали стада таких “ку” друг у друга, а затем возвращали их соседям за выкуп. Пeрегонять таких коров с места на место называлось словом “mail”. Отсюда появился в английском языке термин “blackmail”, соответствующий русскому “шантаж”. Так что шантаж пошёл от шотландцев, а бойкот – от ирландцев! Зато от англичан пошли концлагеря, примененные ими в англо-бурской войне…
 
Тем временем за окнами автобуса начались настоящие горы, и вскоре мы оказались в долине Гленку - бархатно-зеленой и совершенно пустынной. Тишину нарушало только журчание невероятного количества горных речек и ручьёв. Казалось очень странным, что в таком невероятно красивом месте никто не живет - хотя я хорошо представляла себе, каково здесь суровой зимой (ведь в Шотландии, в отличие от Ирландии, снег выпадает каждую зиму). Несси рассказала нам историю Гленку, объясняющую, почему это место так пустынно. Виноват в этом все тот же печально знаменитый с в Ирландии
Вильгельм Оранский: когда он заставил всех шотландцев-горцев (которые были и
остаются по большей части католиками) принять присягу ему на верность до
определенной даты, глава клана МакДональдс из Гленку опоздал к месту
присяги на один день. Ему пришлось добираться через заснеженные горы, около
70 миль, - представьте себе, что такое проделать подобный путь в зимней
Шотландии конца XVII века! Приняв присягу на день позже, он был совершенно
уверен, что ничего такого страшного не случилось, и вернулся домой. Но плохо
знал он протестантско-голландскую любовь к точности.. В феврале в долину Гленку вошли посланные Вильгельмом войска клана Кэмпбелл (уже тогда шотландцев натравливали друг на друга, точно так же, как это продолжают делать и сегодня с ирландцами!) . Ничего не подозревавшие МакДональдсы встретили их с традиционным шотландским гостеприимством и разместили в своих домах. А через две недели, ранним утром Кэмпбеллы перерезали всех МакДональдсов Гленку: "Резня Гленку" настолько сохранилась в народной памяти, что и по сей день в здешних местах есть паб, на дверях которого написано: "Вход в грязных ботинках и Кэмпбеллам запрещен!" А долина Гленку так и осталась по сей день безлюдной.

Мы совершили прогулку по горам, что при моей нетренированности было нелегким
делом, но оно того стоило. Горы в это время года были ослепительно зеленые,
но уже начинал кое-где цвести вереск, который к августу превратит их в совершенно фиолетовые. Помните у Роберта Бернса - "Вересковый мед"? К слову, вересковый мед в Шотландии действительно существует и даже спокойно продается в магазинах (не напиток, конечно, как в балладе, а самый настоящий мед).

История этих гор тесным образом связана с восстаниями Jacobites  - в данном конкретном месте горцев-католиков, сторонников короля Джеймса (Якова). Все эти три дня нашей поездки были наполнены рассказами и легендами о них и об одном из их лидеров, называемом в народе Bonnie Prince Charlie , который в конце концов, потерпев поражение, был вынужден бежать на остров Скай. Об этом осталась красивая шотландская народная песня - "Over the Sea to Skye". Помнят об этих восстаниях здешние жители и по сей день: ещё бы, как же им не помнить, если после поражения восстаний протестанты - англичане и равнинные шотландцы согнали горных католиков с земель и насильно депортировали их в Америку и  Австралию, а традиционно принадлежавшие общинам (то есть, не бывшие в
частной собственности) земли передали в руки крупных англо-шотланских помещиков, у которых местное население - как ни трудно в это поверить! - и по сей день за ренту снимает участки своей же земли, на которых их предки жили и трудились столетиями! То есть, практически в этой части Шотландии и по сей день сохраняется самый настоящий феодализм! Люди  здесь в основном держат 10-20 овец и занимаются огородничеством; ведут очень скромный, практически почти "натурально-хозяйственный" образ жизни, и
им приходится очень нелегко. А память о героическом прошлом отражается даже
в названиях здеших пабов: на одном из них красовалась двусмысленная надпись "Jac-o-Bite ". ..

Вскоре мы оказались у канала, соединявшего несколько шотландских лохов (пожалуйста, без новорусских шуточек: шотландский лох - это слово, обозначающее одновременно и морской фьорд, и озеро. Он может быть как пресноводным, так и соленым), который называют Каледонийским. Каледония - латинское название Шотландии. Дорога шла высоко через горы, а озера и каналы блестели внизу. Берега здесь были уставлены своеобразными каменными пирамидками, называемыми "craig". Они обычно ставяться в память о ком-то. Так, мы проехали мимо крейга, посвященного памяти последнего убитого в этих  горах шоландского хаггиса. Когда-то водилось здесь такое животное -
очень вкусное, настолько вкусное, что это было национальным шотландским
блюдом, пока всех хаггисов не истребили. Я не знаю, как выглядел живой
хаггис, но мне почему-то представляется ёжик. Хаггис готовят в Шотландии и сегодня,
но теперь уже это всего лишь имитация вкуса того животного. А готовят его из
бараньей требухи и различных травок для вкуса. Весьма неаппетитное зрелище:
одна наша девушка заказала его себе на обед, а потом ела, закрыв глаза, и уверяла нас, что если на него не смотреть, то очень даже вкусно. На её тарелке красовалась кучка фарша с пюре из репы, политая соусом из красной смородины с виски. Представили себе?

Другой крейг был более недавний - памяти убитого в этих горах в 1996 году
шотландского политика, депутата парламента Вильяма МакКри. Его гибель до сих
пор окутана тайной, ибо британское правительство, пользуясь особым законом -
"Section 9" - запретило средствам массовой информации публиковать о его смерти любые данные, кроме тех, что предлагались официальной версией. А официальной версией было - естественно в таких случаях! -- самоубийство. Интересное это было самоуйбийство, если оружие нашли в 50 метрах от его машины, а застрелен он был в затылок! Впрочем, все становится на свои места, если учесть, что Вильям МакКри был решительным противником размещения на шотландской земле натовских военных баз и ядерных испытаний здесь и вел активную кампанию против захода американских подлодок в шотландские заливы. Поговаривают, что с них расправились агенты ЦРУ.

Сегодня в шотландских озерах размещается множество рыбных ферм, а в одной
из здешних рек столько красной рыбы, что она является самой дорогой для
рыбаков рекой в мире: лицензия на 1 день рыбной ловли здесь стоит около 500
фунтов!

Почти на подъезде к острову Скай находится один из самых романтичных
полностью сохранившихся и до сих пор обитаемых замков Шотландии, непременно
присутствующий на каждой видовой открытке о ней - Эйлин Донан, Эйлин по-шотландский означает "остров", и этот замок действительно находится на
небольшом островке, соединенным с основной землей мостом. Однако мост
здесь был не всегда. Замок переходил из рук в руки - от МакДональдсов к  МакКензи, а от них - к МакКри. Когда разразилось уже упоминавшееся  восстание, в замок на помощь шотландским католикам прибыли с оружием и взрывчаткой испанцы. Но они так и не дождались подхода католических войск, а замок осадили англичане. Когда испанцы поняли, что ждать больше нечего, они тайно выбрались из замка ночью на лодках, - а такие умные англичане обнаружили только через неделю, что в замке никого нет! Они вошли туда, нашли оставленную испанцами взрывчатку и взорвали его. Очевидно, от высокого культурного уровня. Сегодня замок этот находится в частном владении,
хозяева приезжают сюда летом и живут в одном крыле, а все остальное весь год
отдано на откуп туристам, с которых за посещение замка дерут кругленькую
сумму. Можно снять его напрокат - за ещё более кругленькую сумму - для,
например, свадьбы или банкета. Такая бизнесменская семья хозяев замка- угадали! -американцы.

Остров Скай на гэльском шотландском языке, на котором здесь до сих пор
говорят люди (всего в Шотландии на нем говорят 20% населения,  а обучение на
нем в школах началось только совсем недавно) и написаны вывески, называется
словом, означающим "Остров Туманов". На него открывается удивительно "открыточный" вид из деревни Кайл на противоположном берегу . Кайл в годы войны был британской военной базой, сюда заходили подводные лодки, а через здешнюю железнодорожную станцию перевозилась взрывчатка и другие боеприпасы. Один из военных кораблей союзников затонул в здешней бухте, и его можно наблюдать через прозрачное дно здешних прогулочных катеров для туристов.

Для тех, кто побывал на Скай, возвращаться даже в Ирландию - и то радость :
никогда не думала, что бывают в Европе места, где погода ещё хуже ирландской! Оказывается, бывают. Лето, а на острове было страшно холодно. Здесь практически белые ночи, а так как туристы здесь бывают только летом, то  все деревенские лавочки, ресторанчики и почта открыты здесь ежедневно аж до 9-11 часов вечера.
Сегодня Скай соединяет с Кайлом высокий современный мост, - казалось бы,
надо радоваться таким плодам цивилизации. Но увы, не все то золото, что
блестит! Мост Скай стал символом борьбы жителей острова, ставших жертвами
ненасытного тэтчеризма, за свои права.

Раньше остров Скай соединялся с основной частью Шотландии паромом. Паромное
 сообщение субсидировалось государством и для жителей острова было фактически бесплатным: ведь они не винoваты в том, что живут на острове. Однако когда
 власти оказалось консервативное правительство Маргарет Тэтчер, оно пообещало островитянам построить мост. По мнению экспертов-aрхитекторов, такой мост не должен был стоить более 15-18 миллионов фунтов. Однамко Тэтчер не была бы Тэтчер, если бы она сделала хоть что-то хорошее для людей, да ещё просто “за так”. Люди её, собственно говоря, волновали меньше всего: капиталистическая старая Баба-Яга решила отдать это выгодное дельце на откуп частной кампании…

Чем закончилась для Британии приватизация железных дорог, все уже, думается,
смогли убедиться: не проходит и года, как там происходит очередная
железнодорожная катастрофа, гибнут люди, назначается расследование, никто не наказывается, цены на билеты растут – якобы для обеспечения безопасности - и все продолжается по-прежнему! Поговаривали, что Тони Блэр хотел приватизировать воздушные диспетчерские службы. Даже не поговаривали, а он пытался это сделать, но парламент ему пока не дал. Думаю, вы и сами можете себе хорошо представить, что начнется при приватизации воздушного пространства, если даже точные швейцарцы, и те умудрились уже погубить наш самолет… Тони, конечно, до этого нет дела.Но начала приватизацию в таких масштабах именно Тэтчер. Она отдала строительство моста до Скай в руки частной фирмы, которая умудрилась истратить на его строительство, вопреки подcчетам экспертов, аж целых 35 миллионов фунтов стерлингов! Вот вам и хваленнaя эффективность частных предприятий по сравнению с “государственно-командными”.Для того, чтобы окупить свои раз ходы и принести себе прибыль, новые хозяева начали сдирать три шкуры со скайчан (я не знаю, как называются жители острова Скай по-русски, я это название выдумала): так, проезд на автомобиле только в один конец стал стоить около 6 фунтов, а проезд  автобусa – около 25! Теперь представьте себе, в какую копеечку влетит вам работать за пределами острова и выезжать с него каждый день, а ведь на самом острове с работой негусто, и многие островитяне так и делают. К тому же для того, чтобы не было конкуренции (вот вам и свобода конкуренции при капитализме!), хозяева моста скупили все паромы и закрыли их и не позволяют открывать новые. Перейти через мост можно бесплатно пешком. Но остров Скай – не такой уж маленький для того, чтобы пешком по нему передвигаться, а ещё попробуйте представить себе, каково идти по этому высокому и открытому мосту зимой, под ураганным ветром и при снегопаде…

Жители Скай, страшно разгневанные таким надувательством, нашли свой
 способ отомстить властям и протестовать против уплаты за дорогу: по новым правилам, через мост можно проезжать бесплатно, если ты везешь на рынок скотину. У жителей острова не так много овец, чтобы продавать их каждый день, но тем не менее они погружали одну овцу на заднее сиденье машины и возили её каждый день “на прогулку” “на материк”, а вечером привозили обратно. Показывая при этом средний палец обслуживающему персоналу моста… 
 
Протесты на Скай продолжались долго. Лейбористское правительство Тони Блэра несколько понизило плату за проезд для местных жителей, но о полной ликвидации платы никакой речи оно не вело (для сравнения; на Кюрасао, который гораздо беднее Британии, до сих пор осуществляется бесплатная перевозка пассажиров на пароме через бухту в столице). Создавашаяся ситуация нарушала британское  же законодательство, по которому в случaе постройки частных дорог, за которые надо платить, должна в определенном радиусе существовать бесплатная им  альтернатива, У жителей Скай такой альтернативы не было …. 

На острове Скай проживает около 5000 человек, из них 2000 – в столице, городке Портри (“Королевский Порт”, в переводе с гэльского). По-гэльски до сих пор говорит около 30% населения острова. Однако демографические данные показывают, что гэльская культура – под угрозой; в основном из-за большого количества пожилых англичан, которые решают поселиться здесь после выхода на пенсию. Гэльский начали изучать в школах только 5 лет назад.

На следующий день с утра лил мелкий, противный дождь, но Несси заставила нас умыться в холодной  горной речке, рассказав нам следующую легенду: на острове Скай проживают издавна  2 семьи: МакДональдсы (именно здесь проживает Верховный Вождь всех МакДональдсов и по сей день!) и МакЛеоды. Они издавна  воевали друг с другом, пока МакЛеоды, наконец, не решили помириться и не послали в жены главе МакДональдсов самую красивую женщину своего клана, Маргарет.  Маргарет МакЛеод и лорд МакДональдc влюбились в друг друга, помолвились, и Маргарет поехала перед свадьбой домой навестить родных. Но дома, сидя у очага вечером, она вязала платье и по неосторожности выколола себе глаз вязальной спицeй. Когда Маргарет в таком виде приехала к лоpду МакДональдсу, он решил, что МакЛеоды над ним издеваются, страшно разгневался и послал Маргарет обратно к родным, на одноглазой кобыле и в сопровождении одноглазой собаки. Доехав до реки, разделявшей владения МакДональдсов и МакЛеодов, Маргарет села на берегу и расплакалась. Откуда-то появились “wee people” (“маленькие люди”, в которых здесь верят так же, как и в Ирландии) и спросили её, в чем её горе. Маргарет рассказала им все. “Не печалься, Маргарет!”- ответили ей маленькие люди. « Умывайся в этой реке в течение 2 недель каждое утро, и твоя красота к тебе вернется ». Маргарет послушалась, и действитeльно её глаз через 2 недели был на месте, и она стала ещё краше, чем былa. Лорд МакДональдc вновь захотел на ней жениться, но она уже не вернулась к нему…

Несси подбодрила нас :

- Быстренько, все к речке ! Мне надоело на ваши страшные рожи смотреть ! - и мы, под общий хохот, окунались физиономиями в холодный бурный поток, до посинения…

МакДональдсы острова Скай вообще довольно несимпатичные люди, если судить уж
 не по легендам, а по современности : предводитель клана всех МакДональдсов недавно пытался продать за 60 миллионов фунтов… местные горы ! Слава богу, покупателей не нашлось, но местные жители все после этого его дружно возненавидели. « Кто он вообще такой ? Эти горы стоят здесь уже много миллионов лет, а он думает, что они ему принадлежат!” Он пытался оправдываться тем, что на вырученные деньги хотел починить крышу родового замка, но местных жителей это не убедило. Ведь починка крыши стоила всего около 280.000 фунтов. Так что ж он собирался сделать с остальными деньгами?
 
Скай – странная смесь гэльского языка и традиционной шотландской музыки и масонских лож и реакционной “свободной пресвитериaнской” церкви. Кругом – туманные, влажные горы, пронизанные, словно серебряными нитями, бесчисленными ручьями, речками и водопадами. Звук журчащей воды навсегда будто ассоциироваться у меня со Скай. Крепок местный сидр под названием “Дятел”. Вкусны местный пышный хлеб и шоколадная помадка всех цветов и вкусовых добавок. В пещере на Скай живет одичавший человек, совершенно покрытый татуировками, который вошёл в книгу рекордов Гиннесса. Только на зиму он приходит в деревню и зимует в хостеле. Он - бывший солдат SAS, британского спецназа. Понятно, крыша поехала, Рэмбо несчастный... С северной окраины острова видны Гебридские острова – к сожалению, единственное, что мне вспоминается при их виде, это уроженец здешних мест, злополучный лорд Робертcон, генсек НАТО, которому дали звание лорда за бомбежки Югославии….

Мы уезжали с острова Скай под звуки шотландских волынок: в Портри проходил
фестиваль шотландской музыки. А вдоль дорог в нескольких местах – и уже
за пределами острова тоже! -- красовались надписи “Independence Now!”. Да
это и неудивительно: если бы со мной обращались так, как с шотландцами обращалась Тэтчер и её последователи, я бы тоже к ней стремилась. Говорю это со всей ответственностью, как человек, который завоевал независимость свою личную в тяжелых боях!

Единство того территориaльного образования, которое на картах мира именуется
Великобританией, весьма обманчиво. Видимо, потому и так важно для тех, кто
им правит, сохранить за собой многострадальный кусочек Ирландии – ибо стоит
только наконец сбросить цепи ему, как активизируется движение за независимость и в
Шотландии, и в Уэльсе, и Англия останется с носом… А Шотландия – это вам не
шутки, там нефть есть!

На обратном пути нам встретилось еще одно место легенд - горы, известные под именем 5 сестер в  Килтайле. Это была очень поучительная – во всяком случае, для меня! – легенда.

У одного отца было 7 прекрасных дочерей. Иметь 7 дочерей считается
несчастьeм, и он стремился побыстрей выдать их замуж. Но девушки были очень избалованы мужским вниманием и замуж не стремились, отвергая всех женихов.
Однажды в деревню пришли два ирландских моряка и влюбились в двух младших
дочек. Когда они пошли к отцу просить их руки, тот заявил, что не выдаст замуж
младших, пока не выйдут замуж старшие. Ирландцы заявили ему, что у них есть 5
старших братьeв, которые с радостью женятся на 5 старших сестрах; пусть он
только выдаст за них младших дочек, а там уж они поедут в Ирландию и привезут своих
братьeв сюда…

Ещё не дослушав конца сказки, я шумно вздохнула;

- Конечно, они не вернулись, а никаких братьeв не было!

-  Откуда ты знаешь ? Ты слышала эту легенду раньше? – полюбопытствовала
Несси.

- Откуда? Я живу среди ирландцев, вот откуда!- под дружный хохот всего автобуса сказала  -  Мне вовсе не надо для этого знать легенду!

- И то правда, - согласилась Несси. - Отец долго ждал их возвращения, но они так и не вернулись. Тогда он пошёл к одной местной ведьме и попросил её о помощи. “Мои чары не распространяются за море, на Ирландию,”- сказала ведьма. « Но я могу сделать так, чтобы твои дочери навсегда сохранили свою красоту… » Отец  с радостью согласился . А на следующее утро проснулся – и вместо дочек увидел 5 новых ослепительной красоты гор…

- А их не пытались целовать ? »- поинтересовался американец Арон.

- Да, пытались. Вот , видите, они и до сих пор плачут, ждут своих ирландских женихов,- и Несси показала нам на горную речку.- А мораль этой истории…
 
- ...Никогда не верь ирландцам ! - хором сказали я и она.

Совсем недалеко от Килтейла раскинулось знаменитое на весь мир озеро Лохнесс
– длинное, узкое, с темно-синей непрозрачной водой. Это самое глубокое озеро
в Европе, в котором запросто может плавать подлодка. Однако до сих пор никто
не нашёл объяснений местных таинственных явлений, включая сотрясения почвы,
которые верующие в чудеса считают биением хвоста знаменитой Несси. Как мы ни
таращились в окна автобуса, увы… Когда мы высадились на берегу, двое парней
из нашей группы даже искупались в этой абсолютно ледяной воде, а мы стояли н
 берегу и ритуальными криками пытались выгнать Несси на поверхность. Но безуспешно.

-  Сама обстановка в Шотландии – мрачная погода, туманы, дожди, снег зимой-
способствует всяческим мрачным легендам, которые вряд ли родились бы где-нибудь н
 Багамах, - сказала её тезка- наш гид.-  Так, в Шотландии в своё время поселился
человек, написавший “aнтибиблию” и поклонявшийся антихристу. Однажды его и
членов его секты нашли на  ферме умершими от разрыва сердца. Никто не знает, почему… Эту ферму купили другие любители всякого мрачного –музыканты из рок-групп
 «Лeд Зеппелин». И почти сразу же дочку одного из них, маленькую девочку, тоже нашли мертвой…

А мне вспомнился французский фильм с Жаном Маре и Луи Де Фюнесом - »Фантомас
против Скотланд-Ярда », полный привидений и прочих таинственных вещей – ведь
его тоже снимали здесь, а не в солнечном Сан-Тропе.

… На полях около деревни Кингусси до сих пор играют в национальную игру –шинти,
которая, как заверяют шотландцы, стала родоначальницей хоккея в Америке, куда её завесли шотландские иммигранты. Полны туристов торфяники в Куллoдене, где в середине XVIII века произошла последняя битва на британской земле. Пока, во всяком случае, последняя, ибо “от тюрьмы и от сумы не зарекайся”. Здесь войска “Бонни Чарли” уступили протестантам, после чего сам он бежал на Скай… А англичане начали после этого – и продолжали в течение почти 100 лет, с 1746 по 1830 годы – депортацию шотландцев-горцев за пределы Европы. Это сейчас они клеймят политику Сталина в отношении чеченцев, а Милошевича – в отношении албанцев, а о том, чем. занимались их предки, они молчат в тряпочку…

Шотландия – еще более странная страна, чем «Ольстер». Например, в магазине для зажиточных, респектабельных пожилых “настоящих леди” здесь продают  … рогатки, с надписью, что они продаются “только разумным и ответственным членам общества”! Присмотревшись, я обнаруживаю, что это авторучки, сделанные из  веток в форме рогаток… Чудеса, да и только!

После этой поездки Шотландия перестала быть для меня местом на карте, обрела лицо, запах, цвет. Цвет вереска, из которого делается легендарный шотландский вересковый мед. Цвет чертополоха, который является её символом. И звучит, звучит в моих ушах такoe  похожее на русское, раскатистое шотландское  “рррррр”…

****
… В тот вечер когда я вернулась из Шотландии, я упала  в постель и сразу  начисто отключилась. Утром снова надо было вставать в 5:30. Не знаю, что разбудило меня около 2 часов ночи: видимо, с улицы раздавались все-таки какие-то звуки, для этого времени суток несвойственные.

В задние окна дома мало что видно, но я успела краем глаза уловить заворачивающую в сторону наших домов пожарную машину. Огня не было видно, никто в панике не кричал, и я хотела было уже повернуться на другой бок и спать, но все-таки решила спуститься вниз и посмотреть, что же горит. Со двора было видно только столб дыма со стороны моего глухого соседа, и я пожалела его, хотя, судя по всему, пожар подходил к концу.  С другой стороны под фонарями на полянке стояло несколько людей, среди них моя соседка с другой стороны, но не было никакого особенного шума. Я оделась и вышла, подозревая самое нехорошее и уже мысленно готовая к этому. Я оказалась права. 

За домом бравые пожарные заливали остатки того, что было моей машиной. Я не успела даже ни одного раза проехаться на ней. Я только брала ещё уроки. Знакомый  с Гарвахи Роуд продавал хорошую старую машину и так дешево, что я не могла упустить такой возможности и приобрела ее совсем недавно-  за небольшую, но все-таки достаточно весомую для моего бюджета сумму. Я делала это не ради удовольствия: по мне век бы не учиться водить никакие машины, если бы в этой стране нормально работал общественный транспорт. Но после 6:30 вечера из нашей деревни никуда не уедешь, а для того, чтобы быть на работе вовремя – из-за «удобного» расписания автобусов! – мне приходилось к тому времени каждое утро вставать в 5:30… Мне необходим был транспорт и ещё в связи с тысячей причин, которых у меня никогда не было дома.

Я не была застрахована: меня отказывались страховать британские фирмы: а) у меня не было ещё полных водительских прав; б) очень многие британские фирмы не хотят страховать тех, кто живет в Северной Ирландии. Кому же и зачем понадобилось это делать?

Ответ был очень прост. Местные люмпены. «Joyriding » – единственное развлечение белфастской молодежи, которое к тому времени докатилось и до наших мест.  В Белфасте это катание на зверской скорости на украденных машинах уже стоило жизни многим ни в чем не повинным людям. Украсть мою машину не получилось: из-за того, что она простояла долго без движения, у нее сел аккумулятор. Тогда «бравые молодцы» обиделись да и сказали, как царевна из русской народной сказки: «Не доставайся, собака, ни тебе, ни мне…»…

Я даже не расстроилась. Какой смысл расстраиваться  по тому, чего все равно не поправишь? Только себе нервы зря травить…. Вместо этого я постаралась выгнать мысли о случившемся из головы и даже пошутила с пожарными. И тут увидела свою соседку Терезу…

Многострадальная машина Терезы страдает уже который раз подряд. Она ещё старше моей. Зимой её рвануло предназначенной для наркодельца бомбой, потом её переворачивали на попа какие-то весельчаки. На этот раз совершенно расплавились обе её металлические дверные ручки с одной стороны, лопнуло колесо, металл свисал сзади… Машина Терезы стояла рядом с моей, и сосед  постучал к ней, когда увидел, что моя уже вовсю пылает. Храбрая (или глупая, как она сама говорит) женщина вскочила в нее и успела отвезти её в сторону. Если бы загорелась и её машина – у которой, в отличие от моей, был полон бензобак, неизвестно, что осталось бы от соседского дома.

Теперь она стояла под фонарем, нервно смеялась и пыталась утешить меня, говоря, что её муж найдет для меня что-нибудь дешевое, когда я решусь на покупку следующей. Мне это теперь было по карману, поэтому и задумываться особенно было не о чем. Интересно, куда её ставить, эту следующую, если гаражей ни у кого из нас нет, нет и места для них, а на улице оставить – опять будет то же самое?  Терезу саму впору было утешать, но она, как обычно, держалась стойко.  Матери четыре детей, из которых трое страдают слабым здоровьем, жаловаться особенно не приходится… 

Подошедшие соседи тоже высказывали свои искренние соболезнования и возмущение полицией, которой, конечно же, позвонили, но она даже и не  подумала являться на вызов. Только тут я заметила гигантское черное выгоревшее пятно под телеграфным столбом неподалеку – ведь меня в выходные не было дома.

- В воскресенье утром они врезались в телеграфный столб и спалили здесь другую машину, – рассказал сосед. – Мы здесь вот уже 41 год живем, а такого никогда не было. Прямо просто-таки Белфаст какой-то!

 В воскресенье полиция, после долгого раздумья, ещё заявилась, хотя, конечно же, она ничего не будет делать по этому поводу.  А вот сегодня даже не соблаговолила заявиться…

-Если бы эти отморозки знали, что здесь по вечерам проезжает патрульная машина, они бы этого не делали! – воскликнула  Тереза.

-Ах, Тереза, что говорить об этом, ведь полиция здесь у вас слишком занята другими вещами… – только ухмыльнулась я.  Мы заключили друг друга в объятья, и я, вообще-то человек не очень-то общительный, за эту ночь столько говорила с соседями, сколько не говорила, наверное, с тех пор, как я сюда переехала… В любой неприятной истории всегда есть приятная сторона.

Противнее всего было утром – проходить мимо того, что от машины осталось….  Всезнающая Тереза сказала мне:

- Я позвоню в местные органы власти, скажу, чтобы убрали её отсюда… скажу, что не знаю, чья это машина, а то тебя заставят платить за уборку!

 Вечером я зашла к ней на чай – чего никогда раньше не делала. Стеснялась. 
 Тереза выглядела достаточно жалко.

- Вчера у меня был просто шок, – объяснила она. – А вот сегодня отходит… У меня такая зверская депрессия началась. Я пошла к доктору, наглоталась успокоительного и меня прорвало… Сижу и реву, как дура. Беспорядок дома страшный. Сестра приехала в гости, она у меня в Белфасте, в Полегласе живет, как раз там, откуда вся эта мода пошла. Расслабиться приехала, отдохнуть с детьми. «Как раз вовремя, – я ей говорю. – У нас тут сейчас просто курорт… - и Тереза нервно засмеялась. - Дома все разбросано, а я рук не могу поднять…

Какого рода люди такое делают? Ну, если от катания, может быть, ещё есть какое-то удовольствие, то какое удовольствие от сжигания чужой машины, причем человека далеко не богатого, который  вряд ли чем-то материально живет лучше, чем они?
 
А такого рода, как мой коллега по имени Джек: он каждый день приходит на работу 10–15 минут позже, чем надо, с бульварным «Сан», в паузах между грудастыми и задастыми красотками объясняющим таким, как он, почему Британии непременно нужно напасть на Саддама Хуссейна – и с бутербродом под мышкой (у него буквально волчий аппетит!). «Ты любишь читать?» – совершенно искренне и неподдельно удивляется он, завидев меня с книгой, как будто это что-то такое сложное, по меньшей мере, йога.

Таких, как он, и в католических, и в протестантских гетто – десятки тысяч. В их жизни нет ничего – ни книг, ни клубов, ни  кружков по интересам. Только телевизор, наркотики, «жрачка»… Джек отличается от них тем, что по крайней мере работает. Многие из них даже и не пытается этого делать. Для девушек естественное дело – обзавестись внебрачным ребенком лет в 15–16 («все так делают», как же можно отставать от подруг?), для парней – угонять по ночам чужие машины, разбивать их  и сжигать остатки… Это из таких парней потом полиция вербует себе информантов, закрывая глаза на их «подвиги» в ответ на «полезную информацию» о «террористах» – хотя именно они терроризуют свои кварталы. Мой друг партийный лингвист старик Том, чью горячо любимую жену  в прошлом году убил один вот такой «герой», ударивший её на скорости 250 км в час, до сих пор ждет суда – хотя и полиции, и всем известно, кто именно совершил это преступление, да и сам преступник не отрицает. Это только никого не убивший поэт Бобби Сэндс сразу получил свои 14 лет строгого режима безо всяких задержек – за одно старое ружье в машине…

Но «люмпены» – не причина, а симптом глубокой болезни своего общества. Болезни, которая будет длиться ещё долгое время и после объединения Ирландии. Я называю эту болезнь «синдромом Топси». Помните  маленькую чернокожую девочку из книжки Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома»? 

Топси безобразно себя вела, и никто не мог с ней справиться, хотя её лупили как сидорову козу. Пока такая же маленькая Ева не обратилась к ней с лаской и с добротой и не попыталась выяснить, почему же Топси так себя ведет. У меня нет сейчас под руками этой книжки, чтобы привести дословную цитату, но Топси, сдерживая слезы, призналась, что её никто никогда не любил. Она так привыкла к тому, что её ругали, так поверила сама, что она все равно не способна ни на что хорошее, что вела себя все хуже я хуже. "Я все равно знаю, что я гадкая и мерзкая девчонка"…

Это– проблема рабства. Последствие рабского менталитета. Североирландские подростки сегодня – такие же потомки рабов, как Топси. И если её в хорошей книжке легко смогла излечить от этой болезни добрая Ева, то для многих из них простое доброе отношение уже не поможет. Нужен гений Антона Ивановича Макаренко, чтобы вернуть их к нормальному человеческому состоянию. А Макаренок здесь нет...

… - Ты только не подумай, Женя, что это против тебя лично направлено было! Эти придурки делают такое с любой машиной, какая подвернется под руку… Вот сегодня утром старый Джон пошел к Мэри, знаешь, той, которой 85 лет и она из дома не выходит, у нее бедро больное; он ей и говорит: «Они как рой пчел –  не знаешь, куда налетят!», а старая Мэри ему: «Зачем это они жгут машины около домов? Жгли бы лучше посреди поляны…» Не знаешь, плакать тут или смеяться… , – щебетала Тереза, а руки и голос её дрожали....

Казалось бы, все это мелочь,  но после случившегося депрессия охватила меня тоже с новой силой. Жизнь казалась беспросветной - почти такой же, как к моменту нашего с Сонни развода. Единственными, кто мог теперь спасти нас с Лизой, были кубинцы. Если я смогу отвезти ее на лечение в СИРЕН.... Конечно, я ужасно надеялась, что Лизе станет после этого лучше. Но в любом случае, тогда мама уже по крайней мере не сможет отрицать, что врачи сделали все, что могли. Потому что кубинские врачи – именно такие.

И я села писать письмо на Кубу...

А кошмары все не прекращали мне сниться. То за мной гнался гигантский разъяренный  слон - по моей родной тихой Пролетарской набережной. То вдруг словно в бреду появлялся проклятый мною  тысячу раз Роттердам...

****
... Прошел почти год с тех пор, как Сонни отучился и получил диплом, а он все еще был безработным. И тарелки со стульями по-прежнему периодически летали по нашему дому. Но наконец в конце туннеля забрезжил свет: долговременно безработным, имеющим диплом, биржа труда предлагала курсы переквалификации в системные администраторы. Сонни ухватился за это предложение как за спасительную соломинку. Получить место на этих курсах тоже было непросто: сначала надо было пройти различные тесты. Но я, зная его фанатичную любовь к компьютерам, была уверена, что он это место получит, и что такая работа будет именно тем, что ему надо. И я оказалась права. Курсы длились почти полгода. По окончании их ему обещали предоставить рабочее место - взамен стоимость курса намеревались вычитать из его будущей зарплаты. Но это были мелочи после того беспросветного года, который мы прожили. Я гордилась Сонни, видя, с какой целеустремленностью, не покладая рук и не досыпая, он занимается и готовится к экзаменам. Сама я тоже не теряла времени даром: еще продолжая учебу в университете, я решила сдать голландский государственный экзамен на переводчика русского языка, очень трудный, который и не все голландцы-то могли сдать. Это дало бы мне право делать официальные переводы, заверенные печатью: после сдачи экзамена можно было стать переводчиком, присягнувшим в суде. Когда я сообщила Сонни, что собираюсь это сделать, он не поддержал меня, хотя и не выступил против: просто пожал плечами, ему было все равно. Все, чем я занимаюсь, казалось ему глупостями, и он этого не скрывал.

За экзамен надо было заплатить несколько сотен гульденов, и я поступила ради этого под Рождество на временную ночную работу на почтовый сотрировочный узел: сортировать письма, на которых машина не смогла автоматически прочесть индекс. Даже для того, чтобы поступить на эту временную работу (на 3 недели), надо было сначала сдать экзамен: на быстроту сортировки, который я на последней уже стадии (экзамен проводился в несколько этапов, по нарастающей сложности и скорости) чуть было не завалила, настолько я нервничала. Но слава богу, пронесло.

Наступал вечер, Сонни усаживался за компьютер, я укладывала Лизу спать и ехала за полгорода - на работу. Работать с письмами, с почтой мне было приятно: это напоминало мне о временах моей собственной переписки, с друзьями в СССР. Можно было только представить себе, о чем во всех этих письмах говорилось, и их ждали их получатели... Кстати, вы не замечали, что есть такая вещь как национальный почерк? Например, я запросто могу отличить конверт, подписанный западным африканцем от конверта, подписанного французом. Или немцем. Наверно, в разных странах по-разному учат детей писать одни и те же буквы в начальной школе...

Если мне везло, меня сажали на всю ночь на ручную сортировку. Если нет -на машинную, где надо было смотреть на экран, на котором возникали письма и набирать их индекс на компьютере. Письма слишком для меня быстро там менялись. Правда, теперь уже это было не страшно, экзамен-то я сдала и работу получила,никто не стал бы меня увольнять с работы, которая все равно должна была скоро закончиться. А письма возвращались к тебе по второму кругу, если ты какое-то одно не успела занести в компьютер.

Здание сортировочного узла было огромное. В нем горел неяркий дневной свет, и всю ночь звучало радио. Врезалось в память, как по нему до опупения крутили песню «Unbreak my heart” в исполнении Тони Бракстон. На одном из этажей была круглосуточная столовая, где вкусно кормили. Люди, работавшие на нашей должности постоянно, к нам относились доброжелательно, но между собой, как и на других предприятиях, где мне довелось работать, выражали опасение, что скоро их совсем заменят такими, как мы, - временными контрактниками.

Работать мы кончали в 6:30 утра. К половине восьмого я приползала домой, потирая руками слезящиеся глаза,  перед которыми все еще мелькали цифры и буквы. Сонни еще спал, Лиза тоже, и я, стараясь никого не разбудить, укладывалась в постель. Сонни вставал в 8, завтракал и уходил, а Лиза спала еще где-то до половины десятого. Когда она просыпалась, у меня начинался новый трудовой день... Лиза очень любила забираться в нашу большую постель по утрам, но Сонни ей это делать строго-настрого запретил, и она обычно, проснувшись, по-пластунски подползала к этой самой постели с моей стороны. И только уже увидев, что папы нет дома, вставала в полный рост. Я, конечно, разрешала ей ко мне забраться, и она сидела рядом со мной и тихо играла в свои куклы, пока я собиралась с силами, чтобы встать и приготовить нам завтрак...

К тому времени я, собственно, жила на два дома: я уже получила временное студенческое жилье от университета - на нас с Лизой. Но совсем разъехаться у нас с Сонни не получалось - по многим причинам. И потому, что мне жалко было его: я не могла бросить его в такой нелегкий момент в его жизни; и потому, что я к нему привыкла, и потому, что и сам он не хотел меня отпускать. Хотя довольно  часто было очевидно, что он меня уже с трудом переносит. Этого я не могла понять: если тебе до такой степени плохо с человеком рядом, зачем тогда мучать и его, и себя? Но Сонни и не помышлял о разводе.Ненависть душила его приступами – хорошо, что теперь у меня хотя бы было куда скрыться, когда у Сонни наступала такая фаза (правда, это лишь продлило агонию нашего брака.)  Благо мое жилье было довольно далеко от Роттердама - в респектабельной «белой» деревне минутах в сорока езды на автобусе от моего университетского городка. Здесь было просторно, много зелени - и совсем не было мигрантов и  «супермаркетов для нищих», вроде «Альди». Увешанные золотом респектабельные голландские дамы в дизайнерских нарядах с густо усыпанными пудрой лицами прогуливали по тихим  улицам собачек и отоваровались исключительно в «Альберт Хейне». Лиза была там со мной, вызывая у этих дам живой интерес. «Ах, какой милый ребенок!»- часто говорили они мне на улице, наклоняясь к Лизе и потрепывая ее в знак симпатии за щечку (у голландцев есть такая странная манера делать это с чужими детьми, не спрашивая даже их родителей). Но оставить Лизу на время лекций мне опять-таки было не с кем, и я по-прежнему возила ее к Сонниным родственникам в далекий Тилбург. В Роттердаме же я проводила с ней все выходные. И, как в те рождественские дни, все то время, когда мне надо было работать.

Экзамен я сдала с первого раза, причем с довольно высокими баллами за отдельные его составные части. Самый низкий балл я получила... за предмет «знание народа и страны». Потому  что когда голландские экзаменаторы спросили меня, как сейчас жизнь в России, я честно описала им то, что я видела в родном городе своими глазами - закрывающиеся заводы, разрушающиеся здания, спивающихся рабочих, которым не платят зарплату месяцами, вывески «Vodka 24 hours non-stop”, проституцию, бездомных детей и беженцев...

Голландские господа недовольно нахмурились - это было не то, что они хотели услышать.

- Maar Moskou floreert !- поспешили они меня «поправить». Ну, я и тут высказала им, что я по этому поводу думаю... За что мне и снизили балл. Ведь голландцы всегда все знают лучше других людей, даже если сами никогда не жили в их странах. Такая вот у них свобода слова. 

Бог с ними, оставим это на их совести, главное, что экзамен я сдала! Я очень этим гордилась, и Сонни даже сходил со мной в суд на мое приведение к присяге. Но по большому в наших с ним отношениях это ничего не изменило. Наш брак умирал медленной смертью...

Я еще надеялась, что наши с Сонни отношения можно спасти. Наверно, он тоже надеялся. Во всяком случае, душить меня он больше не пытался.

- Мне не нужно тебя бить, - говорил он, - Я и без этого знаю, как сделать твою жизнь невыносимой.

Он говорил правду: что-что, а это у него действительно хорошо получалось. К тому времени, когда он наконец начал работать, Сонни уже просто меня игнорировал - как пустое место. Приходя с работы, он нарочито громко целовал Лизу, бросавшуюся ему навстречу, и здоровался с ней, а на мое приветствие даже не отвечал. Единственное, что требовалось от меня - это чтобы вовремя был готов обед. Причем не какой попало: я должна была позвонить ему не позднее двенадцати, но не раньше половины десятого, чтобы спросить, а что он сегодня кушать желает...

 А я не могла так жить. Душевное тепло, доброе слово - то самое, которое и кошке приятно - были необходимы мне тогда, как солнечный свет - растениям. Мне нужно было знать, что меня любят. Ощущать одобрение. Время от времени слышать похвалу. Ну, если совсем честно, то мне и сейчас это нужно, но сейчас я хотя бы в состоянии без всего этого прожить. А тогда- не могла. Без этого человеческого тепла я чувствовала себя словно тонущая в болоте моя любимица Лиза Бричкина из «А зори здесь тихие...».

- Sonny, treat me nice !- чуть ли не умоляла его я. А он опять пожимал плечами: чего я от него хочу?  Он же не пьет, не курит, много работает, никогда мне не изменял (мои слезы по прошлому, которые он принял за слезы по Володе Зелинскому, по-прежнему оставались для него изменой, которую он так никогда мне и не простил.). Сонни часто говорил, что другие женщины могут только мечтать о таком муже,как он. И что стоит ему только вернуться на Антилы, как его там «оторвут с руками». Я охотно верила в это, но легче от этого мне не становилось. Атмосфера у нас в доме стала холодной, как le congelateur .

- Уж лучше бы ты пил или изменял, но по-доброму ко мне бы относился!- сказала я один раз в сердцах, что его ужасно обидело. К слову, это правда, если Сонни когда и выпивал немного нечаянно, он делался очень веселым, кротким и добрым....

Ну хорошо, говорила я себе, мы несчастливы вместе, и это очевидно. Очевидно, что Сонни не может начать жизнь с новой страницы и по-прежнему ненавидит меня за то, что он там себе вообразил. Что у нас нет общих интересов и взглядов. Очевидно, что не только мне, но и ему со мной плохо, и что я никогда не буду отвечать его стандартам в кулинарном искусстве. Тогда зачем мучать друг друга? Не лучше ли расстаться и остаться друзьями, чем жить с такой испепеляющей злобой на сердце?  И я уходила с Лизой в свое студенческое жилище- и даже пошла один раз, не выдержав, к адвокату: узнать поподробнее о разводе. (Правда, на большее меня не хватило, и я не рассказала  Сонни об этом.) 

Но как только я делала попытку вырваться из сетей – причем я вовсе не намеревалась запрещать ему видеть Лизу или что-то в этом роде -, Сонни тут же охватывала паника, и он любой ценой стремился меня вернуть. Зачем – я не знаю до сих пор. Например, он каким-то чудесным манером приезжал ко мне посреди ночи в мою деревню - когда и поезда-то уже не ходили, чуть ли не на такси!- чтобы сообщить, что у него украли велосипед, пока он сидел в библиотеке, и это его так расстроило, что он просто не смог сидеть в одиночестве дома. Ему так было нужно, чтобы его пожалели! Но ведь и мне было нужно то же самое, а вот этого-то Сонни не видел и не хотел понимать...

Я однозначно не могу назвать Сонни плохим человеком: он не со зла был таким. На него давил груз - груз экономической ответcтвенности за семью, груз необходимости “быть успешным”. Он сам был жертвой расизма в обществе и свидетелем того, как был выброшен на улицу работодателем после тяжелой болезни, не достигнув пенсионного возраста, его отец. Его мать бросила его отца, когда тот стал бедным, и это был самый большой страх в его жизни: закончить её так, как случилось с его отцом. Сонни был беспощаден к себе и к окружающим: оступился? Проявил хоть малейшую слабость? Поделом тебе, если стал бездомным и попрошайничаешь на улице: надо быть сильным! То же самое относилось и к любым другим человеческим слабостям. Бесполезно было говорить с ним о том, что мы – люди, а не дикие звери, и что мы отличаемся от последних тем, что мы должны помогать слабому, вместо того, чтобы его заклевывать…

Мы просто не подходили друг к другу. Я не могла быть с ним самой собой. Он не хотел, чтобы у меня были собственные подруги (о друзьях я уж и не говорю!), вообще какой-то собственный круг общения. Постоянно говорил, что я – бесполезная, глупая; что все, чем  я занимаюсь, абсолютно никому не нужно. Он брал на себя всю ответственность, решение всех проблем – но отнимал и любую возможность принимать решения.

Так жить было дальше невозможно. Надо было что-то с этим делать. Я  медленно, но неудержимо тонула в этом браке – действительно совсем как книжная Лиза. «Лиза долго видела это синее прекрасное небо. Хрипя, выплевывала грязь и тянулась, тянулась к нему, тянулась и верила.... И до последнего  мгновения  верила, что это завтра  будет и для нее ...»...

За пару месяцев до того, как разразилась гроза, к нам приехала в гости моя мама. Голландия ее совершенно очаровала, голландцы - тоже, и она никак не хотела понять, что же мне здесь так не по душе. Даже то, что рядом с трамвайной остановкой напротив нашего дома был секс-шоп, с весьма откровенной витриной, ее забавляло:

- Так я хоть не ошибусь, на какой остановке выходить: как увидела в окно здоровенный ***, значит, все, приехали....

Но мне было не смешно.

- Хорошо быть туристом!- сказала ей я с обидой, - Ты вот поживи здесь сначала, научись понимать, о чем они говорят, хлебни их расизма и чванства, а потом уже будешь делать свои глубокомысленные выводы.

Точно так же мама не хотела поверить и в то, в какой тупик уже зашла к тому времени моя семейная жизнь: Сонни казался ей идеальным  зятем.

-  Знаешь что, Жень, ты тоже не подарок. Тебя далеко не всякий выдержит. А он парень положительный, умный, симпатичный...

Понимать она начала только когда стала свидетельницей одной из ставших уже обычными для нас сцен: я приготовила макароны, Сонни они не понравились, он начал их есть, потом бросил полную тарелку, cо всеми макаронами, мясом и соусом,  с размаху на пол, я зарыдала, бросилась к бутылке с ликером (ну, это было у нас не каждый день: просто тут под руками оказалась бутылка), залпом выпила половину, Сонни выбежал, заперся в туалете и там тоже в голос зарыдал, мама перепугалась и побежала его (не меня!) успокаивать. Сонни рыдал за закрытой дверью, сидя на унитазе:

- Женя меня не любит! – хотя непонятно было, каким это образом макароны навеяли на него такую мысль. Мне тем временем стало плохо (ликер был очень крепкий), и успокоенный до определенной степени мамой Сонни ухаживал за мной после этого весь день , как за ребенком. Пока все это происходило, Лиза в соседней комнате спокойно смотрела по видео «Беляночку и Розочку»…

Посмотрев на все это, пораженная мама сказала:

- Да, ребята, у вас действительно что-то не в порядке...

И уехала через неделю спокойно к себе домой. А Сонни уговорил меня отказаться от студенческой квартирки и вернуться в наш дом насовсем.

- Все равно ты скоро кончаешь учебу! И мы теперь совсем по-другому будем жить,я обещаю... Только ты тоже должна измениться....

Действительно, я уже работала над дипломом, и квартиру эту у меня скоро отобрали бы все равно. Покоренная тем, как он бережно ухаживал за мной, когда мне было плохо, я послушала Сонни. Через 2 месяца после того, как я сдала ключи от своей квартирки, я оказалась на улице - в полном смысле слова...

А эти два месяца стали сплошным беспросветным горем. Сонни совершенно прекратил со мной разговаривать.

- Сонни, мне так одиноко... мне так плохо... - говорила я ему много раз. Пока он наконец не притащил мне с работы подержанный компьютер, не показал, как пользоваться интернетом и не сказал:

- Тебе одиноко? Не с кем поговорить? Вон, найди себе кого-нибудь по интернету и говори сколько влезет!

Это ранило меня настолько же глубоко, насколько его ранила моя реплика о том, что было бы лучше, если бы он пил и гулял. И я нашла с кем поговорить. Я начала переписываться с ирландцем по имени Бернард.

Бернард был студентом знаменитого Тринити Колледж, германского отделения. Немецкий язык был его коньком, но и голландский он знал очень даже неплохо. Мы начали с лингвистических тем. Я не рассказывала ему ничего о своей личной жизни - и потому, что нет ничего противнее, чем жаловаться незнакомому человеку, и потому, что хотелось хотя бы на то время, что я в сети, о ней забыть. А когда я сказала ему, что хотела бы переехать жить в Ирландию, Бернард всей душой поддержал это мое намерение и, как истинный патриот, начал мне свою страну нахваливать. Его письма становились постепенно все романтичнее и романтичнее. Бернард был графоман: нет, не сердцеед и не ловелас, в реальной жизни он совершенно не умел общаться с людьми, а вот к эпистолярному жанру у него был определенный талант. Он писал -  и по-ирландски сам верил в собственные сочинения. Ах, как он красиво писал! Жалко, у меня ничего не осталось, чтобы вам процитировать. Мне так хотелось услышать именно все эти слова от Сонни - но на это не было ни малейшего шанса, и я была рада, что слышу (точнее, читаю) их хотя бы от кого-то. Я рыдала над его письмами!  Душевный голод довел меня в тот момент до того, что я даже опустилась до чтения  дамских романчиков, которые издавались сериями: по четыре романчика в месяц. Раньше я не понимала, как такую дребедень можно читать. Большинство романтических героев в этих «шедеврах» для домохозяек были ирландскими цыганами. Что еще  усиливало романтический ареал вокруг Бернарда...

Последней каплей для меня стало, когда Сонни недвусмысленно дал мне понять, что хочет, чтобы я сидела дома по окончании университета. А ведь до свадьбы и речи не заходило о том, что он не даст мне работать. И я никогда не скрывала от него, что не представляю себе жизни без работы. Не для того же я училась столько лет, чтобы сидеть на кухне! Мне такое и в голову не приходило никогда. Наши советские женщины не так воспитаны, чтобы у кого-то на шее сидеть. Я представила себе, какой станет моя жизнь, когда у меня совсем не будет своих средств, даже скромной стипендии,и я засяду навсегда в четырех стенах, не имея возможности даже родных навестить – и поняла, что развода не избежать...

Мне не хотелось ссориться, не хотелось сцен, а что их не избежать, было совершенно понятно. Мне хотелось просто исчезнуть, испариться, лишь бы не участвовать в бесконечных бесплодных разборках. Но Сонни сам почувствовал, к чему все идет, и захотел «разговора начистоту»...

Он был поражен. Тем, что я наконец твердо решила уйти от негокогда он уже нашёл хорошую работу с хорошей зарплатой. У него это не укладывалось в голове: как это так, я не покинула его, когда мы были бедными студентами, а хочу уйти теперь, когда он, наконец, стал “успешным”?

Сонни рыдал, стоял на коленях, умолял - но, как в сказке о мальчике, который три раза подряд кричал: “Волки!», я уже просто не могла ему поверить. Все это я уже слышала, и не один раз. Я пыталась его успокоить, говорила, что мы останемся друзьями, что Лиза будет отдыхать у него все каникулы, если он хочет, что расстаться будет лучше и для него, потому что я же вижу, как и он сам мучается, когда мы вместе.... Но Сонни был безутешен. 

Через пару дней он как-то собрался, успокоился, стал тихим и покладистым - судя по всему, примирился с неизбежным. От его кротости мне стало его еще жальче - и стоило больших усилий напомнить себе, что жалостью наш брак уже не спасти.

Была пятница накануне какого-то из религиозных майских праздников, которые я всегда в Голландии путаю. Знаю только, что понедельник после этого выходной. Стояла прекрасная жаркая, почти летняя погода. Я собиралась на очередной урок русского языка, который я раз в неделю давала бабушке Адинде в Алмело. Обычно я всегда брала Лизу с собой, мы занимались в кафе в магазине  «Хема», а Лиза ела пирожное, а потом бегала и играла вокруг стола. Но в тот день Сонни взял на работе отгул: сказал, что он неважно себя чувствует, и ему надо отдохнуть.

- Давай я посижу с ней сегодня!- сказал он мне. Мне очень хотелось остаться с Сонни друзьями, и если бы я отказалась, он подумал бы, что я ему не доверяю. Да и тащить Лизу через пол-страны на поезде в такой жаркий день было тяжеловато.

- Ладно, - сказала я.

Когда я вышла из дома и отправилась на трамвайную остановку, Сонни стоял на пороге и как-то особо грустно смотрел мне вслед. Мне это показалось слегка необычным, но не до такой степени, чтобы волноваться. В конце концов, разве я не знаю его после почти 7-летней совместной жизни как облупленного? Просто ему грустно - да и мне тоже невесело, - и больше ничего.

Урок прошел как обычно; я вернулась в Роттердам уже к вечеру, но было все еще очень жарко, люди сидели перед кафе на улице на стульчиках, из многих открытых окон звучала музыка. Наступали выходные. Я без приключений добралась до дома, вставила ключ во входную дверь, и... ключ не поворачивался. Не понимая, что случилось, я попробовала еще раз. Потом еще, и еще. Потом начала стучать в окна. Тишина, никакой реакции.

Я подергала дверь - и тут заметила на ступенях свежие опилки. Дверь сверлили. Замок был заменен. Не понимая еще, что же произошло, я почувствовала, как меня охватывает холодный, животный ужас.

Я стояла перед закрытой дверью собственного дома - и не знала, что делать дальше. Воображение мое рисовало самые ужасные сцены. Живы ли еще Сонни и Лиза? Где они? Что он с ней сделал? Ведь в газетах все время пишут о мужчинах, которые при разводе убивают собственных детей, а потом кончают жизнь самоубийством. Неужели и Сонни?... Нет, не может быть, не может! И тут-то я вспомнила, с какой глубокой грустью и как долго он смотрел мне вслед, когда я уходила. Это же он со мной прощался!

И я решительно направилась в соседний кофе-шоп. К его хозяину-марокканцу, который еще совсем недавно помогал мне донести до дома рождественскую елку.  Больше искать помощи мне было здесь не у кого.

- Можно от вас позвонить в полицию? -спросила его я...
 
Глава 13. Я – совьетика!

«Куба - любовь моя!
Остров зари багровой...
Песня летит, над планетой звеня:
"Куба - любовь моя!"»
(из советской песни)


... Я не помню, что я говорила по телефону полиции. Все происходящее было как во сне, словно окутано какой-то пеленой тумана - потому что не могло, ну просто не могло все это происходить на самом деле! Ноги стали ватными, язык не поворачивался. У меня было такое чувство, что я пьяна, хотя, естественно, у меня ни грамма не было во рту. Где-то в подсознании всплыло: помнишь, как некоторые у нас, когда еще не было бульварной прессы с ее «желтухой»,  любили читать в «Литературке» судебную хронику? Да я и сама ее почитывала. Зачем? Пощекотать себе нервы? Порадоваться несчастьям других людей? Да нет, нет же - просто хотелось попытаться представить себе, а что чувствуют люди, на плечи которых свалилось что-нибудь страшное. Но все равно это давалось с трудом. Думалось, я бы на их месте, наверно, билась в истерике. Ну, вот, а теперь и представлять не нужно. Теперь я знаю. И никакой истерики нет. Нет даже слез. Просто очень страшно. Так страшно, что внутри все холодеет, как в морозилке. Я стараюсь не думать о худшем, но как не думать, когда я не вижу никакого другого объяснения тому, что произошло?

Полиция приехала довольно быстро. Дверь ломать просто так они не имели права, толпу собирать тоже приятного было мало, и они меня взяли с собой в полицейскиы участок, где меня еще раз попросили изложить все, что произошло. Я изложила.

- А телефоны родственников Вашего мужа у Вас есть? - спросили они меня. Я дала им телефоны, и они начали по этим телефонам звонить. Потом мне передали трубку. Это был сеньор Артуро. Он... очень сердился на меня и спрашивал, зачем  я вмешала в это дело полицию. При этом он ничего не говорил ни о Сонни, ни о Лизе.

- Мне ничего говорить не велено, - каким-то извиняющимся тоном сказал он, из чего я сделала вывод, что по крайней мере, он что-то знает, и что они оба живы. - Так зачем ты позвонила в полицию?

- А что еще я должна была делать?- удивилась и рассердилась я.  Я здесь с ума схожу, а он беспокоится о своей репутации! - Я приезжаю, в двери заменен замок, а их обоих нет... Я испугалась Сонни - человек эмоциональный, и Вы же знаете, что жизнь у нас в последнее время шла негладко...

Это была правда. Сеньор Артуро действительно это знал, знала и Луиза. К ее чести, она старалась не выбирать сторон и даже пару раз по моей просьбе с Сонни беседовала, надеясь помочь нам наладить наши отношения. Не помогло...

Сеньор Артуро так и не стал ничего мне говорить, а попросил передать трубку полицейским. Странно, но я просто физически не могла закатывать никаких истерик. Я действовала машинально, как во сне. Если он не хочет говорить ничего мне, то им-то, по крайней мере, скажет? Тогда какой же смысл мне с ним ссориться, пытаясь вытянуть из него ответ?

Полицейские говорили с ним в другой комнате, а я сидела как на иголках и ждала. Я старалась просто ждать и ни о чем не думать - потому что если начать думать, так и с ума было недолго сойти. Рядом со мной сидела голландская девушка -полицейский. Мне ужасно было нужно, чтобы меня кто-то обнял, прижал к себе, говорил бы мне что-нибудь ласковое, успокаивающее - так нужно, просто как кислород! Видимо, она это почувствовала. И, как истинная голландка, предложила мне максимум душевной теплоты по местным понятиям:

- Давайте я Вам водички попить принесу! – и быстро выбежала.

Я чуть не застонала вслух сквозь зубы  - от того, насколько же  чужими мне были эти по-своему доброжелательные люди, которые не понимали таких элементарных для нашей натуры вещей. Она боялась, наверно, что если она положит мне руку на плечо, то я потом потяну ее в суд за «ongewenste intimiteiten ”!

Пока девушка-полицейский приносила мне воду, мне вспомнилось, как прошедшей зимой, когда были сильные морозы, мы втроем долго ждали на улице трамвай, когда перед нами остановился вдруг полицейский фургон: полицейкие проезжали мимо, им жалко стало маленького ребенка на холодной улице, и они предложили нас до дома подвезти! Бывают и среди голландцев не бесчувственные люди... Когда мы подъехали к нашему дому, один из полицейских - здоровый, усатый- вдруг сказал:

- А я знаю этот дом. Я когда-то на верхнем этаже комнату снимал, в молодости. В этом доме еще жил один мой знакомый, который там же потом и повесился...- и начал в красках рассказывать об этом.

Интересно, голландцы поймут когда-нибудь, что вовсе не обязательно всегда, везде и всем резать правду-матку в лицо? Особенно такую, о которой их никто не спрашивал? И вот теперь я сидела здесь, вспоминала тот разговор и уже начинала думать: может, это дом у нас такой несчастливый? Мне всегда словно что-то давило на плечи в нем...

Девушка вернулась со стаканом воды:

- Они оба живы, с ними все в порядке. Но больше мы пока ничего не можем Вам сказать.Это нельзя классифицировать как похищение, потому что ребенок находится с отцом – понимаете? Некому этим сейчас заниматься – мы-то только по вызовам ездим на срочные дела. Приходите после праздников в свой местный полицеский участок. Замок Вы тоже сами имеете право взломать, а мы не имеем. Пригласите завтра специалиста по вставке замков, и... Правда, это гульденов в 300 Вам обойдется, в выходные-то дни.
А Вам сегодня остановиться есть где? - участливо спросила она.

Я спохватилась и вернулась в реальность. У меня было с собой заработанные на уроке у Адинды 50 гульденов - и больше ничего. Ни свитера на случай холода, ни даже банковской карточки: моя сломалась, и я заказала себе в банке новую, но она должна была прийти по почте только после праздников. И ведь Сонни знал об этом! Знал, что мне даже неоткуда будет взять денег на ночлег, когда менял замок... А впереди были не просто выходные, а долгие: все поголовно было закрыто до самого вторника. И это он тоже знал. В панике я начала названивать всем своим знакомым, но никого не было дома - все, как назло, видно, разъехались на праздники.

Единственная, до кого мне удалось дозвониться, была адвокат, с которой я обсуждала свой предстоящий развод. Полная, властная темнокожая суринамка, мефрау Доорсон была колоритной фигурой. Еще во время моего первого к ней визита, совсем не зная Сонни, она за глаза возненавидела его лютой ненавистью: так, что я была этим даже в какой-то степени ошарашена, потому что сама я, как я уже говорила, никогда его не ненавидела. Эта ее ненависть - к незнакомому ей человеку, по чужим рассказам, - меня насторожила, и возможно, именно поэтому я на развод еще так и не подала. Я решила сначала защитить диплом, а уж тогда... А теперь... какой теперь может быть диплом, когда я не знаю, где моя дочка, и что будет завтра?

Я рассказала ей, что случилось.

- Меня это не удивляет, - твердо и даже безапеляционно заявила она, - Эти мужчины, из нашей части света, они такие, от них всего можно ожидать.

Говорила она таким тоном, словно ей тоже от них доставалось. Вполне возможно, что так оно и было. Практика у мефрау Доорсон была на дому, и я заметила, что она живет с дочкой одна: видимо, сама она тоже была в разводе.

- Я забронирую Вам на ночь место в отеле, заплачу за Вас, а Вы потом мне эти деньги вернете- сказала она, - Постараюсь Вам помочь. Ишь что придумал - отрывать ребенка от матери...

И я поехала на поезде к ней, в городок, где я училась. Всю дорогу в поезде я сидела в тамбуре, на откидном сиденьи и почему-то раскачивалась всем туловищем взад-вперед. Заплакать я так и не могла. Что происходит, не понимала - кроме того, что Сонни спрятался где-то с Лизой потому что не хочет, чтобы я с ним разводилась, и это его единственное средство заставить меня этого не делать.

...Отель оказался маленьким, старым, на берегу канала. Такое впечатление, что в нем не было никаких постояльцев, кроме меня – несмотря даже на праздники. Я плюхнулась с размаху одетой на постель - я была совершенно вымотана всем случившимся - и тут же почувствовала, что как бы я ни пыталась, заснуть я просто не смогу. Я ощущала, как задыхаюсь - горе и бессилие физически душили меня. Всю ночь я бродила по номеру, словно тигр, запертый в клетке. Часа в три ночи не выдержала - мне так хотелось с кем-нибудь поговорить, что я чувствовала себя так, словно меня физически разорвет на клочки, если я этого не сделаю. И я спустилась вниз и почти до утра рассказывала свою горькую историю тамошнему администратор , путаясь и в который раз повторяясь. Бедняга, представляю, как я ему надоела! В Голландии не принято рассказывать вот так о своей жизни посторонним, и с его стороны было просто героизмом, что он меня выслушивал...

Я спала буквально пару часов, просыпаясь каждые десять- пятнадцать минут в холодном поту и снова проваливаясь в очередной кошмар. Не могу передать словами все, что я передумала в ту ночь.

Утром на улице светило солнышко, было тепло, по улицам шли веселые люди- словно ничего и не случилось. Я не смогла съесть завтрак. Позвонила единственным знакомым в Роттердаме, которые могли бы помочь мне с задуманным мной взломом замка в собственном доме - русской профессорской чете, с которыми мы познакомились за несколько месяцев до этого. Мы пару раз были с Сонни и Лизой у  них в гостях и даже один раз ходили. к ним... мыться!  В январе был такой холод, что вода замерзла у нас в трубах (чтобы понять это, надо знать, что в Голландии трубы прокладывают не внутри стен дома, а снаружи, вдоль них!). Помнится, Сонни очень удивился, когда Татьяна Сергеевна, жена профессора Вячеслава Федоровича нам это предложила: в Европе такое немыслимо! А потом ему даже понравилось. После теплого душа Сонни отогрелся, выпил вместе с профессором пару рюмочек и  с удовольствием начал налегать на русские закуски. Тогда же Татьяна Сергеевна и сфотографировала нас с Сонни вместе. Как потом оказалось, это была наша последняя с ним совместная фотография...

…Да, это были не голландцы, и Татьяна Сергеевна с полуслова все поняла, примчалась встречать меня на вокзал и обняла меня прямо на перроне  как мама. Я  повисла у нее на шее и в первый раз зарыдала, не обращая внимания на пялившихся на меня автохтонов....

Татьяна Сергеевна одолжила мне деньги на новый замок и слесаря. Слесарь пришел, сломал вставленный Сонни замок и вставил новый. Я дала ключ от него нашей насмерть  перепуганной и ничего не понимающей маленькой соседке сверху, которая сказала, что Сонни с Лизой она не видела со вчерашнего дня. Сонни ничего не говорил ей, просто сказал, что меняет замок - и тоже вот так же дал ей новый ключ...

Перед дверью я остановилась словно мне предстояло ныряние в чан с кислотой.

- Я пойду с тобой, - сказала Татьяна Сергеевна, - Мало ли что там, на всякий случай...

И я была ей очень за это благодарна. Одна бы я, наверно, умерла от разрыва сердца. В обеих комнатах все было буквально перевернуто вверх дном. Все вещи были вывалены изо всех шкафов, - как Мамай прошел. Перевернута мебель. Татьяна Сергеевна сразу же предложила мне все это сфотографировать - на всякий случай. Чтобы показать потом,  кому надо, в каком Сонни был состоянии. Так мы и сделали. Сама бы я, если честно, до этого не додумалась бы - настолько я была потрясена. Но главные потрясения еще ждали меня впереди. Например, когда я обнаружила, роясь в вещах, что исчез мой российский паспорт. Моя тетрадка со стихами, которые я писала  в ней с детства. И старый переносной компьютер, на котором я писала свою дипломную работу. За месяц до защиты!

Что было потом, что она говорила мне, как-то выпало из памяти. Даже не помню, сколько она просидела со мной. Помню, что она ушла, а я так все и не могла набраться сил и привести комнаты в порядок. Я не могла сидеть спокойно, мне хотелось с кем-нибудь говорить, но говорить было не с кем, и я начала названивать всем своим знакомым, рассказывая, что случилось - причем каждый раз как только я клала трубку, мне снова становилось так страшно, словно я, не умея плавать, почувствовала, что земли под ногами нет. И я снова хваталась за трубку и звонила кому-нубудь еще... Дозвонилась и до родных. Они, как и я были в шоке - и уверяли меня, что Сонни еще одумается. Его родным после вчерашнего разговора я звонить больше не стала - это было выше моих сил. Я боялась сорваться, поехать в Тилбург и натворить чего-нибудь такого, что эту историю совсем бы уж стало не расхлебать.

Потом позвонила мне Татьяна Сергеевна и стала приглашать меня пожить у них. Мне действительно страшно было оставаться в этом пустом захламленном доме, где в любую минуту под дверями мог появиться мой разгневанный супруг (я была совершенно уверена, что если он и появится, Лизы с ним не будет. Я боялась, что он уже увез ее на Кюрасао!). И я только открыла рот, собираясь уже было согласиться, как трубку у Татьяны Сергеевны отобрал Вячеслав Федорович и бодренько, голосом заправского голландца сказал, что мне ни в коем случае нельзя покидать мой дом, иначе Сонни опять вернется, опять поменяет замок, и я окажусь бездомной, а бездомным детей не отдают. Все это было настолько невероятно, что просто не укладывалось у меня в голове. Значит, если тебя выгнали на улицу, то ты же еще и виновата? И теперь надо сидеть как в осажденной крепости, боясь выйти даже за хлебом?

Я слышала, как где-то за спиной у Вячеслава Федоровича плакала в голос Татьяна Сергеевна - плакала и кричала на него матерными словами, которые я никогда в жизни не ожидала услышать от кандидата наук и жены профессора:

- Чурбан бесчувственный!- это было единственным цензурным из всего, что она кричала сквозь плач.

А Вячеслав Федорович, оставаясь вежливым и корректным, просил у меня извинения, прикрывал трубку рукой, и я приглушенно слышала:

- Татьяна, Татьяна, прекрати истерику! Не вмешивайся ты в чужую жизнь! Ты ей сегодня поможешь, а они завтра помирятся...

Ага. Вот, значит, как. Ну, спасибо, дорогой соотечественник...

- Одним словом, держитесь, Женя!- бодро сказал он, возвращаясь к трубке. И я подумала, что сейчас он добавит «мысленно вместе».

- Спасибо, - сказала я, делая вид, что не слышала всего, что происходило на том конце трубки. - Постараюсь.

А когда я повесила ее, я разревелась с новой силой. Еще никогда в жизни я не была настолько одна.

Вторая ночь прошла тоже плохо. Вещи так и лежали везде, и в них и в разбросанных Сонни моих бумагах всю ночь шуршали мыши. Дело в том, что дома вокруг нашего уже начали сносить, и все мыши из них рванули к нам. В нашем доме было полным-полно маленьких дырок, и избавиться от мышей не было никакой возможности. Не заводить же за пару месяцев до сноса кошку. К утру я почти начала сходить с ума от этого шуршания, от бессонницы и оттого, что уже два дня ничего не ела. Но кусок в горло мне по-прежнему не шел. Я поняла, что ни за что не смогу оставаться в этом доме, - даже если Сонни и вселится обратно и заявит, что я ушла отсюда добровольно. Еще одна такая ночка - и я наложу на себя руки, как тот знакомый полицейского много лет назад. А интересно, кто он был, почему он это сделал?....

Как только я поняла, в какую сторону повернули мои мысли, я тут же позвонила своей университетской подруге Петре - той самой, высокой краснощекой, прямой в обращении Петре, которая так любила императрицу Елизавету Петровну и дарить мне свои старые наряды...

...В те страшные  месяцы я по-настоящему узнала и человеческую подлость, и человеческое благородство. Узнала, кто мне был настоящим другом, кто- «и не друг, и не враг, а так», а кто оказался, как ни странно, и  врагом. Петра на 200% вошла в первую категорию.

Петра поняла все с полуслова.

- Сиди, никуда не уходи, мы с Филаретом сейчас приедем.

Филарет - это ее сын, который всего на 4 года младше меня. Петра назвала его в честь нашего церковного деятеля: имя уж больно красивое, по ее словам.

А куда еще мне было уходить?... Я решила собрать хотя бы минимум вещей с собой, кое-какие личные бумаги - и заодно перерыла все в поисках паспорта. Но паспорта так и не было. Скорее всего, Сонни запер его в сейф: этот сейф достался мне от университета вместе со старой списанной конторской мебелью, которую разрешила мне взять декан, когда мы с Лизой въезжали в отдельную от Сонни квартиру. Когда я ее так опрометчиво сдала обратно, всю эту мебель Сонни перевез в Роттердам. Сейф ему очень понравился, и я отдала его ему. Вместе с ключом...

Да, паспорта я не нашла, но зато обнаружила в хаосе из вещей написанную Сонниной рукой записку. Обращался он в ней не ко мне: видно, просто решил изложить на бумаге все, что его так мучило, и что я за все это время так и не смогла из него вытянуть.  «Я так любил ее, а она... Она даже не хотела никуда со мной ходить, когда мы были в России - потому, что ей было стыдно, что я черный... Я любил ее, любил, а потом вдруг любовь обернулась каким-то очень гадким и ядовитым чувством»...

Трудно передать словами, что я почувствовала, прочитав эти строки... Эх, Сонни, Сонни... Почему, ну почему ты не сказал мне, как ты себя чувствуешь? Столько недоразумений можно было бы избежать, если бы мы только могли говорить друг с другом и прислушиваться друг к другу... Я пыталась. Но каждый раз натыкалась на стену молчания.

К тому времени, когда приехали Петра с Филаретом, я кое-как прибралась в комнатах и собрала с собой две небольшие сумки.

- Давай заедем все-таки на всякий случай в ваш местный полицейский участок!- предложила мне Петра. - Может, есть что новое...

И хотя мне было тошно ото всего этого и хотелось просто проснуться, и чтобы все происходящее мне приснилось, я согласилась. Может быть, действительно, если с ними будет говорить голландка, а не я, они смогут хоть чем-то помочь...

Надежды мои оказались напрасны. Полицейский как-то ехидно ухмылялся, поглядывая на меня и говоря, что после праздников я все узнаю. Его ехидство не ускользнуло и от внимания Петры, которая устроила ему довольно серьезную «большую стирку», высказав все, что она думает о местных стражах порядка и об их отношении к людям. Впрочем, это ничего не изменило... И не оставалось ничего, кроме самого невыносимого - ждать.

...Во вторник я была у двери моего адвоката ровно в 9 часов утра.

- Садитесь, - предложила мне она, после того, как я дополнила свое изложение ситуации фотографиями того, что я увидела, попав-таки домой.

- Меня и это не удивляет. Типичный сверхревнивый мужчина из стран Карибского бассейна. Хорошо, что у Вас такие фотографии есть. Если есть еще свидетельства того, как он с Вами плохо обращался, несите все!

Ну, какие у меня могли быть свидетельства, если я не просто этого стыдилась, а еще и скрывала от своих знакомых голландцев - потому что не хотела услышать: «Ведь ты же знаешь, что мы о них думаем?»...

- Я тоже кое-что узнала, - сообщила мне она, - Разводиться он с Вами не собирается, а вот родительские права хочет у Вас отобрать.

Сказать, что у меня внутри все похолодело- значит, ничего не сказать.

- А на каком это основании? - выдавила я из себя, - Разве я алкоголик или наркоманка?

- Он утверждает, что Вы собираетесь вывезти ребенка из страны и в качестве доказательства привел Вашу переписку по электронной почте с неким ирландским студентом...

- Что???

В глазах у меня потемнело.

- Да, вот, его адвокат уже прислала мне копии по факсу, я ознакомилась... Выглядит и в самом деле убедительно. Ну, так как все-таки на самом деле обстоят дела?

Такого удара в спину я от Сонни не ожидала. Значит, вот в поисках чего он перерыл весь дом? И это после того, как он столько времени настойчиво давал мне понять, что я ему не нужна, а я сама не скрывала от него, что по его же совету переписываюсь с Бернардом.... Не оправдывая себя, я рассказала мефрау Доорсон все как было: как я отказалась от квартиры и вернулась к Сонни, в очередной раз поверив, что наш брак можно спасти, как  Сонни не разговаривал со мной уже несколько месяцев, как в ответ на мои отчаянные просьбы об общении он посоветовал мне начать с кем-нибудь переписку и даже подарил компьютер, как я плакала над письмами Бернарда, мечтая услышать такие слова от Сонни, как я хотела после получения диплома уехать домой с Лизой (ну не в Голландии же мне было после всего этого оставаться?),  а потом найти работу в Ирландии и перевезти Лизу туда...

- Я не понимаю, что я, собственно говоря, сделала незаконного. Я же не собиралась прятать от него ребенка - наоборот, я предложила ему договориться, что Лиза будет у него на каникулах... Да и Ирландия не на краю света, туда всего час с небольшим на самолете, виза ему для этого не нужна. Что же, мне теперь после развода всю жизнь жить  здесь только потому, что meneer этого так желает? И это называется «свобода»? Да это похуже крепостного права! Я просто хочу нормальной жизни для дочки и для себя, без его угроз, хочу жить и работать, а не сидеть на пособии всю оставшуюся жизнь. Что же в этом преступного? А что касается ирландского студента, то не буду скрывать, я намеревалась с ним встретиться в будущем и познакомиться - что, это разведенной женщине тоже будет запрещено?

- Уж очень пылкий у Вас попался корреспондент... Насколько я поняла, Вашего супруга вывела из себя фраза: «Приезжай к нам в Ирландию; я бы смог вырастить твоего ребенка как своего»?

- Меня эта фраза тоже покоробила. Я же не ответила ему на это согласием! Ведь я его в глаза не видела – только переписывалась с ним. И я ясно написала: «Спасибо на добром слове, но у моего ребенка уже есть отец»! Или это мой супруг к переписке не приложил?
- Ой, разве же можно быть такой легковерной? А он, видно, все подготовил и продумал заранее. Не удивлюсь, если он Вас и на переписку специально спровоцировал.

Ну уж нет. В это я поверить отказывалась. Сонни был импульсивен, раним и эмоционален, но его никак нельзя было представить себе расчетливым негодяем!. Но ведь я же доверяла ему и обо всем ему говорила сама именно потому, что думала, что я его знаю... А теперь уже и не уверена, знаю ли....

- Ничего. Ничего. Вы главное не расстраивайтесь. Ребенок маленький, Вы за ним все это время ухаживали, а он, естественно, этого сам делать не будет. Так что у Вас сильные позиции..., - но все, что она говорила мне дальше, звучало у меня в ушах глухо как вечерний звон из песни, и до моего сознания доходило с трудом...

Оставалось ждать судебного разбирательства. Но если вы думаете, что это было делом быстрым, то ошибаетесь: как ни настаивала мой  адвокат на том, что долгая разлука с матерью нанесет ребенку психологическую травму, нам не удалось добиться назначения судебного заседания раньше, чем через месяц...

- Может быть, это и к лучшему, - сказала мой адвокат, чуть ли не потирая руки, как мне показалось, - по крайней мере, у нас будет время подготовить солидное досье.

Настроена она была очень по отношению к Сонни агрессивно. Я  - нет; я была просто раздавлена горем и тем, что я воспринимала как Соннино предательство. Хотя я хорошо понимала, что он волен так же интерпретировать мое собственное поведение. Но меня гораздо больше мучало не то, что он думает обо мне и не то, что будет с нами или даже со мной, а то, как себя сейчас чувствует Лиза, что думает она, как воспринимает то, что меня нет рядом... Ведь мы никогда не разлучались так надолго. Что они сказали ей про меня - ведь она наверняка спрашивает, где мама? А у Сонни и даже у его родителей один ответ на все: заткнись, замолчи, не твое дело... Я так живо представляла себе, как Сонни запугивает Лизу, а она беззвучно, чтобы не рассердить его еще больше, ревет по ночам в подушку, что с трудом побарывала в себе желание поехать в Тилбург и разбить нашей «оме» все окна... Или сидеть у нее на ступеньках, пока кто-нибуь не выйдет из дома, и тогда уже намертво вцепиться в него или нее... И я держалась как можно дальше от Тилбурга именно потому, что не могла за себя поручиться, а ведь если бы я сделала что-нибудь подобное, я тем самым только перечеркнула бы все шансы на наше с Лизой воссоединение...

Я не была уверена, что Лиза находится у Луизы: на все мои телефонные  расспросы она по-прежнему отвечала: «Мне ничего говорить не велено». Даже хотя бы подтвердить, что с ребенком все в порядке, моя свекровь не хотела. Сонни же упорно избегал меня по телефону. Он, естественно, опять вломился в наш роттердамский дом, и опять поменял там замок, как мне и предсказывали (могу себе только представить, что подумала наша соседка, только это меня сейчас волновало меньше всего). Но я ни капли не жалела о том, что уехала: я действительно что-нибудь сделала бы с собой, если бы осталась в том доме. Пару раз я звонила нашей соседке сверху и просила ее спуститься к Сонни и позвать его к телефону, но он отказывался со мной говорить... Разница между тогдашней мною и Сонни была в том, что я ни за что не смогла бы так поступить с ним, как поступил он: я бы все время мучалась и думала о том, как он себя должен чувствовать.

Потянулись длинные, бесконечные дни, полные отчаяния. По ночам я не могла спать, днем я не могла есть. Даже снотворное, которое мне впервые в жизни выписал врач, помогало только лишь в сочетании с небольшой бутылочкой красного вина. Это не значит, что я спивалась- днем я не пила ни капли, но спать без этого средства просто никак не получалось. И снотворного-то обычно хватало только на полночи: я просыпалась часа в два от того, что словно невидимой холодной рукой сжимало сердце, и потом не могла заснуть часа два-три....

Как только я начинала задумываться над происходящим и представлять себе, где сейчас Лиза и каково ей, я начинала задыхаться словно тонущий человек, которого с головой накрыло волной - и это не слова, я физически так себя чувствовала. Ночью с этим ничего нельзя было поделать, кроме как принять еще одну таблетку, а вот днем я начинала в такие моменты судорожно барахтаться: например, заниматься сбором свидетельств о том, каким был мой брак... Нужно ли говорить, что сердобольные друзья, даже толком ничего не зная, были готовы подтвердить для меня все, о чем бы я их ни попросила? Это было не очень честно, но, с другой стороны, мне и выдумывать ничего было не надо. Да, если по-честному, мои друзья были не в курсе всех этих вещей, но все они имели место на самом деле.

Мне надо, так надо было знать, что с Лизой все в порядке! Просто для того, чтобы продержаться на плаву и не потерять совершенно голову. Слава богу, у меня нашелся неожиданный союзник в лице Сонниного двоюродного брата Харольда. Говорить прямо он боялся, но видно, ему было очень жалко нас с ней обеих.

- Женя, ты знаешь, что кровь крепче воды... это мои родственники, и поэтому много я не могу тебе сказать. Но если бы я был на месте Сонни, я бы ни за что так не поступил. Я не могу тебе сказать, где Лиза, но ты сама подумай логически: где еще она может быть, если Сонни работает?...

Логически получалось, что ей негде быть, кроме как у своей бабушки.

- Ну вот... Не знаю, почему они не могут тебе сказать хотя бы что с ней все в порядке. Это очень жестоко. Я ее видел недавно, выглядит она хорошо...

Я была так ему благодарна! Харольд стал единственной ниточкой, связывающей меня с моей дочкой...

Другим моим неожиданным союзником оказалась одна из Сонниных коллег, Хелена, валлийка по национальности. Думаю, не потому, что она его недолюбливала и не столько потому, что она была на моей стороне: просто есть такой тип людей, который ужасно обожает разные приключения и сплетни. И то, что для нас было драмой, для нее было именно захватывающим приключением.  Хелена пообещала информировать меня как только узнает что-то новое,  сказала мне, что я могу звонить ей на работу под кодовым именем «Бренда» - и поведала мне неожиданные для меня вещи. Оказывается, в те дни, когда Луиза бывала чем-нибудь занята, Сонни использовал в качестве няньки... Анюту из Схидама. Да-да, ту самую альбиноску-демократку, проголосовавшую сердцем  (или что у нее там вместо него было) за Ельцина «на благо России» и спокойненько укатившей после этого в свою Голландию... Сонни был доволен: не надо будет искать переводчика, если Лиза опять попросит «курочку с картошкой». Но больше того: эта самая Анюта, оказывается, переводила для Сонни, по его просьбе, мои стихи из моей детской тетрадки (бедняга, видно, и там искал «крамолу», которую можно было бы против меня использовать в суде!).

Это была подлость каких еще поискать, - тем более, что она даже не соизволила выслушать мою сторону истории, и я мысленно на полном серьезе прокляла  рыжую мымру. Теперь мне стало понятно, почему ее всякий раз «не было дома», когда я звонила ей, а трубку неизменно брал ее муж!  А вам должно быть еще раз понятно теперь, почему я не горю желанием общаться с соотечественниками за границей...

Через неделю от меня осталась одна тень - хотя до этого после рождения Лизы я три с лишним года тщетно пыталась похудеть. Вот он, рецепт стройности, милые сидящие на бесполезных диетах дамы! Только не дай никому из вас бог его на себе применить... Кроме мыслей о Лизе, очень мучало меня и то, как поступил Сонни. Я чувствовала себя так  словно он физически надругался надо мной  - после того, как он отдал в руки чужих людей мои подростковые стихи и записки, с их делавшими меня когда-то такой счастливой и уносящими меня в небеса мечтами. Вдруг враз все мечты эти оказались будто оплеванными, словно затисканными чужими сальными руками...

У Петры я прожила всего несколько дней - уж очень трудно из ее деревни было куда-либо добираться без собственного транспорта. Автобусы там ходят раз в час, да и то только днем. Однажды рано утром, когда я в тумане посреди поля ждала автобус, возле меня притормозил огромный фургон, из него выпрыгнул дальнобойщик и на ломаном английском попытался разузнать у меня дорогу. Я ему ответила, но он меня не понимал, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не подул ветерок, туман не рассеялся бы немного, и я не увидела на его фургоне российский номерной знак!

- Господи, так бы и сказали, что Вы из России!- вырвалось у меня на русском. Дальнобойщик ошалело посмотрел на меня пару секунд, а потом мы оба расхохотались. Я слышала свой смех как бы со стороны, словно чужой и сама удивлялась - как же это я могу еще смеяться в такой ситуации. Потом я объяснила ему дорогу, он поблагодарил меня и уехал. А я подумала, что мне пора в наше посольство - оформлять новый документ, с которым нам с Лизой можно бы было вернуться домой, когда мы снова окажемся вместе. Поступок Сонни только придал мне решимости при первой же возможности бежать из этой страны куда глаза глядят. Лучше было гореть в аду, чем продолжать жить здесь - какими бы замечательными ни были Петра, Адинда с Хендриком, Катарина и другие мои друзья.

В посольстве меня приняли, к моему удивлению, хорошо. Я ожидала обычной у нас дома бюрократии, но нет – меня приняли с человеческим участием. Правда, я отстояла длинную очередь, но нам не привыкать... Пока я в ней стояла, я успела рассказать о своем положении соседке по очереди - нашей соотечественнице. Она слушала меня, затаив дыхание, - так, словно я была Агатой Кристи, на ходу сочиняющей один из своих знаменитых детективных рассказов.

 - Ой! Надо же! Ну, а дальше что было?? поминутно восклицала она с огнем в глазах.

С одной стороны, это польстило моему таланту рассказчика, но с другой стороны, очень меня задело за живое: как и Хелена, эта женщина не осознавала, кажется, что речь идет не о книжных героях, а о живых людях и об их страданиях.  И больше всего - о страданиях маленькой девочки, у которой вдруг пропала мама, и никто не говорит ей, что случилось, и когда она маму теперь увидит...

Работники посольства отнеслись ко мне с сочувствием. Выписали нам с Лизой документ на возвращение домой, с которым потом надо было пойти в местный ОВИР и сделать новый паспорт. А заодно сделали Лизе и российское свидетельство о рождении (тогда были немножко другие правила на этот счет, чем сейчас).  Дело оставалось за малым, невесело подумала я - снова оказаться с ней вместе...

Чтобы не сорваться, чтобы выдержать я начала себя по полной загружать: по новой, с нуля начала писать диплом (до защиты оставалась всего пара недель) и начала искать работу. Хотя бы с 9-и до 5-и мысли мои не будут постоянно зациклены на одном и том же, думала я... А сама по-прежнему по тысяче раз в день прокручивала произошедшее в голове, и мне становилось все тяжелее и тяжелее.

Я переселилась к Катарине в Амстердам - там было легче найти работу, да и доехать в любом направлении тоже.  Я была по-настоящему тронута, когда она не только разрешила мне у нее прописаться, но и сказала, что я могу жить у нее столько, сколько будет надо, и она никаких денег с меня за это не возьмет. По голландским понятиям это было неслыханное гостеприимство – хотя по советским вполне нормальное дело, -  и после почти 8 лет жизни в этой стране я смогла оценить его по-настоящему!

Катарина к тому времени рассталась со своим суринамским другом Венделлом, но успела родить от него очаровательную маленькую девочку-бесенка (по характеру) по имени Шарлотта. Шарлотта была на год младше Лизы, и я поначалу всерьез опасалась, как я отреагирую на то, что рядом окажется маленький ребенок, который постоянно будет напоминать мне о моем собственном. Тем более, что только за пару месяцев до этого обе девочки играли вместе, и Лиза прибегала ко мне жаловаться на Шарлотту что та «кусается и дерется» (сама Лиза была в этом отношении настоящим маленьким ангелом).

Но ничего, все прошло нормально. Когда я затащила в дверь Катарины свои сумки, Шарлотта исподлобья посмотела на меня и потребовала объяснений, а где та девочка, с которой она играла. Катарина как могла объяснила ей. А я почувствовала прилив нерастраченных материнских чувств - и если бы не Катарина, избаловала бы ее малышку за это время совсем...

Катарина жила в старом угловом доме на одном из амстердамских каналов - в таком, в каких обычно здесь бывают магазины, и поэтому жилье ее было очень необычной планировки. Там, где обычно размещается собственно магазин - сразу на входе, c окнами на две стороны - у нее была холодная, неотапливаемая зимой заваленная вещами и одеждой прихожая, из которой одна лестница вела вниз, в гостиную, находившуюся в подвальном помещении, а другая -наверх в спальню.  Гостиная небольшой перегородкой отделялась от кухни, из кухни другая лестница уводила наверх, в туалет и душ, и там, наверху, круг смыкался: рядом с туалетом и душем был маленький будуарчик, переделанный под спаленку для Шарлотты,  и спальня самой хозяйки, в которую можно было войти и с другой стороны... В прихожей были гигантские, магазинные окна, завешанные наглухо белыми занавесками, а окна в гостиной были на уровне тротуара. По вечерам в гостиной этой было очень уютно. Мы сидели на полу возле  газовой печки с бокалом вина, и я в который раз рассказывала Катарине о годах замужества с  тем, с кем она познакомилась когда-то на нашей с ним свадьбе. Катарина умела удивительно хорошо слушать. Ее собственный опыт общения с карибскими мужчинами и отсуствие расовых предрассудков помогали ей как следует меня понять.

- Женя, бедная ты моя!- говорила она мне и обнимала меня как настоящая мама. - Все обязательно будет хорошо!

Спала я на полу в гостиной. По утрам Катарина уходила на работу в свою библиотеку и увозила Шарлотту в садик. Работала она теперь 4 дня в неделю, с дополнительным выходным по средам.

Мне было очень хорошо с ними - и в то же время очень не хотелось им мешать, ведь у них же своя жизнь. И поэтому когда до суда оставалась еще неделя, я решила не путаться у Катарины под ногами, надоедая ей своими страданиями, а поехать в Ирландию. Все равно же меня обвинили в том, что я хочу туда убежать....

Автобус до Дублина уходил вечером. Помню, когда он тронулся и выехал за город, и я увидела бушующие зеленью поля и море цветов, до меня дошло наконец то, что не доходило пока я жила у Петры - что уже наступило лето. А я и совсем не заметила, как.... Впервые за 30 лет жизни лето меня совершенно не радовало. Я не чувствовала ни солнечного тепла, ни запаха цветов, ни птичьего пения. Все вокруг меня казалось мне застывшим как на картине.

...Ирландия была хороша собой. Ах, как хороша... В тот раз я впервые увидела ее почти всю, проехав от Дублина до Вестпорта и далее по западному побережью через Лимерик на юг, до Корка  и обратно в Дублин по побережью восточному. Я останавливалась в B&B, дышала свежим воздухом, помогала фермерам загонять коров на другое поле ( с удивлением открыв для себя, что тяжелые на вид коровы, оказываются, бегают как заправские спринтеры!), лазила по скалам Мохер, побывала на месте гибели Майкла Коллинза (оно в жизни совершенно не такое, как в фильме!) и даже свистнула на память камешек из стены его родного дома в Клонакилти...

Я восхищалась страной своей мечты, а радости не испытывала. Вместо этого я на каждом шагу представляла себе свою дочку. Она мерещилась мне даже среди бледных как смерть веснушчатых ирландских ребятишек. Возможно, я была бы в Ирландии счастлива, - но только если могла бы разделить вот все это с Лизой! Зачем оно мне без нее?

Все мои чувства были обострены до предела, и наверно, поэтому, хотя я не верующая, никогда не была ею и никогда скорее всего не буду, со мной там произошло два странных случая, о которых не могу не упомянуть. Сначала в Вестпорте на заре я несколько раз услышала крик банши . Если серьезно, то я не знаю, что это было - но никогда ни до этого, ни после того я нигде не слышала такого протяжного, высокого и жалобного звука. И вокруг я не видела ничего и никого, кто или что могли бы такой звук издать. А второй случай  произошел в  Ноке - святом месте паломничества ирландских католиков, где вся деревня, казалось, живет за счет торговли святой водой и картинок с объемным распятым Иисусом, кровоточащим так натурально, что даже смотреть страшно, а не то, чтобы на стенку его повесить. Когда я там переходила улицу, я вдруг почувствовала, что моей руки что-то коснулось - это было не человеческое прикосновение, а что-то мягкое, похожее на мех, но в то же время теплое. И в прикосновении этом я ощутила почему-то сочувствие. Около фонтанчика со святой водой ко мне подошел мужчина, давший мне какую-то брошюрку с молитвами за тяжело больных и умирающих. Не знаю, почему именно мне, и брошюрка эта у него была в единственном экземпляре. Но странное было даже не это, а то, что когда я отвернулась от него буквально на секунду, он исчез - словно сквозь землю провалился, хотя вокруг совершенно некуда было спрятаться...

Потом я часто вспоминала об этих пророческих встречах. Но объясняю я их все-таки по-прежнему обостренным в тот момент собственным предчувствием. Хотя  ирландцы со мной, скорее всего, и не согласятся...

... У меня больше не получается, как раньше, по свежим следам, поведать всю эту историю за один присест. Я выдавливаю ее из себя по капле, как герой чеховского письма Суворину по капле выдавливал из себя раба. Она блокирована в моей памяти мощными эмоциональными «защитными заграждениями», воздвигнуть которые потребовало в свое время немалых усилий, и когда я даже теперь приоткрываю их, болезненные воспоминания грозят вырваться наружу  словно гной из проколотого нарыва. Нет, хуже  того - таким сметающим все на своем пути потоком, что я вынуждена тут же «захлопнуть дверь». Это чем-то похоже на то, как вспоминают о прошлом ветераны войн. Это тоже была своего рода война  - невольная...

На этот раз «захлопнуть двери» помогло то, что мой поезд подъезжал к Дублину. Слава богу!  Я с облегчением вздохнула, увидев за окном маленькие домишки неподалеку от Коннолли-стейшн, окутанные вечерней дымкой.

Я ехала в Дублин из Белфаста после работы - читать лекцию о Советском Союзе в ветеранской республиканской организации Финтана. Ехала - и очень боялась: во-первых, потому, что я не привыкла публично выступать, во-вторых, потому, что не знала, какого рода вопросы будут задавать мне, и смогу ли я передать в немногих словах атмосферу, в которой мы жили. Ведь лекция была не о «доктрине Брежнева», а о том, что здесь знают меньше всего - о нашей повседневной жизни. Вернее было бы даже сказать, что о ней ничего не знают совсем, кроме набора внушенных фильмами вроде «Рэмбо» пропагандистских западных штампов. Но, увы, многие уверены, что знают о ней все....

Я так нервничала, что про себя даже желала, чтобы на лекцию никто не пришел. Хотя тогда получилось бы, что я зря старалась.

Мои молитвы, видимо, были частично услышаны, потому что в тот день в Дублине проходил какой-то футбольный матч, и вся молодежь, в том числе и республиканские «птенцы гнезда Финтанова», рванула туда. Но зато на встречу со мной пришла значительная группа республиканских ветеранов- слушателей очень благодарных, имеющих представление о чем я веду речь, и желающих только еще расширить свои познания.

Волнение мое быстро прошло, когда я почувствовала доброжелательную атмосферу в аудитории.

- Если бы мне надо было охарактеризовать повседневную жизнь, атмосферу в Советском Союзе времен моего детства и юности одним словом, - начала я, - я бы, пожалуй, выбрала прилагательное «добрый»...

Зал прислушивался к каждому моему слову. С собой я привезла советские книги, открытки, фотографии -и свою гордость, фотоальбом с портретами всех моих друзей по переписке, изо всех уголков СССР...

И вопросы мне после лекции задавали хорошие- глубокие, вдумчивые и в то же время доброжелательные. Злопыхателей не нашлось.

А потом мы всем залом отправились - правильно, вы уже угадали!- в ближайший паб, продолжать свои дискуссии. Среди слушателей оказался и верный и вечный фермер Фрэнк, который, правда, на лекцию немного запоздал, загоняя коров в хлев на ночь. Он посматривал на многих из моих слушателей с заметным уважением, хотя мне, конечно, как человеку новому, они были совершенно незнакомы.

- Ты знаешь, кто это? - зашептал Фрэнк мне на ухо громогласным шепотом, кивая на моего соседа слева, спокойного немолодого уже дяденьку, который задавал больше всего вопросов и был ко мне, пожалуй, доброжелательнее всех, если не считать Финтана.

- Нет, - честно ответила я.

- Это... , - и он назвал мне какие-то типично ирландские имя и фамилию.Настолько типичные, что они тут же вылетели у меня из головы.

- Все равно не знаю.

Фрэнк посмотрел на меня укоризненно:

- Это же сам заместитель Финтана по инженерной части!

Значение этих его слов я поняла намного позднее. А пока... Пока мы замечательно провели вечер, и у меня появились новые - если не друзья, то во всяком случае, хорошие знакомые.

- Огромное тебе спасибо, Женя!- сказал мне, пожимая мне руку на прощание Финтан, - Ты не представляешь, насколько для нас важны вот такие беседы. Жалко, молодые сегодня не были - это просто такое совпадение с футболом. Если мы тебя еще раз пригласим выступить, теперь уже для них, приедешь?

- Приеду!- теперь уже без тени смущения уверенно сказала я.

***

...Лето уже подходило к концу, а я до сих пор так еще и не была в отпуске. Все было как-то не к спеху. Да и куда мне было ехать одной, зачем? Я заметила, что с тех пор, как поселилась в Ирландии, мне больше не хотелось никуда уезжать. И даже если приходилось, я с тоской смотрела на зеленые поля за иллюминатором самолета и мысленно говорила им:  «Я скоро вернусь!» Наверно, поэтому я решила взять отпуск всего на неделю и провести его там, где отдыхает большинство северных республиканцев - в Донегале. Такую идею мне подал Финтан. Я сняла на неделю коттедж в маленькой прибрежной деревеньке, откуда был виден остров Тори в Атлантическом океане, и уже готовилась к поездке, когда случилось еще одно из ряда вон выходящее событие...

В тот день я, как обычно, рано легла спать. Около двух часов ночи вдруг застрекотал телефон: эсемеска. От Дермота.

«Ты новости видела?»

«Нет, а что?»

«Включи телевизор, как раз сейчас показывают»

С трудом разодрав глаза, спустилась я по лестнице и включила телевизор. С экрана на меня прямо и как-то даже немного напряженно смотрел Финтан. На руках у него были надеты почему-то наручники.

Наручники? Мне показалось, что я еще сплю.

Где это он? Да что случилось?

Я включила звук, прислушалась - да так и села на пол. В мыслях у меня не могло быть, что человек, который стал для меня за эти полтора года таким близким и родным (втайне я почти считала его своим отцом – во всяком случае, в духовно-идеологическом плане), оказывается, сейчас находится от меня за тысячи километров. В далекой Латинской Америке...

Все остальное было несущественно – и что арестовавшие его еще не выяснили, кто он; и что он там делал; и что о нем теперь наговорят по телевизору и напишут в газетах. Зная Финтана не с их слов, я была абсолютно уверена, что чем бы он там ни занимался, это было дело полезное для революции. Для того, чтобы противостоять тем, кто бомбил Югославию и разорял мою собственную страну под красивыми лозунгами «свободы и демократии». Финтан не был пустословом или фантазером. Я почувствовала гордость от того, что могу назвать своим другом такого человека. А я-то недооценивала его, думая, что он уже давно «ушел на пенсию»!

Существенным было теперь только то, что он – там, за океаном, в тюрьме одного из самых оголтелых на том континенте государств. И когда он теперь вернется в Ирландию, неизвестно. И я ничем, абсолютно ничем не могла ему помочь....

Естественно, что никто из нас, даже самые близкие его люди не знали о его поездке. Финнула с детьми в это время путешествовали по Ирландии на машине и узнали о происшедшем, когда на следующее утро пошли в какой-то деревне в магазин за продуктами - и увидели первые полосы газет....

Финнула была очень рассержена и отказывалась говорить о Финтане. Когда ее знакомые приставали к ней с глупыми расспросами типа «Ой, как мне тебя жаль! Ты ведь не знала об этом?», она, зная что все телефоны прослушивались,  взрывалась:

- Конечно, знала. Если хотите знать, это я его туда отправила!

Но за показной сердитостью скрывалось, по-моему, то, что ей по-настоящему было за него страшно. И, честно говоря, в такой стране, как та, где его бросили за решетку, было чего бояться....

На работе я в тот день была в абсолютной прострации. Само собой, я никому не могла рассказать, что случилось - то есть, из новостей-то это и так все знали, но никто не знал, что я знакома с этим человеком, и больше чем просто знакома... Хорошо, что на следующий день у меня начинался отпуск!

***
...Я лежу в постели у открытого окна, за которым убаюкивающе-ласково шумит Атлантический океан. Ни ветерка, хотя еще сегодня утром, побитая песком и брызгами на пляже, я думала, что меня сдует прямо на остров Тори:Ночь кажется теплой, почти тропической, а сам пейзаж - совершенно южным, словно с какой-то рекламной картинки. И хотя я знаю, что это не так - я только что выходила на улицу в аранском свитере, - но по ирландским понятиям на дворе лето, а пожив здесь, учишься не переживать по таким пустякам, как пара градусов температуры воздуха или горстка дождя тебе в лицо.

Я - в Донегале. В том самом таинственном, мистическом Донегале, который кажется раем моим северным друзьям. Я только что выходила на улицу посмотреть на мириады звезд в небе, которые можно так хорошо рассмотреть, несмотря на свет маяка с острова Тори - единственный уличный свет, который отражается на потолке моей комнаты. Я хотела найти хоть одну падающую звезду, чтобы загадать, чтобы все было хорошо у Финтана, по чьему совету я отдыхаю здесь: Я думаю о нем все время. Да и когда же, как не в августе, искать падающие звезды в небе?

Пусть у тебя все будет хорошо, мо кара мор ! Когда ты вернешься домой, в родной Донегал, я буду говорить на твоем родном языке, я обещаю тебе.

...Донегал – это тоже Ольстер.
 
Об этом совсем не думаешь, когда приезжаешь сюда. На самом деле, географически, это самое северное из 32 ирландских графств. Именно здесь находится самая северная точка острова - мыс Малин Хед. Донегалу, когда-то так сильно пострадавшему от "картофельного голода", что он потерял значительную часть своего населения умершими и иммигрировавшими, как это ни странно и ни противоречиво, "повезло": его католическое население на начало 20х годов 20 века продолжало превышать протестантских колонистов, и его не захотели включать в "Северную Ирландию". Хотя и здесь есть свои оранжисты, марширующие раз в год в одном из здешних поселков, это является для местных жителей безобидной экзотикой: они составляют ничтожный процент населения, а большинство донегальских протестантов считает себя ирландцами, и в донегальских Гэлтахт часто можно увидеть вывески на ирландском языке над магазинчиками с явно шотландскими по происхождению фамилями - Макинтайр, Макфадден… Донегал - классический пример того, что представители обеих общин могут прекрасно жить в мире. Если нет поблизости подстрекающего их в своих интересах британского империализма.

Значительное количество протестантов проживает и в других графствах Ольстера, оставшихся за Ирландской республикой после раздела ее территории: Каване и Монагане. И хотя мне известны случаи "Ромео и Джульетты" в Монагане на почве происхождения, как правило, они кончаются мирно, а на мой вопрос, есть ли какие-то трения между общинами в приграничных графствах, фермер Фрэнк ответил, что, пожалуй, нет. За исключением того, что протестанты - из чувства солидарности - предпочитают делать покупки в лавочках, принадлежащих одному из них: Но разве это можно даже близко сравнить с тем зоопарком, в который превратили 6 графств британцы?

За время жизни в Ирландии я успела побывать здесь почти везде. Донегал оставался одним из немногих малознакомых мне уголков. Побывать здесь я мечтала уже давно: этот край - своего рода "республиканская Ривьера". Кого ни спроси в сентябре, где они отдыхали летом, почти все республиканцы назовут Донегал. Всем им дает новый заряд бодрости на предстоящий год этот красивый и суровый край, глядя на который, невольно вспоминаешь песню Кола Бельды: "Если ты полюбишь Север, не разлюбишь никогда!"

Это было одной из причин, побудивших меня увидеть Донегал собственными глазами: что такого особенного в нем, что дает столько сил и вдохновения этим людям в их нелегкой борьбе? Я хотела сама почувствовать, что он значит для человека, который приезжает сюда из 6 графств.

Другой причиной, как я уже говорила, был совет Финтана - одного из немногих людей, с кем я могла поделиться своими самыми сокровенными мыслями, чувствами и даже фрустрациями..

- Мне надоело быть "экзотическим животным"! Я просто хочу быть одной из вас! - сказала я ему за кухонным столом, когда он, по обыкновению, готовил для меня чай. И он, сам уроженец этих мест, посоветовал мне провести отпуск в Фалькаре, походить по здешним пабам и пообщаться с местными людьми.

- Вот увидишь, все станет другим после этого! Все образуется! - до сих пор звучит у меня в ушах его негромкий спокойный голос.

Его нет рядом. Его жизнь сейчас напоминает мою несколько лет тому назад, - когда каждый день казался дурным сном, плохим дешевым голливудским фильмом. Но все кошмарные сны когда-то кончаются - и я теперь знаю это. И я искала сегодня ночью в небе падающую звезду - для того, чтобы этот его дурной сон кончился поскорее. ..

Чем знаменит Донегал? Конечно же, своими длинными песчаными пляжами, которые на открытках так похожи на антильские (если бы не крытые соломой старые ирландские коттеджи на заднем плане). Конечно же, Гэлтахтом : именно в Донегале сохранилось, наряду с Коннемарой, наибольшее количество районов, где люди до сих пор еще говорят по-ирландски! Это породило здесь настоящее паломничество тех, кто стремится, вопреки практицизму сегодняшней жизни, выучить свой подлинный язык - язык своих предков. Летом по всему Донегалу открыты специальные школы - как для детей, так и для взрослых, в которых можно обновить свои познания в ирландском языке или начать учить его с нуля. Приезжают сюда для этого люди и из Америки, Голландии и других стран. А для подростков в Гэлтахте Донегала организуются специальные летние курсы, на которых за все время пребывания на них запрещается говорить по-английски. Ошибка прощается только на первый раз: пойманные во второй раз беспощадно посылаются домой, и нет большего стыда для ирландской семьи, чем такое вот преждевременное возвращение!
Не обходится и без курьезов: как рассказывала мне Мэри, одна из моих знакомых, когда она в ее отрочество была в Донегале на таком курсе, у одного из ее друзей начался приступ аппендицита. Никто не знал, как будет по-ирландски аппендицит - и бедняжка чуть не умер, пока Мэри не завопила, наконец: "Доктор! Ан оспидал !", и учителя не разобрались, что к чему.

Вам кажется это крайностью? А Вы знакомы с тем, как "милые и чрезвычайно цивилизованные", как нас заверяет сегодня наша пресса, англичане насильно отучали ирландцев от их родного языка? Еще 100-150 лет назад Гэлтахт был значительно больше. Как пишет английская писательница Лиз Кертис в своей книге "Все та же старая история: корни антиирландского расизма", "когда в 1831 году была введена так называемая "национальная" система образования - названная позднее поэтом-революционером Пориком Пирсом "орудием убийства": ирландскому языку в ней не было места, и он быстро начал вымирать. Ирландские дети должны были носить на шее особую табличку: каждый раз, когда ребенок говорил по-ирландски, на табличке делалась зарубка, и в конце дня его наказывали соответственно числу зарубок". Причем дети должны были доносить друг на друга - чтобы сильнее наказали не тебя, а другого....

Мой первый день в Донегале прошел хаотично - как проходит хаотично все там, где находится фермер Фрэнк.  Он вызвался быть моим шофером на день, и мы договорились встретиться в столице Донегала - Леттеркенни, куда на автобусе еще можно было добраться. К моему удивлению, на этот раз он приехал вовремя. Часто Фрэнк ведет себя вроде Карлсона который живет на крыше: "Я же сказал, что прилечу приблизительно? Так оно и вышло - я прилетел приблизительно!" и обижаться на него при этом невозможно.

И на этот раз он, как обычно, был полон планов. Мне хотелось всего лишь добраться до места своего отдыха, но Фрэнк вызвался "показать мне Донегал". Что заняло у него полтора дня. Остается только надеяться, что его коровы от этого не пострадали!

Для начала мы раз пять пытались выехать из Леттеркенни. При этом я каждый раз осторожно указывала ему, что он выбирает не ту дорогу, - а он каждый раз хватался при этом за голову и производил звук, подобный Юрию Никулину в "Бриллиантовой руке", когда ему указывают, что негоже прятать пистолет под летней кепочкой. Фрэнк - из тех, кто непременно напарывается на засаду даже там, где ее нет …

Он своего рода олицетворение медлительной, неторопливой сельской Ирландии, и с ним надо иметь ангельское терпение, если вы - вечно торопящийся горожанин. Правда, машину он водит почти как Шумахер - ветер свистит в ушах и начинает закладывать под ложечкой. При этом он, увлекшись разговором, периодически отрывает обе руки от руля, описывая что-то, - до тех пор, пока машина не влетает с размаху в яму или он не бывает вынужден затормозить так, что ты чудом не вылетаешь сквозь лобовое стекло. Однако сердиться на него за это тоже никак не получается - потому что тут же следует обезоруживающее "sorry "…

Когда нам наконец удалось после долгих трудов выбраться из Леттеркенни, погода испортилась. Мне захотелось увидеть самую северную точку Ирландии - мыс Малин Хед на полуострове Инишовен, и мы рванули - по-другому не скажешь! - туда, зачастую по таким узеньким тропинкам, что я была уверена, что мы заблудимся. Однако мой Сусанин меня не подвел! Раза три мы еще заезжали на Север - через границу - никак не могли найти дорогу вокруг Дерри на Бункрану. Граница здесь еще менее заметна, чем по дороге он Дублина на Белфаст: здесь ее вообще практически нет. Недаром деррийские магазины принимают к обращению южные деньги, да еще по курсу 1:1: больше мороки с обменом.

Сам Малин Хед меня разочаровал. Мы сфотографировали метеостанцию и вышли на высокий мыс, на котором красовались три уродливых бетонных сооружения, напоминавших заброшенные автобусные остановки хрущевских времен. Зачем они там были построены, мне так и не стало ясно. Может быть, для того, чтобы туристы могли прятаться от дождя? Внизу виднелся сам выступающий в море мыс, до которого стремились добраться самые спортивные. На нем камнями было выложено гигантское "Эйре", а также имена многочисленных побывавших здесь путешественников, включая некую Елену русскими буквами.

Когда мы выехали с Малин Хеда, начался проливной дождь. Горные одичавшие овцы неспешно трусили по дороге, не обращая никакого внимания на гудевшие им машины. Инишовен в целом выглядел довольно мрачно, и я была рада, когда мы оставили его и Бункрану позади и устремились в более красочную часть Донегала - Ратмуллен, Милфорд и Портсалон. Погода тоже улучшилась, выглянуло солнышко, позволившее мне оценить всю красоту здешнего побережья. Правда, до этого неутомимый Фрэнк еще успел настоять на своем и завезти меня к древнему памятнику между Дерри и Леттеркенни, - круглому форту конца бронзового - начала железного века - бывшей резиденции королей Ольстера О' Нилов. Он оказался стоящим на высоком холме белокаменным сооружением, напоминавшим наш старый Кремль (можно было подняться на стены и походить по ним, сверху было видно по меньшей мере пол-Донегала), только гораздо более древним. Я насмерть замерзла на этих стенах и отогрелась только уже ближе к Дунфанаги.

Донегал действительно красив, но я не могла оценить его полностью пока не побыла в нем пару дней. Например, места, где я живу, тоже красивы, - и я долгое время не могла понять, почему же все без исключения мои друзья хотят отдыхать в Донегале, когда у нас и красиво, и ближе к дому. И только на третий день своего пребывания в Минларе (так называлась деревня, в который я сняла себе на неделю "дачку") поняла: когда вся прониклась спокойствием этих мест. Позади, в каком-то ином мире остались, словно в дурном сне, ежедневно взрываемые и еженощно бросаемые в окна тех, кто "не угодил" сделанные из водопроводных труб лоялистские бомбы, ежедневные депрессивные сводки новостей - об избиениях и поджогах, о парадах и угрозах, само чувство угнетенности, висящее в тяжелом воздухе: когда не можешь сказать вслух все, что думаешь, когда идешь по улице, внутренне напрягшись, когда вокруг тебя снуют взад-вперед натовские броневички.

Если бы я приехала отдыхать в Донегал из Дублина, а не из Северной Ирландии, я никогда не смогла бы понять того, что он значит для моих друзей - СВОБОДУ!
Нормальность жизни такой, какой она должна быть для всех. И какой она, без сомнения, была бы и на Севере, - если бы не "добренькие" английские "миротворцы" с их натравливанием людей разных национальностей друг на друга, в многовековом опыте чего они так преуспели, от Ольстера и Ближнего Востока до Зимбабве и Фиджи!

Уже начинало темнеть, когда мы добрались до Фалькарры - деревни, посетить которую так советовал мне Финтан. Как-то не вязалось в голове, что мы находились далеко на Севере - настолько южная, курортная обстановка была вокруг: От Фалькарры рукой подать до Гортахорка, в котором находятся летние дома многих известных деятелей республиканского движения. Гортахорк - маленькая деревня на берегу замкнутого почти кольцом залива, который в период отливов практически становится сухим. По данным переписи населения, здесь живет всего 123 человека. Конечно же, все знают друг друга.  Дух захватывает, когда проезжаешь маленький утопающий в зелени Гортахотк и оказываешься на горных, похожих на крымские дорогах, с которых открывается вид на необозримые просторы Атлантики и длинные, ослепительно-желтые, без единого камешка донегальские песчаные пляжи… Если бы еще вода была теплой!

Минлара находится всего в 5 километрах от Гортахорка. Маленькая деревушка делится на Верхний Город (над шоссе) и Нижный Город (под шоссе, ближе к океану). Между Гортахорком и Минларой - маленький причал, откуда ежедневно уходят катера на остров Тори - один из самых интересных  уголков традиционной Ирландии.

Коттедж, в котором я провела ту неделю, был совсем новенький. В этих суровых северных местах, как и в нашем Крыму, местные жители пытаются заработать на год вперед сдаванием жилья туристам на лето. Я решила устроиться в комнате на чердаке - оттуда не только видно океан, но, если спать с открытым окном, можно убаюкиваться его шумом. Я надеялась что за эту неделю мне тоже удастся отключиться от всего, но меня продолжали преследовать новости. Хотела бы я оказаться хоть на недельку там, где нет ни телевизоров, ни радио, ни газет! И хотя я намеренно не включала телевизор, Дермот все равно находил способ изложить мне последние известия - по телефону…

К вечеру первого своего дня в Минларе я заснула после всего свежего воздуха как убитая, твердо намереваясь наутро осмотреть пешком все окрестности и съездить на остров Тори
.Но этим моим планам не суждено сбыться на следующее утро. Разбудили меня завывание почти ураганного ветра, плеск волн и стук дождя по крыше.

Открывающаяся из окна картинка напомнила старую детскую считалку: "Море волнуется раз, море волнуется два…". Ничего не оставалось делать - только ждать хотя бы прекращения дождя: я не взяла с собой плащ, а городской зонтик по донегальской стихии - это чистое самоубийство. Дело не в том, что тебя осмеют бывалые сельские жители: дело в том, что, даже если тебя не собьет с ног и не унесет в воздух, подобно Мэри Поппинс, этот твой зонтик просто пару раз вывернет в разные стороны у тебя в руках, - и от него останутся рожки да ножки: А ты все равно вымокнешь до ниточки.

Я честно подождала, пока дождик кончится. Когда со всех сторон засветило ласковое солнышко, а в небе не осталось ни облачка, я осторожно открыла дверь… Тепло! Ура!
Первый катер на остров Тори отходил по расписанию в 11:30, и я поспешила к гавани. Дул ветерок, но, в общем-то, вполне, по-моему, терпимый. Велико же было мое разочарование, когда я увидела бумажку на дверях сарая, в котором продавались билеты на Тори, что сегодня все рейсы отменены в связи с погодными условиями! Я, конечно же, свалила это на емелеподобную ирландскую лень, - и, недовольно ворча, двинулась в сторону пляжа: хоть вдоль океана погуляю, раз больше делать нечего. Волн на море почти не было, и мне, честное слово, было непонятно, о каких таких метеоусловиях можно говорить, оправдывая отмену рейсов.

Всего лишь минут через 20 я не только поняла всю мудрость ирландцев и призналась самой себе в том, что я - не морской человек, но и проклинала свое решение выйти на прогулку: ветер на побережье достигал почти ураганной силы. Волн в океане действительно почти не было видно: ветер дул с противоположной стороны и сдувал их обратно еще до того, как они успевали достичь берег. Но если оказаться в такой момент на воде на лодке или даже в катере, их как пить дать перевернуло бы набок! Пока я шла по направлению к песчаной косе, почти соединяющей берег с островом Инишбофин, на котором виднелся с десяток беленьких домиков, идти было еще можно. Когда же я повернула обратно, несмотря на всю воду кругом, мне быстро начало казаться, что я нахожусь в пустыне Каракумы: ноги завязали в песке, ветер относил тебя обратно после каждых нескольких шагов, а по пляжу струилась удивительная "мокрая" поземка: как у нас в феврале бывает поземка из снега, так здесь она была из смеси воды и песка. Было видно, как вода "бежит" тебе навстречу, а периодически, когда вокруг становилось посуше, она превращалась в потоки песка, который с неимоверной силой хлестал тебе в лицо. Одно ухо мое оказалось совершенно забитым песком, другое - залитым водой. Самое милое начиналось, когда при всем при этом - и при продолжающемся солнышке! - с неба начинал хлестать мелкий, противный дождик, недостаточный для того, чтобы открывать зонтик (тем более что не хотелось рисковать, чтобы тебя унесло в пучину!), но вполне достаточный для того, чтобы вымокнуть до нитки! Ветер начал менять направление с каждым порывом: Представьте себе все вышеописанное одновременно - и тем из вас, кто когда-нибудь пользовался лаком для волос, вполне по силам представить себе, в каком виде я добралась до дому…

Недаром меня испугался даже бывалый местный рыбак, который в это время сидел на берегу по горло в деревянном ящике, полном живых гигантских крабов! Он вылавливал эти клешнявые вонючие создания оттуда по одному и бросал в ящик со льдом - их надо было довезти живыми до Испании. При виде меня рыбак этот чуть было не нырнул в свой ящик с головой! Нет, Донегал определенно не позволяет городской женщине хорошо выглядеть…

До дома я добралась вся избитая дождем и ветром. Было такое чувство, словно в моем теле переломана каждая косточка. Поднимаясь вверх по склону от причала, я наконец плюнула на то, как я выгляжу и что обо мне подумают окружающие - и для снятия стресса перешла на "подножный корм". Весь склон наглухо оброс зарослями ежевики - похожей на малину, только черной и кисловатой, - и я, не обращая внимания на слипшиеся столбом на голове волосы и на мокрую обувь, напустилась на ягоды: Холодный дождик с солнечного неба, как и днем раньше, помог мне остудить свой пыл и вновь начать думать трезво.  И уже подходя к дому в хлюпающих кроссовках и продолжая вытряхивать воду из одного уха и песок из другого, я твердо поняла: того, кто вырос в таких погодных условиях, никакая латиноамериканская тюрьма не возьмет!

К следующему утру ветер совсем притих, и катер возобновил свои рейсы на остров Тори. Катер этот - маленький, синий, - был похож на катерок из нашего мультфильма с песенкой про Чунга-Чангу. Почти как живое существо.

На пристань я пришла слишком рано и поэтому решила опять пройтись вдоль пляжа. Ну не верилось мне, что мое мерзкое ощущение от первого дня может повториться!
На самом деле, ветер был значительно слабее. Хотя в ушах и продолжало гудеть всю дорогу. За ночь на пляж нанесло-таки булыжников, причем довольно здоровых. Здесь же валялись какие-то невиданные водоросли, похожие на целые деревья! Мне захотелось дойти до самого краешка, до того места, где дюны обрываются, а песчаная коса уходит в океан. Из-за этого я чуть не опоздала-таки на катер, хотя до краешка дошла - и убедилась, что за поворотом делается еще только интереснее! "Долгую дорогу в дюнах" пришлось отложить на следующий день…

С радостными воплями соскочили с катера на землю немцы, чей "фольксваген" стоял на причале вот уже пару дней: они застряли на Тори из-за погоды и, судя по их лицам, уже и не чаяли вернуться в "цивилизованный" мир! Пока они ласкали свою машину, которую, конечно же, никто не тронул (в Минларе никто даже двери домов не запирает!), я как раз успела купить билет в сарае и добежать до палубы.

На Тори ездят в основном туристы - и любители ирландского языка. Тех, кто хочет немного больше узнать о его прошлом, можно отослать к предисловию к книге Кевина Тулиса, чьи предки были отсюда родом, - "Сердце бунтаря". Там он рассказывает о том, как Тори был последним клочком земли на западном побережье Ольстера, куда были согнаны выжившие самые гордые и непокорные его жители, и о том, как перебивались они там столетиями: мужчины уходили на заработки в Шотландию почти на 9 месяцев в году, возвращались с деньгами летом, давали их семье (где обычно к тому времени рождался новый ребенок) на год вперед, а когда кончалось лето, уезжали вновь - а женщины и дети с Тори зимой были вынуждены жить попрошайничеством… На острове часто свирепствовал голод. Это и не удивительно: земля здесь - почти сплошной камень, даже деревья не растут. Удивительно даже в наши дни, как здесь могут выжить люди.
Но - живут! Летом по несколько раз в день приходит катер, зимой - в зависимости от погоды… Сейчас ирландское правительство планирует начать зимние рейсы на остров вертолетом. Недавно здесь открылось отремонтированное здание местной школы. Правда, учителей здесь катастрофически не хватает. Жители Тори до сих пор в повседневной жизни пользуются ирландским языком. Именно здесь я впервые услышала его "в натуре", - и это было вам не вымученно-выученное "диа дыч ", которым меня встречали на дороге в Минларе отправленные туда на лето подростки!

Путешествие морем заняло минут 50. Я стояла на палубе, и катерок изрядно швыряло вниз и вверх, хотя волны и были маленькими. Сначала было как-то неуютно, но под конец я втянулась, и мне даже понравилось. На пристани на Тори нас ждал старый местный морской волк, который приветствовал новоприбывших: "Фалче !"Большинство туристов приезжает сюда на день, но есть и такие, кто останавливается на целую неделю. На острове есть один отель, один хостел и пара "би-энд-би" (частных гостиниц на дому). По вечерам в единственном местном пабе, который с виду тоже напоминает сарай, и называется даже не пабом, а местным клубом, разжигают торфяной огонь в очаге - и начинается вечер местного фольклора… Такого, какого не увидишь больше в замызганном туристами Дублине или даже Голуэе! Люди не только поют и пляшут, но и рассказывают истории и легенды, - и все это на ирландском языке: Ради этого стоит остаться здесь хотя бы на 1 вечер!

Ночью остров совершенно изолирован от Большой Земли, которую здесь называют словом "Land": последний катер отходит отсюда в 6 вечера. Правда, по ночам Тори освещают электрические огни фонарей - от одного ее поселка, Западного Города до другого, более маленького Восточного Города. От одного до другого вполне можно дойти пешком, хотя некоторые туристы берут напрокат велосипеды у предприимчивых островитян. Все - главная гавань, магазинчик, отель, кафе, клуб - сосредоточено в Западном Городе. Восточный - это всего несколько домов, которые обрываются у почти совсем отделенной от острова его "дикой" части, чьи обрывистые скалы не уступают по красоте знаменитым скалам Мохер.

Есть у островитян и автомобили: всего около десятка машин, большинство из них - такие старые, что на "материке" ими не разрешили бы и пользоваться, как с южными, так и с северными номерами, они, казалось ездили вокруг тебя кругами, пока ты осматривала остров. Дело в том, что так местные подростки учатся водить машину, а чем еще здесь днем можно развлечься, кроме как "слежкой" за туристами?

Первое впечатление от Западного Города - сельская лавочка, "шопа ан фобал" ("народный магазин"), как гордо гласила вывеска. Она была действительно похожа на наше российское сельпо, где все продавалось в куче. Внутри было темно, пахло, как ни странно, бананами, которые продавались тут же, а продавец - симпатичный кудрявый брюнет не первой свежести - беседовал со своими покупательницами по-ирландски. Я попыталась "обслужиться" тоже на ирландском, благо числа и как сказать "спасибо" я знаю. Мои попытки вызвали у продавца и других островитянок доброжелательное "май ху!" (молодец!).

"Шопа" закрылась уже часа в три, а "шопадор " лихо промчался мимо меня на старом джипе, когда я возвращалась из Восточного Города на пристань, и на ходу оторвал в приветствии одну ладонь от руля, как в Ирландии принято приветствовать всех проходящих мимо - знакомых и незнакомых…

Улицы на Тори - не везде асфальтированные, многие дома заброшены, многие - наоборот, только строятся… Знаменит остров местными художниками, а также тем, что когда-то здесь жила особая секта, которая расслаблялась… криками.
По мнению ее членов, живших здесь в поле между Западным и Восточным Городами, так они выгоняли из себя негативные эмоции. Не всем жителям Тори это было по душе, и секту "изгнали". Все, что осталось от нее на Тори сегодня, - это один из таких заброшенных вагончиков на каменистом поле, заросшем фиолетовым вереском… А секта перебралась в Латинскую Америку, где ее члены организовали собственную органическую ферму.

Посреди Западного Города возвышаются останки высокой башни, подобной тем, которые можно увидеть по всей Ирландии, например, в Глендалох. Есть здесь и пара других древних памятников , и старое кладбище для местных жителей, и церковь. В конце улицы находится кафе с меню обычным для любого ирландского маленького ресторанчика. Внешне оно неуловимо напоминает наши сельские столовые тех времен, когда нас посылали на работу в колхоз. Обслуживают туристов всего две женщины - быстрые, ловкие, проворные, внешне тоже очень похожие на русских деревенских женщин, "кровь с молоком".

Клуб - последнее здание на улице, за ним - пустынная местность до самого маяка, того самого, что светит мне по ночам в окно в Минларе.  Туристы разбредаются по городку, кто-то хочет поесть, кто-то - купить картину, кто-то - просто полежать на травке, и мало кто отваживается пойти за Восточный Город: до скал добираются только самые большие любители приключений. А зря. Ведь именно это, на мой взгляд, - самая большая природная красота этого сурового острова. Тем более, что нам повезло быть здесь в хорошую погоду - и упускать такой шанс просто грех.

"О скалы грозные дробятся с ревом волны...»Именно эти строчки из "Арии варяжского гостя"  из оперы «Садко» пришли мне на ум, когда я оказалась на необитаемой части острова Тори - на скалах. И идти по ним было на удивление легко, серые камни под ногами поросли низким розовым вереском, и оставалось только прыгать с одного каменного плато на другое.

Впереди меня на некотором расстоянии на тропинке виднелись еще 2-3 туристские фигурки. На некотором расстоянии друг от друга - галантно позволяя друг другу почувствовать себя одиноким странником, завидевшим нежную фиалку на горизонте. На вершине каменистого склона было сложено из плоских серых камней несколько пирамидок: непонятно, то ли древними жителями здешних мест, то ли романтичными туристами, подделывающимися под них. Каждый вновь добравшийся до вершины клал в пирамидку новый камень… Склон был достаточно пологим и блестел на солнце от протекавших по нему между ветками вереска ручейков. Солнышко отражалось от этих плоских камней - и совершенно незаметно для меня самой сожгло мне лицо! Обнаружила я это только под вечер, уже в Минларе.

Трудно было представить себе, что когда в общем-то без большого труда доберешься до вершины, с другой стороны тебя ожидает настоящая пропасть над глубокой океанской пучиной! Когда я добралась туда и посмотрела вниз, в сторону моря, у меня закружилась голова… Скалы высотой не меньше чем c 7-этажный дом резко обрывались над темно-голубыми волнами с белыми гребешками где-то там далеко внизу… Они образовывали причудливые заливчики, закрытые от океана почти с 3 сторон, в которые с грохотом врывался прибой. Посреди одной из таких бухточек виднелась скала, удивительно напоминающая всплывающую подводную лодку… Скалы были буквально облеплены морем горланящих птиц всех сортов.
Туристы предпочитали любоваться всей этой красотой на расстоянии друг от друга. С другой стороны, внизу под склоном начинался, словно в слоеном пироге, другой "слой" обрывов. Здесь же была тихая бухточка с пристанью для рыбаков Восточного города.
Да тут только кино снимать!

Когда-то в 70е годы ирландские власти пытались переселить жителей Тори на "Большую Землю", но те начали такие бурные акции протеста, что от этой затеи пришлось отказаться. Тогда же здесь образовалась "коммуна" художников-примитивистов, которые и по сей день здесь живут и творят. И продают свои картины туристам, а также демонстрируют их в местной картинной галерее…

Я чуть не опоздала на катерок - слишком долго пришлось ждать в кафе печеную картошку. Если бы опоздала, пришлось бы здесь заночевать! В обратный путь я отправилась, гордо стоя на корме судна. "Врагу не сдается наш гордый «Варяг!" – крутилось в голове. И совершенно напрасно я приняла там такую гордую позицию, потому что уже минут через 15, когда наш "Варяг" разрезал носом первую волну, меня с головы до ног окатило из холодного, как погреб, океана! Стоявшие рядом со мной старушки завизжали и ретировались в кабину. Но я - человек упрямый - продолжала стоять там, в результате чего пока мы добрались до берега, меня окатило еще раз 5 и на мне не осталось ни одной сухой нитки… Но холодно не было: ведь на Тори я обгорела, и меня, наоборот, бросало в жар!

При приближении к берегу нас ожидал "приятный сюрприз": начался отлив, да такой мощности, что пристань обнажилась почти до самого дна, и возможности подойти к ней у катера не было ни малейшей. Он тихонечко бросил якорь где-то в миле от берега, а навстречу нам устремилась с тарахтением допотопная рыбацкая лодка, в которую нам и предстояло пересесть…

Нам велели надеть броне… извините, спасательные жилеты. А потом рыбаки поддерживали нас за руки, а мы по одному спрыгивали в эти лодку с маленькой лесенки на борту катера. Самое захватывающее дух происходило, когда ты уже сидел в лодке, а в нее прыгал кто-нибудь новый : она так накренялась на один борт, что казалось: еще одно движение, и не миновать нам судьбы «Титаника»!

Нас набилось в эту лодку как муравьев (всего ей пришлось делать 3 или 4 рейса), она погрузилась в воду почти по самый бортик… Но рыбаки продолжали оставаться такими же невозмутимыми. Когда им показалось, что больше "Боливар уже не вывезет", один из них завел мотор и мы так резко рванули с места, что пожилые американцы сзади меня чуть не выпали за борт.

- Да, Салли, это тебе не Карибское море! - сказал один из них чуть не потерявшей вставную челюсть жене. Последовавшие за этим 10 минут показались мне вечностью. Хотя вокруг царил почти полный штиль, когда даже легкая волна ласково плескала нам в борт, она казалась настоящим цунами! И когда нас наконец за руки вытянули из этой лодки на берег, у многих дрожали коленки…

- Какая экзотика! - воскликнула Салли.

Когда я добралась до дома, не хотелось делать больше ничего - только упасть и спать богатырским сном, на все оставшиеся 3,5 дня! Но я пересилила себя и включила телевизор…

…"В графстве Антрим лоялисты сегодня ночью взорвали  бомбу. Полиция подтверждает сектантский мотив нападения. Католическая церковь была подожжена ближе к утру…"

Боже мой, смотришь на все это - и на даму из СДЛП, умудряющуюся при этом спрашивать с совершенно серьезным и невозмутимым лицом: "Так что же все-таки произошло там, в Латинской Америке? Это же так важно для мирного процесса!" - и думаешь: неужели надо будет всего через несколько дней возвращаться в этот зверинец?

Квартирная хозяйка - медсестра - сказала мне, что через Минлару даже автобус ходит. Целых два раз в день!

В четверг утром я проснулась с твердым намерением посетить Фалькару и совершить "паломничество" в Гортахорк. Когда я спустилась на кухню пить чай, то к ужасу своему обнаружила, что красивые ракушки - розовые, желтые, полосатые, - которые я вчера вечером насобирала на травке в дюнах, где гуляли коровки, а ракушками этими были унизаны почти все травинки, и коровки ели травку прямо с ними, - так вот, эти ракушки ожили и разбрелись по столу! Вчера они казались мертвыми, но сегодня их обитатели проснулись и выползли поразмяться… Оказалось, что это даже не моллюски, а обыкновенные улитки! С отчаянным визгом я начала ловить их и нежно выбрасывать за окошко. Это отняло у меня минут 15.

Автобус в сельской Ирландии тоже ходит как Карлсон - приблизительно. Когда я поднялась в "верхний город", я увидела, что у обочины сидит одинокий экзотического вида ирландский фермер с обветренным загорелым лицом. На мой вопрос, во сколько будет автобус, он ответил примерно как старики в фильме "Белое солнце пустыни" - красноармейцу Сухову: "Давно здесь сидим…" - и это все, чего мне удалось от него добиться.

Я пошла на почту и в единственный в Минларе магазинчик, которые были тут же у обочины - посмотреть, что и как. На почте никого не было, а в окно были видны пачки денег на столе. У нас, да и в Дублине тоже это окно давно уже оказалось бы разбитым! В магазинчике было тесно, продавались среди прочего "набора сельпо" какие-то совершенно экзотические провинциальные газеты. Народ в магазинчике говорил между собой по-ирландски… Кстати, моя хозяйка рассказала мне, что в школе ее детям государство приплачивает за знание ирландского языка по нескольку сотен фунтов в год, а тем, кто решает поселиться в Гэлтахте, государство помогает денежной ссудой на жилье.

Автобус пришел в половине 11-го вместо 10-и. Он был старый и битком набит говорящими по-ирландски бабушками, которые ехали в Фалькару за покупками. Ехал он из Данглоу. Бабушки верещали, из их речи мне не было понятно ни слова, за исключением вдруг промелькивающих "агус" (и) или "го май" (все в порядке), за окном светило солнышко, мелькали традиционные коттеджи, крытые соломой, и уже минут через десять мы были в Гортахорке. В народе Гортахорк и окрестности теперь так и называют - "Коста Дель Прово ". В прошлом году в адрес Гортахорка меня питали чувства типа "увидеть Гортахорк и умереть", - но все хорошо делать вовремя, и сейчас я даже удивлялась на себя, что во мне ну совершенно ничего не трепещет…

Фалькара была "возвращением в цивилизованный мир": магазины, в которых тебя пытаются обсчитать! И не один, а много. Именно в здешние пабы походить по вечерам советовал мне Финтан. Нет, увы, за отсутствием транспорта я такой возможности была лишена. Я накупила всяких "благ цивилизации", недоступных в Минларе, типа готовой жареной курятины, и успела на 12-ти часовой автобус....

...И все-таки и в Донегале мне не было покоя. Вместо того, чтобы спокойно отсыпаться по утрам и общаться с отдыхающими республиканцами в пабе по вечерам, по вечерам я часами ворочалась в постели, считая на небе звезды через окно, проделанное в крыше, а по утрам просыпалась ни свет, ни заря и бесцельно бродила по окрестным тропинкам, поедая на ходу попадающиеся по дороге в огромных количествах ягоды ежевики.

Я пробовала, как вы сами видите, все - ездила на катере на остров Тори, залезала там на скалы, бродила часами по бескрайнему пустому после отлива заливу в Гортахорке, прячась от океанского ветра за высокими дюнами... Но ничего не помогало: я думала только о Финтане. Когда вечером на небе зажигались звезды, я размышляла о том, а какие звезды там, где он сейчас: такие же, как у нас, или другие из-за близости к экватору. Когда я просыпалась утром, я думала о том, скоро ли мы его теперь увидим...

Так ничего и не вышло из этого моего отдыха. Мне не отдыхалось, не сиделось на месте.

Мне очень не хватало Финтана. Его мудрого совета, его спокойного тона, его уверенности в том, что справедливость на нашей планете восторжествует.

Когда я вернулась, было очень трудно настроиться на деловой темп после спокойной, сонной донегальской деревушки с ее единственным магазинчиком, совмещенным с почтой. А еще – хоть я и перебралась на Север уже некоторое время назад, только теперь я, пожалуй, начала в полной мере ощущать, насколько ненормален мир, в котором я живу: как только пересекаешь невидимую границу его с Югом, то тут же чувствуешь облегчение. Это был мир, где в порядке вещей были поджоги, отстрелы, шпики, избиения (кажется, ничего другого здесь в новостях и не показывают) - и невозможность было высказывать в открытую свои мысли. Здесь тебе грозила за это не какая-нибудь разборка на партсобрании – пуля в лоб. После Советского Союза и даже после Голландии к этому было трудно привыкнуть. Но было надо - и не для того, чтобы с этим смиряться, а именно для того, чтобы такое положение вещей в конечном итоге изменить. И я продолжала работать, брать свои интервью, делая для себя при этом заметки в памяти и не проявляя вслух гнева, когда я в очередной раз сталкивалась с интеллектуальным и моральным средневековьем...

***
…Виллем - длинный, тощий, чем-то напоминающий Кощея Бессмертного из детской сказки “Новогодные приключения Маши и Вити”, только не такой симпатичный – сидит у окна и курит. Он потягивает кофе в голландском стиле – крепкий, с молоком, но почти черный, с сахаром, но почти несладкий. 

Когда живешь в Голландии, поневоле начинаешь думать, что голландцам жалко молока или сахара. Но им действительно нравится такой кофе, а мы с Виллемом – вовсе не в Голландии. Мы сидим в фойе самой часто взрываемой в прошлом гостиницы в Белфасте.

Виллем польшен моим вниманием к нему – тем, что я узнала о нем и решила взять у него интервью для ирландского радио. Ведь хотя он сам и считает себя радиожурналистом, его подлинной профессиональной “гражданской” специальностью был звукотехник на радио.
Виллем - голландец, и мы говорим по-голландски. К его большому удовольствию: приятно все-таки, когда вдали от дома незнакомый тебе человек вдруг заговаривает на твоем родном языке.

Виллем начал рассказ о себе с воспоминаний о детстве в далекой голландской провинции. Потом перешёл к собственно работе на радио. В Голландии Виллем  был социалистом. Не настоящим социалистом, конечно, а сторником голландских “лейбористов”. В Северной Ирландии его симпатии повернулись на сторону местных фашистов. Не побоюсь использовать этот термин и называть вещи своими именами.

Приехал он сюда, в общем-то, из финансовых соображений: где работать «вольному журналисту»? В Израиле все “места под солнцем” голландскими журналистами уже  раcхватаны, а “кушать хочется всегда”: надо же как-то зарабатывать на жизнь. Вот Виллем  и решил попробовать для себя менее горячую точку: Белфаст.

- Ну и как, зарабатывается?

Виллем  не улавливает иронии в моем голосе. Голландцы вообще славятся тем, что все воспринимают буквально – и мне самой приходилось бороться в себе с этой чертой после того, как я прожила в Нидерландах много лет. В Ирландии ничего воспринимать буквально нельзя. Во всяком случае, если ты хочешь её понять…

Он увлеченно начинает рассказывать мне о гонорарах. Когда что-нибудь случается – ну, какой-нибудь мощный взрыв, какой-нибудь очередной кризис в мирном процессе, очередной разгон демократически избранных местных органов власти колониaльными наместниками, - то Виллему удается быстренько запродать свой репортаж и получить круглую сумму. В другие времена ему бывает туго, и приходится затянуть пояс на и без того тощей талии. Сегодня он при деньгах, и чтобы продемонстрировать мне это, он заказывает нам обоим по ирландскому кофе – с виски…

После второй чашки ирландского кофе непривычного к виски голландца начинает тянуть на подвиги, и он стремится произвести на меня впечатление. Он рассказывает , каких местных знаменитостей ему довелось интервьюировать. Тримбл, Пейсли, Сэмми Вилсон, леди Силвия Хермон, Найджел Доддс … Я замeчаю, что юнионисты, причем крайние по своим взглядам, среди них – в преобладающем большинстве. Если Виллем  и берет интервью у республиканцев, то это, как правило, диссиденты, которые ему нужны для очернения основной массы шиннфейновцев.

- Ну, а ты? Кого тебе удалось записать? – спрашивает он. Я, конечно, преуменьшаю свои достижения и скромно говорю:

 - Ну, например, Мэри Нэлис .

- Крутая бабушка!- с уважением в голосе (не к Мэри, а ко мне, что мне это удалось!) говорит Виллем . И тут же сам начинает монолог о шиннфейновцах; о том, какие они, по его мнению, “сталинисты”. 

-  Эх, Виллем , не видел ты настоящих сталинистов! - вздыхаю я. Для меня-то они как раз «недостаточно сталинисты»...

Он все ещё ничего не понял и по-прежнему хочет произвести на меня впечатление. Рассказывает о том, где он живет: в центре Южного Белфаста, в районе, который опаснее Шанкилла и называется Виллидж – Деревня. Лоялистская деревня. Все здесь знают друг друга, и любой появившийся новичок проверяется досконально. Виллидж “прославился” тем, что недавно отсюда , учинив погром, прогнали единственную здесь африканскую семью, которая и понятия не имела, в какой гадюшник её поселили социальные службы. Когда я напоминаю Виллему об этом, он только отмахивается. И приглашает меня с собой завтра – интервьюировать Пейсли-сына:

- Я вас познакомлю! - Виллем  явно думает, что я должна ну просто умереть от счастья!

- Знаешь, Виллем, у меня как-то несколько другие идеалы,- отшучиваюсь я. -Когда я была молодой, я мечтала встретить в своей жизни Патриса Лумумбу…

- Лумумбу? - восклицает здорово уже набравшийся Виллем .- Да это был фрукт тот ещё!

Хотя почему-то в чем. именно заключается это “тот ещё”, он не спешит мне объяснить.
Он торопится говорить о себе. А то вдруг я не успею оценить, какой передо мной талaнт, - ведь мне уже скоро пора домой. Когда он только что появился в Виллидж, для того, чтобы он там поселился, требовалось разрешение высшего собрания местных лоялистов! И они ему это разрешили! Зато теперь у него ни с кем нет никаких проблем, отношения просто замечательные.

- Ну, а как насчёт того африканца, Виллем? - говорю я, но он меня самовлюбленно не слышит. Подумаешь, какие мелочи! Ведь вокруг него – такие герои!

Когда вы начинаете читать его материалы повнимательнее, то в глаза начинает бросаться, что Виллем далеко не так нейтрален в освещении конфликта, как он хочет казаться, и как - в теории, конечно! – полагается западному журналисту. Ещё более это бросается в глаза в ходе разговора с самим Виллемом. Особенно если вы сначала не высказываете вслух своих собственных взглядов…

В своих “сбалансированных” произвeдениях  Виллем идет даже дальше, чем. британские СМИ или североирландская полиция, которые знают, что за клевету и недоказанные обвинения им придется отвечать по закому, а потому камуфлируют свою пропаганду под “мы верим, что” или в избытке пользуясь условным наклонением глаголов.  Просто он уверен, что никто из его «жертв» не прочитает написанное им – на другом языке.

В одном таком репортаже Виллем  голословно обвинил Финтана и его друзей в “обучении латиноамериканских террористов в изготовлении автобомб в обмен на наркотики”.  Ну уж ты хватил, Виллем! Финтан и наркотики – это все равно, что Джордж Буш, прочитавший полное собрание сочинений Ленина. Из области ненаучной фантастики!

Как раз в те дни в Северной Ирландии полицией была обнаружена и конфискована самая крупная за всю историю партия наркотиков. Принадлежала она, между прочим, тем, кому Виллем так рьяно симпатизирует: лоялистам. Но пишут здесь об этом исключительно мелкими буквами. А сам Виллем , естественно, молчит об этом в тряпочку вообще. Зачем ссориться с соседями?

На День Королевы, национальный праздник в Нидерландах, именно Виллем был одним из главных инициаторов его празднования местной голландской общиной… в оранжистском холле…Более сектантское место трудно было бы подобрать! 

А как же “принцип нейтральности”? Как же “журналистский профессионализм”, Виллем ?

Все мы знаем, что “нейтральной” журналистики не бывает. Это – миф придуманный капиталистической пропагандой для того, чтобы запретить левым журналистам иметь и отстаивать свою гражданскую позицию. Зато правым – таким, как Виллем - всегда дается зеленый свет. Их “пристрастности” не замечают. 

И если, к примеру, советские журналисты всегда свою позицию выражали в открытую (нельзя быть нейтральным по отношению к подлости и нельзя симпатизировать расистам, если ты сам не расист!), то такие, как Виллем , под маской “сбалансированности” стремятся отравить ядом пера своих неискушенных читателей. 

- Это такие люди!- прочувственно говорит Виллем о юнионистах-лоялистах. - Их просто не понимают! Люди недооценивают глубину их чувств! Глубину их духовно-эмоциональной связи с Британией!

…А у меня перед глазами стоят плачущие маленькие девочки из католической школы, по дороге на уроки оплевываемые и забрасываемые камнями и бутылками с мочой вот этими его “чувствительными” друзьями… Которые сами наотрез отказываются признать, что чувства могут быть и у других, у кого-то ещё, кроме них.

А интересно, как бы отрегировали милые соседи Виллема, если бы они узнали, что по происхождению – католик? Ох, сдается мне почему-то, что пошли бы тут клочки по закоулочкам!…

***
...Лето тем временем подошло к концу. Постепенно я заставила-таки себя снова втянуться в рабочую рутину, и потекли серые, похожие один на другой дни: подъем-автобус-работа-автобус-дом-сон- подъем... Так и шла моя жизнь. А сама я все ждала ответа с Кубы на мое письмо. Насколько был информирован Дермот, дело продвигалось, но когда именно придет ответ, и каким он будет, никто из нас не знал. Я старалась не думать о том, что будет дальше, если ответ этот окажется негативным... Неужели мы так и не сможем Лизу вылечить? Неужели она так никогда больше и не заговорит? Неужели мы с ней так всю жизнь и проживем в разлуке друг с другом? Разве для этого я так  за нее боролась?

Летом мы виделись с Дермотом редко - даже когда я была в Донегале, совсем неподалеку от него, он не нашел возможности ко мне выбраться хоть на день: у него не было собственной машины, а тут еще и приехала в гости американская теща, которую надо было развлекать...

Чувствовала ли я себя виноватой, встречаясь с женатым мужчиной? И да, и нет. Да - потому что это шло вразрез с моим воспитанием. Нет - потому что я не собиралась уводить его из семьи и потому, что мой собственный развод и болезнь Лизы травмировали меня таким образом, что я перестала верить в «счастье в личной жизни». (Я даже не могла больше смотреть лирические фильмы – сразу выключала их.) Дополнительным «смягчающим фактором» было происхождение «нашей» супруги.

Я не испытывала никаких особых чувств по отношению к жене Дермота и уж само собой, не намеревалась его у нее отбивать: что бы я с ним стала делать? Да и сам он с самого начала недвусмысленно дал мне понять, что из семьи уходить не собирается. Обоих такое положение вещей устраивало. Правда, со временем меня начало раздражать, что он все чаще непрошенно начинал клясться мне в вечной любви и уверять, что я - единственное в его жизни настоящее чувство. Может быть, он считал, что мне будет приятно это слышать, но я только морщилась: во-первых, я ему не верила (когда ТАКАЯ большая любовь, то тут бросают и жену, и даже детей, а у него их тем более не было), а во-вторых, мне вовсе и не нужны были такие слова и совсем никакого удовольствия они мне не доставляли. Разве что подогревали мое самолюбие: смотри-ка, мы и тут обскакали «янок».

Ну, а если это была правда, тогда еще хуже, потому что сама я, если честно, таких пылких чувств к Дермоту не испытывала, и от этого мне было немного неловко подобные вещи выслушивать. Поэтому я старалась внушить себе, что это он просто говорит красивые слова – как полагается. Я очень уважала Дермота, мне было интересно с ним общаться в интеллектуальном плане (большая редкость здесь!), и он был для меня своего рода старшим другом. И еще – просто я была очень одинока...

Негативные чувства к неведомой мне супруге моего «ЛДТ» я начинала испытывать только тогда, когда ее родина вытворяла какую-нибудь очередную пакость на международной арене. То есть, это случалось со временем все чаще и чаще. В такие дни я полушутя сердито выговаривала Дермоту:

- Как тебе не стыдно! Да как ты только мог жениться на человеке родом из такого гадюшника! Я бы не вышла замуж за американца даже если бы это был последний мужчина на Земле. Разве что для Дина Рида сделала бы исключение.

Шутка шуткой, но в каждой шутке есть доля правды. После Югославии меня переполняло такое возмущение, что кажется, если бы меня поставили в один забег с какой-нибудь олимпийской чемпионкой из той страны, я бы на одном гневе своем у нее выиграла.

Дермот смущенно пытался заверить меня, что жена его все-таки ирландка. Ага, я тоже грузинка - по приемному дедушке...

В Америке и в современной Ирландии это – целое социальное явление: вообразившие себя ирландцами янки, решившие посвятить свою жизнь «борьбе за ирландскую независимость». В Дублине я познакомилась с одной очень яркой представительницей этой группы людей, которая родилась и выросла в Бостоне – городе с самой, пожалуй, большой общиной «американских ирландцев». Ирландского в этой громогласной белокурой Барби с неизбежно выдающим её американским «р» и с неизменной сигаретой в зубах, всеми своими манерами напоминающей булгаковскую «женщину, переодетую мужчиной» из «Собачьего сердца», – только имя. Причем имя у нее было хоть и ирландское, но мужское: страдающие «ностальгией» родители, никогда не жившие в Ирландии, не знали об этом, когда называли свою дочку.

- Я- ирландка!, – не уставала подчеркивать она, хотя ее никто, собственно, об этом не спрашивал. Заметим, она приехала в Дублин всего три года назад и уже давно высокомерно поучает всех вокруг, как надо жить и, что ещё интереснее, как надо бороться. Такое впечатление, честное слово, что американцы страдают каким-то комплексом неполноценности на почве собственного этнического происхождения: отсюда и такая страстная тяга к «поискам своих корней» - ведь мы, те, кто точно знает, откуда он родом, и кто были его предки, даже если они были родом из самых разных частей страны и самых разных национальностей, таким страдать не склонны. Мне вот почему-то не хочется никому доказывать, что я казачка, и размахивать шашкой направо и налево.
-
- Ух, как я подошла к полицейскому участку в Кроссмаглене, да как начала колотить в стенку, да как закричу: «Откройте, мне надо к вашему начальству!» А они как испугались меня, дверь открыли, впускают, а там – темный коридор, а дверь за мной уже закрывается… Я как прыгну да как подложу в дверь булыжник, чтобы она не закрылась! А они как завопят на меня: «Закрой дверь!» А я как закричу на них: «Не закрою!»… – рассказывала американская мадам о своем «геройстве». И с гордостью добавляла:  - У меня армия три пленки изъяла! – как будто за это ей полагалась, по меньшей мере, медаль «За отвагу». 

Я тоже была в Кроссмаглене и тоже фотографировала там всяческие объекты. Вот только почему-то ни разу ничего у меня не изымали, и не заставляли меня английские солдаты разуться при выходе из машины, в грязи… Я просто тихо делала свое  – это для «псевдоирландцев» «размер геройства» измеряется децибелами созданного вокруг себя шума.  «Много шума из ничего». Стало ли хоть кому-то в Кроссмаглене легче жить от того, что очередная янки нашумела там и нахамила местным полицейским? Думаю, что нет.  Однако это позволило ей самой ощутить себя «подлинной бесстрашной революционеркой».

На мой взгляд, источником этой псевдореволюционности является, в первую очередь, нечистая совесть тех американцев, у которых её ещё  немножечко осталось. Участие в освободительном движении «страны своих предков» позволяет им заглушить в себе чувство вины от того, что творят их собственные власти во всем мире, по отношению к стольким его народам. Именно это-то они предпочитают усиленно не видеть: недаром рассказывал мне, вернувшись из Америки, Конор из Портобелло, как он был поражены тем, что бостонские ирландцы напрочь не видят сходства между борьбой за полную независимость Ирландии и борьбой арабского народа Палестины за самоопределение.

А еще «американские ирландские республиканцы», в отличие от республиканцев подлинных, ужасно боятся за свои жизни. При малейшей им угрозе, пусть даже словесной эти «борцы за свободу» бегут жаловаться…. «большому брату» из ФБР! 

Жена Дермота – которая до начала острого приступа революционности называлась Джейн, и так я и буду ее называть, а не ее ирландским псевдонимом – особенно остро вообразила себя ирландкой, когда на её горизонте появился он. Что ж, любовь зла - Сандра Рулофс  вон тоже теперь «Сулико» распевает...

Будучи дома, Джейн она вела «неутомимую кампанию за объединение Ирландии»: дальше веб-сайта, на котором она печатала имена и адреса членов Оранжистского ордена, дело не шло, но это позволило ей вообразить себя подлинной Софьей Перовской местного масштаба. Полная героических побуждений и предвкушения полной приключений жизни, она  покинула родные теплые берега и переселилась с героическим супругом на его родину – в дождливый северо-ирландский городок. И вот тут-то и оказалось, что к таким «революционным будням» она не была готова.

Поначалу все шло гладко – Джейн выпускала воззвание за воззванием на бумаге, в перерывах между кройкой и шитьем.  Однако вскоре наступило горькое похмелье: ей начали угрожать.

Всякий республиканец в Северной Ирландии внутренне готов к этому, а многие получают по несколько угроз их жизни в месяц. На жизни многих, в том числе и лидеров республиканцев, были  совершены покушения. Но боже ты мой, попробуйте кто-нибудь только пальчиком погрозить «бесстрашным» американцам! Впрочем, в этом виноваты мы сами, весь остальной мир: недаром американцы и прочие западные «сователи носа в чужие дела» так привыкли уже, что их неизменно отпускают из всех пленов целенькими и невредимыми, что действительно поверили в собственную «неприкасаемость» и ненаказуемость. Отпускали их и из Югославии, и даже из Афганистана. Напрасно, на мой взгляд, проявляли такой гуманизм, надеясь на ответный – по отношению к невинному мирному населению, хотя бы к детям. Иногда полезно проучить непрошеных гостей, чтобы в следующий раз эти «благодетели» не совались, куда их не просят! Но это к слову.

Джейн отплатили её же собственной монетой: на сайте американских республиканских диссидентов (есть и такие!) какой-то лоялист опубликовал её адрес и номер машины и «выразил угрозу» ее жизни и безопасности. Она не стала задумываться над тем, как чувствовали себя «разоблаченные» ею когда-то оранжисты – в совершенной панике она на второй день села в самолет и помчалась домой… в ФБР. Требовать от них  закрытия сайта своих «политических врагов»… «Вот тебе и весь сказ!» – как говорил герой носовского «Незнайки» Пончик…

Есть две очень мудрые старые пословицы. Одна из них гласит: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят», другая – «Скажи мне, кто твой друг, и я сказу тебе, кто ты». Думаю, что с «революционностью» тех, кто просит помощи у ФБР – того самого ФБР, которое терроризировало, унижало и мучило великую дочь американского народа Ассату Шакур, все кристально ясно.

А «революционные» янки продолжают тем временем ходить в ирландский монастырь со своим уставом. Думая, что за их доллары ирландцы должны терпеть их высокомерные проповеди и позволять им развеивать их собственное чувство вины и стыда за свою Империю Зла.  Легко, однако, «бороться за свободу», не отрывая зада от кресла и абстрактно рассуждая о злодеях-лоялистах.  Но стоит только этот зад от уютного кресла оторвать и оказаться там, на передовой чужой борьбы, как они сразу вспоминают о том, что они – американцы, и зовут на помощь мамочку и Федеральное бюро расследований...

Если Дермот и ждал от меня сочувствия человеку, который жалуется на свои проблемы в ФБР, то напрасно. Так что не знаю, зачем он рассказал мне эту историю. Собственно, я  предпочитала о Джейн вообще не думать - чтобы не сказать ему чего-нибудь неприятного. Иногда она звонила по телефону, когда мы были вместе в какой-нибудь гостинице и говорила так громко, что ее даже мне было слышно. Громогласность – это у них, видимо, национальное. Один раз Джейн не на шутку расшумелась, - правда, не на Дермота, а в адрес строителей, которые что-то у них там дома пристраивали и, видимо, напортачили. Джейн вопила в трубку, Дермот ее как мог успокаивал, а меня вдруг разобрал такой хохот, что я согнулась пополам и едва успела отползти в ванную - мне вдруг вспомнились строчки Маршака:

«Сели в машину сердитые янки,
Хвост прищемили своей обезьянке!»

Я чуть не каталась там по полу, затыкая себе рот полотенцем, чтобы мой хохот не вырвался наружу, а внутри у меня все просто клокотало. Не знаю, как я еще жива осталась...

По мнению Дермота, главными злодеями в мире были, конечно же, британцы. А американцы, согласно его убеждениям, - лишь наивные и доверчивые, неискушенные простаки. Думаю, что такая точка зрения на мировое расположение империалистических сил - тоже специфически национальная, ирландская. Британцы, конечно, гораздо опытнее американцев в раздувании всяческих гадких интриг и организации провокаций и в бессовестной, геббельсовской лжи, но американцы быстро и успешно у них учатся. Что же касается физическсих, то есть военных, экономических и пр. сил, то Джон Буль по сравнению с дядюшкой Сэмом - беззубый старикан. Все знают, что его время давно кончилось - и только сам он с завидным упрямством по-прежнему в это не верит. И подтявкивает из-за американской спины что твой шакал Табаки. Чтобы подчеркнуть собственную значимость на мировой арене.

На эти темы мы могли спорить с Дермотом часами - азартно, но не переходя на оскорбления. А потом он снова начинал рассказывать мне занимательные истории из своей жизни- например, о своем задержании британцами на въезде в Евротуннель, когда тот еще даже не был официально открыт: Дермот сразу же потребовал адвоката, на что ему ответили, что он не арестован, а Дермот в свою очередь спросил, притворяясь глупеньким: «Раз не арестован, значит, я могу идти?».

Я начинала задавать ему вопросы о том, чего не понимала в республиканской тактике. И хотя все, что он мне на это отвечал, звучало вполне логично, мне иногда казалось, что стоит только отступить от этой его логики на шаг в сторону, и вся логическая цепочка рухнет. Есть ли у них план «Б»? Например, доказывал Дермот мне, для Шинн Фейн сейчас важнее всего обойти СДЛП по результатам выборов: тогда с ними не смогут не считаться на переговорах, так как это будет партия, представляющая большинство католического населения Севера. Логично? Логично. Ну, а если все-таки не станут? Или если ценой такой победы, достигнутой переманиванием избирателей СДЛП за счет перехода на рельсы «среднего класса» станет перерождение партии в обычную реформистскую - а ля «новые лейбористы» в Британии?  Тогда почему же и не считаться  с ними - да о таком британские власти могли только мечтать! И почему республиканцы так уверены, что это не оттолкнет от них тех, кто всегда партию традиционно поддерживал? Или, может быть, мнение этих людей, на которых движение держалось столько лет, теперь становится для них неважно?  Почему нельзя иметь ясные программу-минимум и программу-максимум вместо того, чтобы все время делать программу-максимум все более и более скромной (а ее требования сворачивались такими же темпами, как печально знаменитая шагреневая кожа) ? Все эти вопросы я задавала ему.

Мне очень хотелось верить на 100%  в своих ирландских товарищей. Я  двумя руками за политическую гибкость – но против беспринципности. Где проходит граница между ними? Пример бессовестного предательства политиков в нашей собственной стране настолько был жив в памяти, а нанесенная им травма - так глубока, что относиться к каким бы то ни было лозунгам и заявлениям с полным доверием было очень трудно, если не невозможно. Стоит ли удивляться, что среди нас, восточных европейцев, теперь так много видящих во всем заговоры? Правда, как справедливо говорил мне один ирландский республиканец, «если тебе кажется, что у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой не следят»!

Мне нужно было, чтобы Дермот рассеял эти мои сомнения. Как поется у Аллы Пугачевой, «успокой меня, любимый, успокой...» Ну, любимый, как я уже сказала - это было громкое слово, но тем не менее именно на это я так надеялась. Часто Дермоту это удавалось, и я успокаивалась, но иногда - нет. Дело в том, что для меня как для человека постороннего нужны были аргументы более веские, чем одно лишь «Я его/ их знаю», а такие аргументы у Дермота тоже встречались.

После развода  во мне что-то сломалось: если в годы замужества я была тише воды, ниже травы и старалась скрывать на людях свои эмоции (часто чтобы не сердить Сонни), то теперь характер у меня стал ершистый, занозистый. Я часто лезла в бутылку, потому что сказала себе: больше я не буду терпеть несправедливость только ради того, чтобы казаться «нейтральной  и взвешенной».  Нет, теперь у меня такой же девиз, как у Карлсона, который живет на крыше – «я поклялся, что если замечу какую-нибудь несправедливость, то в тот же миг, как ястреб, кинусь на неё»! Причем особенно доставалось от меня как раз «своим» - тем, с кем я была по одну сторону баррикады и по-настоящему переживала, если на мой взгляд, они совершали какую-то ошибку. Я слишком хорошо помнила цену подобных ошибок  и хотела помочь их предотвратить. Нужно ли говорить, что популярности мне такая прямота не добавила... Иногда я с грустной улыбкой думала, что это у меня, наверно, от дедушки: вместо того, чтобы тихо схватить человека за руку, кричать:  «Ты что делаешь, гад?»

Дермот был одним из немногих, кто понимал, что мое эмоциональное поведение было вызвано тем, что я искренне принимала близко к сердцу происходящее вокруг. (Если бы мне было все равно, я бы как раз не стала даже тратить энергию на дискуссии). Понимал – и потому пытался объяснить мне некоторые особенно уж загогулистые республиканские «шахматные ходы».

В тот день мы только что закончили небольшую дискуссию на тему, может ли настоящий революционер быть поклонником «Стар Трека». Дело в том, что сам Дермот был без ума от этого сериала и не пропускал ни единого его выпуска. Когда дело доходило до телевизора, он мало чем отличался от простого капиталистического обывателя - разве только пристрастием к политическим программам с выдаванием во время их трансляции собственных комментариев, как это делали и мы у себя дома. Но Дермот был из тех, у кого телевизор должен был оставаться включенным чуть ли не 24 часа в сутки - а вот я, например, спокойно могу без него прожить и будучи дома одна, без мамы и Лизы, не включала его совсем, месяцами. За новостями я следила регулярно, но по интернету: я предпочитаю интернет не только из-за разнообразия источников, но и потому, что даже на новостной страничке  BBC я могу спокойно выбрать только то, что меня интересует - без необходимости чертыхаясь, переключать канал всякий раз, когда там появляется циничная, наглая физиономия какого-нибудь Блэра и выслушивать, как очередной виток политических событий «будет для него трудным». Почему-то в британских новостях все преподносится непременно с этой точки зрения: как то или иное событие повлияет на политическую карьеру того или иного политикана. На эту тему корреспонденты там могут рассуждать часами. «А что это означает для Блэра?» Господи, да нам-то, нормальным людям, какая разница, холодно ему от этого или тепло? Как у них там повернуты мозги, если они считают, что людям это интересно? В этом было даже что-то оскорбительное для населения – значит, его карьера важнее чем то, как его политика повлияет на нашу повседневную жизнь?

Дермот был новостным маньяком:  даже будучи где-нибудь на конференции он умудрялся чуть ли не ежечасно считывать их с телетекста на каком-нибудь забытом в фойе телевизоре. И комментировал происходящее он жестко, метко и беспощадно.  Но вот когда дело доходило до художественных фильмов, он был, на мой взгляд, чрезвычайно к их качеству нетребовательным.  Он мог, подобно типичному воспитанному на потребительской культуре человеку, смотреть какую-нибудь сущую ерунду просто «для развлечения» или даже «ради спецэффектов», а я - нет.

Для меня фильм или программа, из которых я не могу почерпнуть для себя ничего познавательного или научиться чему-то в эмоциональном плане, сопереживать его героям, а не любоваться устроенным ими «морем крови», просто неинтересны. (У нас даже дискотеки были призваны людей не только развлекать, но и просвещать). Уже через 5-10 минут с начала показа таких фильмов я начинаю неимоверно скучать.  А еще минут через 10 - возмущаться: да за кого принимают нас авторы этого бреда сивой кобылы? За одноклеточных?

В свое время я немало крови попортила Сонни тем, что в кинотеатре начинала предсказывать ему, что сейчас произойдет на экране. В большинстве американских фильмов это настолько очевидно, что, мне кажется, это даже детсадовцу будет нетрудно сделать. Сонни сердился, что я мешала ему «наслаждаться спецэффектами», а я- что он водит меня на такие фильмы, которые «ни уму, ни сердцу». А он ведь просто никогда и не видел других... Даже уже в 20 с хвостиком.

Лет до 12 я  вообще не видела американских фильмов, кроме «Звуков музыки» и «Смешной девчонки». «Звуки музыки» мне, как я уже говорила, понравились - так, что я даже всерьез намеревалась какое-то время стать монашкой!. Но оба эти фильма были старые, добрые - тех времен, когда рядовые американцы, видимо, еще не в достаточной степени озверели.

Из зарубежных фильмов у нас показывали тогда в основном классические французские - с благородным героем, который даже противников своих бьет элегантно и красиво как в балете, да и вообще, драки в них были не главным, хотя и были весьма зрелищными, причем без особой крови. Герой такой, как правило, чем-то походил на наших - тем, что боролся за справедливость, против угнетения, а не всего лишь пытался кому-то отомстить на почве личной, собственной обозленности. Ну, а про французские искрометные комедии- в которых высмеивались жадность, чванство, высокомерие, расизм и прочий «букет моей бабушки» из человеческих недостатков -  я уж и не говорю! Их и до сих пор смотреть приятно.  Показывали у нас и итальянские фильмы, и испанские, и немецкие, и японские, и аргентинские и даже иногда африканские (а уж индийские и арабские-то вообще пользовались в СССР колоссальным успехом!) Сейчас почти ничего этого нет, равно как и нет теперь национального кинематографа в большинстве «независимых» бывших советских республик.... А когда-то даже Туркмения у нас снимала свои фильмы – например, “Невестку» с Майей Аймедовой.  Вся страна по вечерам приникала к экранам телевизоров, переживая за грузина Дату Туташхиа или за таджикскую девушку Ниссо

Первым в моей жизни «настоящим» американским фильмом стал боевик «Козерог Один», в котором одну из главных ролей сыграл небезызвестный О. Дж. Симпсон. Именно поэтому я так долго думала, что он актер - не зная о его футбольной карьере.

Я с большим трудом досидела до середины этого фильма. Мне очень хотелось заплакать и уйти. Настолько угнетающе он действовал на психику - и тем, что все вокруг сплошные подлецы, кроме пары героев, и бешеным темпом, в котором мелькало все на экране, не оставляя никакого времени ни на размышления, ни на полноценные диалоги,  и количеством «жертв и разрушений». От продолжающегося беспрерывного нагнетания напряженности (когда казалось бы уже некуда больше нагнетать!)  на душе становилось все муторнее: стремительно нарастало отвращение к показываемому на экране. Я пришла в кинотеатр с естественным для нас желанием сострадать положительным героям, но сумасшедший темп, в котором развивались на экране события в сочетании с их какой-то недостойной настоящего героя злобной мстительностью не позволяли мне этого сделать. И от этого усиливалось мучительное чувство: если я не сострадаю героям, тогда зачем я здесь вообще? И зачем вообще такие фильмы? Героев было часто жалко, но жалость это была граничащая с брезгливостью. Сопереживать им по-настоящему не получалось. А уж чтобы восхищаться или подражать... Не смешите меня!

Через некоторое время я заметила, что американские фильмы учать зрителя блокировать все нормальные человеческие чувства - потому что если за такого американского киногероя переживать всерьез, как за живого человека, то просто с ума можно сойти ото всех  придуманных изощренных зверств, которым он со смаком подвергается на экране. Такие фильмы совершенно намеренно ничего не оставляют для воображения - и зритель не просто теряет способность воображать, не просто привыкает к «морю крови» как к чему-то «в порядке вещей», а еще и  уговаривает себя (просто даже чтобы досидеть до конца фильма): это все понарошку, это только кино, не стоит переживать, все равно все хорошо кончится, даже если герой по ходу фильма «бух в котел и там сварился»... Трудно осуждать зрителя - в данном случае это у него своего рода эмоциональная самозащита. Но в итоге такой зритель сам в себе убивает способность сопереживать. Потом уже он и в реальной жизни увидит что-нибудь драматическое и скажет себе: это все понарошку, это не мое дело, я только зритель...

Никогда не забуду, какими глазами смотрели дублинцы на мою маму, когда она - единственная на всей оживленной улице!- вмешалась в достаточно суровую драку двух молодых ирландцев. Увидев, как они мутузят друг друга, мама рванула к ним навстречу через дорогу, с криком:

- Эй вы, что вы делаете? Вы что, с ума сошли? А ну-ка, прекратите сейчас же!

Естественно, по-русски. Но - удивительное дело!- парни тут же прекратили драться, и каждый из них начал горячо объяснять ей, что именно они там не поделили. Тоже естественно, на английском! Но ведь драться-то перестали. А поступила моя мама так потому, что воспитана она на наших советских фильмах и нашей советской реальности.
Она не боится терминаторов и годзилл. И ей не все равно, что будет с окружающими.

Бывают, правда, «творения» еще и похуже, чем американские триллеры. В первый раз я увидела «фильм ужасов» уже в Голландии... Потом не могла спать всю ночь - сначала испугалась тихо вошедшей в дверь собачки, которую я не увидела (дверь заскрипела и как бы раскрылась сама собой, и я чуть не заорала в голос), а потом еще полночи ворочалась, пытаясь понять, ну для чего же такие фильмы снимают, и какой человек в здравом уме и с неповрежденной психикой станет их добровольно смотреть. Мне лично хватило на всю жизнь того одного.

 Не надо сравнивать американское кино с советским. Наплевать мне, сколько они там на свои спецэффекты потратили,и какие у них кассовые сборы. Такое сравнение -оскорбление для советского кино. Все равно, что задницу сравнивать с половником только потому, что они оба круглые.  Герои американских фильмов - обозленные фрустрированные одиночки. Герои советских фильмов никогда не были одиноки в своей борьбе за справедливость. Американское кино "развлекает", советское - вдохновляло и воспитывало. Наши фильмы заставляют думать, переживать, волноваться, использовать свое воображение – «их» фильмы убивают всякое воображение своим назойливым «натурализмом», обесценивают человеческие боль и страдания, учат привыкать к ним и ко всякой мерзости ради того, чтобы «пощекотать нервы». А уж мыслями там и не пахнет.... Да, в Америке есть хорошие содержательные фильмы, но их очень мало. И чем дальше, тем их становится меньше: до такой степени, что потребитель – пардон, зритель!- скоро вообще уже будет не в состоянии такие фильмы понимать. 

Если им такие фильмы нравятся, господь с ними, пусть смотрят. Но дело-то в том, что с нашествием на наши экраны всей этой мутной волны экранизированных болезненных подростковых фантазий нас лишили самой возможности выбора. Ничего другого нам просто не оставили. Ну что ж, по мне, так лучше в таком случае совсем в кино больше не ходить. Остается откапывать интересные, содержательные фильмы на видео - да и это становится делать чем дальше, тем труднее...

- ...Ты пошла бы за меня замуж, если бы я тебя встретил, когда не был женат?- спросил с любопытством Дермот, потягиваясь и зевая. Конечно, ему очень хотелось услышать, что да.

- Ни за что!- воскликнула я, - Как я могу хотеть выйти замуж за человека, который целыми днями будет «Стар Трек» смотреть? Пусть живет себе отдельно и смотрит сколько хочет.

- Напрасно ты так про «Стар Трек»... Знаешь, в одной из его серий, еще в 1990 году, предсказывалась единая Ирландия - к 2024 году в результате «успешной террористической кампании». Так вот эту серию в Британии запретили к показу. Я не шучу.

- Что ж, из-за одной этой фразы его теперь и смотреть? Что это с вами, мужчинами, вообще? Вы как сговорились, честное слово. Сонни тоже всегда мечтал стать капитаном Джеймсом Ти Керком – «у него на каждой планете по подружке», как он мне объяснял. Наверно, и тебе именно это в нем нравится...

Так мы долго еще беззлобно перешучивались в то утро.

- Что же теперь будет с Финтаном? - спросила я его,посерьезнев. Мысль об этом грызла меня не переставая все это время.

- Скоро будет суд. Будем надеяться, что их приговорят только за путешествие по поддельным документам, - ответил Дермот. - Делаем все, что можем, чтобы вызволить ребят оттуда.

- Мы живем в очень опасное время, - добавил он, прощаясь со мной.

Но оба мы даже тогда еще не представляли себе, в насколько опасное...

... Из отеля я отправилась прямиком на работу, благо было недалеко. Это был обыкновенный рабочий день. Я к тому времени уже стала супервайзером в своем отделе и не сидела весь день на телефоне. Вместо этого я занималась мониторингом звонков подчиненных и поддерживала связи с региональным офисом в Голландии. Одновременно я весь день регулярно проверяла свою электронную почту и держалась в курсе новостей - по интернету. .

Когда среди дня я прочитала на сайте BBC, что в одно из высотных зданий Нью-Йорка влетел самолет, я сначала ничего такого не подумала, кроме «Ну пилот дает!» Никто из нас не знал еще, что через час все мы фактически бросим работу и соберемся в столовой у телевизора.

Даже клиенты на это время прекратили нам звонить. В офисе стояла мертвая тишина. А мне вспомнился почему-то наш августовский переворот в 1991 году: возникло совершенно такое же ощущение театральной постановочности, неестественности происходящего.

Когда рухнуло первое здание, я почему-то была абсолютно уверена, что всех людей оттуда успели увести - или снять с крыши вертолетами, как это всегда бывает в «крутых» американских боевиках. Потом уже я заметила в другом здании людей, высовывающихся из окон и даже прыгавших вниз - и в тот конкретный момент меня пронзила острая к ним жалость...

Мне вовсе не хотелось прыгать от радости на одной ножке. Не хотелось злобно кричать, подобно героям их триллеров «Yes! Yes!”.  Но чувства, которые я испытывала, глядя на эти дымящиеся обломки, наверняка были не такими, как у моих западных коллег. Их лица были растерянными и испуганными.

«Ну вот, допрыгались...,» – подумала я про себя. И – с отчаянной надеждой: - «Ну, может, хоть теперь до них что-нибудь дойдет?»

На следующий же день, послушав радио и почитав газеты,  с сожалением поняла – нет, так и не  дошло. И жалость, естественная человеческая жалость снова испарилась...

На следующий день ирландские газеты (про британские нет смысла и говорить) были полны соболезнований и «гневного, решительного осуждения». А я так надеялась, что хоть одна из них задастся простым вопросом: «Почему?»...

Потому что без постановки этого вопроса ни одной мировой проблемы не решить.

После 11 сентября я как никогда чувствовала себя в Ирландии неравноправной. Нет, конечно же, я не мусульманка, да и внешне я не отличаюсь от ирландцев, но между нами после этого дня прошла невидимая разделительная черта - проведенная, как это ни грустно, самими ирландцами, которые того даже и не заметили. Это они присоединились к разделению мира на «нас» и «их» - от имени и по поручению «цивилизованного» Запада.

Они требуют - да, именно требуют!- от нас надеть траур и скорбить по западным жертвам, хотя сами  даже и секунду молчания никогда не объявляли  в память незападных жертв своих собственных правительств, которые и по сей день продолжают уничтожать  людей по всей планете во имя «свободы и демократии».

Если ты не уступишь этим требованиям добровольно-обязательной, показной скорби, тебя тут же заклеймят - хорошо еще, если не «террористом».

Давайте назовем вещи своими именами: наши, незападные жертвы для большинства из вас не считаются. От нас ожидается, что мы будем скорбить только по вашим убитым.

А я отказываюсь скорбить эксклюзивно по обитателям  стран «золотого миллиарда».

Несмотря на всю свою красивую антирасистскую реторику и дифирамбы Манделе, Запад разделяет людей на категории даже после их смерти. Им были введены в оборот две категории жертв. Жертвы первого класса - жители богатых стран - заслуживают, по его мнению, минут молчания, дней национального траура, массового организованного скорбления со свечками в руках, моря слез, голливудских экранизаций и миллионных компенсаций. Но есть и второй сорт - мы, весь остальной мир. «Побочный ущерб», как нас мило и цивилизованно здесь именуют со времен миротворца Клинтона.

То, что я собираюсь сейчас сказать, не принесет мне здесь популярности. Но мои боль и гнев в адрес двойных стандартов западного «общественного мнения» слишком велики, и мне слишком больно, чтобы продолжать молчать.

Пепел «побочного ущерба» западной «цивилизации» стучится в мое сердце.

Убивать женщин, стариков и детей в других странах во имя «свободы и демократии» - это, по-вашему, о'кей. Так вот что представляет из себя ваша «цивилизация». В сегодняшнем, ХХI веке, как и много столетий назад, очевидно: « что можно (самопровоглашенному) чемпиону, того нельзя быку ».

Кого вы надеетесь одурачить? Война ведется не «против Милошевича» и не «против террористов» - война ведется против людей стран, которые посмели выбрать независимый от Запада курс. Если рассуждать так, как это делают западные СМИ, то логично будет, что и 11 сентября было  не «войной против американского народа», а войной против политики западных лидеров. В чем разница?

А разница  в том, что западное общественное мнение придает различную ценность человеческим жизням различных наций.  И именно 11 сентября обнажило это с предельной откровенностью.

Попробуйте-ка назвать вслух погибших в нью-йоркских башнях-близнецах «побочным ущербом» всемирной борьбы  с западным доминированием и с западным государственным терроризмом. И вам эту разницу быстренько где-нибудь в полицейском участке «свободного» государства объяснят...

Предполагать что не все человеческие жизни равноценны есть не что иное, как самый обыкновенный, вульгарный расизм.

А ведь западные правительства и средства массовой информации это не просто лишь предполагают – таково все их видение мира. И это совершенно очевидно из их действий на международной арене - вне зависимости от того, что они там говорят. Им это кажется аксиомой, чем-то таким, что не требует никаких доказательств. Вот почему их собственных лидеров, которым давно уже место в тюрьме голландского Схевенингена, до сих пор еще приветствуют в Ирландии как миротворцев.

…В день, когда нам принудительно полагалось скорбеть, я нарочно взяла на работе отгул и поехала в Дублин - ну, не в туалете же мне, в самом деле, прятаться на время этих «минут молчания».

Первое, что поразило меня в ирландской столице - это то, что нигде нельзя было ни поесть, ни даже, извините,  в туалет сходить. Почему в связи с гибелью людей в Нью-Йрке необходимо было закрыть все до единого общественные туалеты в Дублине, так и осталось тайной за семью замками. Не иначе как для того, чтобы там никого не замочили...

Не осознавая глубины ирландской скорби, я утром не позавтракала, и к полудню желудок у меня урчал безбожно. Но даже булочку или бутерброд нигде невозможно было купить. В отчаянии я зашла в какую-то гостиницу в центре - и к радости своей увидела менеджера, который смотрел новости по CNN, пожирая огромный сочный сэндвич.

Я поинтересовалась, можно ли у них перекусить.

- У нас все закрыто в связи с трауром, - бросил он, не отрываясь от экрана, где в двухсоттысячный раз показывали достойную голливудских режиссеров сцену крушения обеих башен.

- Что ж людям теперь с голоду из-за этого умирать? - не выдержала я.

- Постыдитесь!- возмущенно вскочил он, по-прежнему не выпуская изо рта своего сэндвича - В Америке люди погибли!

- Стыдиться, любезный, надо не мне, а Вам - за всех, кого Ваша Америка уничтожила в Югославии, на Гренаде, в Корее, во Вьетнаме, в Ираке... Да Вы сэндвич-то выньте изо рта, а то еще подавитесь!- посоветовала я ему.

А он не смог мне ничего ответить, потому что уже шла минута молчания. Я видела только, как он побагровел от злости.

Я засмеялась и вышла на улицу, немного опасаясь автоматной очереди в спину...

.Долой эксклюзивную скорбь!

После 11 сентября, когда мистер Буш поставил нас перед выбором: или с ним и с его пониманием того, что такое свобода (то есть, свобода одной нации бомбить любую другую, без какого-либо обращения к международному праву, и запугивать любого, кто с этим не согласен), или..., я все больше и больше чувствую, что чем такая свобода ,уж лучше или...

Как могу я быть на стороне Запада? Мне же только что предельно ясно напомнили, что такие как я, равными людьми не считаются. Что для множества ирландцев массовая гибель людей только тогда становится «невероятной трагедией», когда среди жертв есть люди ирландских кровей. Руанда отдыхает...

Так что я - незападный человек здесь. Я этого не выбирала, просто такая я есть - по своей сути. Да, на человеческом уровне мне жалко близких погибших в Нью-Йорке - именно потому, что я знаю, что такое терять тех, кого ты любишь. Теперь наконец-то Америка как нация тоже это почувствовала. И что, вы думаете, она стала, как было бы логично, понимать страдания других?...

То, что делает Америка в мире после 11 сентября - это вовсе не «мера возмездия». Если бы таким путем стали искать возмездия за преступления против человечества все другие страны, то сам Запад давно уже был бы сравнян с землей.  То, что мы видим - это возвращение на мировую арену восставшего из гроба империализма. И что самое грустное - некоторые страны, которые сами познали его на себе, на наших глазах присоединяются к этому новому «крестовому походу».

«Меры возмездия»? Какого возмездия? Ведь это не мы открыли огонь первыми!

Голландская газета “Фолкскрант” 10 октября 2001 года на полном серьезе писала: 

“ Счастливый афганец, которому сегодня удалось заполучить один из 37.500 продовольственных пакетов, сброшенных амерканцами в первую ночь бомбардировок, обнаружил там: порцию коричневой фасоли, рис, полоски сухофруктов, арахисовое масло И клубничное варенье. Достаточно калорий (2200) на 1 человека на 1 день. Никакого мяса, чтобы не вызывать возможных религиозных возражений. ... Пакеты сбрасывались с весьма большой высоты, чтобы предотвратить обстрел самолетов, и на них были пластиковые “крылышки”, чтобы смягчить падение. В каждый пакет была вложена записочка с американским флагом, рисунок с изображением человечка, едящего из пакета и со словами на английском, французском и испанском языках (3/4 афганцев неграмотны) :” Эта еда – подарок Соединенных Штатов Америки”.   “Это наш способ показать, что мы являемся друзьями афганского народа,” – заявил президент Буш на прошлой неделе...” 
 
Счастливый афганец? Дай Бог вам самим такого счастья когда-нибудь,  «цивилизованные» господа!

Америка и прочие «мы, нижеподписавшиеся» не будут жить в мире до тех пор, пока они не перестанут насиловать весь мир. 

И не помогут им ни вылизывание им пяток теми, кто надеется таким образом на « повышение по службе », ни пакеты с огрызками с собственного переполненного награбленным со всего мира  стола, которыми они пытается заткнуть рты своим жертвам. 

... Через некоторое время, однако, мне снова предложили помолчать в американскую честь - на этот раз на партийной конференции ирландских республиканцев. И вот тогда-то у меня действительно возникли сомнения, а по пути ли нам. Никакие долларовые донации, никакая «политическая поддержка ирландской диаспоры», никакие тактические соображения не заставили бы меня так покривить душою. Из тактических соображений достаточно бы было осудить то, что произошло и посочувствовать родственникам погибших. Но устраивать ради них  еще раз то, чего не устраивали ни для кого больше - это было просто оскорбление всех остальных жертв на нашей планете.

В тот день я остановилась в гостинице в Дублине вместе с Дермотом - в той же гостинице, где размещались и остальные участники конференции. Не знаю, как нас никто не увидел вместе, но Дермот был достаточно отчаянным человеком, чтобы этого не побояться.

Впрочем, ему не до того было тогда. И даже не до меня с моим невыплеснутым гневом: у него только что умер отец. И хотя он давно уже был болен, и хотя Дермот уже знал, что отца его нет в живых, он находился в состоянии близком к шоку. Только к вечеру он понял, что не может больше оставаться в Дублине и хочет домой....

Я, конечно, очень расстроилась, хотя и прекрасно понимала его. Мне было поздно в тот вечер ехать к себе домой, а то бы я тоже поехала. Но теперь мне предстояло остаться одной на всю ночь - в тот момент, когда как раз так тяжело было эмоционально: после того лизоблюдства, которое я видела и слышала - иначе я просто не могла это назвать. Но делать было нечего...

Дермот уехал, оставив меня в своем номере и заплатив за него. А я выспалась как могла и на следующее утро направилась пораньше к автобусной остановке... И столкнулась нос к носу  - изо всех людей, с которыми я могла бы там столкнуться!- с Хиллари.

Хиллари, история моего знакомства с ней и та роль, которую ей подобные играют в левых движениях - это отдельная история.
 
С первого взгляда она казалась скромной и тихой, как мышка. Маленькая уютно-круглая как копна сена  брюнетка с лицом Виктории Адамс-Бэкхейм и с неизменным накладным загаром, элегантная, в костюме с иголочки, разьезжающая на шикарной машине, Хиллари как-то не вязалась даже в моем неискушенном сознании с образом типичной ирландской республиканки- замученной жизнью многодетной матери из бедного городского квартала, с сигаретой в зубах и в неизменном спортивном костюме, тянущей на себе лямку не только поддержания семьи, но и груз партийной, а зачастую и вооруженной борьбы, пока глава семейства зачастую находился за точно такую же борьбу в тюрьме .

Много горя, много невзгод вынесли эти неброские с виду, грубоватые, начисту лишенные женственности, но добрые, отзывчивые и отважные, сильные ирландские женщины. Они не искали и не ищут для себя каких-то должностей, почестей и постов – их главной заботой, как правило, остается по-прежнему семья, и мало кого из них удается уговорить обратиться в профессиональные политики. Хотя, конечно, есть и исключения из этого правила: именно из таких кругов вышла, например, депутат североирландской Ассамблеи Мэри Нэлис: швея, воспитавшая 10 детей и обратившаяся к политической борьбе после ареста одного из них, которая ужасно напoминает мне знаменитую горьковскую Пелагею Ниловну!.

Хиллари ничем не напоминала этих женщин. Из зажиточной семьи , она работала в каком-то исследовательском институте, писала диссертацию, а в ряды Шинн Фейн пришла из другой, совершенно противоположной ей политической партии - представляющей интересы крупных землевладельцев, фермеров и “новых ирландцев”, слоя, выросшего здесь за время экономического бума “кельтского тигра”, который сейчас так высокомерно эксплуатирует новоприбывших на Зеленый Остров восточноевропейских батраков…

Участие в политических партиях и даже простое голосование за них на выборах в Ирландии - это дело потомственное, традиционное: многие семьи уже поколениями голосуют за одну и ту же партию, потому что так было принято в их семье. Хиллари пробыла в рядах той партии год; быстро поняла, что путь наверх ей там не светит, ибо в ее рядах состоит практически вся местная элита плюс её дети и внуки, и все теплые местечки давно уже расписаны на 10 лет вперед.

И тогда Хиллари смело решилась порвать c семейными традициями. Благо что благодаря перемирию, объявленному ИРА, вступать в Шинн Фейн к тому времени было уже не так опасно, как в совсем еще недавнем прошлом, когда тебя автоматически заносили в черные списки, при первой возможности старались уволить c работы, повсюду преследовали спецслужбы, а на улицах пожилые бабушки, начитавшиеся газет “эстаблишмента”, обзывали “детоубийцей”.

После долгих угoворов Питер Коннелли сжалился и согласился-таки принять Хиллари в нашу ячейку – хотя к перебежчикам республиканцы относятся с недоверием.

…- Я – политический беженец, - дрожащим, как у ягненка, голосом, заявила Хиллари с порога на первом в её жизни собрании женского актива Шинн Фейн, умильно улыбаясь суровым, закаленным в боях республиканкам. И её по-матерински пожалели…
.
Я старалась отогнать от себя не очень-то приятные мысли о том, что где-то я уже видела такое. Дома. В CCСР. В нашей родной КПСС. 

Когда я достигла возраста, позволявшего вступить в партию, помню, мне было стыдно даже подумать o таком. Не потому, что у меня не было коммунистических убеждений, или я была равнодушна к происходящему в стране и в мире, а потому, что было в нашей партии тогда уже, несмотря на все правильные произносимые её функционерами слова, что-то такое омерзительно фальшивое, неестественное, лживое, - и большинство моих ровесников искренне cчитали вступающих в неё, тем более в нашем молодом возрасте, чистой воды карьеристами. Как показали события, наступившие всего через несколько лет, мы, к сожалению, не ошиблись. Спасло бы это партию, если бы в неё пошли такие, как мы – решив бороться с такими, как эти карьеристы? Возможно, да. Но может быть и так, что спасти её к тому времени было уже поздно, и их не надо было пускать туда, в первую очередь…

Но я уговорила себя все-таки, что нехорошо судить o человеке, не зная его толком. Может быть, Хиллари действительно по молодости лет заблуждалась в том, какие партии в её родной Ирландии были прогрессивными, а какие- реакционными. Нам-то хорошо, нам дали политическое образование с детства, и многие из нас знали про ирландские партии, пожалуй, больше, чем. сами ирландцы. Хотя бы и в теории – но, по крайней мере, нам было ясно, кто есть кто.  Может, и Хиллари так: поработает как следует несколько лет, покажет, что ей можно верить, что у неё действительно есть соответствующие убеждения, - и станет частицей республиканской семьи…

Но что вы, куда там…

Первые несколько недель Хиллари  скромно и исправно разносила листовки по домам и стояла в пикетах. Но не для того она меняла партию, чтобы оставаться на черновой работе больше этой пары недель! Лестница наверх в партии ее первого выбора оказалась непомерно длиннее, чем. в гораздо более малочесленной и менее образованной по своему составу ( в силу социального происхождения её  членов, у которых зачастую просто не было возможности получить oбразование) Шинн Фейн.  А ключик наверх в последней оказался весьма доступен: как и у нас в России, в Ирландии зачастую многое определяется личной дружбой. Подружившись c дочкой одного из видных партийных деятелей, занимавшей в партии секретарский пост благодаря папе, Хиллари познакомилась поближе и с самим этим папой, молодящимся крашеным брюнетом… И пошло-поехало. Меньше, чем. через полгода после того, как бедняжке пришлось потоптать белы ноженьки, разнося листовки по не самому благополучному из дублинских кварталов, “папик” с высокой партийной трибуны провозгласил её “нашей восходящей звездой».  А “звезде”, как известно, полагается сиять…

… Американское посольство в Дублине. Проливной дождь. Израиль только недавно практически стер с лица земли лагерь беженцев в Дженине. У посольства протестует против американского покрывательства  Израиля группа ирландцев – несмотря на ливeнь. В ворота посольства, разогнав толпу и облив протестующих из лужи, въезжает роскошная машина, ведомая напомаженной Хиллари:  “звезда” приехала представлять партию на посольской вечеринке, посвященной 4 июля. Одна из демонстранток, узнав её, дружелюбно кричит представительнице левой, прогрессивной партии, по-ирландски, на языке, который всегда защищает и пропагандирует республиканское руководство:

- Присоединяйся к нам!

Но Хиллари не знает ни слова по-ирландски, хотя и регулярно бросается с трибуны, читая доклад, заученными для протокола ирландскими словечками , - и непонимающе отворачивается…

Никто из актива партии не захотел сам явиться на это мероприятие, ибо они солидарна с палестинским народом и его борьбой , однако отказать американскому послу в открытую было нельзя – и Хиллари с радостью отправилась “сиять”…

Можно, конечно, сказать, что это было нужно партии. Но почему-то вот только Хиллари  всегда оказывается лишь на приемах и балах, на телевидении и на трибунах, - в то время, как другие, скромные, не ищущие славы и зенитов прожекторов, состоящие в партии много лет женщины из Шинн Фейн продают партийные газеты, организуют группы продленного дня для детей, помогают друг другу: одним словом, занимаются подлинными делами, а не партийной трепотней “а-ля КПСС”, от которой ничего не изменится. 

Что же касается настоящих дел… Дермот жаловался мне, как Хиллари соообщила ему неправильную дату проведения очень важной встречи, на которой ему обязательно надо было присутствовать. На встречу он из-за этого не попал. Хиллари даже не извинилась перед этим немолодым, заслуженным человеком, без которого не было бы сегодня ни Шинн Фейн в таком виде, в каком она есть, ни мирного процесса.

Уже через пару месяцев после того, как республиканцы приняли её в свои ряды - с оглядкой на её небезупречное политическое прошлое и с испытатетльным сроком, - Хиллари, не моргнув глазом, выступала с трибуны со словами:
“Мы из Шинн Фейн… “- чем напомнила мне переехавшую в наш славный город землячку Михаила Сергеевича Горбачева, уже на третий день после своего переезда заявившую на партcобрании: “Мы, жители города N…”.

Хиллари клеймила с трибун противников мирного процесса и своих бывших сопартийцев со страстью и энергией, которой позавидовали бы делегатки съездов РКП (б) сталинских времен. Где же только пропадал этот талaнт все те годы, когда за членство в Шинн Фейн преследовали? Как только республиканцы справлялись без неё все эти годы- когда их пытали, бросали в тюрьмы, когда они умирали на голодовках протеста и под пулями расстреливавших их без суда и следствия британских солдат! 

Особенно яро выступала Хиллари, естественно, за “позитивную дискриминацию” для женщин в обход нормальных избирательных процедур в партии – что, как нетрудно понять, позволило бы ей взлететь ещё выше. К сожалению, авторами такого курса является как раз мужская часть руководства партии – которая настолько хочет 100% равноправия в её рядах, что предпочитает кропотливой, долгой работе по привлечению женщин в свои ряды поставить пару выскочек в юбках на полу-важные позиции (такие, чтоб они были на виду, но никаких особенно важных решений сами, боже упаси, не принимали!), не понимая, что один только вид их способен раз и навсегда отбить oхоту у любой нормальной женщины попробовать себя на политическом поприще. Разве хоть один нормальный человек согласился бы занять тот или иной пост, зная, что его выдвигают не за его личные деловые качества, а просто по “гендерному” признаку?

Как только вступать в Шинн Фейн стало безопасно, как только у партии появилась перспектива прийти к власти, в неё рванули карьеристы всех мастей. У старых, проверенных активистов, подлинных борцов за народное освобождение, оказался не так подвешен язык, не было таких дипломов, - и они зачастую просто растерялись перед напором таких, как Хиллари, а некоторые – даже и обрадовались: “Они будут за нас говорить, а мы займемся настоящими делами!” 

Не дадут они вам заниматься делами, хорошие вы товарищи мои. Не успеете вы и оглянуться, как они отнимут у вас вашу же партию, опошлят ваши идеи, займут ваши места, погубят вашу борьбу…. Разве мы уже не видели всего этого у нас в стране? Разве не до боли узнаваемо нам поведение этой “профессиональной партийной проститутки”?

...Один мой друг-республиканец (о котором у нас речь еще пойдет!), проведший больше 10 лет в британских застенках, задумчивый, временами нервный, но ужасно славный, стойкий и сильный по характеру человек, выслушал как-то мои аргументы, которые я постаралась освободить oт каких бы то ни было эмоций, не отpывая от меня глаз. Затем так же задумчиво спросил:

- А что же случилось с ними со всеми, с теми преданными идee людьми, которые были в вашей партии?

- Что с ними случилось? Их выгнали на улицы и смеются теперь над их идеализмом и честностью, называя их дураками, не умеющими жить. Тех самых людей, которые все отдали борьбе и создали для нас лучшую жизнь. Я понимаю, что каждый человек и каждaя партия должны сами учиться на своем собственном опыте, и что чужие ошибки ещё никогда никого ничему не научили. Я понимаю, что может быть,  неприятно слушать меня, рисующую  далеко не радужную картину. Но я так не хочу, чтобы подобные типы смеялись вот так же завтра над тобой и такими, как ты! Они погубят ваше живое дело.

...И вот теперь эта самая «этуаль» стояла передо мной. С папочкой с политически корректным докладом в руках.

- Здравствуй! Пойдем? - кивнула она мне на здание, в котором скоро должно было начаться утреннее заседание. С таким видом, словно она была в этом здании полной хозяйкой и делала мне большое одолжение, приглашая меня с собой. И уж конечно, ни на капельку она не задумывалась о том, стоило ли устраивать вчера эту показуху с еще одной минутой молчания. И о том, насколько оскорбительно это было в отношении югославской девочки Милицы Ракич и детей Ирака, умерших в результате санкций ООН. Она думала только о своей карьере.

Не знаю, как я еще сдержалась и не сказала ей ничего, кроме:

- Нет.

И отвернулась.

...Я стояла у забора, закрывая лицо и плача гневными слезами. Меня кто-то тронул за плечо:

- Это Вы Евгения Калашникова?- cпросил незнакомый голос на русском языке с небольшим акцентом, - Вам пришел факс из кубинского министерства здравоохранения. Можете везти свою дочку на Кубу. Будем ее лечить бесплатно.

И  я так и рухнула на руки того, кто мне эту новость сообщил...

****
....Конечно, на саму поездку - на авиабилеты, на карманные расходы и пр. - тоже были нужны деньги, но по сравнению с тем, сколько стоило бы лечение, а уж тем более если бы это было лечение в какой-нибудь частной западной клинике, это были мелочи. Я воспрянула духом и мобилизовалась -  и через полтора месяца нужная сумма была собрана. Но мне ни за что не удалось бы это сделать без помощи моих ирландских друзей.

Узнав о нашей ситуации, за дело взялась Патриция - сама когда-то на Кубе бывавшая и очень любившая эту страну. Она подняла на ноги свои контакты: пожилую монашку по имени сестра Ассумпта и известного в западном Белфасте своей работой в благотворительной сфере  Данни Келли. Втроем они по вечерам, в свое свободное время, в любую погоду обходили белфастские пабы с... раскрытым зонтиком, перевернутым вверх тормашками. Патрицию в Белфасте хорошо знали. Она рассказывала людям нашу историю, и те бросали деньги прямо в этот раскрытый зонтик. Данни опубликовал о Лизе заметку в местной газете, призывая народ помочь. В Дублине Финнула организовала благотворительный вечер в пользу нашей с Лизой поездки – в ирландскоязычном ресторане. Помогли нам и еще несколько моих знакомых. 

Помню, как мы вчетвером сидели за столом в маленьком белфастском кафе, подсчитывая собранное. Сестра Ассумпта совсем не походила на классическую монахиню в моем представлении – это была веселая пожилая женщина с короткой стрижкой и в брюках. Она долгие годы проработала в Африке и, заметив мое удивление,  рассказала, что она уже отборолась в своё время за более либеральные формы одежды для монахинь.

- Когда-то мои носили такие смешные колпаки на головах… нам не разрешали даже подпоясывать плащи, чтобы не было видно нашу фигуру. Я обычно брала пояс с собой в кармане и надевала его, как только выходила за стены монастыря…
 
А Данни поведал нам несколько историй, из которых явствовало, что самыми отзывчивыми были те, у кого денег было мало. 

- Я был знаком с одним ирландцем у которого еженедельный доход был в 26.000 фунтов. И что, вы думаете, он мне ответил, когда я попросил его помочь боснийской девочке, которой была нужна операция? Он порылся у себя в кармане, достал фунтовую монетку и величаво подал её мне со словами: «Пожалуйста!» А я так же величаво отдал её ему обратно со словами: «Да нет, судя по всему, она Вам нужнее!» 

Данни  рассказал нам, что часто даже когда здешние больницы обещают детям из Восточной Европы бесплатные операции, на поверку они оказываются далеко не бесплатными.

-  Бесплатна только помощь специалиста. А за пребывание в больнице, за использование операционной палаты надо платить -  3000 с лишним фунтов за неделю! Были случаи, когда «бесплатная» операция на деле оборачивалась счетами в десятки и даже сотни тысяч фунтов. Ребёнок, конечно, не сможет заплатить эти деньги – и его родные тоже не смогут. И нам приходится выпрашивать где только сможем, понемногу…

Слушаешь Данни – и становится грустно. От того, что знаешь и помнишь ты – и чего не знают и не могут представить себе здешние люди. Что медицинская помощь не должна быть такой. Что она должна быть доступна в равной степени всем, кто в ней нуждается, без ломания головы над тем, где взять деньги. Без унизительного обивания порогов у высокомерных толстосумов, которые, дай Бог, смилостятся и швырнут тебе монетку в 1/26.000 их недельного «честно заработанного» дохода.

И напоминания о том, что у нас тоже были «кремлевские больницы», меня не впечатляют. Зато не было у нас такого скандального положения вещей, какое так прекрасно раскрывается на примере классической истории, произошедшей с жителем Дерри, 47-летним Мартином Клиффордом.  Он как-то после Рождества занемог и обратился к своему семейному врачу (то есть, терапевту) с жалобой на рези в желудке. Врач отослал его к специалисту, который, в свою очередь, послал его для сканирования живота в местную больницу Альтнагелвин. Дело было уже в мае. «Я думал, что мне придется ждать несколько недель,» – рассказывает Клиффорд. –« И тут я узнал, что очередь на этот простой скан – не меньше 9 месяцев!»   В конце июля он увидел заметку в английской газете «Дейли Mиppop» о том, что в зоопарке в Блэкпуле горилла страдала симптомами, похожими на то, что мучало его самого. В заметке говорилось о том, что горилла получила скан в течение недели – за счёт государственной системы здравоохранения.   «Я был поражен. Горилла ведь не сама себе сделала скан. Я подал жалобу на больницу здесь в Ассоциацию Пациентов.»  Через некоторое время Мартин Клиффорд получил ответ, что представители системы здравоохранения «не комментируют, почему гориллы в Блэкпуле получают медицинское обслуживание быстрее, чем люди в пределах юрисдикции Северная Ирландия»…. 

Да, британские «эксперты» по здешней жизни не считаются со здешними людьми. Они заслуживают, очевидно, меньше заботы, чем горилла в английском зоопарке – что подтверждается, например, и тем, как несмотря на протесты местных жителей, «Бритиш Телеком» строит здесь свои вышки для сотовой телефонной связи, которые могут вызвать рак у людей: прямо в центре жилого квартала, хотя вокруг полным-полно пустых полей и гор…
 
- А Вы знаете, почему они это делают? – завершает нашу беседу сестра Ассумпта. - Потому что так дешевле: ведь фермеру за резмещение вышки на его земле надо платить!
 
Раз уж замечательное демократическое британское государство равных возможностей, у которого нет денег на здравоохранение, но они всегда найдутся на то, чтобы бомбить Югославию, Ирак и Афганистан, не хочет брать на себя заботу о больных, то уж  североирландские бизнесмены от помощи больным точно не обеднели бы…

Вот, например, отели одной известной здесь сети, к которым принадлежит и знаменитый «самый часто взрываемый отель в Европе».  У него такие доходы, что ему приходится платить лоялистской «крыше». Это «пикантное»дело, стоившее отелю многих весьма респектабельных клиентов , стало достойнием гласности, когда Патриция, постоянно «курирующая» лоялистские веб-сайты с целями обнаружения возможных угроз своим клиентам, нашла на сайте теx, кто терроризировал маленьких католических девочек в Северном Белфасте, не давая им спокойно ходить в школу, ссылку на то, что их спонсором является этот отель… 

Менеджеры отеля были ужасно сконфужены, когда данные об этом просочились в прессу – ибо выплату рэкета они совсем не хотели рекламировать, как «спонсорство»....

- Они попытались вывернуться, что это был просто линк к их сайту, который лоялисты использовали без разрешения. На самом деле, если вы посмотрите на поисковую машину на том же сайте – весьма мощную, кстати говоря, - она предоставлена лоялистам все той же группой отелей... - неторопливо, без эмоций рассказывает Патриция. 

- У тебя такая интересная жизнь, Патриция! - с восхищением восклицает сестра Ассумпта. -Ты совсем не бережешь себя! Вот недавно в тебя и гранатой кинули...

Это правда- насчет гранаты. Это произошло недавно, когда Патриция наблюдала за соблюдением правил проведения лоялистского парада в северном Белфасте: она стояла слишком близко от загородительной линии, и с лоялистской стороны в нее кинули гранату. 

Граната упала у ее ног, не разорвавшись, и Патриция машинально схватила ее, чтобы отдать стоящему рядом полицейскому... Чудом никто не погиб. А граната эта оказалась, как сообщили ей потом, из арсенала британской армии в Боснии. Вот только добиться установления того, каким путем она оказалась в лоялистских руках, Патриции от полицейских не удалось. Дело замяли. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы мысленно вообразить себе эту логическую цепочку...

- Я ничего особенного из себя не представляю,- отвечает Патриция.- Вот Брендан – это совсем другое дело… Вот кто заслуживает восхищения!

Брендан – это знакомый уже вам лидер жителей Гарвахи Роуд в Портадауне, который почти в одиночку преобразил жизнь этого бывшего католического гетто, создав для людей рабочие места, культурный центр и дав им надежду на будущее. 

- Никогда не забуду, как в прошлом году нас вызвали в замок Хиллсборо  – как нам сообщили, по просьбе самого Тони Блэра... С тех пор я и такого низкого мнения о нем – после этого нашего печального опыта. Мне жалко его жену: кажется, очень милая женщина и очень его любит... 

Нас заперли в комнате и сказали, что никуда не выпустят, пока мы не подпишем документ о том, что мы разрешаем оранжистам пройти через Гарвахи Роуд. В то же самое время пресса и ТВ активно сообщали о том, что мы «ведем переговоры с правительством» от которого ожидались «весьма позитивные результаты».  Нам заявили, что соглашение о параде уже поддержали все – Дэвид Тримбл, Джон Хьюм и лидеры Шинн Фейн, и что дело оставалось только за нами. Дверь оставалась на замке. И вот тут-то Брендан так спокойненько сказал: «Ну что ж, если они все согласны, пусть они все придут к нам сюда - и лично расскажут нам , почему они считают такой шаг правильным...» 

Они буквально впали в истерику от гнева. Тримбл был здесь, Хьюм даже и не подумал приезжать, а потом в дверь вошёл один из видных республиканцев, который не смотрел нам прямо в глаза, и вид у него был тихий, как у овечки...  Нас посадили в закрытый автобус и стали возить по территории замка – ожидая, что мы согласимся. Мы ждали встречи с премьером – ибо мы именно для этого сюда и приехали.  Наконец он соизволил заявиться. Джо с Гарвахи Роуд преподнес ему в подарок книгу, над которой он работал больше двух лет: воспоминания тамошних жителей о том, что они перенесли.

И вы знаете, что он с этой книгой сделал?  – рассказывает Патриция. - Он небрежно открыл её одним пальчиком – и запустил от себя через весь стол, как будто перед ним было что-то заразное… Джо весь застыл от обиды. И с этого момента Тони Блэр перестал существовать для меня как хоть сколько-нибудь заслуживающий уважения политик!  Брендан все так же спокойно поднял книжку и сказал: «Премьер-министр, если бы Вы затруднили себя познакомиться с данным изданием, то на странице 135 (или ещё какой-то; он точно знал, где искать) Вы нашли бы для себя полное объяснение тому, почему мы никак не можем согласиться на прохождение этого марша через наш квартал в настоящих условиях. – и с невозмутимым лицом вновь подал ему раскрытую на нужной странице книгу. 

Тони Блэр побелел от злости. А Брендан указал ему на то, что он подвергает опасности наши жизни – тем, что по радио во всеуслышание объявили, где мы сейчас находимся, и что нас будут поджидать лоялисты на дороге домой.  «О, я об этом уже позaботился! – важно сказал Блэр. - Для вас расчистят дорогу и доставят вас домой».  Это британская армия нас доставит! Домой - это в нашу общину, -после того, как по радио уже практически заявили, что мы готовы согласиться на проведение оранжистского парада через наш квартал!… 

Брендан встал и все так же спокойно, ни капли не повышая голоса, заявил британскому премьеру, направляясь к двери, что тот может «засунуть свою армию себе в ж…» .

Я не сторонница крепких выражений, но я считаю, что в данном случае он был прав, - говорит Патриция точно так же, не повышая голоса. И неторопливо допивает свой стакан чая.

А на столе кучкой лежат деньги. Трудовые деньги, собранные далеко не зажиточными жителями Белфаста для маленькой больной девочки по прозвищу «Дружба народов»...

***
К концу ноября наступил наконец день Икс. Я страшно нервничала, потому что путешествие получалось очень сложным: мама с Лизой летели из Москвы, а я должна была подсесть к ним в их самолет в ирландском Шенноне. Шеннон очень далеко от того места, где я живу; самолет прилетал туда часа в 3 ночи, но неутомимый Фрэнк сказал мне, что это его не пугает, и что он довезет меня туда. Мы договорились, что он заедет за мной в 9 часов вечера, и я стала ждать.

На работе я взяла отпуск. Лица моих коллег, да и начальника тоже вытянулись, когда я упомянула Кубу, но я знала, что эта компания не американская, и что увольнение мне за это во всяком случае не грозит. Просто они совершенно ничего о Кубе не знали - как, впрочем, и об СССР-, и у них были о ней довольное дикие представления.

Мне все еще было трудно поверить, что все это не сон. Чувство благодарности моей к кубинцам - вне зависимости от исхода Лизиного лечения - было так велико, что у меня подступал комок к горлу при одной только об этом мысли. За годы жизни при капитализме я научилась по-настоящему ценить то, что раньше казалось нам само собой разумеющимся и прекрасно понимала, что кубинцы вовсе не обязаны были ответить нам согласием.Тем более если учитывать нелегкое экономическое положение на самой Кубе.

Летя на Кубу, я волновалась: какой-то предстанет передо мной та почти единственная на сегодняшний день в мире страна, которая чудом сохранила и сегодня по-прежнему представляет на становящемся все более безумном и невозможном для жизни земном шаре те нормы и моральные и духовные ценности, на которых выросла я? Увижу ли я перед собой "лебединую песню социализма" или  все то, что так дорого мне с детских лет?

Во многом волнение мое объяснялось чувством вины за предательство Острова Свободы моей страной - вернее, тем, что от нее осталось, а ещё вернее, той шайкой компрадорских  временщиков, которая захватила в ней власть более десять лет назад.

Забегая вперед, приведу слова моей новой знакомой на Кубе – ирландки, в Гаване работающей. "Знаешь, чем. отличается кубинское правительство от всех других, включая твое и мое?  Тем, что у него есть этика; есть даже в наше время, этические принципы".

Фидель Кастро - к которому я испытываю глубокое уважение - сегодня выглядит  на нашей планете как благородный Дон Кихот, борющийся с немыслимым числом омерзительных ветряных мельниц. Как бы вы сами ни относились к социальной системе Кубы, невозможно не проникнуться восхищением перед тем, кто, в отличие от струсивших, смалодушничавших и просто грубо купленных мировых лидеров, продолжает бесстрашно говорить правду о своем гигантском соседе-хищнике. В том числе - и правду ему в лицо, продолжая бесстрашно существовать по своим собственным законам под носом у тех, кто бомбит "за непослушание" разные страны….

И я недаром приводила Кубу в пример своим знакомым ирландским республиканцам после того, как они начали оправдывать свои шаги по разоружению «объективными условиями, сложившимися в мире после 11 сентября".  Этим вообще слишком многие и слишком многое оправдывают.

...За окном хлестал проливной дождь, а Фрэнка все не было. Я начала волноваться еще больше. Мобильник его не отвечал.

Через полчаса волнение мое переросло в панику. Я представляла себе и Фрэнка влетевшим из-за меня в какую-нубудь жуткую аварию, и маму с Лизой, которые одни, без меня улетают на неведомую им Кубу, не зная даже, почему я не появилась. Я хоть кое-как могу изъясняться по-испански,  на почве знания папиаменто, а что они там будут делать одни?! В другое время я бы,наверно, не удержалась от слез, но тут некогда было тратить на эмоции время. Надо было брать свою панику под контроль и решать, что делать. Выбора у меня, собственно, не было никакого, и я сняла трубку с телефона и позвонила в местный таксопарк...

Мне очень повезло, что еще нашелся шофер, который взялся повезти меня в такую даль на ночь глядя. С другой стороны, он это делал не из сочувствия ко мне: «меркантильные кю» за такие «ке-це» тоже всю Вселенную на карачках проползли бы . Поездка на такси до Шеннона обошлась мне во столько же, сколько стоит полет из Дублина до Москвы. Но жалеть об этом не было смысла - снявши голову, по волосам не плачут.

Шофер мне попался, наверное, протестант, потому что он как-то неуверенно начал себя чувствовать, как только мы пересекли границу, хотя, конечно же, никому там до него не было дела. Он почти всю дорогу молчал - еще одна верная примета. Но когда мы добрались до Дублина, тут уже мы оба с ним хором начали ругаться  - на то, в каком состоянии находятся там дорожные знаки. Мы три раза проезжали мимо поворота на Шеннон - настолько «ясно» он был обозначен...

- В Британии такого Вы никогда не увидите!- с негодованием пожаловался он мне. И я впервые в жизни, пожалуй, была готова с ним согласиться.

Когда мы уже почти подъезжали к Лимерику, у меня вдруг зазвонил телефон: Фрэнк! Оказывается, он приехал к моему дому буквально минут через двадцать после того, как я отбыла на такси: сосед-фермер, видите ли, попросил его заехать по дороге за кафелем  в соседнее графство...  Я не знала, ругаться мне или смеяться. Ругаться я, пожалуй, все-таки не имела права: Фрэнк и так делал мне одолжение. Но с другой стороны, когда что-то такое обещаешь людям,они ведь рассчитывают на тебя! Так тоже нельзя.

В любом случае, теперь Фрэнк ехал за нами следом, потому что ему еще надо было передать мне деньги, собранные для нас в Дублине стараниями Финнулы. Нет, пожалуй, это все-таки была скорее забавная ситуация!

В Шенноне он догнал нас. Я рассчиталась, вылезла из такси и сразу же столкнулась с ним – мокрым до нитки и очень рассерженным, как будто это я его подвела, а не он меня.

 - Неужели трудно было подождать? – возмущался Фрэнк. – Такие деньги пустила на ветер...

- А откуда мне было знать, что Вы еще приедете? А что было бы, если бы я не попала на этот рейс?

Постепенно мы оба успокоились, и он проводил меня чуть ли не до самого самолета. Когда я шла на посадку по коридору, у меня вдруг мелькнуло в голове: а что, если мамы с Лизой в самолете не окажется?

Но они были там! Лиза спала у мамы на коленях. За то время, что я не видела ее, она здорово выросла.

- Тихо садись, не разбуди!- сказала мне мама вместо приветствия.

А через несколько минут самолет уже разбегался, готовясь к перелету через океан. И тяжелый камень наконец упал у меня с плеч. Только тут я почувствовала до чего же я устала: на ногах с 6 утра, а уже была половина четвертого следующим утром – без малого 22 часа! Спать, спать, скорее спать...

И я как будто провалилась в какую-то черную дыру.

...Мне снился концерт кубинской группы «Иракере»,  которая побывала у нас в городе, когда мне было лет 15. Мы ходили на него с мамой. Почи все зрители в зале были обучавшимися у нас кубинскими студентами, и нам было так непривычно видеть, как они совершенно естественно вскакивали со своих мест и начинали танцевать прямо в проходе, потому что у нас тогда это было не принято. Внутри у меня тоже все танцевало, но я не осмеливалась встать и присоединиться к ним - не только потому, что я была намного младше, но и потому, что у меня  внутри словно были встроены какие-то тормоза. Кубинцы, казалось,от природы все были такими одаренными танцорами, что я еще и боялась показаться рядом с ними смешной. Я любовалась ими. А когда мы с мамой начали фотографировать музыкантов «Иракере»,- без вспышки, потому, что ее у нас с собой не было - один из них, самыи пожилой на вид, темнокожий, заметил это и начал усиленно нам позировать, вызвав веселый смех всего зала...

Дома у меня уже до этого были пластинки «Иракере», хотя латиноамериканская музыка тогда еще не была для меня привычной. Для того, чтобы воспринять ее как надо, необходимо пожить в регионе. И после Кюрасао я воспринимаю ее гораздо ближе к сердцу.

А еще у меня была годовая подписка на журнал «Куба» на русском языке, из которого мне больше всего запомнилась заметка о кубинской девушке, поехавшей работать в Анголу. Когда ее жених поставил ее перед выбором: «Ангола или я», она, не задумываясь, сказала: «Ангола!» И я бы на ее месте поступила точно так же. Я немного завидовала кубинцам - что им, кажется, настолько легче поехать работать в Африку, чем нам.

А еще у меня были книги Николаса Гильена, и мне очень нравилась Эслинда Нуньес в роли Исидоры Каварубии в советско-кубинской экранизации «Всадника без головы». Я просто не понимала, как можно было предпочесть ей Людмилу Савельеву! Хотя как кому-то может понравиться Олег Видов, я понимала еще меньше...
 
А как я переживала за кубинских спортсменов на московской Олимпиаде! Почти так же сильно, как за Мируса Ифтера. Когда Сильвио Леонарду присудили серебро в забеге на 100 метров, я залезла во дворе на дерево и долго там плакала: я была абсолютно уверена, что его засудили, только для того, чтобы дать золото шотландцу Алану Уэллсу, приехавшему в Москву несмотря на бойкот нашей Олимпиады его страной. А Теофило Стивенсон, а Альберто Хуанторена!...

Все это мысленно проплывало передо мной в моей дреме, сквозь которую я слышала заносчивый тенор какого-то новорусского пассажира:

- …У нас там друг есть, он уже подторговывает сигарами, но не дают ему развернуться. Ничего, вот не станет Фиделя, и все пойдет как надо...

Несколько раз я порывалась на этот голос открыть глаза, чтобы посмотреть, кто это там решает за кубинцев, как им надо, а как нет. Мало того, что свою страну в гадюшник превратили, еще и в другие лезете!

Но у меня не хватало физических сил, чтобы поднять веки, и я снова проваливалась в глубокий сон…

****
… С самолета Куба кажется такой похожей на Россию, но только пока он летит ещё достаточно высоко над аэропортом Хосе Марти, и не видны кокосовые пальмы и банановые плантации. Видны только длинные заборы да многочисленные многоэтажки.

Но вот самолет снижается, садится, мы выходим -  и сразу оказываемся  в липкой, влажной жаре. А у мамы и Лизы на ногах валенки... Правда, над нами никто не смеется. Люди приветливые, хотя, в отличие от Кюрасао, на первый взгляд тихие и немного застенчивые. Застенчиво улыбается пограничник, проверяющий мой паспорт на паспортном контроле.

В аэропорту нас встречает представитель клиники с микроавтобусом - симпатичный пожилой седовласый человек. Мы быстро погружаемся в этот микроавтобус, он трогается - и мы с жадностью смотрим в окно. Какая-то она, Куба?

До того, как я приехала на Кубу и увидела её своими глазами, я, честно говоря, со свойственным нам после 15 с лишним лет правления "временщиков" цинизмом, сомневалась в ней. Масла в огонь пыталась подлить Татьяна - наша бывшая соотечественница, обосновавшаяся в Дублине в качестве "политического беженца" лет восемь назад, после почти 25 лет, проведенных на Кубе с мужем-кубинцем, военным летчиком и покинувшая Остров Свободы, когда там наступили экономические трудности после развала СССР. Во всех своих экономических и личных бедах она винила лично Фиделя  (наверно, именно за такое усердие ей и дали статус беженца, хотя она такой же политический беженец, как я - троллейбус!), даже в собственном разводе (по её утверждениям, мужу велела развестись с ней кубинская компартия!). В Дублине Татьяна ударилась в религию, стала чуть ли не духовным лидером православной общины,
но я обратила на нее внимание по другой причине: очень уж знакомыми показались ее имя в сочетании с её испанской фамилией, хотя мы до этого никогда не встречались. Только потом уже я вспомнила, что видела эти имя и фамилию в газете бесплатных объявлений русских иммигрантов, выходящей в Лондоне, под объявлением : "Дама средних лет ищет английского джентльмена…" Вот в чем - а не в "кознях кубинской компартии" крылась истинная причина её развода и приступа религиозности. Даже Ирландия для этой мадам Брошкиной является только временной остановкой на пути к её истинной цели - "материально обеспеченному супругу". За англичанина она не вышла раньше только потому, что в советские годы английские "джентльмены» не шлялись по Союзу в поисках хорошеньких дурочек для украшения своего дома. Однако пока кубинский муж-военный летчик был обеспеченным, он её вполне устраивал,  со всем своим коммунистическим мировоззрением. Интересно, куда она побежит дальше, когда Англию тоже охватит экономический кризис? ...

...Признаюсь, что когда я увидела окна без стекол во многих домах, сердце у меня на секунду сжалось. Но я  тут же вспомнила - во-первых, мы в тропиках, где жалюзи на окнах важнее и нужнее стекол, а во-вторых, по Кубе же только недавно прошел ураган!

Гавана ещё несла на себе следы недавнего урагана Мишель- самого сильного здесь за последние 50 лет. На многих домах, особенно в высотных зданиях, окна ещё до сих пор были заклеены крест-накрест коричневой клейкой лентой; некоторые окна выбиты, со стен домов облуплена краска. Но почти из каждого окна, как знак продолжающейся своим чередом жизни, развевалось на ветру чистое выстиранное бельё….

Настолько хорошо была скоординирована на Кубе эвакуация жителей, что Мишель унесла на острове всего пять жизней. Их число могло бы быть намного больше, если бы не тот самый "тоталитарный" «кастровский» социализм. Но об этом западная пресса, конечно же, предпочитает не писать…

Так вот она какая, красавица Куба!

Народ не торопится, медленно прогуливается по улицам, голосует на дорогах. Большая часть машин - наши, знакомые, такие домашние "Москвичи" и "Лады", "ЗИЛы" и "Камазы". На мгновение кажется, что ты действительно оказалась дома - и особенно отрадно видеть и слышать  мотороллер "Муравей", которого я давно уже не вижу даже на улицах своего родного города…

Но когда мимо с грохотом проезжает "камео" - местный автобус, с кубинской изобретательностью сделанный из автомобиля ЗИЛ, к которому сзади вместо кузова прикреплен импровизированный корпус автобуса, понимаешь, что ты не дома… В таком автобусе, кстати, излишне писать на стенках : "С водителем не разговаривать!" - водитель сидит совершенно отдельно от пассажиров, набитых в корпус автобуса плотно, словно солененькие огурчики в кадушке. Самое главное в кубинском автобусе, наверно, - точно знать, когда выходишь, и заранее пробиваться к выходу. Потом уже я заметила, что на Кубе, как и в России, в ходу два характерных выражения - "Кто последний?" и "Вы не выходите?"  В Голландии тебя никто ничего не спрашивает, просто расталкивают людей локтями.

Улицы - широкие, красивые, усаженные пальмами, и можно хорошо представить себе, как они выглядели в годы расцвета острова, в 60-70-е. Но даже и сегодня остается только поражаться тому, как умудряется выжить и сохранить свое человеческое лицо страна с весьма ограниченными ресурсами, в условиях жестокой экономической блокады и предательства со стороны её бывшего главного союзника.

В центре Гаваны много коммуналок. В бывших виллах - старинных белокаменных зданиях испанского колониального стиля с верандами и широкими балконами теперь проживает по нескольку семей. По-моему, справедливая попытка решения жилищного кризиса. А еще - по всей Гаване, несмотря на нелегкое экономическое положение страны, раскинулись стройки...

Никто не выглядит нищим. На улицах нет бездомных, нет одетых в лохмотья, нет истощенных, нет беспризорных детей. Нет  тупоголовых "крутых"парней, пасущихся около каждого ресторана в качестве "крыши".  Есть веселые, доброжелательные, несмотря на все свои повседневные заботы, люди. И - гигантское количество театров, музеев, клубов, кинотеатров, дворцов культуры, концертных залов и стадионов... Улицы полны гомонящих школьников в горчичного цвета юбочках и брюках и в настоящих пионерских галстуках. В школы и из школ их развозят на больших желтых автобусах.

Тем временем наш микроавтобус уже подъехал к воротам клиники - настоящего мини-городка, утопающего в зелени деревьев. Мы прошли в головное здание, где нам выделили уютную, аккуратную, без излишеств палату с кондиционером на втором этаже. Я заметила на дверях таблички с именами детей: здесь собрались маленькие пациенты со всей Латинской Америки, да и из других стран были-  например, итальянцы. На нашей палате красовалось «Лиза, 8 лет, Rusa-Irlandesa ». Сонни хватил бы удар от такого обозначения ее национальности!

Была суббота - лечение должно было начаться только в понедельник, с полного Лизиного медицинского обследования. А пока у нас было время осмотреться, привыкнуть к новой для нас обстановке. Очень хотелось сразу посмотреть город, но мы настолько устали от перелета, что почти сразу же заснули все трое - крепким сном. Так хорошо и спокойно я не спала уже несколько лет...

А когда мы проснулись, уже поздно было куда-либо ехать; над лохматыми пальмами сгущались сумерки, за окном запели цикады... Вообще-то с Лизой полагалось оставаться только одной из нас, и у меня было «резервное» место для ночевки: дом сестры подруги моей знакомой, которую почему-то звали мужским русским именем Юра - наверно, в честь нашего Гагарина. Но сегодня уже поздно было его искать.  Я надеялась, что меня на ночь глядя не выгонят – и действительно, никто не сказал мне ни слова. Повариха, полная, темнокожая женщина, принесла нам ужин – двух порций вполне хватило на троих.

- Яблоко – ребенку!- строго, как нам показалось, сказала она по-испански. Я перевела для мамы. Мама удивилась – во-первых, потому, что мы и не думали яблоко у Алисы отбирать, а во-вторых, что такого особенного в яблоке? Но я объяснила маме, что яблоки в тропиках свои не растут, и поэтому они здесь редкость. Примерно как бананы у нас раньше.

Объясняться с кубинцами мне удавалось каким-то удивительным образом. Я не говорю как следует по-испански и использовала для общения с ними смесь отдельных испанских слов, папиаменто, английского и русского. Нельзя сказать, что по-русски говорили многие, но многие понимают и помнят отдельные слова, а старшее поколение неизменно радостно приветствовало меня рассказами о том, как было замечательно в те годы, когда они учились в СССР.

Убедившись, что мы ее поняли, повариха с доброй улыбкой посмотрела на Лизу:

- Отец кубинец? - спросила она.

- Курасао , - на пальцах показала я.

- А ты? - спросила она, - Ирландеса?

- Руса.

- А, совьетика!- обрадовалась повариха. Она так красиво произнесла это мягкое слово, с ударением на «и», что мне вспомнилось, как когда-то совсем недавно ,в Голландии, все было наоборот: это голландцы нас называли русскими, а мы удивлялись и обижались, поправляя наших хозяев: «Нет, не русские. Мы советские!»

Вскоре я убедилась, что слова поварихи не были на Кубе исключением: где я только ни побывала, везде я сталкивалась с этим - когда я говорила, что я русская, меня непременно как-то естественно, ненавязчиво поправляли «А, совьетика!». И чем дальше, тем отчетливее я начинала понимать, что кубинцы правы; что они, сами, возможно, того не зная, “попали в яблочко», выразив этим словом самую мою суть.

Что бы ни говорила Татьяна, а живут до сих пор на Кубе и наши женщины - выходившие замуж по любви, а не по паспорту мужа. И, несмотря на все заверения ее в том, что к нам здесь теперь ужасно плохо относятся, на меня ни один кубинец, знавший, что я из современной России, даже взгляда косого не бросил. Наоборот, все жалели, что здесь мало наших туристов, и с удовольствием вспоминали своих советских друзей или годы, проведенные в нашей стране.

...Мама тем  временем открыла для себя в палате телевизор. В отличие от меня, она жить без него не может!

Каналов в телевизоре оказалось достаточно. Что нас удивило - даже CNN на испанском языке. Я пишу именно «удивило», а не «удивило и обрадовало», потому что радоваться тут было абсолютно нечему: во-первых, американская пропаганда давно уже была у меня вот где, а во-вторых, как раз в то время показывали там почти исключительно бомбежки Афганистана...

Начались они, конечно, еще когда я была в Ирландии.  Глядя на то, как американские «точные» бомбы утюжат афганские деревни, Дермот, знакомый еще с Наджибуллой, мрачнел. Я вспомнила наш последний с ним разговор перед моим отъездом.

- Теперь еще долгое время нельзя будет даже говорить вслух о том, что поддерживаешь вооруженную освободительную борьбу. Вот что наделали эти подручные американского наемника Бин Ладена! Ведь именно Америка вырастила его и выпестовала. Хотя у многих народов,- например, в той стране, где сейчас наш Финтан - просто нет других, мирных возможностей бороться за свои права. Как только там становишься легальным левым политиком и хочешь поучаствовать в выборах, тебя тут же уничтожают. Такая вот демократия...

- Дермот, я считаю все-таки, что сами те парни не думали, что их действия вызовут такую реакцию. Я думаю, что они действовали искренне...

- Вот именно, не думали! А надо было думать!- горячился он. - Теперь под лозунгом «борьбы с терроризмом» во всех странах любое реакционное законодательство можно провернуть, - никто и не пикнет. Американцы на Афганистане, конечно, не остановятся, - рассуждал он вслух, - Их следующая цель - Ирак. Потом они захотят заграбастать и Иран... Ну, там они нарвутся как следует... А уж если они хоть пальцем попробуют тронуть Северную Корею - от них там мокрого места не останется. Я был там как-то, знаю, какие там люди.  Корейцы - это им не афганские пастухи, живущие до сих пор при феодализме! Да и афганские пастухи, если надолго застрять в Афганистане, возьмут их в конечном итоге умором. В конце концов, американцы разинут свою пасть шире своих возможностей и попробуют откусить кусок, который им не по зубам... И вот тогда - тогда все встанет на свои места, в том числе и отношение в мире к вооруженной освободительной борьбе. Но сколько же крови мирных людей еще до этого прольется...Эх...

- Значит, по-твоему, это арабы во всем виноваты, а не те, кто довел нашу планету до такой жизни? Впрочем, чему я удивляюсь - ты ведь женат на одной из них...

- Слушай, Женя, если ты это об американских ирландцах, то я тебе вот что скажу: мы – всего лишь попутчики в одном автобусе. Пока нам с ними по пути, но у нас своя конечная цель. Некоторые из этих людей сейчас считают – особенно после последних событий и после Финтана,-  что они могут управлять нашим автобусом. Напрасно они так полагают...

...- Мам, убери, пожалуйста, это безобразие, - попросила я, - Ты не понимаешь, что они там несут, а мне ну просто уши режет...

И мама послушно переключила телевизор на другой канал, на этот раз кубинский. Там тоже шли новости и показывали те же самые взрывы в афганских горах, но комментарий к ним был совсем другой. Гораздо больше отражающий мое об этом мнение. А потом начались совсем другие картины. Мирные. И не кто кого где ограбил, поджег, убил и изнасиловал, и не то, как та или иная политическая интрига отразится на карьере того или иного политикана, а  как проводят электричество в отдаленные уголки острова, какие новые заводы открываются, как восстанавливается в стране разрушенное ураганом... Любо-дорого было на все это глядеть!

Кубинские программы новостей растрогали меня почти до слез. И я не стесняюсь этого. Столько лет мне не приходилось уже видеть на голубом экране людей труда, их достижения, заботы и радости! Тех, на ком и держится на самом-то деле наша планета. Вместо этого меня пичкают "новостями" о миллионных зарплатах каких-то футбольных тренеров (почему меня должно интересовать содержание чужого кошелька?) и о "демократических" бомбардировках одной из самых бедных наций в мире нацией самой богатой, разбавленными сплетнями из жизни пустых, как трехлитровая банка из-под огурцов, кинозвезд, да ещё и повторяется все это каждый час - видимо, по методу Леднева из "Большой перемены",  чтобы "наматывалось на корочку" ...

Не дождетесь! Мне гораздо отраднее видеть, как восстанавливаются электрические сети на Кубе после урагана, и как устанавливает новый мировой рекорд в прыжках в высоту кубинский атлет Сотомайор, которого пытались переманить в Соединенные Штаты и в другие страны гигантскими суммами, но который  не продается и не покупается...
 
Для чего нужны сообщения почти исключительно о плохих новостях? Не только для того, чтобы человек «дрожал за свою шкуру» и радовался, что «сегодня пронесло».  Еще и для того, чтобы он привык ко злу.

Лейтмотивом через все эти новости проходит мысль, что другой жизни "нет и быть не может".  Ах, вас изнасиловали или ограбили? Подумаешь, вы что, одни такие?

А ведь другая жизнь не только очень даже возможна – она есть.

Пройдитесь по Гаване, чтобы в этом убедиться.

Мы прошлись по ней на следующий день. Центр города оказался довольно далеко от клиники – пешком по тропической жаре, пожалуй, и не дойдешь. Мы поехали по такому случаю на такси. Не каждый же день мы здесь!

И вот уже мы идем по раскаленной солнцем гаванской улице Инфанта. На тротуаре сидят двое мужчин и азартно сражаются в шахматы. У них даже есть шахматные часы. Где ещё, в какой из так называемых "развитых" стран можно увидеть такое?

А когда мы выходим на набережную Малекон, где на  горячих от солнца камнях сидят молодые парочки, а мальчишки ныряют в море прямо с этих же камней, и нас обдает морскими брызгами, в памяти у меня тут же всплывают сцены телерепортажей с далекого уже теперь XI Всемирного Фестиваля молодежи и студентов в Гаване в 1978 году... А вот XIV-ый гаванский, в 1997 году, я уже не видела.. Репортажей о таких мероприятиях в Голландии не показывают – это же не какой-нибудь конкурс порнофильмов...

Если бы на моем месте был какой-нибудь западный корреспондент, он бы непременно написал о пожилой женщине, которая, нарочито хромая, подошла к нам в старой Гаване и начала демонстрировать, какая у нее старая юбка, требуя денег на новую.

Да, есть на Кубе некоторое количество взрослых, которые пытаются выклянчить что-нибудь у туристов, особенно в Старой Гаване, но у таких людей это уже, как говорится, "призвание", и делается это как дополнительный "заработок", а не от непосильной нужды. Это понимаешь, пробыв на острове подольше – и не только как турист. И потом, разве сравнить это с тем, как и какое количество людей побирается в других странах – в тех, что именуются «свободными странами рыночной экономики»? Только об этом писать западным «курилкам» почему-то неинтересно. Точно так же как они расписывают «ужасы отключения электричества» в Пхеньяне – и ни словом не обмолвятся о точно таких же регулярных его отключениях где-нибудь в Конакри! Хотя обе эти страны – развивающиеся...

А вот на меня гораздо большее впечатление на Кубе произвело другое – именно то, чего в других странах не увидишь.  Например, отсутствие рекламы по телевизору – боже мой, какое счастье! Или первое, что меня поразило в кубинском магазине сувениров, - это то, что здесь нет ни одной похабной пляжной "эротической" открытки, которыми полны прилавки всех курортных стран, от Испании, до Кюрасао.

А каким извращенным, боящимся других людей и ожидающим от них только гадостей стало наше собственное сознание за годы "свободной» жизни, хорошо показывает рассказ моей мамы о том, что произошло, пока я бегала в книжный магазин, оставив их с Лизой в тени в ближайшем скверике.

 - Мы сидим на травке, ждем тебя, вдруг в скверик заходят двое: мужчина и женщина. Смотрю - мужчина начинает снимать брюки… Я думаю : "Е-мое, куда ж я попала! И куда бежать…" Смотрю - у него под брюками шорты. Ну ладно, думаю, может, ему жарко. Смотрю - а он и рубашку снимает, а под ней пузо голое."Ой!"- думаю, - "Куда же все -таки бежать? Чем они сейчас будут заниматься?" Смотрю опять- а он маечку надевает. Ну, думаю, решил переодеться, зараза, наверное банк какой-нибудь грабанул! Имидж, сволочь, меняет… Смотрю - а он отдал женщине свою одежду, она села на травку, а он побежал трусцой по кругу… Это он, оказывается, тренируется!

А теперь представьте себе, что подумали бы вы на её месте? И намного ли отличались бы ваши мысли от её после годов "демократической" российской действительности?

Книги в том  книжном магазине, в котором  я была, пока мама заново открывала для себя мир социализма, стоили дешевле даже, чем овощи и фрукты на базаре. Выбор - огромный , в том числе весьма серьезных и интересных монографий, которые у нас в России сегодня уже просто не издать, потому что они - "не коммерческие". 

Когда мы побывали на Кубе, на 11 миллионов человек населения там насчитывалось 247 музеев, 53 театра, 350 библиотек, 123 художественных галереи, 354 книжных магазина и 278 домов культуры. С 1959 года более 600.000 человек получили высшее образование. В стране было 1114 детских садов, освободивших для работы 135 000 кубинских матерей. Более 100 000 взрослых кубинцев получало тогда второе образование.  На Кубе насчитывалось 181 учителей  на каждую тысячу населения и один доктор на каждые 175 человек (всего - 63 483 врача, данные 1998 года). Расходы на образование составляли почти десять процентов  годового бюджета. 

А еще на Кубе - одна из самых низких в мире детских смертностей (6,4 на каждую тысячу младенцев). Средняя продолжительность жизни кубинцев - 74,7 лет. Уже в первые месяцы жизни все кубинские дети получают прививки от 12 болезней ( в то время как на Западе Билл Гейтс провозглашается чуть ли не благодетелем человечества, пожертвовав мизерную часть "своих" денег на прививки детям в Африке!). На маленькой Кубе практически нет наркомании, а число серопозитивных и больных СПИДом составляло всего около 1800 человек. 

Кубинские ученые разработали потенциальную профилактическую вакцину против СПИДа, которая проходит стадию тестирования. Но даже после этого вряд ли эта вакцина поступит на мировые рынки - не дадут Соединенные Штаты. Уже сегодня Куба, например, является единственной в мире страной, успешно предотвращающей и излечивающей менингит. Однако Соединенные Штаты не позволяют Острову Свободы запатентовать и поставлять в другие страны созданные здесь медикаменты - и сотни тысяч людей в мире продолжают ежегодно умирать от менингита, в  том числе и в "развитых» странах.  Куба является мировой державой и в области спорта.

...Когда развалили Советский Союз, кубинцы придумали не только автобусы на грузовиках - "Камео", но и, например, "коллективные сады": что-то вроде подсобного хозяйства для городских жителей в пределах их же квартала, где выращивают овощи и фрукты для местного потребления. В отличие от пытающихся выжить огородами и дачами нас, россиян, у кубинцев это- дело не частное, а коллективное. 

Сегодняшнее экономическое положение на Кубе надо видеть в реальности, в контексте того, в каких объективных условиях находится эта маленькая страна, оставшаяся верной своим принципам и высоким идеалам. Страна, чьё руководство тоже не покупается. 

Еще в Ирландии, когда я оформляла документы для этой нашей поездки, я познакомилась с одной замечательной кубинской женщиной, которая поразила меня своей человечностью и душевным теплом.

- Я побывала во многих странах  Восточной Европы после так называемого «крушения коммунизма,"- рассказала мне она. - И то, что я там увидела, только ещё раз убедило меня в правильности выбранного нами пути. Возьмите, например, Болгарию: страна в развалинах. Она выглядит так, словно там прошла война. Страшная нищета - и никакого просвета, никакого света в конце туннеля. Никто не будет вкладывать деньги в эту экономику, и болгары не особенно тешат себя надеждами на это, хотя многие видят в этом нереальном решении единственную панацею от всех бед. А прежние рынки сбыта товаров - потеряны… Смотришь на то, до чего дошли эти страны - и говоришь себе: у нас нет выбора. Просто нет. Мы должны продолжать то, что начато. Несмотря на все трудности, несмотря на все проблемы.  Мы верим в возможность социалистического общества в одной стране - да и достойной человеческой жизни, а не прозябания. Альтернативы у нас просто нет.

Конечно, я мысленно сравниваю увиденное на Кубе с Кюрасао -  и соглашаюсь с ней. Далеко не самый бедный остров региона, кстати: на него стремятся эмигрировать гаитяне, жители Доминиканской республики и даже колумбийцы.  В чем.-то он похож на Кубу, однако нет там ни бесплатного медицинского обслуживания, ни бесплатного образования, ни условий, позволяющих людям выжить, если они потеряли работу. Плюс зверские цены на энергоносители и воду и почти полное отсутствие общественного транспорта…  Вот и тянутся тысячи антильцев каждый год в Нидерланды, где их встречают с расистскими предубеждениями и ненавистью, а их дома скупают за бесценок богатые "макамба"  … А для того, чтобы сделать вид, что что-то делается для коренного населения, голландское правительство лицемерно провозглашает "схему репатриации", при которой каждому антильцу, умудрившемуся найти работу дома и решившему вернуться из Нидерландов, будет выдаваться  16.000 гульденов на семью. Неясно только, как найти эту работу, - если новые рабочие места на Кюрасао не создаются, а если и создаются, то зачастую распеделяются ещё в самих Нидерландах "среди белых". И только тюрьма на Кюрасао называется здесь "Bon Futuro” - Счастливое будущее"…

… Я листаю страницы купленного в букинистическом магазине в Гаване альбома "Дружба - Амистад", изданного в 1978 году в Москве "Молодой Гвардией". С них смотрят на меня счастливые, полные задора и энтузиазма молодые лица моих соотечественников и их кубинских друзей. Непереносимо больно смотреть на них сегодня - и читать эту книгу, вспоминая недавнее ликование российских газет по поводу того, как обрадовало российское руководство своим недавним ножом в спину революционной Кубе кубинских отщепенцев-иммигрантов в Майами. Стыдно. Стыдно до слез....

Информация к размышлению: 

"Из-за продолжающейся десятилетиями американской блокады, при которой из этой страны запрещались поставки на Кубу всего, от таблетки аспирина до зернышка пшеницы, кубинская экономика потеряла десятки миллиардов долларов и была вынуждена торговать с географически весьма удаленными странами. Блокада также ограничивает её возможности приобретения новых технологий… В 90-х годах Куба пострадала от экономических последствий  внезапного разрыва её прочных экономических связей с бывшими социалистическими странами Европы, особенно с Советским Союзом. Страна потеряла связи своей внешней торговли, свои надежные источники энергоресурсов и практически весь свой кредит на развитие, и в то же самое время как раз драконовским образом усилилась американская блокада. Главные источники поставок сырья и запчастей для кубинской промышленности были практически полностью отрезаны, и кубинская промышленность практически остановилась, хотя негативный эффект этого на рабочую силу был смягчен благодаря усилиям социальной политики кубинского правительства. И все же, несмотря на все негативные прогнозы, Куба прочно стоит на ногах, благодаря патриотизму и техническим знаниям её народа, и сохранила свою прекрасную бесплатную систему образования, здравоохранения и социального обеспечения, наряду с другими основными услугами. В период, предшествовавший чрезвычайной ситуации начала 90-х годов, который на Кубе называют "особым периодом", более 90% страны было электрифицировано, была построена широкая сеть дорог, шоссе, железных дорог, аэропортов и морских портов, сотни дамб и ирригационных сооружений, и именно это помогло Кубе преодолеть стадию рецессии.  В 1994-1995 годах наблюдался драматический упадок урожая сахарного тростника - из-за того, что страна перестала получать около 80% всех удобрений, гербицидов, горючего и сельскохозяйственной техники. В 1994 году страна достигла "экономического дна" : её валовой национальный продукт достиг всего 0.7%. Однако уже к концу 1996 года ВНП вырос до 5%. С 1991 года наблюдается ежегодный рост туризма в 17%. В 1997 году этот рост составил 46%, а число туристов превысило один миллион."

Представьте себе, в каких условиях приходится выживать кубинскому социализму - как экономически, так и политически, под боком у мирового империалиста номер 1 -  и посмотрите теперь на нашу с вами богатейшую в мире страну, у которой, в отличие от Острова Свободы,  есть все необходимые природные и экономические ресурсы для успешного самостоятельного развития, и которая сдалась без боя на милость "сникерсам и памперсам", доведя наш народ до уровня существования населения где-нибудь в Гватемале или Гондурасе….

Нас продолжают заверять- и заблуждение это широко распространено в России, - что Куба и другие социалистические и развивающиеся страны "сидели у нас на шее". Сегодня у нас "на шее" сидят не только капиталисты других стран, сбывающие на наш рынок продукты гораздо худшего качества, чем продукты такие же отечественные , но и наши собственные капиталисты, успешно наживающиеся за счет уничтожения нашей промышленности и сельского хозяйства импортом, прибирающие к рукам их остатки ( как произошло, например, с фабрикой "Красный Октябрь" ) и выкачивающие из России сырьё. То, которое совсем недавно еще было народным достоянием.... Вот о чем. совершенно забывают упомянуть ярые противники интернационализма и солидарности: сегодня на шее у нас сидит армия бездельников и паразитов от Березовского до Чубайса, которые прожирают гораздо больше, чем была вся наша помощь братским народам даже в лучшие годы! Или вы предпочитаете кормить их, этих паразитов, россияне - только потому, что они "наши, отечественные"? ...

…Нас везет обратно в клинику по вечерней Гаване на такси "Коко"- особой, чисто кубинской разновидности мототакси, в котором пассажиры сидят за спиной водителя-мотоциклиста, накрытые желтой крышей в виде полусферы, глотая свежий приморский ветер - молодая задорная кубинка в военной кепке как у Фиделя Кастро, с копной развевающихся по ветру длинных черных волос. Мы объясняемся на смеси жестов и слов, но она никак не может найти нашу клинику. Вокруг уже совсем темно. Она без всякого страха подъезжает к первому попавшемуся строению и обращается к тамошнему сторожу - молодому парню: "Компаньеро!"- "Товарищ!" Он объясняет ей, куда надо ехать, но она не знает этого района и просит его подьехать с нами и показать нам дорогу. Безо всякого страха, даже без тени сомнения в том, что с ней ничего не случится. Точно так же, как поступили бы мы при социализме…

В конце концов мы нашли-таки нужную улицу. И лишних денег она с нас брать не стала.

Перед сном мы выкатили Лизу в коляске – погулять еще по территории клиники, подышать свежим воздухом.  Было все еще немножко душно, но становилось прохладнее, откуда-то с моря потянул свежий ветерок. Небо над пальмами было чернильно-фиолетового цвета, и в нем высоко красовалась темно-желтая, почти оранжевая луна величиной с хорошее колесо от телеги. Где-то неподалеку слышались голоса - в военном госпитале за забором все еще играли на площадке в волейбол.

- Que linda !- раздалось вдруг откуда-то из-за угла. От неожиданности мы обе чуть не подпрыгнули. А из-за угла вышел местный сторож - симпатичный седовласый мулат маминого возраста. И слова эти его были адресованы именно ей. Мне не надо было даже переводить - мама сама догадалась, что это был комплимент. И вдруг застеснялась как маленькая девочка. Я даже не ожидала от нее такой реакции.Сторож послал нам воздушный поцелуй и продолжил свой обход.

Когда мы вернулись в палату, мама выглянула в окно перед сном. Тот же сторож стоял под уличным фонарем,  широко улыбаясь и продолжая посылать ей воздушные поцелуи, и вид у него был такой, словно он вот-вот запоет ей серенаду.

- Я здесь, Инезилья, я здесь, под окном... – пропела я в шутку. Мама вспыхнула и задернула занавеску.
****

...Вечером мне долго не спится. Я не могу перестать думать – обо всем  увиденном.

Когда-то и у нас была такая жизнь. Сегодняшнему молодому поколению, которое ее не застало, очень трудно разобраться и разгрести авгиевы конюшни лжи и клеветы, воздвигнутые на могиле нашей страны «перестройщиками». Тем более, что ничего не разгребать, не задавать вопросов и вообще не думать легче и проще. Порой им просто даже не хватает уже воображения, чтобы представить, что все это действительно было, и поэтому они не верят нам, тем, кто лично все это застал и помнит : легче оказывается поверить чернушникам-кликушам - видно, делают все-таки свое черное дело капания на мозги негативными новостями обо всем подряд изо дня в день...

Дело в том, что им  теперь уже все время хочется развлекаться вместо того, чтобы думать - в точности как тем коротышкам на Дурацком острове. Я тоже иногда не прочь поразвлечься - но разница именно в том,  что то, что они считают развлечением, мне попросту неинтересно. Мне неинтересны такие развлечения, которые не требуют умственных усилий. Помнится, я еще летом после четвертого класса для развлечения читала учебник истории древнего мира- для класса пятого. Да как читала - взахлеб, не оторвать! Мне делается скучно и тоскливо, когда не надо думать.Для меня развлечение - это как раз возможность поразмять размышлениями свои мозги.

Я не могу иначе – я так воспитана. Даже цирк у нас был не просто для развлечения:

«От великого - шаг до смешного:
Стоит только шагнуть не туда ...» - помните песню из знаменитого циркового представления «Я работаю клоуном» клоуна Андрея Николаева? Представления острого, сатирического, такого, что я ходила на него 8 раз (и каждый раз оно было немного другим) – как в драматический театр!  У клоуна Андрюши, как мы все его звали, отец был дипломатом, служил послом в Австрии и Венгрии, а мама была филологом. Такие вот у нас были клоуны!

«Как ни горько, это так: раньше наша страна гордилась ракетами, балетом и цирком, который восторженно встречали во всём мире. И кстати, государство на этот предмет гордости не жалело средств. А сейчас, брошенный «в рынок», цирк превратился исключительно в место развлечения для маленьких детей... Да, раньше тоже были представления для детей — дневные и были вечерние, для взрослого, вдумчивого зрителя. В цирке часто бывали знаменитые писатели, драматические актёры. А теперь что им там делать? Цирковая молодёжь хочет не учиться, а зарабатывать деньги, как можно быстрей и больше, например развлекая на пикниках детей «новых русских». Когда-то мы с Лёней Енгибаровым специально ездили в Красногорск, в киноархив, платили солидные взятки, чтобы увидеть фильмы с участием великих клоунов прошлого. Теперь всё доступно, но, увы, — никому не нужно...» - говорит он сегодня.

А вот на Кубе – нужно!

Вот почему я и говорю,что  Куба - не бедная страна. Она богаче многих из так называемых самопровозглашенных "цивилизованных".

И когда следующим утром, ещё в темноте меня разбудили гаванские собаки и крик горластых кубинских третьих  петухов, моим первым ощущением было чувство, которое я не испытывала уже много лет, с советских времен - радостного покоя и ожидания долгого-долгого солнечного дня…
***

…- Да какая там может быть медицина, на Кубе!- скептически протянул один мой
североирландский коллега. Тот самый,  который делился со мной тем, как в следующем году он собирается отдыхать в Испании (на одном из тех дешевых курортов, на которых обычно «отрываются по полной» англичане) и как он надеется на то, что к тому времени "от Афганистана не останется камня на камне". Это пояснение - для того, чтобы вы поняли, какого рода это был человек.

К сожалению, люди такого сорта -  вполне массовое явление там, где я живу, да и у нас в России теперь тоже. За них "думают" газеты, телевидение, радио. Они просто как попугай повторяют все услышанное, - так жить намного проще. При этом, конечно, они уверены, что знают всю истину, в последней инстанции, - ведь они же "следят на новостями"...

"Новости: все, что вам нужно знать! " - в открытую заявляет Си-Эн-Эн на испанском языке. Вот в том-то все и дело - что это они определяют за таких, как Майкл, что им нужно знать, а что - нет, "даже вредно". И в том-то все и дело, что такие, как Майкл, этого не понимают. В немалой степени - потому, что и не хотят понимать.  После моей поездки на Кубу я смело могу пожелать Майклу, чтобы в его "Великой Британии" (частью которой он считает Ирландию) появилась, наконец, хоть одна такая общедоступная клиника, какие я видела здесь. И чтобы там, наконец, появились врачи, которых действительно волнует состояние всех их пациентов, а не только тех из них, у которых есть толстые кошельки.

… Информация к размышлению:
"Только прямые замечательные результаты Кубы в улучшении состояния человека - путем достижения полного излечения или значительного облегчения болезни - могут объяснить резкое увеличение за последние 5 лет числа иностранцев, посещающих Кубу в рамках оздоровительного туризма. Ни неуклонно продолжающийся рост стоимости подобного лечения в других странах, ни их нехватка средств на здравоохранение, ни их недостаток оборудования не могут быть названы в качестве решающих причин для этого наплыва (десятки тысяч!) посетителей в кубинские оздоровительные центры, в рамках того, что может быть описано как современное паломничество к жизни.

Оздоровительный туризм сегодня приводит на Кубу людей из почти 70 стран мира.
Как врачи, так и организаторы кубинской национальной системы здравоохранения избегают термина "чудо", хотя большинство пациентов полностью излечивается, даже те, кто считались "безнадежным случаем", или чья способность двигаться и качество жизни были серьезно нарушены.

Эти результаты можно объяснить существующей сетью здравоохранения, охватывающей все кубинское население, и технической и кадровой инфраструктурой (учеными кадрами и научно-исследовательскими центрами), целиком и полностью преданными своей работе. Это можно объяснить их почти религиозной преданностью заботе о здоровье людей, но никаким не чудом.
Необходимо добавить, что на Кубе - 1050 ученых на миллион жителей, и 200
научно-исследовательских центров.

Другая причина успеха здешней медицины - сама незагрязненная природа архипелага: отсутствие массового загрязнения окружающей среды, чистый воздух, которому способствует роза ветров, направления морских течений и необычайно чистые и теплые пляжи.

На основе этих естественных факторов Куба смогла развить хорошо технически оборудованную инфраструктуру, в то же самое время поддерживая систему массового здравоохранения высшего качества, несмотря на сегодняшние экономические трудности.

Все это не означает, что комфорт, условия, приемлемые цены для иностранных
пациентов и возможность сочетания всего этого с отдыхом, морем и солнцем не
являются одной из главных целей руководящей отраслью оздоровительного
туризма Государственной Компании по Туризму и Здоровью группы Кубанакан.
Около 200 туристических агенств в мире предлагают поездки на Кубу за здоровьем.
Самая лучшая реклама кубинскому здравоохранению исходит от самих пациентов,
их родственников и друзей. Возможности кубинского здравоохранения простираются далеко - от общей медицины и хирургии, лечения зубов и протезирования в Центральной Клинике Сира Гарсия в Гаване до наиболее сложных и современных терапевтических методов потрясающего разнообразия в Международном Центре Неврологической Реставрации (СИРЕН). В кубинской столице также находяться хорошо известный клинико-хирургический госпиталь "Эрманос Амехейрас", знаменитый своими операциями по пересадке спинного мозга, почек, сердца, легких, и больничный комплекс "Франк Паис", занимающийся ортопедической хурургией и травмотологией, восстановлением и ревалидацией остемиоартикуляторной системы, с потрясающими результатами.
В международном центре "Камило Съенфуегос" лечат печально-распространенную наследственную болезнь- так называемую "ночную слепоту".. .. Надо назвать также Центр "Гистотерапия Плантария", который занимается лечением псориаза и других кожных болезней. В клинике Эль Кинке, в Ольгуине и в Психиатрическом Госпитале Гаваны лечат в основном иностранных пациентов - от почти не существующей до сих пор на Кубе наркозависимости. Самый знаменитый пациент кубинских врачей в этой области, - конечно, аргентинский "футбольный король" Диего Марадона, который был в весьма и весьма плачевном состоянии, когда он прибыл на остров.” (Кубинское правительство предоставило ему лечение бесплатно, и Марадона был так восхищен Кубой, что даже захотел на ней остаться и просил кубинское гражданство!)

Прочитав все это, можно сказать: ну и что? Разве мало на свете стран, в которых иностранцы могут получить качественное платное лечение?

В том-то все и дело. Уникальность Кубы на нашей планете на сегодняшний день - в том, что средства, полученные от лечения иностранцев, которые могут себе это позволить, идут не в карман хозяевам клиник, а в государственную систему бесплатного качественного медицинского обслуживания для всех кубинцев. Более того, - те же самые медицинские услуги предоставляются рядовым кубинцам в тех же самых клиниках, в которых лечатся иностранцы, - и бесплатно! Один мой знакомый ирландский республиканец, помнится, все возмущался тем, что «на Кубе  местным жителям не разрешается останавливаться в одних отелях с иностранцами». Не знаю, почему его так до глубины души взволновали права немногочисленных спекулянтов сигарами и проституток, что ради них он готов закрыть глаза на остальные факты кубинской действительности, в том числе и тот факт, что местные жители спокойно себе лечатся - причем совершенно бесплатно! - в тех же самых больницах и лечебницах, что и иностранцы. Скажи мне, что из этого для тебя важнее, и я скажу тебе, кто ты...

С раннего утра в понедельник в клинику потянулись врачи, медсестры, нянечки и разный  обслуживающий персонал – это было похоже на перелетных птиц, возвращающихся в родные края. Они шли на работу неторопливо, весело переговариваясь друг с другом, причем - что поразило меня после стольких лет жизни на Западе - все шли вместе, рядом и спокойно разговаривали друг с другом о жизни, как равные: от самого крупного медицинского специалиста до уборщицы. Никаких тебе каст. Раньше мне никогда бы это настолько не бросилось в глаза, как теперь – и моя мама тут же повторила вслух мои мысли:

- Смотри-ка, Женя! И уборщицы, и доктора - здесь все коллеги, все товарищи! Здорово-то как...

 Тут в дверь к нам постучалась задорная дежурная медсестра с русским именем Нюрка и бурно жестикулируя, объяснила, что пора собираться на обследование. Мы засобирались...

У подъезда нас уже ждала вчерашняя машина, а шофер старательно и терпеливо погружал в нее различного возраста детишек на инвалидских колясках. Он жизнерадостно улыбался - искренне, не наклеенно, как в американских фаст-фуд ресторанах, - и я заметила, как эта жизнерадостность его передавалась измученным мамам-латиноамериканкам.

Им было немножко проще, чем нам: они не только понимали все, что говорили врачи и медсестры и могли им ответить, но и друг с другом постоянно общались, а поддержка людей, которые понимают, каково тебе, значит так много! И все-таки, даже не умея как следует объясняться на испанском, по дороге в другой корпус клиники, где должно было начаться обследование, я сумела переговорить с одной из мам, аргентинкой.

- Rusa? Ну,и  как у вас там жизнь?- поняла я ее вопрос.

- Да честно говоря, паршиво, - сумела объяснить я ей.

-У нас в Аргентине тоже,- жестами и словами объяснила она, - Сейчас, кажется, везде в мире стало скверно. Кроме как здесь...

Я была очень благодарна ей, что она не стала доказывать мне с пеной у рта, как моя страна теперь процветает, как это делали голландцы...

Клиника, в которую мы привезли Лизу, первоначально она создавалась как медицинское учреждение довольно узкой специализации: для исследований и лечения болезни Паркинсона. Кстати, кубинские врачи достигли в этой области поразительных успехов: свидетельством тому - тот факт, что самым, пожалуй, знаменитым пациентом этой клиники стал страдающий этой болезнью бывший американский боксер-легенда  Мохаммед Али, который, уж конечно, мог позволить себе любое современное и дорогостоящее лечение в Соединенных Штатах, но тем не менее приехал на Кубу.

- После этого мы задумались: а не расширить ли нам сферу наших научных исследований и на другие сферы неврологических нарушений? - рассказал нам с мамой наш сопровождающий в машине (он хорошо говорил по-английски) - А сегодня мы уже достигли в этой сфере таких успехов, что к нам едут лечиться со всего континента и с других континентов тоже. Среди наших пациентов много известных лиц - артисты, политики, спортсмены. Гражданам развивающихся стран лечение дается с большой скидкой, по сравнению с ценами для пациентов из стран более экономически развитых. Но даже и цены для них не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось бы им заплатить за подобное лечение у себя дома. Посудите сами: каждая неделя пребывания в специализированной частной неврологической клинике, например, в Англии (государство там лечения такого класса просто не предоставляет!) стоит около 3000 долларов. У нас же самая высокая цена за месяц пребывания, полное обследование, проживание и 3-кратное питание - около 7000-8000 . Большинство цен гораздо ниже. В отдельных, особых случаях мы предоставляем лечение бесплатно: для кубинцев до сих пор священным понятием является наш интернациональный долг и интернациональная солидарность с прогрессивными силами во всем мире.  Обычно, когда подводится финансовый баланс в конце года, большая часть заработанных нами денег отводится на покупку медицинского оборудования для других больниц нашей страны, для поддержания по всей Кубе - в том числе и в самых отдаленных её провинциальных уголках - качественного бесплатного медицинского обслуживания для всех её граждан. Наша работа важна для всей страны! Нынешний год был для нас самым успешным за всю историю клиники: мы принесли государству около 9 миллионов долларов! Оставшиеся деньги идут на развитие самой клиники, на научные исследования и - на предоставление бесплатного лечения некоторым иностранным пациентам, которые не в состоянии за него заплатить, но остро в нем нуждаются.

- Расскажите нам про вашу девочку, - попросил кубинский врач, поздоровавшись с нами, когда мы вошли в первый кабинет. Здесь уже у нас была переводчица – несколько врачей в клинике учились у нас и говорили по-русски.

- Лиза получила повреждение коры головного мозга в результате пищевого отравления, когда ей было всего 4 года. Полностью потеряла речь, гиперактивна, страдает эпилепсией, отстает в развитии от своих ровесников. Из нормального ребёнка в считанные дни она превратилась в инвалида. Мы тоже перепробовали все средства, самые разные места лечения. Больше всего обидно вспоминать врачебное безразличие (не только и не столько, кстати говоря, в России!) и "советы" "сбагрить" ее в приют для слабоумых детей! А ведь Лизочка все понимает, у неё просто нарушение коммуникационного процесса, а многие врачи смотрели на неё с открытой брезгливостью, как на "слабоумную", - хотя это их профессия: лечить таких, как она.... – волнуясь, начала рассказывать мама. Мне по-прежнему было слишком тяжело обо всем этом говорить.

Обследование было доскональным. Оно заняло несколько дней. Лизе без разговоров и уговоров, что ей это не надо, да и стоит дорого, сделали все снимки, которые я так долго и отчаянно уговаривала врачей сделать ей в Белфасте. Уже через пару дней мама была под таким сильным впечатлением от кубинской медицины, что в восхищении начала писать письмо домой:  «Практически нигде нет такого подхода к больным, как здесь на Кубе, - такого комплексного обследования и такой же комплексной реабилитационной программы. В других странах врачи смотрят на каждый симптом изолированно: у них, как у портных-героев Аркадия Райкина , "узкая специализация"! А здесь - совсем иное.  А вы бы только видели, как они занимаются с больными: с утра и до позднего вечера, до изнеможения! И у всех - от шофера, который целый день грузит в свою машину пациентов на инвалидских колясках до уборщицы, которая с улыбкой так отдраивает нашу палату, что она вся светится, - непременно для каждого больного находится доброе слово, слово ободрения, поддержки, которое вселяет в них веру в собственные силы и в себя! «

Во дворе клиники, когда мы прогуливали там Лизу, нам как-то встретилась еще одна российская семья. Сережа и его мама. Семья Сережи была из "новых русских" с Урала, и была в состоянии заплатить за его лечение. Но мама его оказалась очень простой в общении женщиной.

- Куба - это просто чудо! – поделилась с нами она, - Мы здесь уже почти 4 месяца, и, скажу вам честно, даже не хочется уезжать. Сережа упал в бассейне, когда ему было 8 лет; сломал позвоночник. С тех пор прикован к инвалидной коляске. Мы перепробовали уже все, что было доступно в России; самые лучшие клиники. Безрезультатно. Никто даже не соглашался сделать ему операцию. Кубинцы согласились! Сейчас он занимается по восстановительной программе каждый день. Программа очень интенсивная. Замечательные здесь люди: добрые, трудолюбивые, простые, внимательные! Когда мы ехали на Кубу, у нас головы были забиты всякими предрассудками (это после родной прессы!): ожидали увидеть нищету, не могли себе представить, что в здешних больницах может быть современное оборудование. Оборудование - самое современное, больничная палата напоминает больше гостиничный номер, а кормят вообще на убой!

- А нас знаете, что поразило нас больше всего? – вступила в разговор моя мама, - Когда нашей Лизе делали ЭЭГ, понадобилось сделать ей несколько уколов, а потом долго налепливать электроды на её голову, в её достаточно густые кудри. Конечно, это ни одному ребёнку не понравится, - она стала плакать. И тогда наш кубинский доктор включил радио и тихонько запел и затанцевал под музыку для неё, не переставая делать свое дело! Лиза была так удивлена, и ей это до такой степени понравилось, что она замолчала…Ну где, скажите вы нам, в какой ещё стране бывают такие удивительные доктора?!

Всю неделю мы ни разу не ездили в город: было не до того. Мы с волнением ждали, что нам скажут кубинские врачи по окончании обследования - каким будет их вердикт в отношении Лизиного будущего.

Утром мы ходили по разным врачам, потом обедали, потом у нас был тихий час, а потом все начиналось сначала. Я решила отложить свое переселение к неведомой мне Юре по крайней мере до конца обследования: мама одна не смогла бы общаться с врачами без моей помощи. По утрам, когда нам приносили завтрак, я пряталась в ванной, чтобы у нас не было каких-нибудь проблем из-за моих ночевок. Но проблем не было, хотя кубинцы быстро нас раскусили. Та же неугомонная Нюрка постучалась как-то раз в дверь, за которой я пряталась:

- Эй, мама! Выходи, завтрак остынет!

Что мне оставалось делать? Я покраснела, но вышла...

Потом я попробовала-таки переехать временно к Юре....Дом ее оказался тоже довольно далеко от клиники, и туда мне пришлось-таки опять добираться на такси. Когда я из него вылезла, у меня было такое ощущение, что все жильцы этого дома, в полном составе, вышли на балконы своих квартир, чтобы меня получше рассмотреть. Мне даже стало неловко.

Юра оказалась симпатичной смуглой работающей одинокой мамой лет 30. Оказывается, Юрой ее хоть и действительно назвали в честь Гагарина, но была тому и еще одна причина: ее папа был русским... Что с ним теперь, и где он, мне узнать не удалось – для этого у меня был недостаточный запас испанских слов.  Квартира у Юры была широкая, просторная, насквозь проветриваемая свежим ветерком; просто, но со вкусом убранная, с двумя спальнями, гигантской ванной и закрывающимися ставнями от солнца на окнах. Никакой  нищеты и здесь не было - только не было горячей воды, но уж к этому-то нам, россиянам, не привыкать…

Я прожила у нее пару дней, она поила меня по вечерам крепким черным кубинским кофе, и мы даже кое-как умудрялись разговаривать, но я быстро затосковала по своим. И добираться отсюда до них было сложно, да и как-то они там без меня... И через пару дней я извинилась перед гостеприимной Юрой и от нее съехала - ну, не выгонят же меня из клиники, в самом деле... А лишнего я не ем и лишнего места тоже не занимаю

Как-то раз медсестра Нюрка прервала наш послеобеденный тихий час:

- Совьетика! Тебя к телефону!- весело забарабанила она в дверь.

К телефону? Кто бы это мог мне сюда звонить?

Конечно же, это оказался всеведущий фермер Фрэнк... В Ирландии, между прочим, к тому времени уже была глубокая ночь!

-Вы как узнали мой номер? – поинтересовалась я.

- Спросил в справочном.

 -А здесь меня как нашли?

- Ну, они, конечно, не сразу меня поняли... Но с божьей помощью... Wait till I tell you, madam,- проговорил он слегка даже кокетливо,- You better get yourself prepared …

И он поведал мне – в типичном Фрэнковом стиле «по секрету всему свету»- что к нам едет ревизор... то есть, простите, Лидер! В составе небольшой делегации. Мое сердце радостно забилось. Для меня это было еще одним доказательством того, что я не ошиблась в своих ирландских друзьях.

Лидеру никогда ещё не доводилось посещать настоящую социалистическую страну, и я, если честно, про себя немного жалела, что ему не довелось увидеть наш СССР в его лучшие годы… Но сделанного не воротишь.

Мне, горячей голове, некоторое время казалось, что визит этот долго откладывался потому, что ирландцы “боятся рассердить”своих американских спонсоров – и это вызывало у меня довольно сердитую реакцию. Я доказывала своим ирландским друзьям, что хотя Владимир Ильич Ленин и воспользовался финансовой поддержкой немцев для возвращения на Родину весной 1917 года, плясать под их дудку и уверять их в незаменимости их помощи для процесса демократических преобразований в его стране он ни за что бы не стал! И, отправляясь на Остров Свободы, я отправила Лидеру достаточно язвительную открытку, в которой выражала свою надежду увидеть их на Кубе до Рождества,-  хотя “очевидно, что она не относится к числу ваших приоритетов”, написала я.  Циник Фрэнк мне, конечно, не поверит, но когда он сообщил мне свою новость, я некоторое время не могла преодолеть весьма приятное ощущение, что я каким-то образом могла повлиять на это их решение…

Дело в том, что для меня, воспитанной в СССР и не стесняющейся своих коммунистических взглядов, визит к Фиделю Кастро – это что-то такое
совершенно естественное, что мне даже непонятно, как это может кого-то “не
удовлетворить “, и какое право имеет кто-то, кроме самих ирландцев и принимающей кубинской стороны, вообще что-либо говорить по этому поводу.

Я не имела никакого понятия о том, какому остракизму подвергнут ирландских республиканцев за этот визит западные СМИ и какими помоями они заплюют Лидера за совершенно естественный поступок: посетить страну, которая всегда была солидарна с ирландским республиканским движением, никогда не предавала его в трудную минуту и, в отличие от так называемых “ирландских американцев”, никогда не пыталась определять за руководство Шинн Фейн, каким путем ему надо идти.  Да, недооценила я подлинный “размах свободы” западного общества.  Могу с полным основанием заявить, что все значение того  визита и даже, не побоюсь этого выражения, всю глубину  личного мужества Лидера в данном случае я осознала, только уже вернувшись в Ирландию и пробежав глазами по страницам газет: ирландских, английских и американских...

... А фермер Фрэнк все говорил и говорил и говорил... Пока я не напомнила ему, что звонит он мне не в «6 графств», а за океан. И что его телефонный счет, наверное, уже достиг астрономических высот.

***
…Мы гуляем по Гаване с Дунканом – обосновавшимся в Белфасте шотландцем из
Глазго, неисправимым идеалистом, ни от кого не скрывающим своих взглядов. Он
обещал показать мне новенький, только недавно построенный памятник Отважной
Десятке – ирландским республиканцам, умершим в ходе голодовке протеста в 1981
году.

С Дунканом я познакомилась еще в Белфасте – он был активным членом местного отделения группы солидарности с Кубой. И вот теперь, сама оказавшись на Кубе, я не могла упустить возможности встретиться с “земляком”, с которым меня, кроме места жительства и языка, объединяли ещё и политические взгляды…

… Есть в старой Гаване улица, носящая совершенно ирландское имя – О ‘Райли.
О её существовании я впервые услышала от все того же неутомимого фермера Фрэнка

-О'Райли когда-то был губернатором Гаваны,- рассказал мне он. - А корни его - из нашего Кавана, в деревне Килналек похоронен его отец…

Может быть,не все у нас в России знают, что в жилах легендарного революционера Че
Гевары тоже течет ирландская кровь: его бабушкой по отцовской линии была
ирландка по фамилии Линч.

Улица О'Райли была первым, что я захотела увидеть в Гаване. Честно говоря,
ирландского в ней было мало: расположена она в одной из самых красивых
частей традиционной, старой Гаваны. Но на стене на одном из её домов
красуется надпись: “Два островных народа – одна судьба. В море борьбы и надежды Куба и Ирландия едины”. Надпись эта сделана на трех языках: испанском, английском и ирландском.

Честно говоря, я бы просто не поверила своим глазам, если бы мне не рассказал о ней ещё задолго до моего посещения Кубы Дункан. Сам шотландец, но, пожалуй, больший патриот Ирландии, чем. многие уроженцы Изумрудного острова...

Все ирландцы, которые сегодня приезжают в Гавану, неизменно приходят на
улицу О'Райли, чтобы сфотографироваться рядом с трехьязычной табличкой.
А с недавних пор появился в кубинской столице и ещё один памятник, связанный
с Ирландией, - памятник 10 ирландским республиканцам во главе с Бобби Сэндсом, к которому меня и повел Дуглас.

Собственно говоря, в тот день он официально ещё не был открыт. Дело в том,
что честь открытия памятника должна была быть предоставлена как раз ирландской делегации, которая собиралась приехать.

Дункан перевел для меня испанскую надпись на памятнике – слова Фиделя Кастро, сказанные им о Бобби Сэндсе и его товарищах ещё тогда же, в 1981 году. В них он сравнивал обращение режима Маргарет Тэтчер с ирландскими политзаключенными со
средневековой инквизицией. Те, кто читал тюремные записки Бобби, не может не поразиться тому, насколько верно это сравнение передает то чувство, которое возникает при чтении о его страданиях. Просто невозможно поверить, что описанное происходит в наше время, а не в средние века, да ещё в одном из государств, так кичащихся своей любовью к правам человека. 

В каждом углу этого скверика стояло по памятнику. Один из них был посвящен
матери Хосе Марти, и я с удивлением для себя узнала, что она была родом из
масонской семьи. Упоминание о масонах вновь вывело нас с Дунканом на разговор
о Северной Ирландии, - ибо нигде, кроме как там и в Шотландии, не видела я
масонских лож, да ещё в таком количестве. На Кубе, оказалось, масоны тоже
существуют и не запрещены законом, - как не запрещены и всяческие другие
религиозные и культурные группы. Я видела потом несколько масонских лож в
Камагуее.

По дороге в скверик нас несколько раз беспокоили предлагавшие свои услуги
таксисты, продавцы газет и даже фарцовщики сигарами. Если меня ещё с большой
натяжкой можно было принять за кубинку (особенно в компании Лизы), то Дункан - розовокожий, за версту выглядевший европейцем, - очень болезненно относился к подобному вниманию: стоило очередному кубинцу только приблизиться к нему, как он уже громко говорил :

- Мне ничего не нужно, большое спасибо!... Я не собираюсь поощрять попрошайничество – когда я достаточно хорошо знаю эту страну и знаю, что правительство здесь никому не дает умереть с голода.-  Дункан очень высокого мнения о кубинской социальной системе - как, впрочем, после того, что я увидела, и я сама.

Путеводители по Кубе, выпущенные западными издательствами, пытаясь искать
негативное даже в позитивном -  в стране, которая посмела жить не по их правилам, -
подчеркивают, например, что туристы обязаны своей практически полной безопасностью на Кубе... "огромному количеству полицейских на улицах". Что-то не помогает огромное количество имеющих право открывать огонь на поражение полицейских на улицах снижению преступности в Соединенных Штатах Америки... А? Или наличие такого числа "вооруженных и очень опасных" милиционеров и спецназовцев на улицах российских - по сравнению с невооруженными нашими советскими дядями степами и анискиными, которых все знали и уважали? Теперь же отношение к милиции у нас в России стало таким, что я сама была свидетельницей того, как от милицейской машины, застрявшей в яме на дороге, отворачивались все проходившие мимо люди.

Дело не в полицейских, господа хорошие. Дело - в людях. "Разруха - не в сортирах, разруха - в головах", как говаривал Михаил Булгаков.

- На Кубе нет такого уличного воровства, как в других странах, потому что если кто-то что-то украдет, допустим, у туриста на улице, за ним сразу побегут все, вся улица, не только полицейские, но весь народ, - рассказывал мне с гордостью Дункан. По-моему, он думал, что я не представляю себе, как это может быть.

А ведь это точно так же, как еще совсем недавно было и у нас. Это в "свободном" (очевидно, от совести и от ответственности за свои поступки!) обществе людей с самого детства воспитывают: не сопротивляйся, если тебя кто-то грабит; отдай кошелек, жизнь дороже; если видишь, что нападают ещё на кого-то,  вызови полицию, а сам не вмешивайся... Точно так же учат и нас в современной России, воспитывая поколение, без принципов, без чувства справедливости и необходимости бороться за неё, без чувства собственного достоинства.

Люди, воспитанные так с детства, практически неспособны понять, почему на Кубе нет такой преступности, как у них, и они начинают пытаться объяснить это с точки зрения своего куриного мировоззрения: "преступности нет потому, что некого грабить" и т.п. ...
И ничего другого они не понимают, хоть тресни.

Мы разговорились о мировом коммунистическом движении. Дункану было грустно от
того, что в летней политической школе, в которую он записался в Ирландии
минувшим летом, самый молодой ученик был лет на 20 старше его. А я смотрела
на него, молодого парня, моложе меня лет, наверное, на 10 – и радовалась тому, что есть такие,  как он. И ведь он не одинок, хотя, быть может, сейчас он этого и не замечает.

Тут он показал мне на гордо возвышающееся над Гаваной здание отеля “Гавана
Либре” – “Свободная Гавана”-, в которой когда-то, сразу после революции,
временно размещался офис Фиделя, и с неожиданной мечтательной тоской в
голосе произнес:

- Вот бы и у нас так… Наши лидеры – в отеле “Европа”,  с «АК» в руках! Вот как надо!
-
Да, нам всем не повезло с контреволюционным временем, в котором мы живем. Но если бы так размышляли в своё время декабристы или народники – что они ничего не могут сделать, потому что не созрели объективные обстоятельства для революции, её бы никогда и не было . Каждый из нас делает что может. В меру своих сил приближает тот день, когда человечество, наконец, заживет достойной жизнью для всех своих детей… И делают это по-своему и Лидер, и сам Дункан, и Финтан – в далеких джунглях…

***
Наконец наступил тот день, когда врачи должны были вынести свой вердикт состоянию Лизы и прогноз на ее будущее. С одной стороны, я очень нервничала, с другой - после всего мною здесь увиденного была абсолютно уверена, что если кто на этом свете и сможет Лизе помочь, так это именно кубинские доктора.

Лизин врач - симпатичный молодой еще человек в очках - вошел к нам в палату сразу с утра, в сопровождении большой группы студентов-медиков. У студентов были умные, милые лица. Мне невольно вспомнились слова Дункана - насколько его, западного человека, поразили познания в медицине даже совершенно не имеющих отношения к ней кубинцев: такое общее образование давали в здешних школах. Ну, а уж если кто решил избрать ее своей специальностью...

Переводчицы на этот раз с ними не было, но за ней уже послали, и поэтому доктор сразу сказал мне, что если я чего-то не пойму, сразу бы ему говорила, а он постарается неясные мне вещи объяснить еще раз, уже с ее помощью. Я кивнула. Он достал распечатку с Лизиным диагнозом и, говоря медленно и отчетливо, в два счета объяснил мне все, что столько времени не мог объяснить и рассказать нам ни один врач - ни в Голландии, ни в Ирландии, ни в капиталистической России, ни в «Великой» Британии.  Передо мной возникла полная и четкая картина того, что произошло в Лизином мозгу, каково его состояние сейчас, и что надо делать, чтобы помочь ее реабилитации. Заметьте, я никогда специально не учила испанский язык! Но доктор этот так подробно и так доходчиво излагал мне результаты обследования, время от времени даже диаграммы на бумажке рисовал, что это было словно ты открываешь для себя, как сложная задачка-то по математике, оказывается, совсем не так запутанна, как ты сначала думала.

- Оперативное вмешательство не понадобится. Степень прогресса предсказать сложно, потому что все зависит от того, насколько интенсивной будет терапия - например, те же занятия с логопедом. А такая терапия должна быть продолжительной.Сейчас главное - поставить под контроль эпилептические приступы вашей девочки. Когда станет меньше этих хаотических электросигналов в ее мозгу, тогда она сможет лучше концентрироваться и сможет многому научиться. У вас есть дома такие возможности для терапии?

Мы только развели руками.

- Хм... если бы вы жили на Кубе, тогда, конечно, не было бы с этим проблем. Не переживайте, мы подумаем, что можно сделать. Может быть, наши специалисты покажут вам, как надо с ней заниматься?. Кстати, у нас тут есть логопед, говорящая по-русски. Она и будет заниматься с Лизой и сможет ответить на все ваши вопросы по части речи. А что касается противоэпилептических средств, я прочитал, что вам прописал ваш лечащий врач. Это очень старое лекарство, его у нас на Кубе уже почти не употребляют. Даже странно, что он не выписал вам, например, карбомазепин. Давайте его попробуем и посмотрим, будет ли Лизе лучше...

«А чего тут странного?»-  подумала я, -«Западным врачам полагается экономить, как коту Матроскину, если пациент лекарства получает бесплатно. Вот если бы он за них сам платил... А может, доктору Банионису вообще пора на курсы переквалификации... Если бы дело было за мной, я бы непременно его туда отправила!».

Пока кубинский доктор нам все это рассказывал, двое его студентов с удовольствием играли с Лизой в мячик...

Мы остались в клинике еще на 3 недели. Лиза ходила на озоновую терапию, на массаж, перешла на карбамазепин, и с ней ежедневно занималась логопед - приятная, большеглазая женщина, которая сначала немножко напугалась, потому что не говорила по-русски с момента окончания института. Но с нами она быстро все вспомнила. Занималась она с Лизой подолгу - и с ангельским терпением, потому что Лиза не могла сидеть спокойно на одном месте больше 5 минут.

- Лизочка, лошадка!- говорила она, показывая Лизе на картинку. И Лиза радостно цокала языком. С учетом ее состояния это уже был прогресс!

Ежедневно ходя по самым разным уголкам клиники на процедуры, мы видели, как не покладая рук  занимаются с пациентами кубинские медики - с каким безграничным терпением, с каким участием и с какой человеческой теплотой. Среди пациентов было много заново учащихся ходить. Много детей с церебральным параличом. От многих увиденных нами там сцен комок поступал к горлу - но не столько от человеческих трагедий, сколько от торжества человеческого духа и от того, на что способны люди, когда они по-настоящему, а не по лицемерным церковным книжкам любят своих ближних. И дальних, таких как мы- тоже!

...Со временем – не сразу, конечно – приступы у Лизы действительно стали все более редкими и слабыми. Спасибо кубинцам! Доктор Банионис приписывал этот успех себе – видимо, забыл уже, как я настояла после нашего возвращения с Кубы на том, чтобы он выписал ей порекомендованное ими... А логопеда - прекрасного, редкого, именно такого как надо,  и такого,каких днем с огнем не отыщещь ни в одной Британии - мы нашли... у себя дома, в родном нашем городе. Буквально в двух шагах даже от нашего дома. Это была бывшая однокурсница нашей кубинки. И принимала она в местном детском санатории совершенно бесплатно, даже подарки не брала: пережитки «проклятого советского прошлого»!...

Вот так.

...В оставшееся нам на Кубе время очень хотелось хоть немного повидать остров. Несколько раз выбирались мы на такси в город. Я хотела было как-то дойти туда одна пешком, но быстро поняла, что переоценила свои силы и недооценила гаванские расстояния.

- Скажите, а где здесь можно найти такси?- на ломаном испанском спросила я водителя, мывшего на обочине свою старенькую «Ладу».

- А вам куда? - спросил он вдруг по-русски, - Давайте садитесь, я подвезу!

И подвез! И денег не взял с меня. И всю дорогу вспоминал своих советских друзей...

Бывали и комичные случаи. Например, один как-то раз, когда мы сели в такси, и я стала из окна фотографировать город , мама сказала мне:

- Вот там похоже на какой-то военный объект, не фотографируй на всякий случай...

Тут таксист обернулся к нам и вдруг на чистом русском языке сказал:

- Да, не надо, пожалуйста!

Встречались нам и бабушка-кассирша в магазине, окончившая когда-то военное училище в Киеве (ого!), и женатый на нашей землячке один из докторов клиники, и еще много-много людей, помнящих и любящих нашу с вами страну...

Однажды я шла в одиночку по Малекону - мама и Лиза остались в тот день в клинике, - когда со мной захотел познакомиться какой-то молодой человек. Я уже говорила вам, какая у меня на это обычно бывает реакция, но вот чего я совершенно не ожидала - так это приглашения... в музей!  Молодой человек разглядел у меня на шее бусы из африканских ракушек:

- Вас интересует афро-кубинская культура? Здесь как раз сейчас открылась выставка афро-кубинской живописи, давайте сходим вместе, а?

Я вспомнила приглашающего меня в паб при знакомстве на улице молодого ирландца Фитцпатрика в Дублине.... Один -ноль в пользу социализма!

Помню, мы сидели на лавочке, и я рассказывала своему новому знакомому по имени Анхель - насколько опять-таки позволял мне словарный запас - о концерте Национального балета Бенина, на котором я побывала еще в школьные годы. Такого чуда я не видела ни до, ни после этого. А наши горожане, не особенно Африкой интересовавшиеся, -  и подавно. Случайно попавшие на концерт зрители наши даже с мест повскакали, чтобы получше рассмотреть, как один из бенинских танцоров таскает по сцене в зубах стул с сидящей на нем девочкой- самой юной бенинской танцоркой из тех, что к нам тогда приехали...Раньше подобные танцевальные группы приезжали к нам в СССР довольно часто, и по телевидению их всегда показывали на день независимости той или иной страны, а посол ее в тот же вечер, как правило, выступал в программе «Время». И потому я и до сих пор помню даты всех дней независимости всех африканских стран...

Увидеть и еще лучше  узнать Кубу нам помогла и моя новая знакомая - ирландская журналистка Орла, которой меня представил Дункан. Орла была замужем за кубинцем и жила и работала на Кубе уже несколько лет. Встретила она меня почти как землячку.
Благодаря Орле познакомилась я и со многими другими иностранными журналистами, которые, покинув привычные условия в родных странах, решили посвятить свою жизнь Кубе: с англичанами, американцами и даже с одним антильцем!.

Орла - одна из немногих ирландцев в кубинской столице. По подcчетам Дункана, ирландцев здесь не более 8-10 человек. Орла много лет ездила на Кубу в составе бригад солидарности, а потом встретила здесь своего нынешнего супруга и осталась насовсем. В Ирландии она читала лекции по женскому движению и истории феминизма, здесь – является редактором. Жизнь на Кубе её вполне устраивает, как и очень скромная (по сравнению с Ирландией) зарплата.

- Зато мне предоставили бесплатную квартиру, - говорит она. Как и многим кубинцам.

В отличие от них, Орла, как иностранная гражданка, не снабжается по карточкам.  Иногда с этим связаны некоторые житейские трудности: например, в долларовых супермаркетах нет яиц, потому что их не дадут в свободную продажу там, пока не обеспечат всех собственных граждан по системе распределения продуктов. Но из любого положения всегда есть выход, когда человек человеку - друг, товарищ и брат, а не волк, и одна из кубинских соседок принесла ей яйца в ответ на оказанную когда-то давно другую услугу...

Такие вещи как яйца волнуют Орлу меньше всего. Она наслаждается возможностью посещать почти бесплатно театры, концерты, кинотеатры (как раз в это время в Гаване проводился очередной фестиваль латиноамериканских фильмов, и было таким освежающим наконец-то увидеть на экранах нормальные человеческие фильмы, а не бесконечные американские боевики!).

Под стать Орле и её коллеги по работе. В одной из кубинских газет вот уже
несколько лет работает приехавшая на Кубу 7 лет назад, в самое трудное для Острова
Свободы время, англичанка Дженни, лучшая подруга Орлы. Она переводит на английский язык различные публикации. Глядя на неё и разговаривая с ней, я невольно мысленно сравниваю её с Татьяной, сбежавшей с Кубы тогда же, когда Дженни покинула ради "бедной" Кубы "богатую" Англию, и мне вспоминается пословица о крысах, бегущих с корабля... Вот только корабль этот не тонет, а упорно плывет дальше, залатав порванные бурей истории паруса. Крысы просчитались...

Мы быстро подружились с Орлой и с Дженни, а муж Орлы даже попытался снять о нас с Лизой документальный фильм. Не знаю, что у него получилось, но он действительно пару дней снимал нас с большой телекамерой в клинике.

У Дженни был небольшой старый автомобиль, и она пару раз в свое свободное время возила нас с Лизой на пляж неподалеку от Гаваны. Пляж был великолепен.

- Вы заметили, как здесь спокойно? - с гордостью сказала нам она.

Я огляделась. Действительно, было очень мало народу. В воде резвились два красивого телосложения парня, а еще два эдакие Апполона  шли неспешно по берегу. Кроме них и нас вчетвером, на пляже никого не было.

- Это пляж для геев, - сказала Дженни, - Я очень люблю сюда ходить - чтобы мужчины не оказывали излишнего внимания...

Как-то вечером Орла пригласила меня в ресторан.

- Я знаю такое место, где можно пообедать очень здорово, причем за кубинские песо!

Мама сказала, что для них с Лизой это было уже слишком поздно (да и Лиза за столом – это отдельная история), но посоветовала мне сходить  - интересно все-таки. И я пошла.

…Я иногда пытаюсь внушить себе, что, может быть, я несправедлива по отношению к людям, метко прозванным  у нас “америкосами”.  В конце концов же, были американцами и  Дин Pид, иАнджела Дэвис, и Ассата Шакур, и Стокли Кармайкл. Но каждый раз, когда я встречаюсь c американцами в своей собственной жизни – пусть даже левыми и прогрессивными!- я, к великому своему сожалению, убеждаюсь, что я, увы, не ошибалась, и что я мало могу сказать хорошего про них.  Может быть,  мне просто до сих пор на это не везло. Во всяком случае, хотелось бы верить. Но пока мои впечатления все еще именно такие.

Мы, кажется, мыслим настолько разными категориями, что нам просто не понять друг друга. Мне кажется, что американское видение  мира заключается в том, что весь мир обязан походить на Америку, и что всё и все продаются и покупаются. С ними даже не хочется спорить- их духовную бедность становится просто жалко. Охарактеризовать этот менталитет можно на одном примере: вовсе не крaйне правого, а скорее типичного американца, который работал в Дублине – и всерьёз утверждал, что НАТО проигрывает войну в Югославии потому, что “мы взрываем бомбой, которая стоит десять миллионов долларов здание, которое стоит всего 30 тысяч.”. При этом подумать o людях – о жертвах НАТО и его собственного правительства в первую очередь - ему просто не приходило в голову. Для него это был действительно “второстепенный ущерб”. Главный ущерб для него заключался в деньгах американских налогоплательщиков. Очевидно, надо было либо удешевить бомбы, либо бомбить более дорогие объекты. Такой вариант его бы вполне устроил, и он мог бы есть, пить, спать и смотреть телевизор со спокойной совестью. 

Главная проблема «янки» – не только и не столько ограниченность, сколько то, что в английском языке называется “arrogance”. По-русски – высокомерие. Орла рассказала мне о том, как она когда-то наблюдала за выборами в Боснии, и как приехавшие туда “америкосы” всерьез, как маленьких, учили местных жителей голосовать, бесконечно их этим обидев. “Уж если мы чему-то и научились за годы социализма, так это тому, как голосовать!”- заявил “америкосам”один из них. “Зато на этот раз вы впервые не знаете, кто победит!” – парировали те.  Ха, голосуй не голосуй, все равно получишь какого-нибудь ярого сторонника «свободного рынка»!...

Трудно найти более яркое выражение цинизма, чем. эта фраза, - ибо у всех у нас свежа в памяти та паника, которая охватила Америку, когда на выборах в Белоруссии победил не тот, на кого они ставили, и когда результаты свободных выборов оказались как раз не такими, какими ожидали их янки. Свежо у нас в памяти и то, что произошло с “непредсказуемо” демократически выбранным президентом Чили Сальвадором Альенде – и то, как до сих пор оправдывают свержение его правительства и убийство его самого американские комментаторы по телевидению : “Да, но он же был коммунистом!” 

Встречаясь c такими людьми, очень трудно им не нагрубить. Хотя грубить тоже неприятно - особенно если вы случайно оказались в общей компании, и они – не ваши гости. Но иногда очень трудно не вступиться за местных жителей, за свою страну - и вообще за весь земной шар, который, как они всерьез верят, обязан жить по их законам. 

Мэрилу встретилась мне в компании иностранцев, которым Орла решила показать, что представляет из себя типичный кубинский частный ресторанчик. Она была из Сaн-Франциско и очень гордилась тем, что говорит по-испански – после романа с каким-то мексиканцем. Первое, что она произнесла за столом, - это поучение единственному за нашим столом кубинцу, … как надо говорить по-испански! Согласно ей, так же, как привыкла она в Мексике. 

Затем она сделала замечание о том, что многие гаванские улицы называются номерами, а не названиями “очевидно, под американским влиянием”. 

- Как это скучно, когда у улиц нет даже названий!- не выдержала я. 

Находясь за столом, Мэрилу продолжала допытываться у нас, “какое из блюд в меню – гамбургер”. (Естественно, что гамбургерами и поп-корном в традиционном кубинском ресторане и не пахло!), а потом перевернула меню на другую сторону – и громогласно, с почти животной радостью, сообщила нам:

- Я узнала, узнала, - это меню отпечатано в программе PowerPoint Майкрософта!-, с таким видом, словно Билл Гейтс приходится ей лично двоюродным дядюшкой… 

Как можно всерьез принимать таких людей – и их “левые”симпатии, если за тем же столом моя ирландская знакомая принялась oбъяснять eй, что такое интернационализм, и как он представляет собой неотьeмлему часть марксизма – ибо наша “левая” любительница гамбургеров, оказывается, и понятия о таких азах марксизма-ленинизма не имела? 

Правда, когда Орла, объясняя политику интернационализма на примере Че Гевары, высокомерно заметила, что Че, конечно, тоже наделал ошибок, мы с единственным за столом кубинцем, не сговариваясь, переглянулись и саркастически хмыкнули. Для того, чтобы иметь моральное право судить o Че, о его жизни, о его взглядах, надо сначала сделать что-нибудь, хоть oтдалённо напоминающее по своим масштабам то, что сделал для мирового революционного движения он… 

Мы обсуждали интернационализм кубинского правительства на примере той бесплатной медицинской помощи, которую онo оказывает, руководствуясь чувством солидарности с левыми движениями во всем мире.

- Да, наше правительство не способно на такое благородство!- со вздохом признала жительница Сан- Франциско. 

- А наше знаете на что способно?- вмешался в разговор сидящий за нашим столом до этого молча англичанин, которого, вероятно, смутила моя майка с надписью “Путь к свободе” с изображением женщины – снайпера ИРА. - Вот сейчас оно бомбит Афганистан. Так оно вполне может взять oдного-единственного тяжело больного афганского ребёнка (не неизлечимо больного конечно: им нужен гарантированный результат!), вывезти его в Англию и предоставить ему там бесплатное лечение. Чтобы потом трубить o своей “гуманитарности” во всех газетах…

И он глубоко вздохнул от стыда. 

Ресторан, в котором мы сидели, был частным: на Кубе сейчас проводится своего рода НЭП. Правда, частный бизнес здесь oчень oграничен, и ему не позволяется вытеснять государственный, доступный всем сектор. Ограничено было и число столиков в этом ресторане. Цены – очень низкие для иностранцев (это было одно из немногих мест в Гаване, где иностранцы могли платить не долларами, а так же, как и кубинские клиенты, песо) и достаточно приемлемые для самих  кубинцев - чтобы пообедать по торжественному случаю.

Снаружи не было даже никакой вывески, и, если не знать, где он находится, я бы, например, вообще его никогда не нашла. Мы поднялись на второй этаж старинного, колониaльного испанского стиля, дома; постучали в какую-то дверь, нас впустили, мы шли какими –то долгими коридорами, по стенке виднелись двери каморок, в которых кто-то жил; затем мы прошли прямо через кухню – и оказались на крытом соломенной крышей балконе-галерее, где потолок был увешан пустыми пивными банками, а со стен свисали клетки с попугаями и голубями и типичные для “частников” мещанско-аляповатые плакаты с какими-то красавицами, в одной из которых я узнала знакомую мне ещё со времен, проведенных на Кюрасао, венесуэльскую поп-звезду Алессандру Гусман. 
Попугаи, естественно, сразу же потребовали от нас, чтобы мы поделились c ними ужином. Лишенные возможности переговариватьcя голуби только с завистью поглядывали на них, и мне стало их жалко. 

В ресторане не было никаких прохладительных напитков: только алкоголь или простая вода. Прямо при нас один из поваров нарезал на части огромную свежую рыбу. 

Мэрилу смирилась, наконец, с отсутствием гамбургеров и заказала какой-то бифштекс. Кубинская еда в основном состоит из риса с фасолью, салатов и кусочка мяса, чаще всего свинины или курятины. Было вкусно! 

Хозяйка, крупная темнокожая женщина, оказалась родом из Гуантанамо. То есть, говоря по-испански, “гуантанамера”. Я про себя молилась, чтобы Мэрилу не завела речь oб “их” военной базе в Гуантанамо . Ибо тут уже у меня не хватило бы запаса вежливости… К счастью, она промолчала – была слишком занята поглощением за обе щеки «негамбургерной” еды. 

Возвращались мы уже по совсем темной улице, хотя было всего лишь около 7 часов вечера: темнеет в тропиках не только рано, но и моментально. Только что ещё светило солнце, а через 20 минут вокруг уже глухая ночь… 

Орла повела нас к скверику, в котором сидел (именно сидел – на лавочке, смотря на тех, кто к нему подсядет, выразительно-ироничным взглядом!) памятник Джону Леннону. “Кто же его посадит – он же памятник!”- вспомнилась мне легендарная фраза героя Савелия Крамарова из “Джентльменов удачи”…  Оказывается, можно и памятник при желании посадить!

Для западных людей “Битлз”представляет собой что-то такое особое, что объединяет их всех, в независимости от гражданства и даже возраста. И что отделяет их от большинства из нас, восточных европейцев (хотя у нас тоже eсть много поклонников “Битлз”), выросших на другой музыке. Это хорошо показал в своей повести “Плавать c сухими волосами” голландский писатель Кеес Ван Коотен. Его герой, пытаясь найти общий язык со своей румынской гостьeй-ровестницей, говорит ей: “Битлз”!” На что она отвечает ему: “Адриaно Челентано!” 

Примерно так же чувствовала себя около этого памятника и я. На Кубе в эти дни широко отмечалась 20-ая годовщина со дня убийства Леннона. Не как праздник, конечно, а концертами  и выставками его памяти. Этот памятник поставили около года назад, и после того, как какой-то шутник умудрился украсть у Леннона его каменные очки, была введена даже специальная должность: “охранника Леннона”. 24 часа в сутки, сменяясь, охраняют символ западной поп-музыки, кубинские старички… 

Наши “западники” сразу же стали фотографироваться с Ленноном, громко гомоня на всю улицу. Предложили и мне, но я вежливо отказалась. И, когда мы пошли дальше по улице, окруженные кубинцами, я острее, чем. когда-либо , почувствовала, насколько они ближе мне, несмотря на языковый барьер и тысячи километров, разделяющих нас, чем те люди, в компании которых я была… 

Наше внимание привлек свет дневной лампы в одном из местных двориков, чисто символически огороженных несколькими рядами редкой проволоки. Под высоким деревом там раскинулся импровизированный гимнастический зал: несколько уже не новых снарядов-тренажеров, на которых накачивали мускулы молодые ребята-кубинцы.

- Боже мой, какая экзотика! – воскликнула Мэрилу, и я поняла по её голосу, что на самом деле она подумала “Боже мой, какая нищета!” 

Я вспомнила свой родной дом на Пролетарской набережной – маленький деревянный домик с двумя окошками, печкой и “всеми удобствами” на улице, единственный дом, который я по-настоящему считаю своим Домом с большой буквы; годы, проведенные в нем и то, как счастливо и интересно жилось нам там в те годы. Если бы эти люди увидели его, они бы тоже подумали, что мы были бедными, - в то время, как в действительности у нас было все необходимое для жизни, и в действительности-то мы были в тысячу раз богаче их… Вспомнила дядин шкаф, доверху набитый книгами; походы в театр, путешествия по всей необъятной нашей стране ; солнечный сад со сладкими яблоками и кислыми, сочными вишнями; добрых людей, которых не надо было бояться… 

“Жилось нам спокойно и весело”, - как говорит моя мама. Но впитавшим в себя с молоком матери дух CNN это понять не дано. 

- Боже мой, как здорово! Как работает у людей фантазия и изобретательность – и как замечательно, что они по вечерам занимаются спортом, а не торгуют из-под полы наркотиками, не бегают друг за дружкой с пистолетами или не сидят весь вечер, развалив толстый живот, на диване, наблюдая глупости по телевизору! – сказала я. 

И тогда мои спутники, наверное, почувствовали то же самое. Что я - на кубинской стороне баррикады....

****

В выходные, когда не было процедур, мы втроем съездили на автобусе в Варадеро.

- Небо надо мной, небо надо мной
Как сомбреро
Берег золотой, берег золотой,
Варадеро,
Куба далека, Куба далека,
Куба рядом,
Это говорим, это говорим
Мы!- пели мы на пляже.

Лиза бегала вдоль берега, пытаясь отыскать в золотом песке камни, чтобы бросить их в морскую воду, в которой то тут, то там мелькали головы купающихся. А я бегала за ней, чтобы не давать ей этого делать. Слава богу, что камней здесь было днем с огнем не найти!

Конечно, у нас не было ни времени, ни возможности объехать всю страну: ведь Куба – огромный остров, площадью в 104.945 км. кв. … И все же я не могла позволить себе упустить такой шанс и ограничиться одной только Гаваной: будучи сама уроженкой города провинциального, я как нельзя лучше понимала, что по одной только столице нельзя составлять впечатление о стране. И я поехала на пару дней в провинцию - правда, в турпоездку, но лучше уж так, чем совсем никак.

Мама отказалась поехать со мной - Лизе надо было на процедуры. Я почувствовала себя ужасной эгоисткой – но когда еще я здесь окажусь?

Рано утром, когда еще было темно, вышла я из клиники. И натолкнулась на того немолодого охранника, что все вздыхал по моей маме. Он даже и сейчас еще не мог ее выбросить из головы.

- Пс-с-ст! - подозвал он меня свистом. Только для того, чобы спросить «замужем сеньора или нет». Когда я поведала ему, что мама в разводе, он на глазах повеселел, воспрянул духом и показал мне на прощание большой палец. «Новость - во!»

...Кубинская провинция приятно поразила меня своим гостеприимством, простотой, скромностью и добродушием. Может быть, с материальной точки зрения жизнь обитателей этих мест и скромнее, чем. в Гаване, но именно скромнее, а не хуже. Повсюду я ощущала в людях то, чего нет в них даже в самых зажиточных европейских городах - чувство собственного достоинства, dignidad, которое может дать людям только социализм. Там, где я живу сейчас, большинству жителей даже просто непонятно, что за такой зверь достоинство, и с чем. его едят.

Нет, я далека от утверждения, что все кубинцы – идеальные люди, и что никто здесь не унижается, попрошайничая перед туристами. Но число таких людей, несмотря на все трудности кубинской экономики из-за развала мировой системы социализма и жестокой американской блокады, настолько незначительно по сравнению с числом гордых, трудолюбивых, честных и мужественных кубинцев, идущих по жизни с неизменным достоинством, что это сразу бросается в глаза тому, кто знаком с жизнью при обеих системах. Причем особенно это заметно именно в провинции, - ибо кубинская столица, как и все столицы мира, в наибольшей степени , чем. другие места, концентрирует в себе “люмпенский” элемент (кстати, не любят упоминать  западные недружественные к Кубе СМИ, что “люмпенские” кварталы старой Гаваны – это наследие прошлого режима, наследие многих веков.).

Западные СМИ любят нападать на Фиделя или на президента Венесуэлы Чавеса, ядовито говоря о том, что немногое им удалось изменить, умалчивая о том, что речь идет об изменениях всего за какие-то несколько лет, в то время, как система грабежа, рабства, угнетения и эксплуатации существует много столетий! Если бы социализм мог беспрепятственно развиваться на нашей планете в течение такого же количества лет, - вот тогда бы их можно было сравнивать! 

В это своё путешествие я отправилась в компании западных туристов – из Испании, Италии, Швейцарии, Германии и Канады. Нас сопровождали 2 гида: одна женщина говорила на английском, другая – сразу на нескольких языках, итальянском немецком и французском. Одна из них взяла с собой свою дочку, - что сразу ностальгически напомнило мне о том, как делали совершенно то же самое наши гиды в советское время. 

Сразу скажу, что мне крупно не повезло с языком: лучше бы я говорила по-итальянски или по-немецки, ибо благодаря моему знанию английского я вынуждена была провести эту пару дней в компании классического карикатурного западного “колониального” туриста, неизменно имеющего обо всем заранее своё ограниченное, как у курицы на насесте, мнение, которое, по его представлению, является единственно правильным на планете. Я изо всех сил старалась быть вежливой, но если наш кубинский гид в силу того, что она была при исполнении служебных обязанностей, и не могла иногда заступиться за свою страну без того, чтобы не поставить его на место, то это за неё взяла на себя я. Была вынуждена взять – ибо всякое высокомерное и наглое невежество имеет предел.

Звали высокомерного невежу канадец Кайл, - и слушая его, я пришла в совершенное отчаяние: если в этой части света такие интеллектуалы (он работал в одном из университетов), то какое же там тогда остальное население! Впрочем, обо всем по порядку… 

Тур начался с Гаваны. Многие из туристов только-только приехали в неё, но я уже успела к тому времени привыкнуть к её шумным, похожим на парижские по архитектуре, улицам, к продаваемым на улицам пирожкам и кусочкам пиццы, к ананасовому соку со льдом и  к крепкому черному кофе, который люди покупают на улицах и пьют из пустых кофейных банок, к рынку со свежими овощами и фруктами, где можно было встретить говорящих по-русски пожилых людей, неизменно радовавшихся возможности перекинуться с тобой парой словечек на твоем родном языке, к развешенным на балконах посреди города, даже на самых главных магистралях, выстиранным пододеяльникам, к Старой Гаване, которая, будь это на Ямайке или на Гаити, была бы по-настоящему страшным гетто, в которое нельзя бы было зайти без риска для жизни, но которая умудрялась продолжать быть здесь вполне безобидным местом, несмотря на всю свою внешнюю “экзотичность; к гаванскому “Чайна-тауну” (китайскому кварталу), где кубинцы в китайских костюмах работают в многочисленных ресторанчиках, а настоящие китайцы есть, но их очень мало; к желтым кузовам яйцевидной формы местных мотороллеров-такси “Коко” (“эх, прокачу, с ветерком!”); к свисту и змееподобному шипению тебе вслед кубинских мужчин, выражающих тем самым одобрение твоей внешности – да, на Кубе долго одинокой или одиноким не останешься!- ; к раскаленным почти добела камням набережной Малекон; к таким знакомым будкам местных “гаишников” и очередям в кафе-мороженое, напомнившим мне о прекрасном кафе-мороженом в моем родном городе, где когда-то по воскресеньям ели мороженое с подливкой из черноплодной рябины, закрытом после наступления “свободы и демократии” и замененном лавочкой типа сельпо по продаже китайско-турецкого барахла; даже к силуэту нашего российского посольства – по всеобщему мнению, самому некрасивому зданию во всей Гаване… 

… Мы проезжали мимо апельсиновых и манговых садов, мимо самого глубокого каньона на Кубе по самому высокому её мосту; мимо маленьких ферм, вокруг которых разъезжали гордые "гаучо" – босые, белозубые, на горячих лошадях…  Через провинцию Матанзас, которую называют “кубинскими Афинами”- по числу интеллектуалов, которые родом из этих мест. Я впервые увидела, как выглядит сахарный тростник – похожий на гигантские “петушки”, которые мы в детстве так любили обрывать: “Петушок или курочка? “… Повсюду кипела работа, сады, поля и огороды были ухоженными, хорошо прополотыми, недавно политыми. 

В Матанзасе меня поразило число увиденных мною даже из окна автобуса масонских ложь! Я больше нигде их никогда не видела, кроме как в Северной Ирландии, где они являются печальным символом сектанства и того, что многочисленные “тайные общества” практически заправляют всей жизнью. Окна в североирландских масонских ложах всегда наглухо забиты, здания – чаще всего на замке (когда только масоны собираются в них? Не иначе, как под покровом ночи!), а узнать их можно только по масонскому знаку на воротах. Именно так и узнала их и на Кубе, - до Северной Ирландии я даже не знала, как он выглядит! 

Моё впечатление от Кубы, - что по сравнению  с СССР она намного “мягче”. Многие вещи, которые нам в СССР даже не пришло бы в голову делать, на Кубе не запрещены: наверно, кубинцы правы, хотя я бы на их месте была более осторожной; но именно поэтому мне так дико слушать, когда Запад обвиняет Кубу в знаменитых “нарушениях прав человека”, нарушать которые на нашей планете, как очевидно, позволяется только друзьям и лакеям Соединенных Штатов!  Ну, и конечно же, им самим.

Бросилось в глаза, что кубинские шоссе – очень хорошего качества, но почти пустые. В городах и на подъезде к ним многие люди долго стоят вдоль дороги, голосуя, чтобы добраться до работы. Связано это, конечно, с уже упомянутым выше экономическим и энегретическим кризисом: нехватка горючего не позволяет выводить на дороги большее количество машин, хотя кубинские конструкторы и проявляют чудеса изобретательности, и здесь можно увидеть прекрасно действующими машины, которые в любой другой стране давно бы не смогли запустить… 

В одной из таких машин нас катал незадолго до этого по Гаване красавец Рафаэль (или Александр, мы так и не успели точно выяснить) – родственник одной из знакомых Орлы, который, как и у нас в России, подрабатывает таким способом частным образом. Рафаэля трудно было назвать убежденным коммунистом, но он был очень внимательным и дружелюбным и завез нас в такие места, попасть куда я и не мечтала без него. Говорил он только по-испански, но почти все было понятно. Рафаэль хотел “жить, как человек”. Он пожаловался на то, что не может остановиться в шикарном отеле в центре своего родного города, на то, что не может в открытую заниматься своим “извозческим” бизнесом с иностранцами.

- Если нас остановят, я скажу, что ты – моя жена, - пошутил он, а я посмотрела в его бархатно-карие глаза, и у меня захватило дух от одной такой мысли! 

Я  слушала его и вспоминала наши магазины “Березка” или отели типа “Космос “ и “Интурист”… В своё, советское время это нас тоже иногда раздражало, хотя нельзя сказать, чтобы серьезно: ну, посудите сами, зачем вам останавливаться в отеле в своем родном городе? Зачем вам матрешки и шикарные меха? А сейчас я смотрю на Кубу, страну с несравнимо меньшими ресурсами, чем. СССР, - и понимаю, что все это здесь необходимо для того, чтобы дети Рафаэля могли бесплатно учиться; для того, чтобы его престарелые родители получали бесплатную медицинскую помощь; для того, чтобы никогда ни сам он, и ни вся его семья не испытали голода и не оказались бездомными. Слишком хорошо уж я знаю, каково живется подавляющему (а точнее, подавляемому!) большинству людей “в условиях свободы и демократии”, - и если бы мои познания в испанском были немножко глубже, я бы непременно постаралась ему это объяснить… 

Видели мы и  местную добычу нефти – как нам рассказали, низкого качества, но все-таки своей и пригодной к употреблению “Хорошо, что низкого качества!”- подумала я, -“А то посмотрите, что творится от жадности капиталистов в тех местах, где она качества высокого...

Наш гид, Мария, поразила меня своими поистине энциклопедическими познаниями и гигантским количеством фактов и цифр, которые она помнила. Она, казалось, знает всё – от истории до ботаники ( она подробно рассказала нам о самых различных видах кубинских пальм) и зоологии и от истории архитектуры до организации сельского хозяйства. Я мысленно сравнила её с гидами, знакомыми мне в моих поездках по Европе (чаще всего шофер совмещает эту функцию, из экономии, - и его познания не идут далее местных анекдотов, а в Северной Ирландии иногда – и парамилитаристских флагов, причем только со стороны общины, к которой гид принадлежит) – и сравнение было явно не в пользу последних…

Слушая Марию, я наслаждалась давно уже не обрушивающимся на меня потоком информации об архитектурных стилях городков, через которые мы проезжали, о знаменитой фабрике, производящей кубинский ром (когда я потом привезла его с собой на работу, наши “свободные демократы» побоялись этот великолепный ром даже попробовать - несмотря на мои заверения, что никто ещё не стал коммунистом от рюмки “Havana Club”!) ; о числе студентов в вузах, мимо которых мы проезжали… Кубинский школьник по своему общеобразовательному уровню превосходит многих из , кто позаканчивал знаменитые западные университеты! В этом я ещё раз имела возможность убедиться, слушая сидевшего рядом со мной всю дорогу канадца Кайла… 

Хочу сразу оговориться и отдать ему должное, что он, по крайней мере, интересовался и задавал вопросы. Могло бы быть и хуже. Значит, это ещё не безнадежный случай. Хотя я сильно в этом сомневаюсь- ибо несмотря на самые подобные и интересные ответы Марии (я даже стала потихоньку записывать за ней!), он продолжал оставаться уверен в том, что все знает лучше всех… 

Мария рассказала нам о том, что на Кубе запрещены скачки на деньги; показала нам свою продуктовую карточку – кстати, не жалуясь и без тени стыда, ибо чем. Здесь стыдиться, если в тяжелом экономическом положении Кубы виноват вовсе не её социализм, а внешние силы, и как вообще можно стыдиться социальной справедливости?
Молоко, мясо выделяется здесь в первую очередь детям и старикам. Кубинец получает 3 кг риса и сахара в месяц. Люди могут меняться выделенными им продуктами, которые им не нужны, но не имеют права их продавать на рынке. Она рассказала нам также, что положение в кварталах Старой Гаваны объясняется не тем, что в стране нет работы – работы предостаточно, но нелегкой, в провинции, в сельской местности, а люмпены из Старой Гаваны такой работой заниматься не хотят. Для того, чтобы поправить положение и покончить с их маргинализацией, правительство начало новый проект: по подготовке из жителей этого района социальных работников, которые затем будут заниматься проблемами местной молодежи и стараться ввести её в русло нормальной жизни.

- Иностранцы думают, что помогают этим людям, когда те попрошайничают, но на самом деле они только способствуют иждивенческим настроениям среди населения Старой Гаваны,  – пояснила она. - Зачем работать, когда турист всегда даст тебе пару-тройку долларов?

До революции на Кубе было всего 3 университета, причем ни одного – в провинциях, а сегодня их в стране уже 52! Средняя продолжительность жизни за годы революции увеличилась с 55 до 76 лет (сравните эти цифры с соответствующими в любой латиноамериканской или карибской стране сегодня!), детская смерность снизилась с 26 до 7,6 на 1000 рождений. До революции 75% населения было неграмотным – сегодня неграмотных практически нет. Около 250.000 учителей было направлено на работу в сельскую местность. Новые кварталы в кубинской столице (такие, как Аламар) и в других городах были построены методом добровольных “микробригад” (когда люди совместно строят дома для себя). Гигантское развитие получил за годы революции спорт. 
Кубинские фермеры организованы в кооперативы, но все они имеют землю в частной собственности. Типичный распорядок дня кубинского крестьянина: работа на поле ранним утром, отдых в самые жаркие часы (с 12 до 3) и снова работа, после 3 и до вечера, даже в темноте во времена уборки урожая. Фермеры сдают государству 75% своей продукции, а остальное продают на рынке, кроме таких продуктов, как мед, молоко и табак, которые принадлежат государству. Кубинские кооперативы имеют все – от собственного детского сада до собственной аптеки. 

Глядя на реакцию Кайла на рассказы Марии, я опять невольно вспоминала “модель человека, неудовлетворенного желудочно” профессора Выбегалло у братьёв Стругатских. Когда мы остановились на обед в ресторане, он хотел заранее заказать себе двойную порцию – боялся, бедняга, что ему не хватит; ведь Куба – такое “голодное место”.

- Я заплачу отдельно!- подчеркнул он, это розово-белое лысеющее существо с голыми коленками, торчащими из-под колониальных шортиков и с классическим “пивным” животиком. Велико же было его удивление, когда даже та одна порция, которая была включена в сумму нашей весьма скромной платы за тур, оказалась таких размеров, что справиться с ней ему было не под силу! 

Я поражалась терпению Марии с ним. Даже у меня начинало все медленно закипать внутри от отвращения. Особенно когда он “извергал”что-нибудь страшно глубокомысленное, вроде: “Венера – это планета!”. 

Подруга Кайла дома, в Канаде, была бедной студенткой из Эквадора, которая ужасно боялась, что с тех пор, как канадское правительство ужесточило материальные требования к иностранным студентам для получения въездных виз, она больше не сможет въехать в эту благословенную страну, - и поэтому решила больше никогда из неё не выезжать, даже на каникулы, заручившись наличием канадского “партнера”. Жениться на ней он и не собирался, более того, - он даже не удосужился ни слова выучить по-испански, не зная через 2 года отношений с ней даже таких элементарных вещей, как что такое “амистад”. Он был настолько самоуверен, что ему даже не приходило в голову, что его “любят” только за его толстый кошелек и паспорт. 

Более того, он полагал себя истинным интеллектуалом и либералом, - что не мешало ему доверительно заявить мне о немцах (видимо, он считал, что мы должны их ненавидеть после последней войны!):

- Эти немцы всегда тыкают нас, канадцев и американцев, тем, как мы обошлись с индейцами, - это только для того, чтобы отвести внимание от своего Холокоста!

Холокост европейских колонизаторов и поселенцев в Америке и трансатлантической работорговле уничтожил целые нации и унес жизни по меньшей мере 40 –50 миллионов африканцев и более 100 миллионов коренных обитатателей "Нового мира"… Тем не менее, его по-прежнему “нельзя” называть своим подлинным именем, а потомки его жертв и по сей день не имеют никакого права на возмещение ущерба… 

Кайла удивило то, что кубинцы находятся в таких достаточно доброжелательных отношениях с сегодняшней Испанией: по его мнению, испанцы были такими жестокими колонизаторами, что об этом кубинцам не стоит забывать и по сей день. Он считает, что англичане были колониалистами гораздо более “гуманными”. … Надо бы ему поговорить на эту тему с моими ирландскими друзьями!

Но я все ещё сдерживалась. Пока Кайл не стал давать свои “цивилизованные”советы Марии о необходимости на Кубе “свободных”выборов и многопартийной системы. Она и здесь осталась стоически-вежливой: ей так полагалось по должности. За неё – и за наши социалистические страны! – ответила я, ибо по опыту знаю: такие, как Кайл, принимают вежливость за слабость. 

- Лучше уж иметь одну партию, которая заботится о народе, чем. 20 таких, которые заботятся только о собственных карманах. И какой, скажите мне, смысл в том, чтобы иметь 20 партий, когда на деле они ничем не отличаются друг от друга?- сказала я ему.

У него полезли на лоб глаза. Он испугался.

- Я просто так говорю,…- промямлил он.

- Я тоже…просто так говорю,- и я сурово посмотрела на него в упор. 

Потом мне стало его жалко: может, не надо было так сурово с человеком? Ну, не понимает он другой жизни… За обедом я решила дать ему шанс и выслушала поток его сбивчивых “мыслей” о Солженицыне и Чомском (которого он вовсе не любил, но чтобы загладить инцидент со мной, показательно для меня тут же купил его книгу на английском языке о Латинской Америке). Я не стала спорить  с ним о Солженицыне и только когда он завел речь о колонизации НАТО Балкан, высказав, что в ходе операции в Боснии и в Косово (“НАТО впервые действовало без каких-либо корыстных интересов для себя”), я ничего не сказала, но так на него посмотрела, что он стушевался, покраснел и промямлил :

- Ну, есть такая точка зрения…

Да, было от чего прийти в отчаяние… Если таких элементарных вещей не видят и не понимают на Западе даже псевдо-левые (если бы Кайл был правым , он бы не приехал на Кубу туристом!), то чего тогда ожидать от остальных? 

В тот день после обеда мы оказались в Санта-Кларе, в месте, которое для меня, как и для миллионов коммунистов и борцов за национальное освобождение своих стран, было очень особым. В мавзолее Че Гевары… 

Мавзолей Че возвышается над городом, на подступах к нему. Гигантская фигура героя революции видна за много миль. Внутрь мавзолея не пускают с камерами, но это можно пережить…

Я видела слезы на глазах многих даже из западных его посетителей, - настолько волнует прикосновение к камням, под которыми покоится вечно молодой, вечно бессмертный, вечный солдат и вечный революционер с коротким, звучащим как свист пули на ветру именем - Че… За тем камнем, под которым он похоронен, покоятся его товарищи, погибшие вместе с ним в той неравной схватке, включая и легендарную партизанку Таню…. 

От них остались только имена, - думаешь в первый момент, когда оказываешься в этой небольшой, тускло освещенной и холодной комнате. И тут же поправляешь себя, - нет, не только! Осталось их бессмертное дело борьбы за справедливость на нашей планете, остался и пример, который будет звать за собой все новые и новые поколения борцов во всем мире, осталась их незабвенная память… 

Незадолго до приезда сюда я познакомилась со многими работами и письмами Че – многое из них я прочитала впервые. По его письмам чувствуется, что это был нелегкий человек, - нелегкий в общении из-за своей удивительной прямоты, аскетизма и бескомпромиссности. Но если бы все мы равнялись на Че и никогда не шли на компромисс со своей совестью, насколько бы лучшим местом была сегодня наша планета! 
Часть мавзолея отведена под музей. Здесь, среди прочего, можно увидеть и знаменитый берет и куртку Че, в которых он изображен на своей самой известной фотографии. Судя по куртке, он был очень невысоким, - и было так странно это осознать, ибо такие люди, как Че, - такие гиганты мысли и действия! -- всегда представляются нам великанами и исполинами…. 

Город Санта-Клара – город велосипедистов. Этот вид транспорта получил особое развитие здесь после начала энергетического кризиса в стране в “особый период” начала и середины 90-х годов. Здесь также можно увидеть особый вид провинциального кубинского такси, который не встретишь в Гаване – тележку, запряженную лошадью, в которой сидят горожане-пассажиры. Город чистый, ухоженный, люмпенов-попрошаек вовсе нет, чувствуется, что здесь сильны индустриальные традиции.

Провинциальные дома – с узкими высокими дверями, настежь распахнутыми после захода солнца с двух сторон дома окнами, так что дом продувает насквозь. Днём эти окна закрыты от палящего солнца деревянными ставнями. Практически вся жизнь происходит на улице : можно видеть все, что творится внутри таких домов, семьи пьют кофе по вечерам на верандах, убранство в домах скромное, но очень приятное, с неизменным ковриком на стене с изображением каких-нибудь зверюшек и с кучей фотографий…Многие люди ходят по улицам, неся на поднятой кверху ладони накрытые прозрачными крышками ослепительной красоты белые праздничные торты.. Конечно, Кайлу тут же хочется такой торт съесть! Но искать кондитерскую некогда: нас везут в другой музей, знаменитый бронепоезд, который в своё время захватил Че с товарищами! В вагонах до сих пор установлены пулеметы и кровати. Я прыгаю из одного вагона в другой, забыв о тортах и о прочих материальных “прелестях”: какие торты, когда здесь можно буквально почувствовать дух революции! 

… К вечеру нас привозят в маленький провинциальный город Санкти-Спиритус, который и по сей день является для меня олицетворением провинциальной Кубы и её очаровывающей простой красоты. Многое отдала бы я за то, чтобы жить в таком месте! 

Уже начинает темнеть, когда к нам на площади, стесняясь, подходит какой-то ветеран с протянутой рукой. Он ничего не говорит, но мне становится так жалко пожилого человека, что я не выдерживаю и даю ему кубинскую банкноту. Он, так же ничего не говоря, исчезает.

-Какая наглость! - восклицает Кайл, чьего мнения я совсем не спрашивала. -Вы заметили, они здесь вам даже спасибо не говорят, если им что-то дать!

Он не понимает, что люди не говорят спасибо потому, что им стыдно просить. Если бы сам Кайл бедствовал, можете быть уверенными, он пополз бы на карачках на край света, целуя чьи-то ботинки, как пацаки и четлане из фильма Данелия – за спичками-кэ-цэ. 

Нас отвозят в небольшой мотель за городом. Он состоит из серии разбросанных посреди зеленого тропического сада маленьких белых домиков с бассейном в центре этого сада. У нас есть немного свободного времени до ужина, - хотя Кайл выражает своё этим недовольствие, ибо он, как Карабас Барабас, умирает от голода. Ничего, Кайл, полежи, -пройдёт! 

Кубинцы извиняются перед нами за качество отеля, но я упорно не вижу, почему. Отель  очень комфортабелен, в каждом домике –кондиционер, телевизор и внутренний телефон, душ с теплой водой (нагрелась за день в баке на крыше!), вокруг все сверкает чистотой , а на постели, где лежат полотенца, свернутые вместе с покрывалом в виде гордо плывущих лебедей (такой красоты я ещё нигде не видела!), лежит и нарисованная от руки открытка с акварелью на обложке и написанным от руки же на испанском языке лирическим стихотворением внутри, с пожеланием приятного пребывания здесь…

У меня на глазах выступают слезы. Я как никогда остро ощущаю, что туризм на Кубе , - это “метание жемчуга перед свиньями”. Ни один свиноподобный Кайл не оценит такой красоты и такой тонкой культуры. Завтра он вместо этого будет жаловаться на качество отеля из-за того, что его грызли комары! А стихи выбросит в мусорную корзину, тем более, что они все равно на чужом языке… 

Я беру открытку с собой на память. Что будет в мире в будущем, если в нем победят такие вот Кайлы и их менталитет? Страшно себе представить, что их духовная нищета охватит всю нашу планету и уничтожит такие мирные оазисы настоящей человеческой культуры, как Куба. Такие, каким был наш СССР. Да во имя одного только этого, ради того, чтобы твои дети имели возможность приобщиться к тому, что подносилось нам всем на тарелочке с детства, и о существовании чего и не подозревают те, кто при социализме не жил, стоит посвятить всю свою оставшуюся жизнь борьбе с тем, что такие, как Кайл, собой олицетворяют! 

Мне надо было позвонить в Ирландию на работу, а международного телефона в отеле нет. Портье – худенький, симпатичный парнишка лет 20 – вызывается довезти меня до соседнего отеля (где-то километра 2!) на своем велосипеде. Я от души тронута, но меня терзают небольшие сомнения, справится ли он… Он такой худенький, а я женщина достаточно упитанная, причем уже лет 10 как не сидела на багажнике велосипеда! Но позвонить действительно нужно...

Через 5 минут мы со свистом несемся по совершенно темному шоссе, причем он на ходу рассказывает мне про свой родной город. “Мы работаем для жизни”, - светится в темноте транспарант со словами Фиделя. Я отчаянно балансирую на багажнике, чтобы не упасть и время от времени повизгиваю, к восторгу моего ретивого водителя. Когда дорога поднимается в гору, мне делается его жалко, и я предлагаю слезть и пойти пешком, но он только качает головой и ещё крепче нажимает на педали…

Вы когда-нибудь звонили себе на работу таким необычным путем? 

Мы возвращаемся как раз к ужину. Кормят нас вновь до отвала, причем все необычайно вкусное, хотя Кайл жалуется, что оно то слишком солоно, то слишком сладко, а потом его опять несет в дискуссии – на этот раз с печальными для него последствиями… Ему захотелось поговорить об Ирландии. 

-Делегация Шинн Фейн сейчас здесь с визитом, - нейтрально замечаю я. 

-А, это они, наверно, приехали отдавать Фиделю оружие ИРА, которое они от кубинцев получили!- ехидно отвечает он, надеясь, что я оценю его невероятно острое чувство юмора. 

- Ну что же, очень верное решение! Кубинцам оно может ещё ой как пригодиться!- сухо отвечаю я. 

Но Кайл не понимает, что его юмор не оценен, и продолжает. :

-Посмотрите, эти безработные ирландские боевики, которым нечего больше делать дома, становятся наемниками наркодельцов в Латинской Америке...

Он говорит о моем друге Финтане, который сейчас томится там в застенках, где его каждый день могут убить…. Гнев и горечь волной поднимаются у меня в груди, ибо я-то знаю, что такие, как Финтан, не продаются и не покупаются ни за какие деньги! Но я, вместо того, чтобы встать и сказать, как это сделал герой “Всадника без головы” Морис-мустангер, когда при нем начали оскорблять ирландцев: “Я ирландец”, только ухмыляюсь уголком рта. Нам завтра ещё целый день предстоит в одном автобусе… 

Кайл уходит, не заплатив за стакан лимонада, а напитки не включены в стоимость ужина… Кубинский персонал некоторое время ищет его, но безуспешно. Поскольку на Кубе нет казино, он, очевидно, отправился в кабаре. 

Завтра ты пожалеешь о том, что оскорбил моих друзей! 

… Утро, на траве роса, но уже не холодно, даже в такую рань. Народ медленно собирается на завтрак, и как я и ожидала, жалуется на комаров. Не нравятся вам комары? Боже мой, да сидите в своих холодных странах! 

Я замечаю, что этот отель не только для иностранцев, но и для кубинцев, причем если для иностранцев он стоит около 40 долларов за ночь, то для кубинцев – всего 35 песо (средняя месячная зарплата на Кубе – 200 –300 песо!). Грех жаловаться, Рафаэль (или Александр), про себя отмечаю я. 

Кайл, наконец, тоже выходит к столу – с заспанной физиономией. Я жду, пока все не будут в сборе, а затем ласково, но достаточно громко, на весь стол, заявляю ему:

- А куда это Вы вчера запропастились? Мы Вас искали-искали… Вы же ведь не заплатили за лимонад… 

Кайл багровеет. Затем начинает что-то мямлить про то, что в Канаде напитки всегда включены в стоимость ужина, на что я ( в духе Нонны Мордюковой “Не знаю, как там в Лондоне, я не была…”) , дружески улыбаясь ему, говорю:

- Не знаю, как там в Канаде, а вот в Европе – как на Кубе… 

“За Финтана!”- про себя говорю я. 

Мы погружаемся в автобус и едем в Тринидад. Этот регион когда-то был ведущим производителем сахарного тростника во всем мире. Известен он также и скотоводством, и производством табака. Мария сыплет цифрами, а Кайл – впервые за всю поездку – наконец-то молчит и не перебивает её. 

Когда-то Фернандо Кортес завербовал все население Тринидада в свою команду, и здесь оставалось всего 14 семей. Нас знакомят со знаменитым местным коктейлем: смесь рома, меда, лимонного сока и воды. Нам показывают башню, с высоты которой местный рабовладелец когда-то следил за тем, чтобы не убежали его рабы… Нам показывают дом рабовладельца. Шикарно жили эксплуататоры и кровопийцы всех времен! 

Мы приближаемся к самому городу Тринидаду, провозглашенному UNESCO архитектурным памятником под открытым небом, всемирного значения. Автобус скачет по каменным узким мостовым; над нами  - ослепительно голубое небо, а вокруг – маленькие белые домики испанского колониального стиля. Ни одно здание не выше 2 этажей – за исключением знакомой мне ещё с детства по открыткам и журналам UNESCO и “Куба” зданием здешней церкви. 

- А почему здесь нет высотных  зданий? Не разрешается правительством? - спрашивает совершенно серьезно Кайл у Марии, и его слова звучат на фоне этой красоты настолько нелепо и несуразно, что я опять не выдерживаю :

- Соскучились по небоскребам? 

… Мы – снова в доме бывшего рабовладельца, чьи потомки давно уже уехали в Испанию – и, наверное, славятся там сейчас, как “успешные”бизнесмены, обязанные своим капиталом исключительно собственному труду и замечательным деловым качествам… 
Дом поражает прежде всего своей прохладой – ибо жара в Тринидаде стоит ужасающая, даже в декабре. Но рабовладелец жил на холме, а двухэтажный его дом насквозь продувается свежим ветерком. Здесь все продумано – для собственного комфорта. Рабы размещались на первом этаже, -- вместе со скотом. Экскурсовод по музею – интеллигентная пожилая женщина рассказывает нам, из каких стран была ввезена сюда та или иная мебель. Она общается с нами через Марию – из-за языка. Кайл продолжает задавать самые нелепые вопросы, но сбежать от него нет никакой возможности, ибо мы единственные два англоязычных туриста в нашей группе.

Все, что я могу сделать, - это понимающе переглядываться без слов с не говорящей по-английски нашей провожатой, которой эти вопросы задаются: вот, мол, какие ходячие недоразумения бывают на белом свете! Между нами устанавливается такое взаимопонимание без слов, что в конце экскурсии она осторожно оглядывается и манит меня к себе рукой. Я подхожу, а она ловко ныряет рукой под подушку на музейной кровати рабовладельца и вытаскивает из-под нее… кучу белых кружевных носовых платков, которыми так славятся тринидадские рукодельницы. На пальцах она объясняет мне, что сама вязала эти платочки короткими тропическими вечерами, и что они всего по 2-3 доллара за штуку… Краем глаза я вижу, что точно такие же “тайные экскурсии”под подушки и в шкафы устраивают для отведенных в сторонку туристов и другие экскурсоводши… Причем каждая из них действует так, словно она – единственная рукодельница в этом коллективе. 

Кайл тем временем восторгается каменной ванной рабовладельца, выделанной из целого куска мрамора. В отличие от современных ванн, в ней нет отверстия с пробкой: рабы просто ведрами таскали воду на второй этаж, наполняли её, а затем таким же образом опустошали.

-Такое обращение с людьми, в течение столетий, - это хуже любого холокоста! – говорю я громко и вижу, как Кайл молча багровеет… 

У нас остается ещё около часа для свободной ходьбы по городу. Он потрясающе красив, но я чувствую себя здесь ужасно неловко и боюсь поднять глаза на местных жителей – ибо впечатление такое, что весь город ведет на туристов настоящую охоту! Нам просто не дают прохода, предлагая самые различные товары собственного производства, и уже через 10 минут я оказываюсь нагруженной корзинкой из пальмовых листьев (мне было жалко дедушку, который их продавал!) и сфотографированной на маленьком ослике… Я никогда до этого на ослов не влезала и ужасно боялась сломать терпеливому симпатичному животному шею! 

Повсюду в Тринидаде – базары с местными кружевными изделиями. И меня вдруг пронзает острое чувство: люди продают здесь, как и у нас, и во многих других странах, за бесценок сделанное своими собственными талантливыми руками,  - и все эти люди в мире кормят огромную армию самопровозглашенных “элитных” бездельников и дармоедов, разных там супермоделей и охранников, от которых обществу пользы меньше, чем от козла молока! До какой же степени тяжело болен сегодняшний мир, если столькие из нас даже не замечают всей этой уродливой абсурдности! 

Я сижу на веранде маленького ресторанчика в ожидании всей группы. Нас развлекают пением местные музыканты, а затем с кухни приходит повар в белом колпаке и тоже начинает петь. Да ещё как! Но мне невесело. Все острее и острее ощущаю я, что быть туристом из “богатой страны” отвратительно. Я чувствую себя так, словно эксплуатирую всех этих людей. Я не хочу, чтобы вокруг меня прыгали на задних лапках. Я не хочу быть такой, как эти западные туристы, все поголовно выглядящие, как сошедшие с карикатуры! Я не хочу вообще быть туристом – я хочу быть одной из них, из местных людей! 

Я делюсь своими мыслями с Марией, и она пытается меня утешить:

- Не надо так … Люди так себя ведут потому, что мы, кубинцы, очень гостеприимны и делимся с гостями самым лучшим…
-  
Я смотрю на своих согрупников – и они становятся мне все противнее. Вокруг нас – талантливые люди, народ, который столько всего может сделать своими руками, а что можете вы, - кроме эксплуатации и грабежа других народов? 

Мимо ресторана проезжает грузовик с кузовом, заполненным местными рабочими – веселыми, простыми. Я с тоской смотрю на него: как мне хочется вскочить за его борт и умчаться отсюда вместе с ними! 

.. Мы возвращаемся в Гавану через Сьенфуегос. В его окрестностях нам показывают единственную на Кубе атомную электростанцию, которую Фидель велел сразу же закрыть после катастрофы на Чернобыльской АЭС. В Сьенфуегосе перед нами предстает множество красивых зданий – в одном из них раньше размещалось казино, принадлежавшее сыну диктатора Батисты. Сегодня на Кубе казино - совершенно справедливо, на мой взгляд! - запрещены. На прощание мы прогуливаемся по самому длинному на Кубе бульвару…. 

Дорога обратно в Гавану кажется поистине бесконечной. Мы потихоньку начинаем изнывать в автобусе. От мрачных мыслей спасает только зрелище крестьян, в сумерках убирающих сахарный тростник  - и как они дороги мне, как приятно мне их видеть, как хочется мне остаться среди них! 

Автобус подпрыгивает на каких-то кочках в темноте, когда я неожиданно для себя открываю, что сосед Кайла справа по автобусу – наш человек! Немец из ГДР! Он тоже в восторге и с удовольствием переходит со мной на русский. 

- Ну, Женечка, – с милым акцентом говорит он минут через 15, - Давайте выпьем!-  и достает в темноте из кармана бутылку кубинского рома.

- На брудершафт!- отвечаю я, и рука моего нового знакомого, Рональда (“Меня зовут Рональд, как Рейгана, а моего брата – Михаэль, как Горбачева!”- шутит он) тянется ко мне с пластмассовым стаканчиком – через вконец напуганного, оказавшегося зажатым посреди “социалистического лагеря” Кайла! Он напуган многим: и тем, что мы пьем алкоголь в темноте, и тем, что мы говорим на непонятном ему языке, И тем, что мы, совершенно очевидно, коммунисты, и абсолютно непонятным ему  - “как это русские могут дружит с немцами после войны?”…. 

После одной маленькой рюмочки нам становится весело, и мы предлагаем Кайлу к нам присоединиться. Но он запуган настолько, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из автобуса!
 
- Мне так приятно по-русски поговорить, - заявляет мне Рональд.- Есть у нас такие, кто говорит, что нам было плохо раньше, но я так не думаю. Отлично было – и много здесь кубинцев встретил, которые у нас учились, и они тоже так говорят…
На горизонте показываются огни Гаваны. Мы затягиваем хором “Интернационал” – каждый на своем языке. Да, нескоро наш канадский знакомый забудет эту поездку! 

***
.... Мне  бросилось в глаза на Кубе, что детям так нравится в школе, что никто не спешит домой после уроков. А еще - что я ни разу не видела на улицах Гаваны плачущего ребенка - только счастливые, смеющиеся детские лица; что улицы Гаваны поражают своей чистотой по сравнению с другими крупными городами мира; что люди здесь постоянно чем-то заняты: стригут газоны, прокладывают новые трубы… Все вокруг буквально светится от ухоженности - даже при финансовых трудностях и нехватке краски для домов.

Как может человек в здравом уме и трезвой памяти добровольно хотеть бежать от такой жизни?  Беда в том, что некоторые кубинцы думают - как думали в свое время и многие россияне -, что их СМИ лгут, рассказывая о капиталистической действительности. Тем более когда на остров 24 часа в сутки вещает сладенькие сказочки "Си-Эне-Эне ан эспаньол"…Цену этим сказочкам мы, россияне, как и другие жители восточноевропейских стран, теперь уже хорошо знаем.

Хорошо, что есть на свете коммунисты другого типа, чем те, кто предал своих товарищей, как Горби, решивший, что отныне он - "господин", превратившись на самом деле в последнего холопа у дверей заморских Змеев Горынычей. Хорошо, что есть такой остров - Остров Свободы, чьи коммунисты  не покупаются!

... Уезжая из клиники, мы чуть не плакали. Долго прощались со всеми и с каждым по отдельности. Особенно бурно - с уборщицей, которая каждый день до блеска надраивала полы у нас в палате. Она обнимала Лизу на дорогу, желая мне «еще много детей». У нее самой были две дочки.

- Да я уже старая, куда мне!- отшучивалась я. В ответ она повисла у меня на шее:

- Не грусти, совьетика!  Совьетикам  это по штату не положено.

Так вот я все-таки кто. Я- Совьетика! И я с гордостью поднимаю к солнцу свое все еще  заплаканное лицо.

Глава 14.  Ooh-aah, up the RA!

«Ситуация спокойная. То, что стреляют... здесь бывают и плановые перестрелки.»
(С. Ильясов, глава правительства Чечни)

..Обратно мы прилетели вьюжной, беззвездной, холодной декабрьской ночью, после долгой тряски в небе на подлете к Ирландии: кажется, она находится в самом солнечном сплетении розы ветров...

После Кубы- солнечной, яркой, веселой - это было похоже на возвращение героев «Киндза-дзы» с планеты Альфа обратно на Плюк. Причем тоже совершенно добровольное. Как и им, нам было от чего пасть духом!

У входа в аэропорт  нас уже ждал наш верный фермер Фрэнк, который вызвался довезти нас до дома. Путь до Севера из Шеннона неблизкий, ночь была темная, снег уже не шел, только завывала по все еще почти голой земле извилистая поземка. Фрэнк так лихо вел машину, что на ухабах нас кидало из стороны в сторону. Лизе это очень нравилось, она даже повизгивала от удовольствя, а вот нам с мамой не нравилось совсем. Но Фрэнк не замечал этого: он гнал машину, как герой Евгения Леонова в фильме «Гонщики»  по грузинским горам, на ходу рассказывая нам ирландские новости и то, что он успел прочитать за этот месяц по истории Смутного времени в России. Увлекшись биографией Марины Мнишек, он время от времени начинал клевать носом, и тогда мы заставляли его остановиться подышать свежим воздухом, чтобы он не заснул за рулем окончательно. Так, «на перекладных» и добрались мы в конце концов уже ближе к утру до дому. Предложили Фрэнку выспаться у нас, но он, невзирая на свое полусонное состояние, упрямо отправился обратно в родной Каван, где ждали его все еще недоенные коровы....

Возможно, в самолете подумали, что мама, подобно какой-нибудь Татьяне-любительнице английских джентльменов, решила запросить в Ирландии убежище и поэтому не вернулась в него после посадки в Шенноне, хотя билет у нее был до Москвы.  Ничто не было дальше от правды, чем это! Мне стоило огромного труда уговорить маму остаться в Ирландии хотя бы  для того, чтобы мы все вместе отпраздновали Новый год: я так надеялась, что уж теперь-то Лиза останется со мной насовсем, но кубинцы, сами того не зная, подарили маме новый повод для возвращения с ней в Россию - разумеется, в Ирландии не было русскоязычных логопедов. В ней даже ирландскоязычного-то логопеда  было найти почти невозможно, на что мне как-то жаловались мои ирландскоязычные друзья, у которых были дети. Что же касается англоязычных... Я заметила, что англоязычные представители самой гуманной из профессий весьма охотно оказывают медицинскую помощь тем, кому она зачастую не требуется вообще, но попробуйте вы только обратиться к ним с каким-нибудь  по-настоящему серьезным заболеванием, и вас отфутболят так, что вы это запомните надолго: ведь по-настоящему больного и лечить -то надо по-настоящему! А для этого надо что-то действительно знать, а не просто вешать на стенку диплом с присвоенными тебе многочисленными Bs., Ms.и прочими буквосочетаниями. Куда легче слыть эскулапом, прописывая какие-нибудь маловредные, но дорогостоящие таблетки тому, кто просто внушил себе (или другие внушили ему), что он болен...

После Кубы все это резало глаз как никогда. «Отчего же не жить как-нибудь?» гоголевских запорожцев отныне перестало меня устраивать. Ведь есть же, есть она – другая жизнь! С одной стороны, я воспрянула духом. С другой, стала еще больше нетерпимой к тому, чего терпеть нельзя. И вскоре на меня обиделась за называние вещей своими именами Вэнди. Да не просто обиделась, а смертельно.

Видите ли, я посмела  высказать крамольную мысль: что на Кубе - прекрасное медицинское обслуживание. Доступное для всех и совершенно бесплатное для кубинцев. Когда одна из местных  газет предложила мне интервью на тему медицины на Кубе, меня не пришлось уговаривать: наконец-то появилась возможность поведать здешним людям правду о стране, о которой им  известно так немного и по большей части – злые выдумки дядюшки Сэма.

Мне повезло с журналистом: Джордж сам бывал на Кубе и был от нее в восторге. Социалист по взглядам, он вынужден зарабатывать на жизнь сентиментально - слезливо-сенсационными репортажами в одной из широко читаемых в Ольстере бульварных газет. И свой стиль держать соответствующим общему профилю этой газеты. Поэтому он предупредил меня, что заголовок будет драматическим, а также - что будет некоторое "драматизирование" событий, изложенных в тексте. Слушая мой рассказ о Кубе, он только вздыхал.

- Эх, хотел бы я все бросить и туда уехать!- доверительно сказал он мне. -Но надо же кому-то содержать семью, платить счета и так далее...
-
По крайней мере, мне не надо было опасаться, что его интервью со мной будет не  симпатизирующим Кубе. Именно то, что надо - газета, которая широко читается; пусть это не будет высокоинтеллектуальным очерком, но зато до людей дойдет хоть немного правды, и на доступном им языке! Впрочем, как я ещё раз убедилась, правда приятна далеко не всем, и далеко не все хотят её знать.

Напасть пришла с неожиданной стороны - от моей подруги-юнионистки Вэнди. Я
даже не знала, что она читает подобную прессу - она казалась мне для этого
слишком респектабельной дамой!. Я уже рассказывала о том, какие теплые чувства я питала к этой женщине, бывшей, в моем представлении, лучом света в темном царстве здешних оранжистских расистов. И  потому была весьма удивлена, когда вскоре,одним морозным, мокрым воскресеньем Вэнди позвонила мне и дрожащим от гнева голосом потребовала извинений. Не перед ней, нет - официальных извинений с моей стороны в газету, опубликовавшую мое интервью о Кубе, ибо я, по её мнению, смертельно оскорбила великолепную и непогрешимую британскую систему здравоохранения вообще и белфастских врачей в частности.

Статью я к тому времени ещё сама не читала и потому поспешила заверить Вэнди, что я в мыслях не держала оскорблять здешних врачей или вести на них какой-то поклеп. Однако её это не удовлетворило. Я пообещала тут же пойти в магазин, купить злополучную газету и прочитать, что же её так разгневало.

- Ты должна была прочитать статью до публикации!- почти кричала на меня сдержанная обычно Вэнди, -И потребовать от газеты исправлений, если там было что-то не так!

 Как будто бы она только что родилась (или, как говорят в Северной Ирландии, "всплыла
на поверхность в пузыре посреди реки Лаган") и не знает, что здешние газеты так не работают: когда я встретила Вэнди в первый раз в жизни, у нас обеих как раз брали интервью о детях Чернобыля, отдыхающих здесь ежегодно, и мы обе заметили потом, сколько ошибок было в опубликованном тексте. Но никто и не подумал извиняться перед нами или давать нам читать текст заранее…

Под дождем и пронизывающим ветром добралась я до единственного открытого в
тот вечер магазинчика при бензоколонке в нашем городке. Еле добежав до дома,
сразу же открыла злополучную газету. "Британская система здравоохранения
заставила больного ребенка поехать на Кубу!" - кричал типичный бульварный
заголовок, со вполне естественной для бульварной газеты целью -привлечь внимание читателя. Но я прочитала весь текст, и я не нашла в нем никаких оскорблений в адрес белфастских врачей или британской системы. Ни одного грубого слова или преувеличения. Я, кстати, предупредила Джорджа, чтобы он ничего плохого о здешних врачах не писал, ибо они делают все, что от них зависит, чтобы помочь пациентам, - не их вина, что они работают в рамках системы, безразличной к человеческому страданию, и что у них тут такое фрагментарное образование. И Джордж свое слово сдержал. Да, он вставил, в мои уста кое-где свои собственные слова, которых я не говорила, - например, о том, что на Кубе, в отличие от СССР, нет социальных различий между статусом врача-специалиста, медсестры и нянечки, и все они обедают в одной и той же столовой (это правда); но по-моему, и у нас в СССР такое различие было минимальным, ни в какое сравнение не идущим с "классовым" статусом привилегированного отряда врачей по сравнению с "недочеловеками"-уборщицами в "fantastic" UK, но я это ему простила. Моей главной целью было сказать хорошее о Кубе, дать знать людям здесь, что она из себя представляет, каким глубоким гуманизмом пронизан весь кубинский образ жизни.

Так на что же обиделась Вэнди? Ведь она сама совсем недавно в разговоре со мной "поливала"  здешние больницы за невероятные очереди на элементарные операции (многие больные раком или болезнями сердца, которые ждут своей бесплатной операции потому, что не в состоянии заплатить за частную, умирают, потому что становится слишком поздно!), приведя в качестве примера свое собственное ожидание бесплатного костыля после операции на бедре: когда она, наконец, его получила, он был ей уже не нужен!

На что обижается Вэнди, если британские газеты каждый день пишут о скандальном положении здешних публичных, государственных бесплатных больниц, где 90-летние старики сутками лежат в коридоре в реанимации, ожидая приема у специалиста; где администрация больниц вскоре намеревается нанимать полицейских для насильного выдворения с больничных коек больных стариков, которым некуда больше идти; где пациенты все чаще вывозятся для операций за границу, ибо в здешних больницах нет мест; где ежегодно сотни людей умирают от врачебных "ошибочек", многие из которых связаны с тем, что доктора работают без перерыва по 48 и по 72 часа, а у большинства из них - 70-часовая рабочая неделя; где происходят такие вещи, как, например, изнасилование 70-летней старушки, смертельно больной раком, по пути с больничной койки в больничный туалет?

Заметьте, что ни об одной из этих душераздирающих вещей я в своем интервью даже не упоминала. Я только рассказала о безразличии системы к людям - из собственного опыта. О том, что даже за все, что тебе полагается по нормам медицинского обслуживания, тебе приходится драться зубами: за то, чтобы быть направленным на обследование (это при очереди в 9 -12 месяцев-то!), за то, чтобы добиться направления на компьютерную томограмму; за то, чтобы твои жалобы приняли всерьез; за то, чтобы поменяли неподходящее лекарство; даже за то, чтобы тебе просто дали выписку из врачебной карточки и копию снимков. И все упирается в деньги: это вам не нужно, это слишком дорого стоит. "Общество равных возможностей", где королевиных родственников весьма преклонного возраста, давно уже дышащих на ладан, в очередной раз вытаскивают с того света (причем мы все обязаны этому громко радоваться!), а для "какого-то там «черномазого ребенка", у которого вся жизнь впереди, жалко лишний раз сделать снимок: да вы знаете, во что это обходится налогоплательщикам?!

Конечно, об этом я тоже в интервью не упомянула, ибо за такую "крамолу"его бы зарубили на корню. Вместо этого я сконцентрировалась на Кубе: по-моему, показанная мною разница в подходе к людям говорит за себя сама. Страна с крайне ограниченными ресурсами посылает в страны Третьего Мира для оказания медицинской помощи больше врачей, чем вся Всемирная Организация Здравоохранения! И никому в помощи не отказывает, как бы трудно ей самой ни было!

Я честно попыталась понять Вэнди. Да, неприятно, когда нелицеприятные вещи о твоей стране говорят иностранцы. Но ведь я - живущий здесь иностранец, а не турист, и такой же налогоплательщик, как она. Я имею такое же полное право интересоваться тем, куда идут деньги с моих налогов, и требовать улучшения медицинского обслуживания не за счёт нового обдирательства нас, а за счёт отказа Блэра от роскошного нового личного  "Конкорда" и сокращения расходов на вооружения!

Ну и почему же ты  в ужасе бледнеешь, Вэнди, в своей "свободной" стране от моего "зато на бомбы для Ирака и Югославии у них есть деньги" -  ведь я же говорю правду? Ведь тебе же тоже будет от этого лучше, если в следующий раз ты вовремя получишь свой костыль!

Я подождала , пока она поостынет. ("Мы, юнионисты, народ горячий!") Через
несколько недель послала ей по почте, как это принято у кальвинистов-формалистов, красивую открытку с изложением хода событий и с ещё раз подчеркиванием, что я ничего не имею ни против доктора Х., которого она мне рекомендовала; ни против доктора У., приема к которому мы ждали полгода.

Открытка вернулась ко мне обратно, вместе с моим подарком, который я к ней приложила. Вэнди сообщала мне, что если я действительно хочу её прощения, то я должна немедленно сесть за перо и написать опровержение своего интервью в газету, высказав самую глубокую благодарность замечательному британскому здравоохранению. Сделать это для меня было бы равнозначно вынесению благодарности Михаилу Сергеевичу Горбачеву за наше "счастливое, свободное" сегодня. Кроме дружбы, есть еще и такая вещь, как совесть и принципиальность. И отказ лгать.

Так прекратилась моя дружба с Вэнди. В своем прощальном письме я тоже вспылила и пообещала ей высказать все, что я действительно думаю об этой "замечательной системе", - даже то, о чем. я близко не упоминала Джорджу. "Очевидно, Вы считаете, что только Вам, как истинной британке, позволено высказывать любые  критические замечания в адрес здешнего здравоохранения", - написала я. "Мы, иностранцы, должны "лопать, что дают" и быть благодарными за это. Мы не имеем права критики ничего "великого" британского. Это называется - "расизм". Я должна восхищаться тем, что эта система - бесплатная, когда там, откуда я родом, это было нормой. До приезда сюда я не знала вообще, что такое многомесячные очереди на прием к специалисту. Ни разу в СССР мне не приходилось ждать своей очереди у хирурга, окулиста, любого другого специалиста больше нескольких часов. Вы никогда не поймете, о чем я веду речь, когда я пишу о Кубе, - моя критика не в адрес индивидуальных врачей, а в адрес бездушия, безразличия к людям этой системы здесь. И мне от души Вас жалко, потому что Вы другой системы не знаете и даже не можете себе представить, что она может существовать. Ну, раз уж Вы не верите мне, не британке, то я позволю себе послать Вам копию того, что написал о кубинской медицине самый что ни на есть британец - Джон Уоллер в своей брошюре "Куба: здоровье для всех".

И  я послала ей эту брошюру.

Думаю, что после прочитанного, увы, Вэнди только возненавидит меня и
Кубинскую революцию. Ведь так неприятно, достигнув пенсионного возраста с
верой, что ты живешь в великой державе, и жалея "нищих белорусских детей",
которым можно для ощущения собственной доброты отдать свои старые платья,
вдруг прочитать, что "в Британии число стариков чаще всего описывается как
проблема; на Кубе его рассматривают как триумф".  Как  серпом по одному месту самозваной «цивилизации»...
 
…Когда я опустила этот конверт в почтовый ящик и вернулась домой, я нашла на своём автоответчике сообщение. Совершенно отчаявшиется родители и бабушка с дедушкой местной маленькой девочки Кивы  просили о помощи. У девочки - редкая форма  эпилепсии, и открылась она совершенно неожиданно. Периодически она падает в обморок, и её лицо все разбито. Местные врачи отнеслись к её состоянию совершенно равнодушно, прописав ей стандартный коктейль медикаментов, которые на нее не действуют. Даже снимок сделать они отказываются. 

Родители обшарили интернет и нашли амeриканскую спецклинику, которая могла бы Киве помочь. "Мы принимаем только aмериканцев!"- ответили им американские врачи. Лечение в клинике в Мюнхене - имеющее побочный эффект в виде болезни сердца - обойдется этой незажиточной семье в 15.000 фунтов…

"Что делать?" - в отчаянии спрашивают они, не в состоянии больше смотреть,
как страдает их малышка.

И я хватаюсь за трубку телефона - надо срочно звонить в Гавану…

Пусть Вэнди продолжает жить мечтaниями о «прекрасном  британском здравохранeнии». 
Нам надо не мечтать, а действовать!

***
Больше всех моему возвращению  в Ирландию радовался человек, без которого, пожалуй, я никогда бы не смогла отвезти Лизу лечиться на Кубу: Дермот Кинселла. Мы вернулись накануне Рождества, когда жена его как раз укатила к родственникам в свою «империю зла», и он был дома один.

Мы с мамой не празднуем католическое Рождество, и Дермот пригласил меня отметить этот день у него дома - не опасаясь ни соседей, ни того, что меня могли увидеть у него в городке какие-нибудь наши общие знакомые: так он по мне соскучился.

Тогда же я рассказала маме о своих с ним отношениях – ведь надо было объяснить ей свою отлучку. К моему удивлению, она меня чуть ли не впервые в жизни одобрила:

- По крайней мере, хоть человек очень интересный!

Мы по-прежнему были уверены, что все у нас здесь прослушивается, и поэтому я рассказала ей о Дермоте во время прогулки.

- Надо дать ему кодовое название, - решила мама, - Чтобы если мы заговорим о нем, они головы бы поломали, о ком мы это. Какой он из себя?

Я описала ей своего ЛДТ, который лицом  был весьма похож на моего любимого писателя Кира Булычева. Но не такой высокий ростом, а скорее даже наоборот. Плюс сильно прихрамывал.

- Пусть будет Хром-Костыль! - постановила мама. Я не выдержала и прыснула в кулак. И получила увольнительную на один вечер. На том и порешили.

Город Дермота - красивый, но сумрачный, насквозь продуваемыи ветрами Атлантики, в котором, казалось, всегда идет дождь и навсегда застыла на городских стенах сделанная каким-то таинственным незнакомцем надпись «Yeltsin is a Prod !”, и на этот раз не изменил себе. Только на этот раз вместо дождя в нем шел снег: настоящий, словно сошедший с советской новогодней открытки - огромными пушистыми, медленно кружившимися в воздухе хлопьями. Я даже пожалела «нашу» жену, что она не видит такой красоты. Никакие флоридские крокодилы с этим не сравнятся!

Дермот открыл мне дверь, широко улыбаясь, и из его дома на меня пахнуло теплом. Он был одет в большой махровый халат, и вид у этого грозного, непримиримого, жесткого революционера сейчас был очень домашний. Он походил на большого плюшевого мишку. Из-за спины Дермота на меня грозно тявкал его ирландский сеттер с очень красивого, медового цвета шерстью. Но Дермот сказал,  что сеттер ко мне быстро привыкнет, и так оно и оказалось. Только пес этот был ужасно любопытен и всюду совал свой нос. По дому кроме него еще бродили 3 или 4 кошки, для которых на батареях отопления висели специальные корзиночки. На столе лежало недоделанное «нашей женой» постельное покрывало из лоскутиков – ее главное хобби, видимо, почти такое же захватывающее, как партизанская борьба. В зале стояла елка, горел камин, а еще мне бросился в глаза нетипичный для среднего ирландца битком набитый книгами шкаф. Но Дермот и не был «средним ирландцем»...

Он расселся на диване после того, как мы обменялись поцелуями, жестом приглашая меня к нему присоединиться. Ну конечно - по телевизору показывали «Стар Трек»!....

- Я так рад видеть тебя, ЛДТ! Так без тебя соскучился! Ну, как тебе Куба? Лизе лучше?

И я начала свой долгий рассказ - не преминув в конце упомянуть и о реакции Вэнди на мое интервью в газете...

- Ирландцы ведь сами испытали, что называется, на собственной шкуре дискриминацию по национальному признаку, как в Англии и Америке, так и у себя дома, где английское колониальное законодательство еще в ХVII веке фактически на бумаге "отменило" существование ирландского народа как такового.Кажется, что из-за своего собственного исторического опыта ирландцы должны бы лучше, чем многие другие европейские народы, понимать, что такое быть дискриминируемым, и какое гигантское влияние дискриминация может оказать на твою веру в себя, на ход всей твоей жизни... И тем не менее, мы сейчас видим рост расизма в Ирландии - прямо на наших глазах. Говорят, что это связано с резким ростом числа иммигрантов, прибывающих в непривыкшую к этому страну... Как по-твоему, чем можно объяснить такие сильные негативные эмоции ирландцев в адрес "новичков"? 

- Где-то в глубине нашего сознания прячется предрассудок, укоренившееся предположение, что другие народы - тем или иным образом "не так важны", люди "более низкого уровня". Ирландцы даже не всегда осознают, до какой степени они подвергались пропаганде, которая исходила в основном - даже не в основном, а почти исключительно! - из англоязычных источников. Дети у нас в Ирландии вырастают, веря в то, что американские индейцы, австралийские аборигены и тому подобное - это "существа нижнего порядка", и что европейцы якобы "имели право" отправиться на эти континенты с целью завоевания и уничтожения их культур и цивилизаций. Кроме того, на них обрушивается гигантское количество пропаганды через книги, фильмы, газеты, телевидение, утверждающей, что континентальные европейцы - существа "нижнего порядка", чем "великие британцы",- ответил Дермот. - И, конечно, многие из нас попались на удочку этой пропаганды, и каким-то образом она отпечаталась глубоко в подсознании даже кто этого вовсе не хотел... Иногда люди даже не осознают этого сами. Например, ирландские миссионеры честно считали, что "несут свет" и "цивилизацию" африканцам и индейцам, и что наш образ жизни, наше христианство намного лучше всех других - и это дает нам право разрушить культуру других народов... Сейчас, когда смотришь на это из сегодняшнего дня, такие взгляды и то, к чему они привели на практике, вызывает ужас, но и до сих пор эти же идеи глубоко "встроены" в человеческие мозги... Так что меня не удивляет, если к нам приезжает человек из, например, Нигерии или Кении, а на него смотрят как на "не такого важного, как мы"... Плюс еще различные расистские предубеждения, типа: "Они отбирают нашу работу, наши дома", "с ними обращаются лучше, чем с нами". 

С другой стороны, на американцев мы глядим снизу вверх, раскрыв рот! На британцев мы глядим как на людей нас превосходящих. И, конечно же, целая история связана с так называемой "холодной войной", когда мы должны были смотреть сверху вниз на русскую или любую другую системы (никарагуанскую, кубинскую и тому подобное...), которые "не одобрялись" британским и американским правительствами: подразумевалось, что они "второсортные", и это было "правильно" - разрушить эти системы, так что все это встроено в мозги людей пропагандой... И неважно, сколько у вас есть доброй воли, эти предрассудки все равно дают о себе знать, и я совершенно серьезно считаю: если мы по-настоящему собираемся бороться с расизмом в Ирландии, то начинать надо в первую очередь, с антиирландского расизма, который определяет наш взгляд на мир и на самих себя!  - продолжал он, наливая мне вкусный ирландский кофе. - А количество антиирландского расизма в ирландских же СМИ - невероятное!  Несколько лет назад исследователи в Канаде обнаружили, что расизм "встроен" даже в школьные учебники, и их пришлось заменить... Самый эффективный способ бороться с расизмом - это обеспечить так, чтобы все его проявления были объявлены вне закона, включая расизм против твоего собственного народа!..

- ...Что подводит меня к следующему вопросу: ирландцы здесь, на Севере, до сих пор еще страдают от сектантской дискриминации. А как  она влияет на повседневную жизнь людей?  Вот на тебя, например, как повлияла?

- Мои родители очень хотели сберечь меня от нее и рано отправили меня учиться в Шотландию. Но, как видишь, все равно у них ничего не вышло: я закончил университет, работал там, женился, даже научился говорить по-гэльски, но от борьбы за свободу своего народа отказаться не смог. Моя первая жена была местной коммунисткой. Она пережила со мной два моих ареста. Мы и до сих пор дружим. Она просто не захотела поехать со мной жить ко мне на Родину. Здесь у нас, с одной стороны, наблюдаются достаточно открытые проявления дикриминации: людям не дают работу, жилье, даже не позволяют жить в определенных районах из-за их религиозного происхождения. С другой стороны, сейчас уже появились люди, которые постоянно хотят сказать или сделать тебе приятное, высказываются насчет того, как они восхищаются твоей культурой или религией... Это принимает такие масштабы, что иногда просто говоришь самому себе: "Я не хочу больше с такими людьми разговаривать!" - ведь они вновь собираются рассказать мне, сколько католических священников они знают, или насколько замечательны ирландские танцы или ирландский виски... Если следовать их логике, можно дойти до высказываний типа: "Как замечательно встретить ирландского католического священника, потому что он всегда предложит тебе замечательный ирландский виски!"...  Глупо? Да! Но так устроено их мышление: что они должны говорить тебе "приятности"... 

Другая примечательная черта нашей жизни - ужасная потребность в том, чтобы знать религию каждого твоего нового знакомого... С этим приходится бороться в себе каждому из нас - когда говоришь себе: "Нет, мы не будем об этом даже спрашивать!.."  Но самая ужасная вещь, - это, конечно дискриминация при приеме на работу и распределении жилья. Сейчас это происходит в немножко меньших масштабах, законодательство против дискриминации в сфере приема на работу хоть плохо, но срабатывает... 

- Знаешь, Дермот, должна тебе признаться, даже я борюсь с этим в самой себе, хотя я и приехала сюда недавно! Когда меня знакомят с кем-то здесь, этот вопрос о религии как-то сам собой, помимо моей воли, всплывает в голове... Даже если я его вслух и не задаю. И все же есть еще одна разница в отношении к иммигрантам на Юге и на Севере: северяне кажутся мне гораздо более заинтересованными в нас в плане общения, чем несколько более высокомерные южане... Возможно, это потому, что до недавнего времени иностранцев на Севере было так мало, что каждому из них представители обеих общин стремятся показать свою страну только с лучшие стороны... Но я думаю, еще и потому, что люди здесь лучше знают цену жизни и пережили столько всего, что это позволяет им ближе к сердцу принимать положение других людей, в то время как на Юге жители все больше и больше "избаловываются" Кельтским Тигром... Становятся материалистичными и эгоистичными. 

- Очень трудно сказать, почему именно. И вот почему я хотел бы, чтобы началось исследование проблемы: а что же такое расизм? В чем именно выражаются его проявления? Если мы оказались в такой ситуации, когда церковь и политические партии содержат в себе и распространяют предубеждения, что одни люди - лучше а другие - хуже, от природы, то это найдет свое отражение и в настроениях на улицах. Мы здесь, на Севере, например, гораздо быстрее дискриминируем кого-то по признаку сексуальной ориентации, чем. по цвету кожи. Могу сказать, что в Белфасте есть районы, в которых черному человеку нечего опасаться - зато "голубому" - о котором люди знают, что он "голубой" - ой как есть чего... В то же время в Дублине все как раз наоборот: вопрос о гомосексуализме широко обсуждался, люди привыкли к этому, это мало кого волнует, а вот цвет кожи - это то, с чем, к сожалению, у стольких дублинцев до сих пор еще есть проблемы... Так что есть только разница в проявлении того, как люди выражают свою неприязнь к том, что "отличается", "не похоже", "другое"... 

Я думаю, что у нас на Севере были такие хорошие инициативы, как традиция ирландско-африканской дружбы, связанной с африканскими учеными работающими в нашем университете... Но если мы посмотрим на прошлое, то в 1969-1970 году, когда североирландская ситуация наконец "взорвалась", наблюдались две главные формы манифестации расизма: - церковные власти жаловались, что на улицах были британские черные солдаты: "Это мы должны поддерживать у них порядок - а не они у нас!" Это было своего рода саморазоблачением, так как впервые такой в открытую расистский комментарий исходил от этих таких вроде бы респектабельных людей... А ведь этот черный солдат, скорее всего, был просто англичанином из Ливерпуля или шотландцем из Глазго! Они были такими же англичанами, как люди, которые живут здесь - ирландцы!  Другое проявление расизма заключалось в том, как обращались у нас с монахинями матери Терезы. Они приехали к нам и спросили: "Чем мы вам можем помочь?". И причина того, что их помощи не захотели, во многом была расистской: "Чему они могут научить нас?" У них на двери была вывеска: "Сестры-миссионерки", так наше церковное начальство взбеленилось: "Это мы посылаем миссионеров к ним, а не они к нам!" В то же время у обычных людей таких предрассудков не было. Так что всегда была большая разница между простым народом и "большими начальниками": чем выше, тем больше они чувствовали собственное "превосходство"... В Дублине, в то же время, много расизма исходит от тех, кто плохо живет, а не от "начальников". Это все очень смешанная ситуация! 

-Я вот слушаю тебя и вспоминаю о том, как я когда-то приехала в Нидерланды с советским дипломом, а там мне заявили, хотя эти люди ни малейшего понятия не имели о том, что из себя представляет наша образовательная система в нашей стране, и какого уровня было наше образование, что мой диплом "не имеет в этой стране никакой ценности"... Образование, которое я получила в родной стране, было превосходным и я могу сказать, что учиться в Москве было гораздо сложнее, чем в Голландии (хоть там обучение и шло на чужом для меня языке!), где мне волей-неволей пришлось учиться заново! Но таковы уж были предрассудки запдного общества в отношении нашего, и их непоколебимая вера в собственное "превосходство"... 

- Это очень интересно, потому что точно такое же представление здесь есть у нас, о том, что как только ты оказываешься за пределами Америки или Британии, ты оказываешься в странах с "недоразвитыми" людьми, у которых - "недоразвитая система образования". Такую идею нелегко принять, если знаешь, что большая часть европейской классической музыки и литературы происходит не из Британии, а из Франции, Германии, Италии, России... Но все-таки она существует, эта идея, - что иностранный университет каким-то образом "менее высокого уровня"... Я помню, как велико было мое удивление в юности, когда я впервые открыл для себя, что итальянцы - замечательные архитекторы! Или удивление, которое я испытал, когда увидел фото африканских городов с многоэтажными зданиями... "Это не так, как нас учили!" 

- У нас в России тоже этого хватает: когда люди всерьез говорят об аффриканских студентах, что они "только что слезли с пальмы". Я дома всегда с этим боролась... 

-Это очень грустно. Когда люди сами страдали от дискриминации или различного сорта угнетения, сами становятся расистами, и причем расистами агрессивными! Я замечал это много раз в Америке, куда я ездил в 80-е годы: это было поразительно! Когда я встречал там людей ирландского происхождения - с самыми дикими предрассудками в отношении афроамериканского или латиноамериканского населения... Так что меня не удивляет то, что мы сейчас видим в Ирландии. Нужна огромная, всеохватывающая кампания с целью остановить и ликвидировать это, а возможно это уничтожить совсем или нет, я не знаю...

- Но стараться и пытаться все равно надо продолжать... 

- Вот именно! И надо быть по-моему, очень строгими с теми, кто позволяет себе такое. Видишь ли, я не верю в возможность реформ государственных и прочих институтов... Это все равно что говорить о "реформах банков", - когда люди говорят, например, о "реформе церкви". Это не срабатывает! Много раз пробовали, но не срабатывает, и все.  Вместо этого надо сконцентрировать все усилия на создании таких законов, которые будут немедленно наказывать любого, кто позволит себе хоть малейшее проявление расизма. И пока таких законов у нас не будет - мы далеко не уйдем! Посмотри на наши сегодняшние законы, как на Севере, так и на Юге: есть закон, что нельзя оскорбительно высказываться о другом человеке. Но если ты попытаешься применить его на практике... Ты откроешь для себя: если ты не сможешь доказать, что это высказывание нанесло тебе конкретный физический ущерб, твое дело в суде - труба! 

- А ведь еще надо доказать, что сказано это было намеренно... 

- Да, и все эти ограничения специально введены в закон - чтобы "обеззубить" его. Однажды такое высказывание было сделано в адрес католического епископа, который был вполне в состоянии защитить себя, - но тогда церковники решили просто попробовать, как действует наш суд. И им сказали там: "Если вы сможете доказать, что именно это высказывание привело к тому, что кто-то пошел к дому епископа и высадил там все стекла, вы можете выиграть в суде... Ну, а если нет... Это означает, что на практике можно оскорблять человека как угодно - закон не работает. 

- Это как раз было одним из моих самых сильных впечатлений на Западе, когда я приехала сюда из СССР, - что здесь у преступников прав всегда оказывается больше, чем у жертв... 

-Это действительно так - и людям здесь пора задуматься над тем, а почему это так!  Например, кто-то вломится к вам ночью в дом и сломает ногу - не вашу, свою ногу. Так вы знаете, что он может подать на вас в суд, потому что это произошло в вашем доме, и, скорее всего, еще и выиграет это дело? Людям трудно в это поверить, но это так! Вы также будете привлечены к ответственности, если взломщик ворвется к вам в дом, а вы побьете его в целях самозащиты. Вот полиция и говорит в открытую людям: "Извините, но если вы попытаетесь защитить себя, в своем же доме, вас за это посадят в тюрьму!"  Такие законы делаются намеренно - потому что государство хочет быть уверенным в том, что никто не будет иметь права на защиту своей собственности или другого человека, - кроме полиции. Полиции дается  монополия на использование силы. Так же, как и армии. Мне кажется, это очень зловещее положение вещей. Речь идет не о защите людей, а только о том, чтобы быть уверенным в том, что только полиция и армия будут обладать этой монополией. Даже если они ею не пользуются. Они должны ее иметь. И больше никто! И поэтому вам запрещается защищать себя! 

- Это тоже бросилось мне в глаза на Западе. Я выросла на идее, что со злом нужно бороться. Что когда ты видишь, как происходит что-то несправедливо, нужно не стоять, а действовать. Зло для того и зло, чтобы не давать ему спуску! И в 9 случаях из 10 преступники - трусы, они убегут, как только им будет дан достойный отпор! Это просто вопрос человеческого достоинства, наконец - не смотреть на зло, не бежать от него, а бросить ему вызов. А ведь именно как раз этому и учит Запад своих граждан с детства: не борись со злом, зло неизбежно, оно всегда было и всегда будет, не заступайся за обиженных, думай о самом себе, отдай вору кошелек, в полицию можно будет позволить позже, зло - это человеческая природа...  Главная идея этого общества, кажется, именно эта – не борись со злом, оно было всегда, оно будет всегда.... Даже если оно будет всегда, немногого мы достигнем в жизни, да и как вообще можно считать себя человеком, если с ним не бороться?

- И, конечно, если мы начнем бороться с ним, мы научимся защищать себя! И отберем таким образом немного власти у полиции и у государства... А этого они не могут вам позволить. Закон очень определенно высказывается в этом отношении: гражданин лишен всякой власти! Это происходит в нескольких сферах: в сфере пропаганды. Нам всегда говорили здесь, что это коммунистическое государство так обращается со своими гражданами. Но люди здесь не замечают, как их собственная власть, их собственная возможность быть хозяевами своей судьбы у них давно отнята. Они остались с тем, что не имеют даже права защитить себя, не имеют право дать детям такое образование, какого они бы хотели, не имеют даже права выбора программ на телевидении - потому что везде одни и те же программы... Люди не имеют права решать практически ничего. А с приходом Евросоюза будет еще хуже.

-Знаешь, Дермот, я заметила, что для того, чтобы лучше понять свою собственную жизнь, хорошо знать жизнь другую - другой страны, другого общества. Наверно, потому ты и понимаешь меня настолько лучше, чем многие твои товарищи, что ты знаешь жизнь в других странах, в отличие от них. У меня тоже теперь такой опыт есть. Может быть это одна из причин того, почему "система" здесь так боится иммигрантов: ведь мы принесем с собой и знание этой другой жизни и можем развеять хотя бы некоторые из тех мифов, которые здесь распространяют о нас. И люди здесь начнут понимать, что их собственная жизнь - тоже далеко не то, что им всегда о ней говорили... 

- Плюс еще у иммигрантов будут свои нужды, о которых надо будет позаботиться: культурные, религиозные, и тому подобное... В такой стране, как наша, - в основной своей части христианской - найти мечеть уже вызывает у людей изумление. Синагогу - это еще туда-сюда, а вот мечеть... Люди говорят:
 "Мы не знали, что у других людей есть все эти нужды". И это - большой тест : способны мы принять иммигрантов или нет. Со временем, они, я думаю, поймут, что многие из расистских замечаний - это оскорбления того же рода, какие отпускаются в адрес местных людей своими же. Это то же самое, что оскорблять кого-то за то, что он хромой, слепой или болельщик другой футбольной команды. 

- Просто потому, что они-  другие? 

-Именно! А для того, чтобы понять почему люди так поступают, почему они испытывают такую жажду оскорбить того, кто на них непохож, надо дойти до самых корней глубокого человеческого желания обидеть других людей. Именно поэтому я и хотел бы, чтобы люди посмотрели в лупу на самих себя и на антиирландский расизм самих ирландцев. В этом - корни. 

- Потому, что люди плохого мнения о самих себе? 

- Конечно. Они самоутверждаются за счет унижения других. Самое ужасное в том, что обидеть другого позволяет тебе почувствовать себя лучше. Это - воспитательная проблема. Есть и другая сторона: людей пугает другое, непохожее, и из-за этого они атакуют того, кто "не похож" на всех. Школы скажут вам, что они борются с расизмом, - но как они могут с ним бороться, если именно они требуют от учеников быть совершенно одинаковыми? В школе дети должны иметь одну и ту же религию, быть одного возраста в классе, читать те же книги, те же молитвы... У них даже одежда одинаковая! Как можно научить людей уважать разницу, если даже не уметь самому уважать ее?  Если всерьез бороться с расизмом, надо создать "культ разницы" в школах. А этого как раз никто и не делает - и в церквях, конечно, тоже, люди все говорят одно и то же, верят одинаково... Представьте себе: сотни тысяч людей, которые все одинаково верят! Я не знаю, как это возможно! Они не могут верить все одинаково - а если они это утверждают, значит, они лгут... 

Каким-то образом, внутренне, люди сопротивляются всему отличному от них самих. Если это делается в целях культурного самосохранения, это хорошо. Но можно так перегнуть палку...Самая большая проблема - в том, что люди не уважают разницу. Расизм - это только проявление гораздо более глубокой проблемы: отчаянного человеческого желания обидеть других для того, чтобы самому хорошо себя чувствовать!

Мы замечательно провели вечер. Дермот показывал мне свои книги - и даже подарил несколько привезенных им из Ливии и из КНДР.

-У корейцев нам всем есть чему поучиться, - рассказывал он, - Посмотри, почему они выжили, несмотря на крушение социалистического лагеря? Потому что всегда были духовно самостоятельными, не плясали под - не в обиду тебе будет сказано!- вашу дудку, как другие соцстраны. И строили социализм не без учета местных условий,  по вашему образцу, а основываясь на своей собственной реальности.

- А я и не обижаюсь, - сказала я, - Я тоже не в восторге от «доктрины Брежнева». Я бы непременно вмешалась, когда американцы вторглись на Гренаду...

И так мы продолжали разговор до глубокой ночи, уже и в спальне. Мое чувство того, что Дермот - мой «Д» и «Т», еще больше усилилось. Хотя для него самого, кажется, «Л» по-прежнему оставалось важнее, чем эти другие две буквы алфавита...

***

Утром накануне Нового года мама нервничала :она собиралась приготовить свое фирменное мясо в горшочках, которое долго надо тушить в духовке, а его еще надо было сначала разморозить. Мясо мы ели здесь не каждыи день, но по такому случаю...

Как раз, когда мама прикидывала вслух, успеем ли мы приготовить все, что хотели, к нам в дверь постучали. Неутомимый фермер Фрэнк «случайно проезжал мимо» и решил завезти к нам гостей.

Увидев, что он стоит на пороге с какими-то двумя незнакомыми женщинами, мама рванула наверх по лестнице и, как я ее ни уговаривала, наотрез отказывалась спуститься.

- Опять ты со своими ирлашками! Дайте уж хотя бы Новый год-то спокойно встретить...

- А вот и не с ирлашками, мам... Это же наши – из Литвы! И они очень хотят с тобой познакомиться.

Услышав слово «Литва», мама моментально спустилась. Литва была самой ее любимой из наших республик. Будрайтис, Адомайтис, Банионис, Масюлис, Чюрленис, «Жальгирис», Гиндзюлис ...

- Ну, так бы сразу и сказали, что из Литвы...
-
Годы жизни за границей – и степень моей собственной подверженности "облучению" западной пропаганды – видимо, дают о себе знать, ибо когда Фрэнк сообщил мне, что мои гости - литовки, я заволновалась: а как они воспримут нас, русских? Ведь здешние СМИ не устают повторять о том, как "литовцы дискриминировались при советской власти", о "русской оккупации Литвы", о "религиозных гонениях в Литве в советское время", и т.п., и т.д. .... 

В последний раз я была в Литве ещё в 9-летнем возрасте - но сохранила об этом крае самые удивительные воспоминания, вплоть до литовских легенд и даже песни про кукушку и зеленое вино, которой нас научила, прямо на литовском языке, наш экскурсовод Вильгельмина Викентьевна. Благодаря ей мы все, россияне из провинции, полюбили этот край и запомнили на всю жизнь литовскую фразу: "Лаба дена!" – "Здравствуйте!"

 «Ой лиля-дериля, ой лиля-куку!» - хором пел весь наш русскоязычный (за исключением самой Вильгельмины Викентьевны, ее сына и нашего шофера) автобус. После каждого следующего куплета полагалось прибавлять на одно «ку-ку» больше...

За две недели мы исколесили Литву вдоль и поперек. Купались и искали янтарь в Паланге, бродили по замку в Тельшяе, по немецкому концлагерю «Девятый форт» в Каунасе, побывали на самой настоящей, действующей мельнице, заезжали на ферму к какому-то пасечнику, подарившему нам по стаканчику меда, у которого была собственная баня с нарисованной весьма похабной по советским меркам картинкой во всю стену , к крестьянке, у которой мы пили топленое молоко и любовались вырытым ее семьей на их личном участке собственным маленьким прудом с живыми лебедями... У крестьянки были мозолистые трудовые руки - до того трудовые, что даже без ногтей на некоторых пальцах. «Знаете, я заметила, у вас принято, чтобы старые бабушки сидели на лавочках и обсуждали соседей... А у нас это так не принято..»- пояснила нам она каким-то даже извиняющимся тоном, когда увидела, что мы смотрим на ее руки.

А еще я плавала в лесном озере с ледяной водой, а леса вокруг были такие густые, что так и казалось: сейчас выйдут оттуда какие-нибудь «лесные братья», как в фильме Жалакявичюса... В Каунасе мы ходили в музей Чюрлениса и в даже в... музей чертей! Я смеялась над тем, как величали в литовских журналах моего любимого тогда актера - Аленас Делонас. А по ночам мне снились Эгле, Бируте и Витовт...

Магазины в Шяуляе, где мы жили в общежитии какого-то местного вуза, были переполнены молочными продуктами местного производства - вкусными до ужаса. Чего там только не было! Никакого «угнетения национальной культуры» я не заметила: школы, вузы, театры, журналы, книги, газеты, телевидение, - везде местный язык преобладал над русским, хотя по-русски и говорили все, если было надо. Мы восхищались трудолюбивыми литовцами и даже, если честно, смотрели на них немножко снизу вверх - наверно, почти как ирландцы на американцев. Мы были уверены, когда Прибалтика стала независимой, что люди эти благодаря своему трудолюбию, теперь действительно будут процветать. Нам и в голову не приходило, что она превратится в паневропейского поставщика почти дармовых батраков и секс-рабынь. И им самим наверняка тоже: они, бедняги, ожидали, что европейские «братья» с жаром примут их в свои объятья, как блудного сына, вернувшегося в лоно европейскоы семьи. И сейчас гордость не позволяет им признаться даже самим себе в том, как же здорово их  «кинули»...

И уж и в голову нам, жителям России, не могло прийти тогда, что культурные, вежливые прибалты - в особенности латыши и эстонцы - будут так позорно вымещать на русскоязычном меньшинстве у себя в странах свои какие-то неведомые нам психологические комплексы. Это напоминало поведение малышей из книги Носова, злобно высмеивающих Незнайку после того, как прибывший откуда-то издалека Знайка подал им к тому сигнал - хотя еще накануне все те же малыши Незнайку совершенно добровольно захваливали. Вы, кстати, никогда не задумывались над тем, почему носовский Знайка - герой, казалось бы, глубоко положительный- настолько несимпатичная фигура?...

...Но когда я увидела  улыбающиеся лица наших новых знакомых – Виды и  Регины, – все мои опасения сразу оказались напрасными. Они встретили нас как самые старые друзья –мы сразу же на пороге обнялись, и обе женщины заговорили наперебой о том, как скучают по дому, о том, как в Литве они уже 10 лет лишены возможности смотреть российские телепередачи, и как не хватает им новогоднего "Голубого Огонька" "Песни-года" и наших фильмов... 

- Да вы садитесь, садитесь, я сейчас чай поставлю! Картошечки накладывайте, побольше!- суетилась мама.

Гости сели за стол. Фермер Фрэнк не понимал ничего, но видел, что все мы рады, и его лицо расцветало от этого на глазах.

- Какими вы здесь судьбами?

- Зовут нас Вида и Регина, мы из Литвы. Приехали сюда... Да что тут говорить! – за деньгами! Надо кушать что-то, надо платить за квартиру, надо детей учить... Вот, через одну посредническую фирму устроились сюда, паковать грибы в ящики..., - начала рассказывать та, что постарше, с усталым бледным лицом.- Работа, прямо скажем, не из легких...  Много надо ящиков за день перетаскать. А они – килограмм по 20 каждый.... Но ничего, мы уже привыкли... Ко всему можно привыкнуть... Все будет хорошо...  У меня вот сын сюда тоже приезжает скоро, университет закончил. Будет здесь в отеле работать... Нет, не в одном городе со мной. На другом конце Ирландии. Но все-таки не так далеко... Волнуюсь за него, писем жду... Как он там? Так и живем... 

- Мы сами здесь уже почти 2 месяца,- вступила в разговор Вида – та, что помоложе, красивая брюнетка.- Что самое трудное? Всё! Можно сказать всё! Язык... Думали, что хорошо знаем его...Но у ирландцев здесь – свой английский язык. Ничего не понимаем! Я вот чуть-чуть уже понимаю теперь. Это хорошо...  Кухня странная. Ой, как тяжело нам, Боже мой! Не знаем, что кушать... 2 недели почти ничего не ели совсем. Нам ребята из Латвии – они тоже работать приехали – говорят: "Нельзя так! Так можно и ноги протянуть! Может, у вас денег нет, чтобы кушать?" Предлагали деньги нам, помочь хотели... А мы просто не можем здешнюю пищу есть...  Природа очень красивая... Очень гуляем много. На нас все смотрят как на дурачков – потому что мы пешком любим ходить. А здесь-то ведь все такие лентяи – на машинах... Озеро здесь есть прелестное...Сидим на берегу, успокаивает очень. 

- У нас здесь контракт на год. Зарабатываем ничего. Устраивает , - подхватила Регина.- Дома я продавцом работала. 20 лет на одном месте и не хотела уходить. А Вида дубленки шила на фабрике. А теперь... Теперь всё... Работы в Литве нету. А где есть – на такие деньги невозможно прожить. Только для того и приехали, чтобы помочь своим семьям выжить. Для того и оставила Вида дома детей и мать больную... В школе же теперь надо платить за всё... Что делать?  Тяжело, по ночам плохо спится. Все думаем про своих – как они там? И такая тоска по Родине! Все радуешься, если из дома присылают газеты, журналы, все хочется знать, как у них там дела... Родине изменить нельзя ни в каком случае. Родина – она одна! Ни за какие деньги.  Ездить интересно, но – только посмотреть... 

Тут эмоции подступили у Регины к горлу, и она замолчала.

- Здесь у нас в деревне литовцев 3... нет, 6, нет, больше...8! Живем дружно. Мой день рождения отмечали, такой сюрприз мне сделали! Очень приятно было. Держимся друг за дружку. Не только с литовцами, Русские есть, латыши. Очень хорошо общаемся, очень дружим, - продолжила за нее Вида. - Когда мы сюда ехали, нам дали неправильную информацию про работу. Можно сказать, нас немножко обманули. Нам обещали, что работа будет сидячая- сидеть и перебирать грибы, хорошие от плохих... Пе-ре-би-рать! А не стоять у конвейера, паковать их в гигантские ящики и бросать их из стороны в сторону... Хорошо, у нас с Видой здоровье ещё есть, а если женщины приехали, у которых нет здоровья? Если у них, как у моей подруги, расширение ножных вен? Вот этого делать нельзя- так обманывать людей! 12-15 часов работаем на ногах. Иногда по 18 часов смены бывают – от заказов зависит. А перерыв – всего полчаса.  Работаешь – а начальник за спиной стоит и смотрит, как ты работаешь! Ну, как так можно? Люди здесь какие-то дикие, нецивилизованные... Регина покрасила волосы, пришла на работу в шапке – они стянули с нее шапку и волосы все руками трогают... Можете себе представить?  Но главное – надо людям справедливую информацию давать о том, какая их работа ждет. У нас есть мужчины, которые такую работу не выдерживают. Им плохо с сердцем делается. А подать виду нельзя. Уволят. Отправят домой, а что там?.. 

Регина тем временем пришла в себя.

- Есть у нас здесь мальчик, Юра. Квалифицированный электрик. Ему сказали, что он здесь будет работать электриком, дали все документы об этом...А здесь его поставили на конвейер, как нас всех. Он очень переживает, хочет говорить с боссом, а босс ничего не хочет слышать. Юра говорит: "Вы меня обманули! Я сюда приехал электриком работать, у меня все документы!", а босс: "Ничего, стань у конвейера и стой!" Ну, нельзя так... И отбор такой был строгий, чтобы сюда поехать... Очень многие из Литвы хотят ехать и заработать деньги. Легально заработать! Мы ждали вот 4 месяца, а сын мой- 6 месяцев, чтобы сюда приехать... Да и больших денег все это стоит...Не каждый человек может поехать. Потому что денег много надо, А что делать? Дома работы совсем нет, жить-то надо, и детей учить надо... Выходит, чтобы заработать, нужно сначала заплатить! Вида одолжила около 1500 долларов, чтобы сюда приехать. Теперь вот отдает деньги. Работает, чтобы отдать эти деньги, а потом уже будет собирать деньги для себя. И у всех такие же истории, все заняли эти деньги, потому что люди не имеют таких денег, чтобы заплатить за билет, заплатить офису, заплатить за визу...  Когда мы сюда летели, нас в Копенгагене задержали. Мы в таком шоке были – ведь у нас же все документы были, и все как надо...А нас задержали, как каких-то преступников...Не отпускают, и все... Мы же не в Данию летим – у нас там только пересадка... Потом извинялись, в отель поместили, по городу покатали... Хоть мы посмотрели на ночной Копенгаген... Но все-таки шок. Мы же не преступники, мы едем работать, у нас все документы есть, мы же легально... 

- Об Ирландии у нас другое представление было, - пожаловалась нам Вида.-  Мягко говоря. А тут мы поняли, что наша страна – более цивилизованная страна... Что больше всего разочаровало? Трудно сказать. Ну всё! Всё! Интеллект людей разочаровал. Да. И интеллект, и всё. Они здесь рады только материальному. Рады каждому дому, который построят. Думают, что у нас нет таких домовХозяин спросил наших девочек, видели ли они телевизор! Вы можете себе представить?! Они думают, что мы такие бедные, такие тупые... Очень плохое представление имеют о нас. У них такая плохая информация.  Может быть, и не интересуются... Они ничем не интересуются. Когда я сказала, что я- литовка, мне одна женщина говорит: "А, Литва – это в Испании находится!" А у нас мальчик из Латвии лежал в больнице, он такой смуглый весь, так ему медсестра, молодая такая девушка, говорит: "А Латвия – это в Африке?” Он даже подавился, говорит:»Почему в Африке? В Европе!" "А как же ты такой смуглый?" Вот представления у людей- раз смуглый, значит, Африка! Андрис говорит: "Это как анекдот какой!"  Когда наши мальчики травму получают на производстве, хозяин не лечит совсем. Мы не знаем – здесь вся медицина такая допотопная , или это на нас тратить деньги не хотят? У одного из наших ребят до сих пор открытая рана в боку, скоро гноиться начнет. Только мы ещё его сами и спасаем... 

- А так люди здесь безобидные, хорошие люди...- поспешила на помощь Регина, глядя на Фрэнка,-  Никакой агрессии: ночью с работы в 4 часа можно через лес идти – и ничего! В отличие от Литвы. Вот только машин опасаемся. Очень много пьяных водителей на дорогах. Мы пешком ходим много, я говорила уже. Только вот плохо – в городе присесть негде, ни парков, ни скверов, ни скамеек. А так люди помогают хорошо, если их о чем спросить Добрые люди. Ограниченные , но добрые. Надо людей принимать такими, как есть... Надо уважать их такими, как есть. Свободного времени у нас тут мало. Когда оно есть – поспим хорошо и идем гулять .В любую погоду. И гуляем себе, гуляем... А что тут еще делать? Ни театра, ни кино.. А телевизор – что там смотреть?

 - Надо будет язык учить все равно, - переменила Вида тему. -Нехорошо. Мы сюда приехали и надо уважать, знать язык.. Если бы они к нам приехали... Надо понимать людей, и мы будем стараться. Будем жить... Может, и на второй год останемся... А что дома делать?  Пенсия будет маленькая, надо иметь сбережения. Как жить дальше? Боже мой, какая обстановка страшная! Человек хочет работать в своей стране и помогать своей стране, а он ей не нужен! Здесь все удивляются на нас, как мы хорошо работаем, а нам плакать хочется! Нашей стране человек такой рабочий не нужен! Это очень обидно... 

Тут и Регину прорвало.

-Они здесь живут без проблем, они получают деньги и могут спокойно прожить до конца месяца.... Идёшь в магазин, они берут сумками, чего захотят. А у нас люди, пенсионеры... бабушки, они всю жизнь работали и не могут себе мяса кусочек купить! Здесь пожилые женщины сидят в барах, а у нас - увидишь пожилую женщину в баре?! Они даже стакан сока себе не могут позволить! Разве это жизнь? Это только существование! В Советском Союзе как хорошо было! Я объездила весь Юг, все курорты, была в Киеве, в Тольятти, могла поехать куда угодно, везде... Хорошо нам было жить в Советском Союзе! Иногда говорят: "Такая дискриминация была!" Мне очень хорошо было. Я себя дискриминируемой не чувствовала. Я- просто жила! Я не боялась за завтра себя и своего сына. Правда! Я не боялась!  Многое мы не ценили. Тебе и бесплатное жильё, и бесплатное лечение, и работа. Если ты человек и хотел работать, для тебя были открыты все пути! Всего можно было достичь – и образования, и всего...А теперь в Литве со следующего года все образование будет только за деньги...Я рада, что мой сын успел получить диплом! И то надо было последние деньги отдать на общежитие, дорогу, еду... 

Долго еще мы ели - по-русски и по-литовски, до отвала,-  и говорили о жизни.

-... Зачем , скажите, она нужна, такая свобода, если я не могу жить и 
работать в своей стране?!  В такие годы я должна куда-то ехать! Почему я не могу помогать своей стране? И почему наши люди, которые имеют высшее образование, должны здесь мыть посуду? Потому, что чтобы получить работу, надо жить в большом городе, за квартиру платить невозможно, надо иметь свое жильё. ... Сначала надо заработать на жильё мытьем посуды за границей, а только потом уже можно будет искать нормальную работу дома! Это страшно... Свой человек, с таким образованием, хочет жить в своей стране, хочет приносить пользу своей стране,. отдавать все силы... Голодный человек не может быть свободным!  ...

- ...Здесь люди не злые, они не знают этого недостатка, таких проблем... Но наше впечатление такое – они имеют деньги, но им ничего не интересно! Некуда ходить, ни театра, ничего... Они только встречаются в пабах, с друзьями, выпить, поговорить – и все. Их это устраивает. А нас это не устраивает! Нам надо и кино хорошее, и театр... У нас Леша здесь есть из Питера – он не может жить без театра! Ему и нам это надо. Концерты надо. А у них тут – другое... Люди здесь этого не понимают. Они имеют деньги, могут поехать куда угодно, но им это не интересно. Паб, пиво – это вся их жизнь... 2 часа ночи, кругом накурено, шум, грязно, а они детей туда с собой берут! Что такой ребенок видит с детства, кроме этого? ...

- ...Мы очень хотим поездить по стране, посмотреть. И в Англию хотим съездить. Но денег нет пока. Вот Вида отдаст долги – а уж тогда... Надо отдать как можно скорее, ведь все соседи собирали. Они очень Виду жалели, когда она 3 года не работала и сидела дома с детьми. Они ее любят, а она – их. Очень хорошие люди. У самих денег нет – вот и надо им отдать поскорее! И так уходит на жильё 30 фунтов в неделю, на еду... Совсем денег не остается.  Но надеемся увидеть страну. Надо всё знать, посмотреть, людей, интересные места... Надо жить, надо верить! Как иначе ещё можно выжить?...

А когда гостьи наши собрались обратно в Каван, мама воскликнула:

- Девчата, ну куда уже вы поедете на ночь-то глядя? Оставайтесь у нас, будем Новый год вместе встречать! Песни петь будем...

И мы встретили его все вместе - как в старые, добрые советские времена...

***

А через неделю мама уехала и опять увезла Лизу, отрывая кусочек от моего сердца - и я не хочу еще раз подробно описывать свои при этом чувства... Только на этот раз я взбунтовалась и сказала ей твердо:

- Лечи ее, мам, но давай с тобой договоримся: после лета я за вами заеду. Ты будешь ездить с ней домой два раза в год, если хочешь, но жить Лиза будет со мной. Хватить уже таскать ребенка туда-сюда.

Мама согласилась - возможно, просто для того, чтобы поскорее уехать. Ведь ее отношение к Ирландии оставалось прежним.

***

Тоску мою несколько скрасил неожиданный визит соотечественницы, знакомой мне до этого только по электронной почте - девушки из Москвы по имени Алена. Она умела играть на скрипке, причем Алена сама научилась как этому, так и ирландским танцам! Кроме того, она готовилась к защите диссертации и не по каким-нибудь там ирландским сказкам, а по органической химии! Было от чего такого человека зауважать.

Алене очень хотелось впервые посмотреть Ирландию и заодно показать ирландцам свои незаурядные музыкальные способности. И она приехала ко мне в гости на неделю.

Мне очень хотелось показать ей как можно больше всего за эту неделю. Я прекрасно понимала, что Алену не интересовала политика - не всех же она должна интересовать!- вот только в Северной Ирландии от этого никуда не денешься, как ни крути. Но я все-таки постаралась прикусить себе на время язык и возила Алену на могилу святого Патрика и в другие подобные места. Хотя и очень уставала после работы. Алена, как человек творческий, моей усталости не замечала.

На могиле святого Патрика, изгнавшего по легенде когда-то из Ирландии всех змей (злые языки говорят, что в Америку!)  Алена расчувствовалась, села прямо чуть ли не на могильный камень и сыграла что-то такое душевное на скрипке. Народ косился на нас, но из своей ирландской вежливости ничего не говорил.

- Чувствуешь? Камень отзывается!- сказала она мне, не замечая косых взглядов окружающих. Камень для нее, видимо, был важнее.  А потом Алена долго обнимала в парке деревья, пытаясь с ними заговорить. «Чудная же девка!»- вспомнились мне слова парубка Вакулы....

После этого я повезла Алену в Белфаст - чтобы она своими глазами увидела все «прелести» тамошней жизни и рассказала дома тем, кто не верит. Притворяться туристом мне ещё до этого ни разу в жизни не приходилось. Но так было интереснее – послушать, что именно нам скажет гид, если мы представим себя как две совершенно наивные девушки, имеющие представление о здешней жизни только по 20-секундным клипам из новостей об очередном взрыве бомбы.

Мы с Аленой заключили своего рода пари – сможем ли мы угадать, к какой из двух общин будет принаделжать наш гид.

Конечно, теоретически говоря, гид должен быть нейтральным и объективным – и повестовать о сухих фактах, разбавляя их парочкой местных анекдотов, чтобы туристы не заснули на заднем сиденье. Но в Северной Ирландии, «стране контрастов”, как и y нac в России, людей нейтральных днём с огнем поискать....

Однажды я  ездила по Белфасту с гидом, фактически уже здесь обосновавшись – и тогда не стала делать из этого секрета. В результате чего гид всю дорогу мучал меня расспросами: “А там, где Вы живете, флаги какие-нибудь есть? Ну, хоть какие-нибудь?” – и никак не хотел поверить мне, что нету…

Тот гид был парнишка образованный, умный, многое знающий – и он честно старалcя казаться нейтральным. Но я все равно быстро “вычислила” его. Kaк?

Когда он привез нас на могилу к Карсону – первому премьер-министру Севера, у меня уже возникли подозрения о его происхождении, но ещё не было 100%-ной уверенности. Для католической части населения Карсон - местный Адольф Гитлер, для протестантской – герой и отец нации. Для гида он, конечно, должен был быть всего лишь исторической фугурой , о которой следовало говорить без эмоций. Но как можно говорить без эмоций о том, что тебя касается так близко? Вот и Брайaн – так звали того гида, - все его эмоции отражались на лице, как он ни пытался не выпускать их наружу…

Он не говорил “мы правы, а они виноваты”, “мы-красные, они-белые”, но когда он провозил нас мимо офиса Шинн Фейн на Фоллc Роуд и прокомментировал “мюрал” (настенную картину) с портретом самого знаменитого, пожалуй, человека из Северной Ирландии со словами: «А сейчас перед вами – портрет приговоренного террориста Бобби Cэндca...»,  я тихо хлопнула себя по коленке и сказала себе: “Прямо в точку – все, я знаю теперь, кто он, никаких сомнений!”

Брайaна было интересно слушать: всегда интересно выслушать другую, менее известную тебе точку зрения, если человек излагает её аргументированно и без оскорблений. До того, как мы увидели Бобби Cэндca, Брайaн никого не оскорблял. Но при виде героя противоположной общины все-таки  не выдержал…

Я продолжала его слушать со вниманием, а он воспринял моё внимание как знак одобрения его взглядов, - и это его вдохновило. Проезжая через Антрим, он то и дело с тоской поглядывал в сторону моря и доверительно сообщил мне раз 5:

- Знаете, а в хорошую погоду отсюда видно Шотландию! - с таким видом, словно бы кто-то не пускает его в страну его предков…

На этот раз, пока мы с Аленой ждали гида, я сказала ей, что по его имени (Майкл) его “вычислить” невозможно. Майклы, как и Брайaны, бывают и среди “зеленых”, и среди “оранжевых”. Черные такси тоже бывают и у тex, и у других. Хотя при вызове этих одинаково черных такси тебя иногда всерьез спрашивают: “А вам какое такси – зеленое или оранжевое?”

Мы с Аленой договорились, что обе попытаемся определить его принадлежность по тому, куда он нас повезет, и по комментариям, которые он будет делать. Но когда он показался в дверях, честно говоря, на мгновение у меня даже пропало желание с ним куда-то ехать…

”Майкл” оказался на самом деле“Чарли” (что тоже может встречаться и там, и там). Но главное было не это, а его вид: перед нами был настоящий парамилитаристский громила, с тупым затылком, бритый, с мощими бицепсами, выписывающимися из-под тельничка безо всякого намека на рукава… Вид у него был такой, словно он только что вернулся с дачи или огорода: обгорелые плечи и лицо.

Чарли не блистал ни знаниями, ни интеллектом. Но он и не стремился, в отличие от Брайaна, потихоньку склонить тебя на сторону своего народа, совершенно серьезно считая, что “Кукулин был… древним защитником Ольстера от ирландских атак” , как мы с удивлeнием для себя узнали в Восточном Белфасте…

Чарли просто хотел заработать свою двадцатку, - и, естественно, знал больше и чувствовал себя лучше среди своих…

Возможно, жаль, что Алена  не узнала многих фактов по истории и архитектуре Белфаста, которые она могла бы узнать от Брайaна, - но зато она получила редкую возможность увидеть достаточно замкнутую лоялиcтскую общину, так сказать, лицом к лицу.
Скажу только, что даже для меня, работающей в лоялистском квартале, Чарли был настоящей экзотикой.

Начал он, конечно же, с Карсона.  Но запас фактов и дат и него был небольшой. Не показал он нам ни парламент в Стормонте (где Карсону стоит такой выразительный памятник, что, кажется, он указывает пальцем вслед посетителям парламента, чтоб убирались поскорей из “протестантского государства для протестантского народа”), не показал он нам даже Ватерфронт Холл и Арену «Одиссей» – здания, которые являются символом и гордостью нового Белфаста…

У Чарли была узкая специализация: “мюралс” , причем тоже преимущественно свои.
Так мы оказались на Шанкилле , который даже Вэнди с краской стыда на лице называла “бандитской страной».

Шанкилл – единстевный протестантский район в Западном Белфасте, и у здешнего “люмпен-пролетариата” сложился глубоко осадный менталитет. Незнакомых людей здесь рассматривают пристально и с недоверием, пытaясь определить, “не из Дублина” ли они, а на ваши улыбки здесь не отвечают… Толстопузые татуированные с голoвы до ног молодчики с Шанкилла продолжали совершать “набеги” на католические кварталы, преимущественно на менее защищенный Северный Белфаст. Я как-то сказала, что после нападений на дома пенсионеров и на детский летний лагерь лоялистским “героям” осталось только перекинуться на госпитали – и они словно бы подслушали меня:  в местных газетах появилиcь сообщения о том, что Белфастскому Королевскому госпиталю и других больницам в центре города грозит закрытие реанимационных отделений – из-за того, что “борцы за свободу Ольcтера” не велят медработникам выходить на работу, под угрозой смерти…

Вот в таком месте оказались мы… Хотя Чарли с очаровательной улыбкой уверял нас, что здесь больше нет никаких проблем, и держится перемирие, а «пис процесс » идет своим чередом, глядя вокруг, было трудно ему  поверить. От заброшенных грязных улиц Шанкилла, от его забитых домов, от развлин вокруг веяло таким неуютным, недружелюбным, чужим…

Несколько десятков семей в то время- около, кажется, 300 человек - было “этнически вычищено” с Шанкилла: что обиднее всего для них, никакими не “врагами”, а своими же. Две крупнейшие протестантские парамилитаристские организации начали своего рода маленькую войну между собой, за территорию и сферы влияния (обе они финасируют себя и свои закупки оружия торговлей наркотиками), а жертвами её стали не только несколько “паханов”, но и их жены, дети, родители, чьи дома поджигали и взрывали, вынуждая их переселиться…

Судя по тому, что мы там увидели, заварушка эта все перевернула там вверх дном, а и без того изолированная, маргинализованная группа людей превратилась в совершенных изгоев (что, конечно, сделало их только ещё более обозленными на весь свет!).

Грустное это было зрелище. Грустнее ослика Иa – когда на твоих глaзах люди деградируют и начинают “развиваться в обратном направлении”: кажется, ещё немного – и вновь встанут на четвереньки…А ведь и здесь есть такие таланты – судя хотя бы по тем же мюралс, которых здесь делается все больше и больше: чем ещё заняться здоровенным неработающим мужикам в перерывах между отстрелами католических детей и стариков, как не росписью стен ?  Когда Брайaн привозил меня на Шанкилл, он даже порывался познакомить меня с одним из “художников”. Теперь год спустя, картина, над которой он тогда работал, была готова:с высоты на нас взирал бесславно погибший в “разборках” местный “боевик”...

“Художников” в лоялистской общине много. Например, начавший рисовать в тюрьме Майкл Стоун – длинноволосый, с демоническим огнем в глазах и с лицом запорожского казака “герой”, “прославившийся” тем, что обстрелял толпу католических мирных жителей на кладбище во время похорон 3 добровольцев ИРА…Говорят, он неплохо зарабатывает теперь своими картинами. Даже устроил недавно персональную выставку.

И хотя о качестве – и о вкусе ! - отдельных из этих мюралс можно спорить (как точно подметила Алена, принцесса Диана, красующаяся здесь рядом с маниaкальными убийцами детей и женщин типа Билли Райта и с наркоторговцами типа Джонни Адера, у них больше была похожа на Маргарет Тэтчер!), все-таки есть здесь и проявления фантазии, и даже свой черный юмор : на нас большое впечаление прoизвел новый мюрал, на котором изображенный в виде зайца Лидер лихо удирал от одетого в британские цвета « положительного героя »-бульдога по дороге по направлению в Дублин ! Не обязательно было соглашaться с идеей картины –но невозможно было удержаться от смеха, глядя на так точно переданное выражение лица Лидера.

Мы сделали вид, что не только не знаем, что происходит на Шанкилле, но и не знаем, кто это изображен на картине… Тут мы, по-моему, малость перегнули палку.

Чарли искренне порадовал наш хохот по поводу мюрала с Лидером и то, что мы сфотографировали его с разных ракурсов.

-Здесь много eсть чего поснимать! – с гордостью сказал он нам.

Но больше поражали на Шанкилле не картины, а его всепроникающая запущенность. Посреди почти замкнутого круга из домов, половина которых была с забитыми железными листьями окнами и с полуразобраннынми крышами, на поляне виднeлось гигантское, во всю её величину, выгоревшее пятно.

- А костерок здесь был неслабый!- сделала вывод Алена.

Коллекционировать “дрова” – старые ящики, тару, обломки мебели,- вообщe, все, что горит!- лоялисты и их даже очень маленькие детишки начинают чуть ли не за пару месяцев до “вальпургиевой ночи” : ночи с 11 на 12 июля , перед главным для оранжистов днём в году: годовщиной битвы на реке Бойн в 1690 году.  Но есть кроме нее и еще несколько дней в году, когда здесь устраивают подобные «костерки».

В такую ночь на своих гигантских кострах лоялисты жгут чучела всех, кто им не угодил –от Папы Римского, который, как многие из них всерьез считают, мечтает захватить власть в Англии и уже давно её захватил бы, если бы не они, и все того же многострадального Лидера до Маргарет Тэтчер (после подписания ею Англо-Ирландского соглашения в 80-е годы) и полицейских (которые вынуждены были все-таки хоть как-то, хоть мягко выступить против их хулиганства – но даже эта на редкость скромная попытка внешней “беспристрастности” была воспринята последними как “предательство”!). Лоялисты заявляют, что это – всего лишь проявление их “культуры”, которую надо “охранять”. Но до чего же она напоминает американский Ку-Клукс-Клан! Особенно когда вокруг костров появляются “парниши что надо” в масках и начинают беспощадно палить в воздух из незаконных (а может, и чьих-то законных?) ружей, сдавать которые их никто так и не призывает.

 Побывав на Шанкилле и насмотревшись на его безрадостные будни, можно почувствовать к лоялистскому народу жалость. Никто не заслуживает того, что творится сейчас в «бандитской стране ». Но факт остается фактом: вместо поиска истинных причин своего сегодняшнего положения и попыток исправить его, начать создавать что-то позитивное, подобно тому, как возродили из пепла свои общины и свою культуру за последние 30 лет северные католики, лоялисты предпочитают спрашивать себя не “что делать?”, а “кто виноват?” . И ответ на этот вопрос у них всегда однозначный: ирландцы-католики! Лидер. И Папа Римский заодно. “Если в кране нет воды…” - и так далее.

И что делать, им тоже ясно: отстреливать и запугивать последних – пока те не признают что ставшая игрушечной по размеру по сравнению с недавним ещё прошлым “Великая” Британия – “самая лучшая страна в мире”… Как хорошо, что у Вэнди нет пистолета!

А пока им все так ясно и понятно, и они упиваются жалостью к самим себе, Шанкилл зарастает крапивой (видела я такие дома, где на окнах висело аж по 5 разных парамилитариcтскиx флагов, а задний двор скрылся под зарослями двyхметровых сорняков!). И поглядев нa это, они еще сильнее жалеют самих себя…

“No surrender !” – кричат надписи с заборов. Ещё лет 10 –  вас и никто и не спросит, surrender или нет. Некому будет сдаваться: протестантская молодежь во все больших количествах уезжает в Англию и Шотландию. И даже на Юг, в Дублин. И не из-за каких-то угроз со стороны католиков, а потому, что честным людям просто невмоготу. Стыдно, когда тебя отождествляют с Джонни Адером – только потому, что ты имел несчастье вырасти здесь.  А многих с Шанкилла тайно “эвакуируют” британские власти – тех, кто много знает об их собственной роли в здешних событиях; тех, кто причастен к силам безопасности здесь…

Из Шанкилла, подробно рассказывая по дороге про то, что ему известно лучше всего – о лоялистских “бравых солдатах” и обстоятельствах их гибели, - Чарли везет нас наконец-то на католическую Фоллс Роуд. Через одни из 4 ворот в “Стене Мира” – здешней “берлинской стене”, которая до сих пор разделяет этот город на протяжении 4 миль. Ворота закрываются ровно в 7 вечера, чтобы предотвратить нападения орд юнцов на соседей. У всех домов вдоль линии – заделанные решетками окна… Но и это не всегда помогает.

“Стена мира” исписана пожеланиями проезжавших мимо туристов в адрес местных жителей. В прошлом году моя мама оставила на ней и надпись на русском: “Мужики, хватит дурью мучаться!”- написала она…

… Черное такси Чарли ныряет в ворота – и мы оказываемся в окружении трехцветных ирландских флагов. Со столбов нам улыбается с неубранных ещё со времени выборов плакатов знакомое лицо. Эти плакаты с Лидером в Америке среди тамошних ирландцев расходятся по $ 400 за штучку.

- А теперь мы въезжаем на Фоллс Роуд! Здесь нет ни одного протестанта!- объясняет нам Чарли.

« Как это – « ни одного» ? А вы?»- eдва сдерживаюсь чтобы не спросить я…

Алена, у которой тоже уже давно не осталось никаких сомнений в происхождении нашего гида, заметила ту нервозность, с которой он вел здесь машину. Брайана не волновало, что он на Фоллс Роуд – его, как гида, знали “по обе стороны баррикад” и никто нигде не обижал. Не знаю, кто, где и когда обижал Чарли, но он припустил по Баллимерфи с такой скоростью, что ему позавидовал бы сам знаменитий северный мотогонщик Эдди Ирвайн (протестант по происхождению, но, в отличие от шанкильцев, настоящий ирландский патриот). Чарли даже ни разу не остановился как следует, на ходу показывая нам картину с изображением британского солдата (не объяснив, конечно же, что надпись на ней – “Slan Abhaile!”- означает в вольном переводе “счастливо добраться до дома!”). Именно этого желают ему жители Фоллс Роуд, вовсе не мечтающие “убить всех бритов и продов” .
 
Баллимерфи, Фоллc – человеку постороннему они могли бы показаться неуютными, бедными, “не таким районом, в котором хотелось бы жить”. Но в одном их никто не мог бы упрекнуть, - во враждености. Враждебности к чужим здесь не было По крайней мере, такой, как “по другую сторону баррикады ». Здесь никто не рисовал, например, Иaна Пейсли в издевательском виде, никто не писал на стенках оскорблений в адрес другой общины. Все мюралы и комментарии на Фоллc Роуд касались исключительно британцев – лоялисты как таковые вообще игнорировались. Ибо народ справедливо видел, кто является настоящей причиной сегодняшнего положения – а что взять с тех, кто является опасным, но безмозглым орудием в их руках?…

Есть в Фоллc в Западном Белфасте – со всеми его запущенностью, неухоженностью  и нищетой- какая-то удивительная, грозная красота. Один из последних уголков Европы, где в наше “контрреволюционное” время теплился еще очаг грядущих революций… Казалось, жители Западного Белфаста поддерживают этот огонек, как когда-то, в далекие доисторические времена люди поддерживали его для того, чтобы сохранить своему племени жизнь.

Поскольку Чарли почти ничего нам больше не рассказывал, я попыталась хотя бы немного восполнить этот пробел и сама показать Алене то, что я здесь знаю (на русском). Чарли насторожился:

- А вы какой день в Белфасте?

-Второй!- ответила ему правду Алена. Впрочем, Чарли был здесь уже для нас “безопасен”, и я даже представила себе, как вытянулось бы его лицо, если бы в этот момент зазвонил мой мобильник, исполняющий у меня ирландский национальный гимн!

Наконец нам удалось уговорить его остановиться хотя бы у одного мюрала. Ему не хотелось даже объяснять нам их значение. Пересиливая себя, рассказал он нам про пластиковые пули – и про то, что это –единственная страна в Европе, в которой такое варварское оружие разрешено к употреблению, да ещё против гражданского населения…
Большого возмущения в голосе Чарли при этом не звучало. “Ну, подумаешь, перестреляли несколько фениaнских детей… Их и так развелось слишком много!” – говорило его лицо.
Пока мы с наивно-восторженными выражениями лиц фотографировали стены, Чарли приветствовал знакомый – водитель другого такси, проезжавшего навстречу. Они перекинулись между собой весьма выразительным взглядом в наш адрес:“Глупые туристки, которые не знают, что такое «саш » и как прочитать «Шинн Фейн»!”

Но Чарли был, как оказалось парой дней позднее, не едиственным «оголтелым гидом » в Северной Ирландии; пальму первенства я бы присудила Ронни, который в выходные повез нас по побережью Антрима.

Мы договорились заранее с его фирмой о том, что мы после экскурсии не возвращаемся в Белфаст, а едем в Дерри -, попросили высадить нас где-нибудь, где бы мы могли сесть на общественный транспорт до него. Нам посоветовали сделать это в Баллимони – и сказали, что нас отвезут туда безо всяких проблем. В своей электронной переписке с этой тур-фирмой я использовала нейтральное “Л/Дерри” – так как знала, что это фирма протестантская. Впрочем, протестантизм не мешал Брайану, как и большинству населения Севера , называть этот древний город просто “Дерри” – как он назывался с момента своего основания и до самой передачи его в руки нескольких лондонских компаний.

Название этого города – своего рода “лакмусовая бумажка” на меру “оголтелости”: вовсе не “все протестанты”, а только совершенно оголтелые называют его “Лондондерри”. Это вcе равно как если бы Тбилиси назывался « Москватбилиси” или если бы Дакар переназвали в “Париждакар”!

Если в наших общественных туалетах на стенках пишут, кто кого любит, то в Дерри – ведут политические настенные дискуссии. “Я была в Дерри», – пишет одна посетительница. «Не в Дерри, а в Лондондерри!»,- негодующе поправляет её другая. «А я думала, что Лондон – это в Англии ! » - ехидничает третья. «Лондондерри? Лондон моя ж*** ! » - восклицает четвертая.

Это – предыстория к тому, что с нами приключилось. А сама история – очень простая.

… Ронни внешне не походил на парамилитариста Чарли. Он больше походил на члена
«Комитета » - тайного сектантского общества банкиров, бизнесменов и других
«уважаемых » людей, которое, как документированно рассказано в книге Шона Макфилеми « Комитет» (запрещенной, кстати, к продаже в Великобритании! ), существовало здесь с целью организации террора против мирного католического населения : убийств ирландцев, чаще всего не имеющих никакого отношения к ИРА, с целью поголовного их запугивания. Именно эти «уважаемые» люди – богатые оранжисты и масоны - и являются настоящими «направителями к цели» «дубоголового братства телепузиков» с Шанкилла, из Ларна , Портадауна и других тому подобных мест.

Ронни не знал ничего об истории тех мест, через которые он нас вез : захваченная твоими предками страна – она ведь не родная, и её история устраивает лоялистов только в том виде, в каком они её сами придумывают. Единственное, в чем он показал себя корифеем, - это парамилитаритские флаги и история парамилитаритских лоялистских организаций. Когда один из американских туристов имел неосторожность спросить его о том “зверинце”, который творится вокруг Бушмилла в Антриме, Ронни показал в ответ такие глубокие познания на эту тему, что он, пожалуй, тут же мог взяться за докторскую диссертацию на неё.

А когда мы попросили высадить нас в Баллимони, говоря, что мы едем в Дерри, это слово произвело на него такую реакцию, как краснaя тряпка на быка. Но поскольку он был не здоровенным громилой, а тихеньким гаденьким, лысеньким человечком, относящимся к окружающим “несаксонских кровей” как к существам низшего сорта, он ничего не сказал, а просто высадил нас за пределами Баллимони, так что нам пришлось топать до станции 2 мили (проехать это расстояние на машине ему стоило бы 5 минут). Да ещё и дал неправильное расписание поeздов.

Наверно, он был очень счастлив от того, что смог так отомстить двум иностранкам, осмелившимся назвать второй по величине североирландский город «фениaнским названием ». Наверно, он всю дорогу мурлыкал мелодию «Саш” от удовольствия. И чувствовал себя неуловимым народным мстителем за поруганную честь “доброго короля Билли”.

Баллимони - не самое приятное место для двухмильной ходьбы. Этот городок – не только родина знаменитого мотоциклиста Джои Данлопа, погившего трагически на гонке в Эстонии (Джои был протестантом, но прежде всего- он был нормальным хорошим человеком , которого все любили, и на чьи похороны ирландские “католические” байкеры не побоялись приехать со всего острова). Люди никогда не забудут одну из самых больших трагедий современной Северной Ирландии – вызванного лоялистским психозом вокруг Драмкри убийства здесь троих маленьких католических мальчиков – братьeв Куинн, сожженных заживо в своем доме…

Ронни был бы очень раздoсaдован узнать, что мы успешно добрались до цели, - погода была превосходная! - и попали даже на более ранний поезд .

Когда поезд тронулся, мне подумалось о том, что при таком “ольстерском гостеприимстве” “провинции” трудно ожидать не только “международной солидарности с делом оранжистов”, которой теперь вдруг резко стали искать эти сектанты, как-то не замечавшие раньше собственной “блестящей” (как протертые штаны) изоляции” , но и расцвета туризма. Кому охота, будучи туристом, попадать в руки местных Иванов Сусаниных - за одно лишь сказанное и вполне невинное при том слово?

Следующий день мы с Аленой провели в городе Дермота - ночевали у одной гостеприимной пожилой республиканской активистки, которая встретила нас как родная бабушка. Я по-прежнему старалась не говорить с Аленой о политике, но политика тут буквально перла изо всех щелей. Даже в пабе, в который мы зашли вечером, чтобы послушать музыку.

По слухам, паб этот принадлежал армии, но я не знаю, не спрашивала. Находился он на католической стороне города, и с потолка в нем свисали огромные флаги разных стран. В том числе и наш - советский. Мы с Аленой практически не пили, хотя хозяева и предлагали нам. Я успела сообщить Дермоту эсэмеской, что мы у него в городе, и он зашел в этот паб, якобы случайно - и якобы очень удивился, увидев меня. Я представила его Алене – естественно, ничем не выдавая характера наших отношений. У Дермота были широкие контакты по международной части, поэтому его общение с нами здесь никого не удивило и ни у кого не вызвало пересудов.

Алена во все глаза смотрела на пожилого ирландского  дедушку, который зарабатывал себе по 2 пинты в каждом баре, весьма профессионально исполняя тирольские напевы - где только научился?  Я же говорю, что от природы ирландцы очень талантливый народ. Как неотшлифованный, натуральный алмаз.  И до щемящего сердце восторга непредсказуемый!

Пока Алена любовалась ирландскими талантами и рассеянно слушала рассказ Дермота о его родном городе, на улице начали сгущаться тучи. Паб полукольцом потихоньку окружили полицейские броневички, а разгоряченная молодежь так же потихоньку готовила за углом «коктейли Молотова».

В городе Дермота это случается практически каждые выходные и давно уже никого не удивляет. Полиция явно намеренно провоцировала потасовку, ибо до ее появления никому и в голову не приходило «хвататься за оружие».

Оценив складывающуюся обстановку, Дермот резко поднялся с места:

- Пойдемте-ка отсюда, девушки...

И вывел нас из паба под свет полицейских фар. Кажется, в первый раз Алена по-настоящему прочувствовала, что такое жить здесь. Не думала же она, что я все это специально для нее организовала!

Мы шли вверх, в гору по темной уже улице, и Дермот показывал нам мюрал, на котором было написано и его имя. Он немного выпил и совершенно бессовестным образом пару раз ущипнул меня сзади. Алена вроде бы ничего не заметила, а вот я обиделась . Революционеры так не поступают! Вот подожди, Дермот, доложит об этом кто-нибудь твоей жене - и правильно сделает!

Когда мы наконец подошли к дому нашей хозяйки, стоящему на холме, внизу уже шло настоящее «ледовое побоище». Только безо льда. Полицейские, как и полагается «тевтонскому ордену»,   наступали «свиньей» - клином, а местные жители окружали их плотным кольцом.

.... В оставшиеся несколько дней я успела найти для Алены через свои контакты настоящего ирландского танцора для пары уроков, она выступила в Белфасте с маленьким соло-концертом и, судя по всему, была своей поездкой довольна. Радовалась и я – приятно было смотреть на счастливого человека, приятно было доставить ему эту радость.

Когда Алена вернулась домой, мне все еще хотелось сделать для нее что-нибудь приятное. Мне очень хочется, чтобы и другие люди узнали  и полюбили бы Ирландию так, как люблю ее я. Я спросила у Алены по электронной почте, не хочет ли она, чтобы ее музыка прозвучала в местном документальном фильме. Просто так спросила – я ведь даже еще не говорила с его авторами. Я думала, что Алене это будет приятно.

А в ответ Алена словно облила меня из холодного душа: мне пришло электронное письмо, в котором она обвиняла меня в том, что я намереваюсь ... нажиться на ее музыке и чуть ли не потребовала соблюдения авторских прав.

Ребята, да вы что? За кого вы принимаете людей? Или, может, вы по себе о других судите? И какая там может быть нажива – в Ирландии вполне хватает своей самодеятельности!

У меня даже в груди сперло от обиды. Деньги были самой распоследней вещью на моем уме. Но видимо, капиталистическая зараза, от которой у людей переплавляются мозги, и им в каждом Деде Морозе начинает мерещиться педофил, а в каждом желании тебе помочь - непременно какая-то корысть, поразила уже и эту талантливую девушку - до самого нутра.

Я попробовала еще было пристыдить ее, но в ответ Алена разошлась и обвинила меня в том, что я чуть ли не насильно всю неделю пичкала ее, маленькую фею, которой хотелось поговорить с деревьями и побренчать на чужих могилах на струнах, «политикой». Сквозь обиду я даже удивилась - какая же это политика? Это была не политика, это была сама жизнь! От которой не убежать и не спрятаться.

Аленино письмо напомнило мне Зиночкино «Пойми, Александр, я вся в кино, в искусстве!»  Но такая уж это была компания. Самозабвенно играющихся,представляя себя ирландцами, друидами и эльфами. «Ну-ну, играйтесь, мужички...»  И барышни тоже.

Алена попыталась еще было извиниться. Но мне после этого просто не хотелось с ней иметь ничего общего.

«Знаешь, Алена, мне так неприятно, словно меня оплевал верблюд в зоопарке»,- написала я ей в прощальном письме. –«Давай прекратим нашу переписку. Желаю тебе творческих успехов.» ....

***
Меня невзлюбили за что-то партийные женщины- те самые, переодетые мужчинами феминистки. Причем не рядовые, а по большей части среднего звена. Соответственно, имеющие влияние. За что, ей-богу, не знаю, но это факт. Разговаривали они со мной сквозь зубы, сообщения, которые надо было мне передать, не передавали....

Впрочем, я их не виню… Когда я смотрю на них, я говорю себе с сочувствием и понимаением: “А что ещё таким остается делать ?" Белфастские красавицы, например, спокойно разгуливают по улице днем в пижамных штанах: лень переодеться. Разве я в этом виновата?

Я старалась не замечать этого и делать вид, что все в порядке. И вела себя с подобными созданиями так, словно ничего не замечаю. Подумаешь, важность – что тебя недолюбливает какой-нибудь очередной феминистский сатир женского пола!.. Lekker belangrijk .

Но когда я вернулась с Кубы, и одна добрая пожилая душа мужского пола поведала мне, что есть в партии женщина, которая вслух говорит, что я «корыстно использовала свою ситуацию», чтобы сьездить на Кубу (дело в том, что она сама давно уже мечтает туда съездить, да все никак), я взорвалась.

 -Дети у нее у самой есть, у этой вашей умницы? - вспылила я.

- Нет, детей нет, - сказала душа мужского пола, заранее предупредившая меня, что не скажет мне, о ком идет речь.

- И не надо говорить, я и так знаю: это Джилл, правда?

Душа мужского пола стушевалась

- Правда... но только я тебе этого не говорил...

Какая же гадина, честное слово... Извините, но на такой случай у меня просто не нашлось другого слова. Послать бы ей кассету с песней Тупака «You wonder why they call you b***? ”- и записку «Если бы у Вас были собственные дети-инвалиды, Вы бы рассуждали по-другому.» Но я сдержалась в последний момент. Сделать это означало бы опуститься до ее уровня.

Я долго думала, в чем же тут все-таки дело. Может быть, в том, что в отличие от женщин, мужчины в партии - их мужчины ко мне как раз относились очень хорошо?

Но я ведь никогда не злоупотребляла этим. Не уводила ни у кого мужей и даже ни с кем из них не кокетничала. Держалась исключительно по-товарищески – как и с самими женщинами тоже. (Дермот - дело другое, он сам не пользовался уже  среди женщин популярностью, и о наших с ним отношениях никто не знал.)

Кроме того, успехом я пользовалась вовсе не среди всех мужчин, а только среди одной весовой - простите, возрастной - категории. «Для тех, кому за 60»... Или ну самую малость меньше.

Почему - я так никогда и не узнала, но какие-то мои личные качества делали меня для этой категории республиканцев совершенно неотразимой. И смех, и грех.

Я не предпринимала для этого никаких усилий - да и зачем бы оно мне было нужно? Я просто была с этими людьми самой собой. Относилась я к ним с большим уважением, но как мужчин их не рассматривала и полагала, что они сами тоже должны трезво оценивать нашу с ними разницу в возрасте и относиться ко мне соответственно. Иногда мне тоже симпатичен какой-нибудь 20-летний парнишка, но я же не хватаю его за коленки с предложением  «поехать в горы и предаться там страстной любви», как предложил мне один член местного парламента весьма преклонного возраста. Надо же соблюдать природную дистанцию, mo chairde !

Я бы подумала, что он шутит, если бы не это его жадное хватание за коленки - и не другое предложение на полном серьезе: поехать с ним на Юг, в далекое графство, где никто его в лицо не знает, чтобы продолжать заниматься там именно этим. Черт побери, да он себя в зеркало видел?!

Данный член парламента внешне напоминал Георгия Милляра в роли Кощея Бессмертного - только ростом, в отличие от Милляра, был высок. Я была хорошо знакома с его женой - красивой женщиной намного моложе его. Я знала его дочерей. Как, скажите, я должна была на все это реагировать?

А ведь я ничем не давала ему повода так обо мне думать. Он заехал ко мне как-то раз, когда  еще я искала врачебной помощи Лизе в самой Ирландии: посмотреть, чем он, как наш местный депутат, может нам помочь. Я рассказала ему нашу ситуацию, а потом налила стакан чаю и сдобрила его парой анекдотов - советских народных и из своей собственной жизни. Упаси боже, не неприличных!

И одного этого хватило, чтобы сразить его наповал? После этого я его еле выдворила: он все повторял: «Ну, еще что-нибудь расскажи!», пока я не сказала открытым текстом, что мне завтра рано вставать.

Потом он пригласил меня в парламент, где я брала у него интервью. Я все еще не подозревала, какие у него далеко идущие планы. И на обратной дороге (он вызвался подвезти меня, нам было по пути) он начал вдруг говорить  мне все эти «гадости, которые порядочная женщина не выдержала бы и пяти минут»...

Я еще долго надеялась все-таки, что он пошутил. Стала избегать его, когда он звонил мне по телефону - чтобы он понял, что такие шутки не по мне.  Но однажды, когда я сидела на ступеньках лестницы дома и говорила по телефону с Фрэнком (честь ему и хвала, Фрэнк, в отличие от прочих своих ровесников, был настоящим другом и настоящим джентльменом!). в дверь ко мне вдруг постучали. Мне не было видно, кто именно, я попросила Фрэнка подождать и открыла дверь.

На пороге стоял наш озабоченный депутат. С улыбкой до ушей.

-Можно мне войти? - спросил он.

Я до такой степени растерялась при виде этого незванного и нежданного гостя, что у меня вырвалось:

- Думаю, что лучше не надо...

И я захлопнула дверь перед его носом.

Потом он позвонил мне и начал выяснять отношения: почему я так поступила.

 - А Вы сами не догадываетесь? - спросила я.

-  Нет.

-Ну так слушайте... - и я выдала недогадливому депутату все, что я думаю - и о нем, и о его предложении «страстной любви».

На другом конце трубки воцарилось молчание. А потом он сказал:

- Это недоразумение, я пошутил.

Ха, хороши шуточки! Но я дала ему возможность «спасти лицо».

- Я очень надеюсь, что Вы пошутили!- воскликнула я с ударением на слово «надеюсь». - Я готова извиниться перед Вами, если неверно Вас поняла.

Но мои извинения ему не потребовались. Он был обижен, что «рыбка сорвалась с крючка».

- Больше я не подойду к Вам без свидетелей!- холодно сказал он, с таким видом, словно это мне было нужно, чтобы он ко мне без них подходил. Мне стоило большого труда не засмеяться.

Да, я такая. Скользкая! На удочки не ловлюсь. Если ловилась бы, как некоторые, то тоже, глядишь, уже была бы какой-нибудь «восходящей звездой».

А мне не нужно это такой ценой. Мне нужно уважение за мои деловые и личные, а не постельные качества. Мне вообще не были нужны посты и почести - только чувство, что я занимаюсь полезным делом. Конечно, мне хотелось делать большее, чем только листовки разносить. Но как раз ничего больше делать мне не удавалось. Ревнивые женщины (пусть они прочитают мой рассказ, и им станет стыдно!) даже все время «забывали» сообщить мне, когда будет очередное собрание - чтобы я на него не попала. Можно, оказывается, даже принять человека в партию -  и все равно не обращаться с ним как с товарищем. Ирландцы, если кто еще не знал, - изобретатели тактики бойкота. И вместо того, чтобы обсудить вещи в открытую, предпочитают делать гадости исподтишка.

Думаете, я не пыталась что-то с этим сделать? Пыталась. Говорила разным людям, чтобы пристроили меня к любому делу - неважно, какому, лишь бы настоящему и такому, где я могла бы быть полезна. Один сослался на то, что в нашем районе «такие уж республиканцы странные: их три местные группировки, и они все борются между собой», но что я должна в такой ситуации делать, не сказал. Другой пообещал дать мне электронный адрес человека, который помог бы мне найти достойное занятие - и не дал.

Когда я напомнила ему об этом пару раз, тоже по электронке, он упорно молчал. Тогда я, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию и удостовериться, что он жив, поинтересовалась у этого молодого человека, а где, собственно, выпускаемый им журнал (на который я подписалась на год, а он прекратил выход после двух номеров) и намекнула, что порядочные редакторы в таких случаях вообще-то возвращают деньги.

Что тут началось! Визг и море крови.

Во-первых, ответ я получила уже через пять минут, хотя до этого он не отвечал на мои письма неделями,  Во-вторых, никаких денег он, конечно, возвращать мне не собирался (честно говоря, для меня дело было не в деньгах, а в принципе: обещал что-то сделать - разбейся в лепешку, но сделай. Я же не тянула его за язык насчет того электронного адреса!) . Зато щедро посыпал свое письмо руганью в мой адрес, описывая мне в красках, как, оказывается, «все говорят», что я человек ну просто невозможный.

Конечно, невозможный: пива в баре по кругу на всю компанию не покупаю... от обещаний ожидаю, что их будут исполнять... Кто ж такого будет терпеть-то?

... Между прочим, я очень благодарна теперь тому молодому человеку, что он не дал мне тогда тот злосчастный адрес. Потому, что человек, чей адрес это был, оказался британским шпионом. Уж он-то точно нашел бы, чем мне заняться!...

Про все эти обиды свои я поведала - не называя имен обидчиков - человеку, который мог бы стать самым хорошим моим другом, если бы не возомнил себя кем-то совсем в моей жизни другим...
Дедушка Том - человек поистине замечательный. Он не только читает книги, и у него их есть целый шкаф, но еще и говорит на нескольких языках. А еще это добрейшей души человек, и он был мне всегда искренне симпатичен. С ним у нас было столько общих интересов, что нам всегда было о чем поговорить,  и я представляла себе нашу с ним дружбу такой же, как моя дружба с Фрэнком, и гордилась ею. Я никак не ожидала от Тома никаких подвохов. Тем более, что он знал с моих же слов, как я отношусь к ухаживаниям мужчин не моей возрастной категории.

Дедушка Том был женат - и женат очень счастливо. Он так хорошо относился к своей бабушке, что просто сердце радовалось слушать, когда он о ней говорил.

А потом случилась беда. Когда Том был где-то за границей по делам, бабушку его сбил насмерть в западном Белфасте джойрайдер . К слову, его даже до сих пор не посадили за это - да здравствуют британская свобода и демократия!

И у дедушки Тома, как в свое время и у меня, от горя, видимо, стали сдавать нервы. Он был очень-очень одинок. От первого брака у него остались взрослые теперь уже дети, но жили они от него далеко. Первая жена разошлась с ним, к слову, как Алена со мной - из-за того, что он «все время говорил только о политике». «А я даже и не замечал этого за собой»...- искренне удивлялся он.

Когда хоронили его вторую жену, я не смогла заставить себя позвонить ему, потому что совершенно не знаю, что в таких случаях говорить. Словами ведь человека не утешишь. А «бог дал, бог взял», как говорят некоторые католики, или «она теперь на небе»- это вообще не слова, а форменное издевательство. Поэтому я просто послала ему траурную открытку.

- А я так ждал тогда, что ты мне позвонишь... - сказал он мне при случайной нашей встрече через год после этого. - Мне очень помогало, когда люди звонили мне...

Я чистосердечно объяснила ему, почему я не звонила. Потому, что исходила из своего собственного жизненного опыта, а мне от звонков других людей в такой момент было бы только хуже. И мне показалось, что он понял.

«Вот и встретились два одиночества»- поется в известной песне. В известной мере это можно было сказать о нас с ним, только что касается разводимого одиночествами придорожного костра из песни, то каждый из нас вкладывал в этот костер разные дрова. Для меня этот костер был невинным, пионерским, а для дедушки Тома... Очень жаль, что я это слишком поздно поняла.

Тормоза у него совсем отказали, и он после нескольких наших совместных посещений китайского ресторана, где мы вели беседы на лингвистические и политические темы, начал клясться мне в вечной любви.

Моей первой реакцией было бежать от него на край света. Но это был такой славный, такой безобидный и такой несчастный человек, что сделать это было не так-то легко. Мне было его очень жалко. Я пыталась урезонить его, объяснить ему, что дело тут не в любви и уж тем более не во мне: он просто внушил ее себе, от одиночества, и что мы могли бы быть прекрасными друзьями –мы так похожи, у нас даже знак гороскопа один! А разве настоящая дружба - это не здорово?

Но он никак не мог оставить свои надежды... Его фантазии были безграничны, как у настоящей Рыбы.

- Представляешь, что скажет Он, когда увидит нас вместе!- говорил мне Том, имея в виду Лидера. Я попробовала себе представить - и мне чуть не стало дурно...

Во всем ему виделся глубокий смысл, во всем он искал какой-то символизм... Даже в моем небезупречном английском: когда он спросил меня, как отреагировала бы моя мама на его мне признания, а я сказала:  «She will kill me” вместо  «she would kill me»

Это «will»  дало ему каким-то образом надежду на возможность наших с ним отношений! Я слушала его – и видела перед собой гипертрофированную версию самой себя. И от этого становилось неуютно. Я все больше начинала задумываться о своем собственном поведении и отношении к жизни.

Он разговаривал со мной, как подвыпивший Бунша-  с царицей: что бы я ни говорила, это всегда было «ну очаровательно, Марфа Васильевна!». К слову, подвыпившим он бывал довольно часто - и тогда он звонил мне поздно вечером и начинал рассказывать прямо по телефону, что, где и когда.

- А после этого мы с друзьями пошли в ресторан...

-... И выпили по бутылке вина каждый!- подсказывала я.

-  Правильно, а откуда ты знаешь, моя милочка?- умилялся Том.

-  Так вы же это делаете каждую неделю!

Тут он переходил на ирландский и долго и бурно клялся мне, что я – любовь всей его жизни. Хорошо еще, что я не все понимала!

От него я узнавала вещи, которые я его совсем не спрашивала и даже не хотела знать: кто в республиканском движении какой сексуальной ориентации или как один из очень известных в нем людей (не буду называть его фамилию) утащил у него из шкафа редкую книжку про Южную Африку... Я слушала его и думала, что из меня могла бы, пожалуй, получиться неплохая Мата Хари. Вот только мне совсем не хотелось ею быть.

- Да что я Вам  так сдалась? – недоумевала я, - Зачем я Вам вообще, что во мне такого? Вам просто одиноко, вот и все. Так давайте же будем друзьями.

- Женя, ты сама не знаешь, какой ты человек...

- Мне только недавно сказали, что невозможный.

- Какой идиот это сказал? Оливер? Он сам – скрытый «голубой» и ненавидит женщин, я это знаю точно. Его баскская подруга - это просто для отвода глаз, а ей - причина, чтобы здесь остаться...

- Не надо мне этого рассказывать, пожалуйста...

- Хорошо, не буду. Так вот, я начал о тебе... Ты понимаешь, ты вся такая свежая... непосредственная.. в тебе есть что-то почти детское, очень ранимое, открытое... и в то же время у тебя острый ум,  совершенно беспощадная сила самоанализа. Ты видишь все свои слабости, разбираешь их по полочкам - и сама смеешься над ними. Когда большинство людей даже боятся себе в своих слабостях признаться! Я таких как ты еще никогда не встречал...

«И слава богу, что нет»,  подумала я.

Он уже представлял себе, как «на нас» отреагируют его соседи, и я поняла, что надо что-то делать...На каких на нас, Том? Hello?! Wake up and smell the coffee!  А еще он был страшно ревнив – не имея еще даже никаких прав на ревность. Нет, пожалуй, здесь лучше выбросить словосочетание  «еще даже», а то это опять подаст ему надежду...

Да что это с ними со всеми?

Я поставила ему ультиматум: или мы остаемся только  друзьями, или ...

Том выбрал второе «или». Теперь он со мной не разговаривает. Что ж, это его выбор.

Сейчас он уже женат в третий раз. На этот раз на своей ровеснице. Я же говорила, что это был лишь приступ одиночества. И оказалась права. Надеюсь, что «молодые» счастливы вместе.

Я вовсе не смеюсь над пожилыми людьми - наоборот, теперь уже я и сама хорошо представляю себе, каково это: быть внешне немолодым или толстым, а в душе оставаться прежним стройным юнцом.. Но какой бы юной я ни чувствовала себя в душе, я никогда теперь не забываю, сколько мне на самом деле лет. И не позорюсь больше. По крайней мере, стараюсь не позориться. Вот главный результат моего знакомства с Томом.

***
...Постепенно обида моя росла. И чернело  у меня на сердце, как мне описывала когда-то это состояние моя бабуля.  И в конце концов я сказала себе «Awor esei ta basta! »

На тот день, когда Лидер должен был проехать по Кавану с предвыборной агитацией, я наметила операцию «Прощание славянки». Почему она так называлась, я объясню чуть позже.

Я ничего никогда не рассказывала о ней - ни фермеру Фрэнку, ни кому-либо другому.

Я приехала в Каван заранее, под вечер, и фермер Фрэнк, у которого были ключи от местного партийного офиса, потому что он только что закончил его отделывать, пустил меня в этот самый офис с ночевкой. Дело в том, что собственного дома он стеснялся - коровник свой он мне продемонстрировал, даже с гордостью, а вот дом - нет. В таком уж, видимо, тот был творческом беспорядке. Ну, а поскольку ночевать в коровнике возможным не представлялось, я и оказалась вместо этого в офисе Шинн Фейн...

Спала я на втором этаже, на полу. Там все еще не было отделано, даже вместо пола все еще были голые доски. Было холодно. Фрэнк притащил мне электрический обогреватель, и я ужасно боялась, что ненароком мы с ним на пару спалим все здание как раз накануне визита Лидера: сочетание открытой раскаленной спирали обогревателя с сухими досками вокруг не предвещало ничего хорошего. К зданию была подключена сигнализация, и Фрэнк показал мне, как отключать ее изнутри, когда я утром спущусь вниз. (И после всего этого он еще будет заверять меня, что когда-то состоял в рядах армии? Да ни за что не поверю!)

Утром я проснулась и еще раз хорошенько подумала, стоит ли мне делать то, что я решила. И решила, что стоит - если я хочу оторвать себя от этих людей, к которым я так приросла всем сердцем, а они только издеваются надо мной.

...Когда Фрэнк вышел Лидеру навстречу, то не знаю почему , но он начал меня тому заново представлять. Хотя сам прекрасно знал, что мы уже знакомы.

- А это Евгения, она из города, где делают «Калашниковы». И сама она тоже Калашникофф...

Услышав слово «Калашников», Лидер сморщился как от зубной боли. Оно было теперь не в моде. «Не то, не то, Базилио...» - поняла я. Но Фрэнк так ничего и не понял. И продолжал гнуть свою линию.

- Я знаю эту женщину..., - вздохнул, перебив его, Лидер.

И я вручила ему – нет, не бомбу и не бокал отравленного вина, но для меня самой это было даже хуже того! - видеокассету с песнями и танцами народов разных стран: пусть привыкает ирландский товарищ не вариться в собственном соку. Пусть привыкает к тому, что мир вокруг него изменяется.

Мне хотелось поделиться всем тем огромным культурным разнообразием и богатством мира за пределами Ирландии, которые для меня самой давно уже были неотьемлемой частичкой моей жизни и которые для большинства ирландцев -  по-прежнему что-то такое марсианское.

Но была здесь и еще одна причина. Почти самобичевание.  Связанное с той невидимой обструкцией, с которой я столкнулась в рядах его соратников, и от которой мне было так непередаваемо больно.

Ах, вы думаете, что я просто глупенькая иностранная искательница экзотики, которая сбежит от вас при малейшей трудности?Как ваши дамочки, бегающие жаловаться в ФБР? Только их вы терпите потому что они «ирландской породы» и при долларах...

Ну что ж, продолжайте так думать. Флаг вам в руки. Вот вам даже материальчик, который до конца поможет вам самим в это поверить. Так вам! Вот так! И еще раз так!

А если честно, то я просто сжигала за собой мосты. Потому что после этого видео, где среди прочих и я сама отплясывала латиноамериканское меренге,  никакая сила на свете не заставила бы меня больше показаться Лидеру на глаза... Ну, и всем остальным – с ним заодно.

Он не знал этого, но это так я прощалась с ним. И не только с ним – с ними со всеми. Если бы я не подарила ему ту кассету, мне было бы гораздо труднее заставить себя это сделать. Так уж я устроена. Понимаете?

***

...Всех их я знаю в лицо, знаю имена некоторых или место работы, - но, хотя мы видимся каждый день, мы остаемся практически незнакомыми друг другу… 

Каждое утро я вхожу в двери самого первого автобуса на Белфаст, поеживаясь от холода и до конца не проснувшись. Каждое утро мы приветливо здороваемся я и невысокий мужчина средних лет чисто шотландской внешности, который уже сидит в автобусе, когда в него вхожу я - хотя нас никто друг другу не представлял. 

Я знаю, что его зовут Джим. Знаю потому, что в Баллинахинче в наш же автобус войдет другой мужчина, который всегда со мной здоровается, маленький круглый веселый старичок, судя по его форме - тоже работник автобусной компании, чьего имени я так до сих пор и не знаю, - и, поздоровавшись со мной, гаркнет на весь автобус "шотландцу": "Привет, Джим!" 

Мы никогда не разговариваем друг с другом, - но всегда здороваемся. И когда Джима или Водителя в автобусе не оказывается, я даже начинаю думать, а не заболели ли они? Или, может, у них отпуск? 

Около самой "озверелой" деревни в нашем районе, от которой остались практически одни руины, однако ее жители продолжают заниматься исключительно развешиванием флагов и подкладыванием взрывных устройств в деревни соседние, в автобус обычно входит молодой длинноносый жгучий брюнетик, тоже работник автобусной компании, - судя по внешности и месту жительства, один из тех, кто так усиленно пытается выдавать себя здесь за потомков шотландцев и англичан. Для себя я зову его Додиком. Он застенчиво улыбается и заливается румянцем до самых ушей, а я делаю потише свой walkman, чтобы не оскорблять его нежные чувства тем, какую музыку я слушаю…

Флаги развеваются по ветру, 365 дней в году. Когда они вылинивают и выветриваются, жители закупают партию новых в Тайване… Развалины главной улицы деревни при этом выглядят так, словно по ней ударила по меньшей мере американская крылатая ракета. Но это их не волнует. Они привыкли. Можно жить без магазинов и без библиотек, - а вот без флагов… «Общество, в котором нет цветовой дифференциации штанов, не имеет смысла!» 

После этой деревни мы въезжаем в густой лес. Летом здесь - необыкновенная красота. Но многие боятся сюда ходить - и не из-за диких зверей, а увидев выкрашенные в красно-бело-голубой цвет бордюрчики тротуаров вдоль дороги. 

Католиков здесь нет. Ни одного. Автобус отчаливает, набирает скорость, а вдоль дороги бежит кошка. Я вспоминаю и перефразирую «Кондуит и Швамбранию» Льва Кассиля: «Мама, а наша кошка - тоже протестант?»   

Главная улица Баллинахинча - живой памятник апартеиду: практически все фамилии владельцев магазинов на ней - шотландские и английские. Ватсоны, Дугласы, даже есть Дж. Бонд. 

После Баллинахинча, где мы здороваемся с Водителем и не здороваемся с Блондинкой - дамой с постно-скучным лицом, которая тоже всегда ездит на нашем автобусе, дорогу иногда преграждает стадо сбежавших с фермы коров. Почему-то фермеры все еще спят, хотя уже почти 7 часов, и спросить, чьи именно это коровы, не у кого. Они трусят впереди автобуса, причем с резвостью лошади, и нет никакой возможности их объехать. Наконец водителю удается загнать их на обочину с помощью ловкого маневра - и мы продолжаем путь. 

К слову, о животных. Есть здесь и настоящая "заячья полянка", на которой летом - полным полно местных зайцев, греющихся на восходящем солнышке.  Изредка дорогу перебегают лисы - маленькие, как дворняжки, и ужасно симпатичные.  Вдоль дороги продаются большие молочные фермы - построенные на земле, несколько столетий назад отобранной у коренных жителей. Я до недавнего времени удивлялась воинственному характеру протестантских "колонистов", но экскурс в историю помог мне их лучше понять: большинство их предков, оказывается, было родом из Южной Шотландии / Северной Англии, "приграничной" зоны, в которой в то время царил такой разбой на дорогах, что власти не знали, как с ним справиться.  Вот и придумали: для тех бандитов, которые соглашались отправиться в Ирландию, объявлялась амнистия, а еще им обещалась ирландская земля в награду…

Потомки "приграничных бандитов" сегодня в большинстве своем - весьма уважаемые люди. Землевладельцы, банкиры, бизнесмены, - как принято говорить в России, - "элита" североирландского общества. Но нет-нет, да и проглянут в них наследственная, видимо, агрессивность и бессовестность… Что поделаешь - "зов предков"! 

Автобус останавливается вновь. В дверь бочком протискивается дорожный рабочий, похожий на старинную расистскую английскую карикатуру на ирландцев; выступающая челюсть, темно-красное от загара лицо, глубоко посаженные глаза: Его я вижу не каждое утро - видно, он работает по сменам. 

Потом за окнами автобуса начинаются пригороды Белфаста. "Карридафф говорит: "Нет!" - висит на столбе самодельная заржавевшая табличка. "Нет!" - это мирному соглашению 1998 года. С тех времен она здесь и висит…

Около садового питомника из автобуса начинают выходить первые люди - спрыгивают с него две молодые девушки из Баллинахинча, видимо, работающие вместе. 

За поворотом после ресторана "Айвенго" в автобус, зевая, входит "Джон Смит". Это я его так зову. Молодой высокий ослепительно красивый блондин с чисто английским лицом. Он, как и каждое утро, совершенно сонный и часто моргает своими длинными, пушистыми ресницами. Почему Джон Смит? Когда я немножко поближе познакомилась с англичанами, я нашла их такими несимпатичными, что совершенно не могла понять, как могла Покахонтас полюбить одного из них. Когда я впервые увидела этого блондина из Карридаффа, я поняла, что бывают и среди англичан исключения из правил - по крайней мере, в плане внешности.  С пор я так и зову его для себя - "Джон Смит". Иногда Джон Смит опаздывает на автобус и долго бежит за ним, размахивая длинными ногами по пустынной улице. 

После Джона Смита в автобус поднимается пожилая пара. То есть, они не пара в традиционном смысле слова, - они просто ездят на работу из одного места и одновременно. Женщина - седовласая и не пытающаяся этого скрывать - всегда безукоризненно одета, просто, но с таким вкусом, что меня каждое утро разбирает любопытство, а в чем же она будет сегодня. Все на ней всегда в тон, все классическое и безукоризненное. Мужчина - истощенный, тоже седой, к квадратным неприветливым лицом и выступающим вперед, словно у канадского профессионала, подбородком, едет до первой остановки после моста Ормо. Это я уже тоже знаю. 

Заходят в автобус и еще двое мужчин из "лже-шотландцев". Оба они читают на ходу утренние газеты - исключительно английские, в которых почти ни слова нет о местных событиях.  В автобусе тихо. Те, кто могут спать "на ходу", досыпают. Спит Додик, спит Дорожный Рабочий, борется со сном Джон Смит: Эдакая идиллия. На подъезде к Белфасту водитель (кем бы он ни был - а их я уже тоже всех знаю в лицо) обычно включает радио, где, как правило, читают бюллетень новостей. 

И идиллия разрушается - нам вновь напоминают о том, сколько поджогов и взрывов было за ночь. В нас вновь разогревают горечь и враждебность. Додик отворачивается от Дорожного Рабочего, "лже-шотланды" утыкаются в свои газеты, делая вид, что они находятся не здесь, а через пролив. Только Джим продолжает мне улыбаться. Но я же ведь не ирландка…

Иногда мне хочется, чтобы радио это сломалось. Может быть, тогда "знакомые незнакомцы" смогут, наконец, заговорить друг с другом и узнать друг друга по-настоящему…
****
Лиза, по словам мамы, успешно занималась у нас в городе с логопедом, на которую мама не могла нахвалиться, и уже был заметен определенный прогесс. А вот у меня прогресса заметно не было: кошмары о прошлом все продолжали меня мучить по ночам...

Дермот не мог прогнать эти мои кошмары - его не было рядом именно в те моменты, когда он мне был больше всего нужен. Но глупо было бы ему на это пенять - понятно, что в его положении он и не смог бы этого сделать. И я не пеняла.

Тем не менее, меня коробило от его любимого «As soon as I can ” - и еще больше от того, как он постоянно требовал от меня словесного подтверждения, что он хорошо со мною обращается («I am treating you fair, am I not? ”).

Мне это казалось таким же несуразным, как и его требования сказать ему, что он самая большая любовь в моей жизни. Такие вещи не вытягивают из человека клещами. Если он сам не говорит их, глупо даже об этом и спрашивать.

Как вы считаете?

 
 
Глава 15. «С тобой кто-то хочет поговорить»

«И дождалась – открылись очи
Она сказала: это он!»
(А.С. Пушкин «Евгений Онегин»)
(4.07 – 7.07)


...Январь всегда завершается для жителей Северной Ирландии традиционным поминовением в последнее воскресенье месяца жертв Кровавого Воскресенья в Дерри - расстрела местных мирных жителей, вышедших на демонстрацию за свои гражданские права в далеком 1972 году, британскими “элитными” войсками. 14 мирных жителей города остались лежать тогда на городских мостовых...

Обстоятельства Кровавого Воскресенья до сих пор не расследованы до конца, виновные - до сих пор не наказаны, хотя есть свидетельства того, что решение о расстреле безоружных людей принималось в Британии в 1972 году на самом высоком уровне, с целью устрашения населения. Но правда просачивается в жизнь по капле - несмотря на все попытки британского министерства обороны скрыть следы и похоронить её. Несмотря на то, что первое расследование было похоронено ложью, и понадобилось открывать второе, продолжающееся и по сей день. Несмотря на то, что солдатам-убийцам новое расследование гарантировало анонимность. Несмотря на то, что Миноб уничтожил “по ошибке” оружие, из которого были в 1972 году убиты мирные жители Дерри. Несмотря на то, что истеричная британская бульварная пресса пускает в ход для оправдания “наших мальчиков” даже такие нелепые сказки, как утверждение о том, что Кровавое Воскресенье- на совести одного из республиканских руководителей, который якобы “произвел в тот день первый выстрел”.

Именно об этом - о том, что тайное всегда становится явным, а истина всегда в конечном итоге торжествует - и говорили в то холодное январское воскресенье собравшиеся на марше. Как всегда, на него съехались тысячи людей, не только со всей Ирландии, но и из-за рубежа: я встретила там не только, например, американцев и австралийцев, но и представителей фламандского парламента из Бельгии - политиков и адвокатов-правозащитников из этой страны, специально приглашенных в Дерри на этот день. Они прошли марш под фламандским традиционным флагом.  И с некоторым испугом отреагировали на встречу с женщиной, которая говорила на их языке и утверждала, что она русская...

...Когда спускаешься от магазинчиков в католическом гетто на высоком берегу реки Фойл - Креггане, откуда много лет назад начиналась та трагическая манифестация, с пригорка открывается фантастический вид на город: река Фойл блестит на солнце, покрытая низким зимним туманом, а в небе стоит высокая радуга.. За рекой блестят от мороза старинные городские стены, обезображенные, как и много лет назад, уродливыми военными вышками. Именно оттуда по безоружной толпе открыли огонь в тот далекий день “отважные” британские снайперы...

И невольно в памяти возникают слова Катерины из “Грозы” Островского: “Отчего люди не летают?". Наверно, тем людям, что шли этим путем в том далеком 1972 году, тоже так или иначе думалось об этом, хотя они и не были знакомы с пьесой русского классика. Им тоже верилось в свой полёт - верилось в тот момент в то, что они способны на все, способны достичь справедливости и равноправия для себя и своих детей на земле, и что ради этого стоило выйти в тот холодный день на улицы. Они не знали, не могли знать и никогда бы не поверили в то, что многие из них уже никогда не вернутся домой…
Недаром в Дерри день Кровавого Воскресенья называют “днём, когда умерла невинность” - днём, когда здешние ирландцы перестали верить в достижимость справедливости для себя в рамках этого “осколка британской империи”.

Людей на марш в том году собралось очень много - по некоторым подсчетам, около 10.000! Я была удивлена тем, что полицейские на этот раз соблаговолили держаться от демонстрации подальше: обычно они здесь никогда не упустят возможности попровоцировать людей, даже в такие дни.

Поздним вечером накануне этого дня, когда приехавшие в город многочисленные гости расходились по домам из баров, где весь вечер звучала ирландская патриотическая музыка, а на улицах был полный порядок, и никакого хулиганства, нас - меня и Дермота - до самого моего отеля “провожали” три “броневичка”, совершившие вокруг нас за те 20 минут, что заняла наша дорога пешком, по меньшей мере  4 круга.

- Ты завтра не уходи никуда, я зайду за тобой утром, ты мне будешь нужна, - сказал вдруг Дермот.

Я не обратила на эти его слова большого внимания. Я знала, зачем я обычно бываю Дермоту нужна...

 - Ладно, - без особого энтузиазма сказала я.

А сама начала вспоминать, как была на такой же точно процессии в прошлом году.

Тогда процессию возглавляли, по традиции, родственники погибших с их портретами. Путь вниз с холма был заполнен до отказа журналистами с фото- и видеокамерами. Правда, к моему удивлению, вечером по местному и британскому телевидению практически о марше не обмолвились и словом - а на следующий день во многих районах Севера на всех телеканалах больше полдня вообще шли "профилактические работы" - очень уж кому-то не хотелось, чтобы телезрители увидели марш во всем его размахе...

...Дермот довел меня до гостиницы, зашел со мной наверх минут на десять, а потом отправился  домой. Для него такая встреча, видимо, и называлась «I am treating you  fair” .

Где-то в бездонной глубине души я все еще мечтала о большой и светлой любви, но хорошо понимала, что в жизни мне кроме сеновала, уже ничего не светит. Хорошо хоть, что у меня была свобода выбора, с кем мне на него пойти! – невесело шутила я.

Я внушила себе, что я и не заслуживаю большого и светлого чувства. Чтобы не дразнить себя лишними иллюзиями. Так легче жить, говорила я себе.

Но в тот день меня почему-то больно ранило такое поведение Дермота. Выяснять отношения с человеком, который ничем тебе не обязан, да ты и не любишь его по-настоящему, не имело смысла. И поэтому я просто медленно стала погружаться в меланхолию.Наверно, именно так чувствовал себя мой отец, когда, приведя маму на концерт, вдруг сам же, совершенно неожиданно для нее говорил: «Один дурак поет, а сто слушают... Пойдем домой!»

Папины гены к утру взыграли во мне с такой силой, что когда Дермот зашел за мной, я уже твердо решила: ни на какой марш я не иду, а просто возвращаюсь домой. Сейчас же, немедленно!

Дермот удивился, но хорошо видел, что отговаривать меня было бесполезно - в таком ужасном я была настроении.

 - Уезжаешь? - спросил Дермот разочарованно и немного озабоченно. - А с тобой тут кто-то хочет поговорить...

Я только махнула на него рукой. Кто хочет, чего хочет, зачем хочет? Пусть полежит - авось пройдет!

- Ладно, - сказал Дермот, - Ничего, я передам ему... В следующий раз поговорите.

Я в сердцах даже не спросила у Дермота, о ком это он. 

Если бы я немножко вдумалась и немножко лучше знала ирландскую республиканскую терминологию, я бы сразу все поняла. Потому что фраза «с тобою кто-то хочет поговорить» на здешнем языке имеет одно-единственное значение...

 …Прошел месяц, приближался мой день рождения, и Дермот пообещал его провести со мной вместе. Тем более, что это был выходной.

- Извини меня, что все не мог найти для тебя времени! Я исправлюсь,-  говорил он, - Зато эти выходные мы целиком проведем вдвоем - вот тебе мое слово!

К тому времени я уже почти забыла и думать о нашем январском разговоре.

Дермот меня не обманул. Мы встретились в Дублине, уехали на его окраину в какой-то отель и не выходили из номера почти два дня. Правда, от мира отрезанными нас назвать было нельзя: Дермот по-прежнему смотрел «Стар Трек» и новости по телевизору. Неисправимый.

В том году на день рождения судьба сделала мне неожиданный подарок: в Анголе был убит один из злейших врагов левых сил Анголы (а значит, и Советского Союза тоже) – боевик, глава УНИТА Йонас Савимби.

Мы с Дермотом по такому случаю даже выпили красного вина. Хороших людей убивают каждый день, а вот негодяев - редко.

Когда Дермот немного захмелел, он сказал вдруг:

- Ну, так ты готова?

- К чему? – недоумевающе спросила я.

- Сможешь в следующие выходные приехать в Донегал?

- Ого, в какую даль! Это зачем?

- Помнишь, я говорил тебе, что кто-то хочет с тобой поговорить? В следующую субботу он будет нас там ждать.

- «Не говорите загадками, вы меня изводите»... Кто - он? И почему так далеко?

- Мммм.... Один из наших ребят, понимаешь? Я им рассказал о тебе, и они хотят поговорить с тобой. А так  далеко потому, что там безопаснее. Приедешь ко мне в город к 11-и, я тебя буду ждать на автобусной остановке. Дальше поедем вместе. Я вас познакомлю, а дальше сами договоритесь.  Мобильник с собой не бери, а будешь брать - вынь из него батарейку. Запомнила?

Я прекрасно поняла, что он имел в виду, но реальность происходящего все равно не доходила до моего сознания: уж слишком это было похоже на дешевый детектив.

Иногда мне попадались случайно под руку какие-нибудь новости, которые, как я считала, могли бы быть полезными Дермоту и им, и я такие новости аккуратно Дермоту передавала. Но ничего секретного или опасного в них не было - обычная открытая информация, недоступная им только лишь из-за того, что они «языками не владеют» - что твой режиссер Якин. Например, о том, как в тех или иных странах меняется законодательство.

Неужели я им для этого понадобилась? Не проще ли было бы самим выучить языки?

Но я, конечно, так не думала. Я вообще постаралась не думать о том, что им нужно. Вот поедем и тогда узнаем, а чего ради гадать сейчас на кофейной гуще? Зато наконец-то я им нужна!

****
...Через неделю, ровно в назначенный час, я появилась в городе Дермота на автостанции. Как и положено, без телефона. Чувствовала я себя совершенно спокойно.

Он уже стоял там, только с другого края, и старательно делал вид, что меня не знает. Он так старался, что мне стало смешно. Ведь тут же нас мог увидеть и кто-нибудь из тех, кто знал, что он меня знает - и начал бы тогда задаваться вопросом, а почему это Дермот так себя ведет.

Дермот подсел ко мне уже только в автобусе на Донегал.

- Привет, ЛДТ!- сказал он негромко, - Тут ехать недалеко. Минут сорок, не больше.

Больше он ничего не сказал, а я не спрашивала.

Через некоторое время мы доехали до относительно большого городка, и Дермот засобирался на выход. Мы уже пересекли границу, и он немного расслабился. Я следовала за ним как верный хвостик.

Мы прошли по центральной улице, где Дермот долго искал какое-то кафе. Потом наконец он его нашел, мы зашли, поднялись вверх по лестнице, сели за столик, заказали кофе и стали ждать.

Ждать пришлось, как мне показалось, неимоверно долго. Я сидела к двери спиной и ничего не видела, а Дермот напрягался при каждом скрипе входной двери, словно рысь перед броском, вглядываясь во входящих. Раза два он даже выходил на улицу,оставляя меня внутри: проверить, туда ли мы пришли, и нет ли неведомого мне захотевшего со мной поговорить где-нибудь в другом месте.

Мы выпили по 3 чашки кофе. Дермот сказал:

- Посидим еще 10 минут и пойдем. Иногда что-нибудь случается, и они опаздывают или не приходят совсем. Потом назначат новую встречу. Давай выпьем еще по чашечке?

Когда кофе уже просто лез у меня из ушей, как у Володи Шарапова, Дермот вдруг встрепенулся, а за спиной у меня послышался улыбающийся какой-то голос с сильным белфастским акцентом:

- А вот и я. Извините, что так долго: опоздал на автобус, пришлось ждать следующего.

С этими словами хозяин голоса опустился на стул прямо передо мной.

Я не без любопытства подняла на него глаза - и меня точно поразило молнией...

...Помните, у Пушкина – «И дождалась – открылись очи, она сказала: это он!»?

Это был именно такой случай.

Сказать, что незнакомец был хорош собой, высок и строен, что он был смесью Фила Тафнелла с Мики Харти и с Джорджем Клуни – значит ничего не сказать. Вот, например, я вижу того же Джорджа Клуни  - и говорю себе без эмоций: «Красивый мужчина». Как констатацию факта. Но он не интересует меня ни капельки, я совершенно спокойно о нем говорю.

Незнакомец был не таким. У меня защемило сердце при виде его - не из-за его привлекательности и даже не из-за приключенческой атмосферы, в которой происходила наша встреча (ведь пока я не увидела его, я ждала представителя повстанцев совершенно спокойно, даже и глазом не моргнула), а потому, что я представляла себе их именно такими, как он. Всегда, с самого начала, даже и не подозревая о его существовании. Он словно сошел с картинки, отпечанной где-то в моем мозгу. Он был просто копией моей мечты о том, какие они.

Я уже достаточное количество этих ребят повидала за время своей  жизни здесь - разных возрастов, разных внешностей, разных характеров. А уж просто красивых-то мужчин - и того больше. Но ни один человек, никогда еще за все мои 30+ не был живым, ходячим олицетворением моих мечтаний.

Если честно, то я стеснялась на него даже взглянуть. Когда Дермот представил меня ему (его имя мне никто так и не сказал), я буквально заставила себя поднять на него глаза.

У незнакомца были густые черные брови, почти сросшиеся на переносице, голубые глаза с небольшими морщинками вокруг них, как у Дина Рида, черные с сединой короткие волосы, овальное бледное лицо и ослепительно белые зубы. У меня с первой же секунды возникло такое чувство, словно я знала его всю свою сознательную жизнь.

Я тряхнула головой, стараясь прогнать наваждение. В конце концов, я здесь не для того, чтобы им любоваться, а по делу. В руки я себя взяла быстро - и довольно успешно, но говорить с ним мне было приятно. Так приятно, что вот так бы сидела и слушала, слушала бы его - часами.

Незнакомец сказал, что сейчас нам надо назначить с ним следующую встречу, а уж тогда он мне расскажет, что им нужно. Что сегодня нас с ним только познакомили, чтобы мы оба знали, как мы выглядим.

- Давайте встретимся месяца через два в Дублине, - сказал он, - К тому времени и нам будет яснее, что нам надо. У Вас есть на примете в Дублине какое-нибудь место для встречи?

Я начала лихорадочно соображать - и вспомнила одно малюсенькое кафе неподалеку от парка. Я не помнила его названия, но подробно описала, где оно находится и как выглядит.

На том и порешили. Незнакомец сказал мне, что делать в том случае, если мы по какой бы то ни было причине разминемся (всегда должен быть план «Б»), пожал мне руку, сказал:

- Увидимся через два месяца,-  встал и быстро пошел к двери, не допив даже свой кофе.

- Расходиться будем по одному, - сказал Дермот,  - Сейчас подождем минут пять, потом пойду я, а потом уже ты.

Я была рада, что смогу возвращаться домой без сопровождения Дермота - мне необходимо было привести свои мысли в порядок.

«В конце концов, нет ничего страшного в том, что он мне понравился», - убеждала я себя по дороге домой. -»Ведь гораздо приятнее работать с человеком, который тебе по душе».

Но это был крик утопающего.

В тот день Дермот, подобно Лжедмитрию, с полным правом мог сказать себе: «С таким трудом устроенное счастье я, может быть, навеки погубил... Что сделал я, безумец?»  Конечно, он не подозревал этого, но именно в тот день он потерял меня навсегда. А со мною случилось именно то, чего я так не хотела и боялась- я влюбилась. Даже не по уши, а сверх головы.  «И погиб казак...»

Только я еще не признавалась самой себе в этом и сопротивлялась растущему чувству, как утопающий,  до последней минуты отчаянно барахтающийся в волнах. Ведь я никогда в жизни еще не влюблялась с первого взгляда и всегда была уверена, что это глупости.

***

... -А сейчас, ребята, мы покажем вам, как ужасно, как невыносимо трудно жилось нашим бабушкам и дедушкам в военные сороковые годы! - жизнерадостно начала хорошенькая телеведущая. - Им приходилось вручную копать землю в саду и сажать вместо цветов овощи, потому что правительство велело быть самодостаточными. А еще почти ни у кого не было стиральной машины, а телевизоры были черно-белыми, и по ним совсем не было детских передач....

Действительно, кошмар какой! Я попыталась представить себе британское телевидение без еженедельных обливаний детей красками с головы до ног под всеобщий хохот и без игры, именуемой в моем детстве «швырякой» (это когда две стороны швыряют друг в друга все, что попадется под руку) - и даже зажмурилась.

Я пылесосила комнату, а британское ТВ несло обычную для него чушь. Я хотела уже его выключить, но стало интересно –  а что еще этот народ помнит о самой страшной в истории человечества войне?

Ведущая тем временем перенеслась, при помощи телемагии, в далекие сороковые.
Ей продемонстрировали, какие платья были тогда в моде, и надели на нее одно. «А что, очень удобно!» - удивилась она. Тогда ей начали делать прическу 40-х годов. «Волосы подтыкались под валик, потому что эта мода пошла от женщин, работавших на фабриках, где волосы надо было убирать», - объяснили ей ветераны. «А чем вы занимались в 40-е в свободное время? Я слышала, что тогда в моде были танцы!», - воскликнула ведущая, после чего ее без промедления стали обучать фокстроту...

Потом ей показали, как можно делать бутерброды с листьями настурции из сада, на маргарине. «А что, очень полезно для здоровья!» Бедняжка пришла в ужас от военного рациона: «Представляете, ребята, в день на ребенка полагалось всего пол-плитки шоколада (на экране появились здоровые пол-плитки)!! Да я за один присест сьедаю больше!»

А еще оказалось, что во время войны «было трудно купить бананы»... И как это только бедняжки англичане вообще в ней выжили, не говоря уже о том, что это именно они победили?

«...В общем, мне в 40-х понравилось!» -подвела итоги ведущая с жизнерадостной улыбкой. – «Вот только огород лопаткой копать было как-то не очень...»

Жаль, что эту программу не видели те, кто пережил ленинградскую блокаду.
Или находился в годы войны, например, на оккупированной территории Белоруссии.
Или та пожилая женщина, которая по-простому, без прикрас, без тени жалости к себе и без ненависти ко всем вообще немцам (которая культивируется исподтишка в британских детях), рассказывала мне в нашей электричке о том, как ее мать вместе с ними, совсем маленькими тогда детьми, выгнали из дома в 30-и градусный мороз в лес остановившиеся у них в селе немцы...

... «...Как говорил великий Песталоцци...»- помните советского капитана корабля в исполнении Алексея Грибова в фильме «Полосатый рейс»? Да, советские капитаны читали Песталоцци, а советские школьники знали назубок столицы всех стран мира. А вот британская телезвезда Натали Кассиди, известная всей стране исполнением роли Сони в мыльной опере «Ист-эндцы», оказывается, не знает, чем. именно занимался Архимед, когда закричал «Эврика!»

А чем, по-вашему, он мог заниматься в ванной?  Пузыри пускать?

Но она, видимо, не знает и того, что он находился в ванной. По-моему, я знала это еще до школы. Из киножурнала «Хочу все знать». Интересно, в британских школах вообще бывают уроки физики? Или в понятие «science» физика не входит? На уроках истории, оказывается, «непропорционально много времени отводится рассказам о Гитлере» (добавим от себя - и о холокосте, как будто фашисты больше никого не уничтожали!). Видимо, для того, чтобы не было нужды рассказывать о своем собственном колониальном прошлом? Детей в здешних школах, оказывается, ежедневно выводят на всеобщую школьную линейку для «дневной молитвы»... А еще многие англичане мечтают вернуть в школах порку, потому что уверены, что без этого дисциплины на уроках ну просто никак не может быть!

Как насчет того, чтобы вернуть в школу уроки физики и географии? Ну хотя бы для начала...
 
...Хочется, ну ой как хочется верить еще многим нашим соотечественникам, что где-то далеко, за морями, за горами, живут люди, которые на порядок выше и благороднее нас, «псов смердячих»! Что, так сказать, есть, есть высший суд, на рассмотрение которого можно и даже нужно предоставить все, что у нас не так, «как должно быть в цивилизованном мире». А где могут находиться на нашей планете такие высшего порядка благородные существа? Естественно, только лишь на технологически развитом Западе. Не в Африке же?

Я именую это психическое заболевание «синдромом Сахарова». Страдают им зачастую люди, испытывающие самые лучшие побуждения.  Но я не разделяю их телячьего восторга по поводу «прекрасных» («благополучных, богатых и красивых») западных «сверхчеловеков», которые, в отличие от «россиян-расистов», «глубоко и искренне» сочувствуют жертвам войны в Чечне.

А ведь в Ираке и в Афганистане - тоже просто дети, просто матери. Но почему-то мысли о них не мешают спать по ночам вашим «сверхчеловекам» И неужели вы всерьез полагаете, что они так страдают за чеченские жертвы, что после этого «не знают, как им жить дальше» (это одна наша журналистка так написала!) ? Перестали есть гамбургеры и рыбу с картошкой, бедняжки, и скопом подались в ряды правозащитников (которым, кстати, тоже за их гневный пыл в адрес неугодных стран весьма хорошо платят)?

Это же обыкновенная дежурная вежливость, голубчики вы мои. Вы же уже не маленькие, неужели вы этого действительно не видите? Мне тоже на каждом шагу попадаются на Западе люди, которые с ходу в карьер начинают говорить мне, как им жалко моряков-подводников с «Курска» или замерзающих в Москве бомжей. Правда, потом у большинства из них все это почему-то сводится к «Это все ваш президент! Вот если бы он разрешил Западу вмешаться в это дело, то…».

Не нужна мне их жалость.

Академика Сахарова можно понять: его за границу никогда не выпускали, вот он и размечтался о том, какие, должно быть, высшего порядка, глубоко моральные и духовные существа там обитают. Но сегодняшние-то россияне, так сказать, имеют свободу передвижения («так сказать», - потому что кто-то ее имеет, а большинство к родным в ставшую вдруг «заграницей» соседнюю республику себе не всякий раз может позволить поехать). Во всяком случае, имеющие американских и прочим цивилизованных друзей-то уж точно такой свободой воспользовались. И неужели вы не видите ничего дальше затмивших ваши очи ясные магазинных витрин?

В Северной Ирландии теперь уже практически ежедневно избивают, поджигают, взрывают в домах рабочих-мигрантов. Нет, не таджиков, конечно, а литовцев, латышей, поляков, украинцев. Самых, так сказать, что ни на есть «белых» (во всяком случае, по их собственному мнению). Но и африканцам, и филиппинским медсестрам достается. Кто-нибудь из российских журналистов написал об этом?

А вот какие представления бытуют  среди цивилизованных ирландцев о представителях других народов: «Они все держат по 5-10 змей дома и пьют их кровь», «У восточных европейцев традицией является плевание на землю», «чернокожие здесь хотят жить, как паразиты, коварно используя добрую ирландскую натуру. Как только они здесь поселятся, их невозможно будет выгнать, потому что они все на одно лицо и все пользуются одним и тем же паспортом» (взято из дневника дублинской организации «Жители против расизма»).

Как, хорошо? На порядок выше российских бритоголовых, правда?...

У нас в деревне в этом отношении тоже был не сахар. Иногда, прости господи, я почти радовалась, что Лиза никогда не пойдет в здешнюю обыкновенную школу, не столкнется с местными девицами-оторвами, и что даже если ее и будут дразнить, она этого не поймет. А вот каково другим приходится?...

****
...Этого парня я впервые увидела сидящим на крыше моего сарая и сначала не поверила своим глазам. Гибкий африканский подросток, грациозный как молодая лань, с копной тонких косичек, - откуда он здесь, в глухой североирландской деревне, резвящийся под лучами никогда не греющего здешнего солнца?

Парень заметил, что я смотрю на него в окно – и сиганул с крыши сарая на соседскую, а оттуда – на следующую, задорно мне улыбаясь. Я почти мысленно сравнила его с Маугли – с такой ловкостью он прыгал, - но вовремя сдержалась, ибо знаю, что подобные сравнения воспринялись бы африканцами как расистские.

Они назойливо всплывают в голове: дома мы, собственно, никогда о таких вещах не задумывались, да и трудно себе представить, как себя чувствует другой человек, на чьем месте мы никогда не окажемся. Но сейчас, после многих лет, проведенных среди чернокожей общины, я вскакиваю от возмущения, когда пересматриваю, например, старую серию “Ну погоди!” – с чернокожими зайцами-дикарями, разбивающими копьями цветной телевизор и намеревающимися съесть Волка, поджарив его на костре, от чего их с легкостью отвлекает наш отечественный, “белый” и “болеe умный” Заяц, начиная танцевать модную в то время у нас ламбаду. Как и положено дикарям, черные зайцы, нарисованные в стиле английской колониaлистской карикатуры викториaнских времен, - с толстенными губами и носами и в набедренных повязках, - легко отвлекаются от своей цели, так как очень любят повеселиться. А отечественный Заяц доблестно спасает такого же “белого”, как и он сам, отечественного хищника… Как можно удивляться, что воспитанные на таких мультфильмах россияне потом при общении, например, с африканскими студентами грубо заявляют им, причем искренне веря в свои слова, что те “только что слезли с дерева”? 

Откуда у авторов советских детских мультфильмов-то взялось такое расистское подсознание? Неужели все идет со времен тех классических детских книжек, что мы читаем, - о дикаре Пятнице, о Маугли, о дяде Томе, о рабах в “15-лeтнем капитане”? Но ведь надо же учитывать и то, кем они были написаны, и в какое время!

Оказывается, колониaльный расизм западной “культуры” сидит в нас самих без того, чтo мы это осознаем. Не отсюда ли – и глубокая, ни на каких фактах не основанная вера в то, что Запад – это “цивилизация”, что “Запад нам поможет”, что Запад может стать каким-то высшим моральным судьей того, что происходит в нашей стране, что ему можно жаловаться на нарушение каких-то прав каких-то людей? 

Эта вера, которая привела нас к катастрофе, и от которой многие россияне так до сих пор и не избавились. Они считают западную “цивилизованность “и “дикость” всего остального мира какой-то само собой разумеющейся аксиомой, - но когда начинаешь расспрашивать их, откуда такие убеждения берутся, то они чаще всего и сами не могут толком объяснить. Так не в этих ли книжках все-таки дело? Не в том, что мы поверили западной саморекламе, приняв её за чистую монету?

Все эти мысли быстро промелькнули у меня в голове, пока парнишка прыгал по крышам. Вид у него при этом был достаточно вызывающий. А соседи косились из-за занавесок и украдкой осуждающе качали головами…

Потом уже мы с ним познакомились. Благодаря нигерийцу Чинеду, живущему в Белфасте, который решил создать собственную организацию для чернoкожей молодежи в Северной Ирландии и их родителей. Чинеду, серьезный и ответственный мужчина, взял своего рода шефство над этим парнем. 

Его звали Виктор, и я про себя сразу прозвала его просто Витей. Мама не справлялась c ним. Сын кенийки и местного уроженца-протестанта, Виктор родился и вырос в Кении и приехал сюда только, когда ему уже было 11 лет. Отец вскоре умер. Мать, работавшая в Кении туристском секторе, устроилась на работу в белфаcтский аэропорт, за 2 часа езды от дома, и работала не покладая рук: кроме Виктора, у неё былo ещё 4 детей, двое из которых остались в Кении с родными потому, что она не могла бы их всех здесь прокормить. Она чувствовала себя ужасно виноватой – и работала все больше и больше, чтобы накопить денег и воссоединить семью. И кто бы осудил её за это? Но Виктор оказался болеe или менее предоставлен сам себе…

Сначала его устроили в “хорошую” протестантскую школу. Но за это его стали бить местные католические мальчишки- люмпены, называя “продом”, - а в нашей деревне люмпены  составляют большинство. Мама перевела его в католическую школу, и там он быстро стал героем, особенно среди девочек, заглядывающихся на него, - но новые друзья и сами оказались хулиганами, и от него требовали того же. Вите пришлось хулиганить, чтобы “не выделяться”. Зато все первые шишки за хулиганства, конечно же, сразу сыпались на него – ибо “не выделяться” на их фоне он не мог. Слишком уж примечательная была у него по нашим местам внешность. В конце концов за озорство его “попросили” из школы. А белые хулиганы как были, так и остались в ней.

Дальше – больше. Витя стал баловаться наркотиками. К тому времени, как я с ним познакомилась, Витя уже заявлял, что все это осталось у него в прошлом. И даже вызвался писать статьи в местный журнал, объясняя ровесникам, какие бывают разные наркотики, и какой от них вред.

Ему было 16 лет. Он не производил впечатление заурядного хулигана: глаза его светились живым и глубоким умом, он был весь артистичный, музыкальный, прекрасно рисовал и мечтал стать архитектором.

- Для того, чтобы стать архитектором, тебе надо учиться. А для того, чтобы учиться, тебе надо взять себя в руки,- спокойно-настойчиво говорил ему по-отцовски Чинеду, взявший над ним шефство. - Иначе из тебя ничего не выйдет. Пойми, парень, таким, как мы, гораздо труднее доказать, на что мы способны. Для этого мы должны быть на голову выше всех, на голову больше всех работать. И если нас уже "согласились" принять в определенных сферах: например, смирились с тем, что мы - хорошие футболисты или музыканты, то до архитекторов ещё не дошло. Может, ты станешь одним из тех, кто проложит дорогу другим в этой сфере…

По сравнению со своими местными ровесниками Витя поразил меня своей начитанностью. Войдя ко мне домой, он сразу узнал Карла Маркса на стене. Да здесь взрослые не знают, кто такой Маркс, а уж куда им  до того, как он выглядит... Был знаком Вите и Ленин. Не говоря уже о том, в каких деталях знал он биографию Боба Марли! Вдумчивый, разумный парень. И вот как наперекосяк пошла его молодая жизнь из-за того, в каких условиях он оказался, и из-за того, что для большинства здешних людей  Витя - всего-навсего такой вот черный “заяц” с копьем в руке и замашками каннибала. Потому что самих этих белых дикарей – теперь уже без кавычек! -- так воспитали…

В последний раз я видела его на автовокзале. Витя не сдержался. Вернулся к плохим дружкам. Ушёл из дома. Оказался в ночлежке для бездомных в Лисбурне. Потом полицейские остановили его, когда у него в кармане был нож. «Зачем это тебе?» - спросили они, а Витя, насмотревшийся американских фильмов о Гарлеме, рисуясь, сказал: «Revenge !” И схлопотал 6 месяцев в молодежной тюрьме. Для сравнения: двух протестантских взрослых мужиков приговорили тут к 2 годам условно после того, как они вломились к кому-то ночью в дом, избили его до полусмерти, ушли, а потом вернулись еще раз, чтобы продолжить. Мотивировка судьи при вынесении приговора: «Мы дадим им условный срок, потому что они оба уважаемые члены общества (я не шучу, это его слова!), работают, и если их посадить, то им потом будет трудно вернуться к нормальной жизни»!

А их жертве к нормальной жизни будет вернуться легко?

И вообще, покажите мне хоть одного человека здесь, у которого нормальная жизнь! Да вы даже и не представляете себе, что это такое, милейшие!

Трудно жить в этом жестоком мире, который ничего от тебя хорошего не ждет и полагает, что ты рожден, чтобы стать преступником… Увидев меня как-то после этого на улице, Витя потупился и убежал.

- Нечему тут удивляться!- заявил мне один из наших здешних троцкистов.-У них вся семья такая, мамаша совсем не следила за своими детьми.

Он даже не удосужился задаться вопросом, почему так происходит, и чем живет эта семья. Для него “все и так было ясно”.  Как и для наших любителей “Ну погоди!”. Когда-то они называли меня грязными словами за то, что я ходила в кино с Саидом: им тоже “все было ясно”, порядочная девушка в кино “с обезьяной” не пошла бы…

Через некоторое время мне позвонил Чинеду.

- Я нашёл его. Он вернулся домой. Я не дам парню сойти с правильной дороги.   

Вот только не у всех же в жизни есть рядом такой наследник Макаренко…А общество продолжает ожидать oт “дикарей” “диких” поступков – и всячески подталкивать их к таковым…

****
.Время бежало быстро, как песок в песочных часах. Вы никогда не замечали, что чем старше ты становишься, тем быстрее пролетает жизнь?

Иногда от этого делается не по себе. Но я перестала бояться смерти с тех пор, как умерли моя бабуля и Тамарочка. Если на этом свете остается все меньше дорогих тебе людей, то чего ее бояться? Может, мы встретимся хотя бы на том свете? У меня не было такой прочной уверенности, как у католиков, насчет того, что он существует, но иногда так хотелось в это верить... Не может же человек исчезнуть вот так, без следа! И ведь я не попрощалась с ними, мы не договорили, не допели, многое не доделали. Тамарочка перед тем, как умереть, говорят, сказала с глубоким вздохом: «Так не хочется мне от вас уходить...» Ей было 93 года.

А вдруг на том свете и Лиза будет нормальной и сможет разговаривать? Как бы это было здорово! Она бы рассказала мне все, что у нее накопилось рассказать за эти годы. И чем она, может быть, была недовольна, а мы не знали, и чего ей хотелось, а не получилось в жизни пережить...

Вот только думать о том, что будет с ней, когда меня не станет, было страшно. По-настоящему надо бы мне родить еще ребенка, чтобы она не осталась одна. Нет ничего страшее приютов, больниц и домов престарелых. Неважно, какими бы комфортабельными материально они не выглядели.

Но мне не хотелось больше детей. По крайней мере, не хотелось, пока я не встретила того донегальского незнакомца. Теперь же я начинала задумываться об этом все чаще. Может быть, это было возрастное. Но как было бы хорошо, если бы у меня был сынок, который напоминал бы мне о нем! Похожий на него. После того, как мы расстались с Сонни, я поклялась себе, что если у меня еще хоть когда-нибудь будут дети, я ни за что не скажу о своей беременности их отцу и исчезну из его жизни прежде, чем он успеет что-либо сообразить сам. Вот до какой степени исковеркала жизнь мои представления о семейном счастье...

****
... Как им было остаться неисковерканными?

После того, как я вернулась в том году из Ирландии, состоялось первое судебное заседание. Не могу сказать, чтобы я очень нервничала, потому что знала, как советские бойцы в годы войны – «наше дело правое». А раз так, то мы обязательно победим. Ведь речь-то шла не обо мне. Не о моих «правах. О том, что Лиза была еще совсем маленькой девочкой, и ей была нужна мама. Мама, которая всегда до этого была с ней рядом. А разве речь не идет прежде всего о том, что нужно ребенку, а не о правах на него человека, который сам все равно за ней ухаживать не будет, а скинет ее на своих родственников? Хотя бы он даже трижды был ее отцом. Однозначно.

Права матери и ребенка были в СССР совершенно святым делом. Если мать не была совсем уж законченной пьяницей (о наркоманах мы тогда и слыхом не слыхивали!), никому, никогда, никакому суду даже в голову не взбрело бы отрывать ребенка от мамы. Будь его отец хоть генералом, хоть партийным секретарем, хоть кем. И это правильно - не потому что мать «имеет больше прав», а потому что ребенку она нужнее. Вдумайтесь, ведь даже наше первое слово в нашей жизни  в 99,9% случаев  - «мама», а не «папа» и даже не «баба» (бабушка).

Но в капиталистическом мире ничего святого, как нам теперь уже известно, нет. И быть не может по определению: верующий человек напомнил бы вам тут цитату из библии о том, что нельзя одновременно поклоняться богу и золотому тельцу. А именно последний и является всеобщим капиталистическим божеством.

Нет, на Западе, конечно, дело не обстоит так «примитивно», как сейчас у нас, когда папа-денежный мешок просто-напросто покупает себе в суде ребенка «с потрохами», отбросив его мать в сторону как использованный одноразовый живой инкубатор, а потом нанимает ему с десяток нянек и гувернанток- и всерьез еще думает потом,- видимо, на пару с подсчитывающим «гонорар» судьей, -что такой ребенок «ни в чем не будет нуждаться» (именно так мотивирует отечественный суд свои подобные решения!). И Сонни не был «денежным мешком». Но на Западе с его прямолинейно-формальным  подходом к «равноправию» (почему-то вот только о нем не вспоминают, когда платят женщинам зарплату!) и в этой сфере с недавних пор решили права мужчины и женщины «уравнять», выплеснув при этом ребенка и его нужды из таза вместе с водой...

О ребенке на самом деле никто не думает - хотя на словах и провозглашается, что его интересы - превыше всего. Если бы действительно думали о нем, то поняли бы, что это единственная сфера,  в которой женщины и мужчины от природы «не равны» и равными никогда быть не могут - потому что они разные. И в отношении ребенка у них разные функции. Тут я двумя руками готова подписаться под словами полковника Каддафи - тем, что он пишет о женщинах в своей «Зеленой Книге». Для этого не надо быть мусульманином – для этого достаточно просто голову иметь на плечах, а не сосновую шишку.  Запад же отнял у женщины одну-единственную привилегию, которая была у нее по здешней жизни – причем данную ей самой природой. Право спокойно растить своих детей. Without harassment как здесь модно говорить. Насильно зачастую заставляя отдавать ребенка в определенные дни недели фактически любому отцу - даже с неустоявшейся психикой (но не больному официально), даже стремящемуся только к тому, чтобы отомстить любой ценой бывшей жене, пусть  ценой жизни ребенка и своей собственной жизни. И потому в западных газетах мы читаем чуть ли не ежедневно об отцах, которые убивают своих детей и кончают жизнь самоубийством (ну, последнее, правда, не всегда!) во время таких свиданий. Причем нам предлагается еще чуть ли не пожалеть этих махровых эгоистов! Ах, он якобы ребенка так любил, что не мог с ним расстаться! Если бы он любил его, он бы никогда не поднял на него руку.

Если я чувствую, что моему ребенку грозит опасность, то никто - никакой суд на свете -- не сможет заставить меня этой опасности ребенка подвергнуть, только для того, чтобы «удовлетворить права другой стороны». Даже под угрозой тюремного заключения.  Потому что ребенок - это не вещь, не «совместно нажитое имущество», это маленький беззащитный человечек.

Но суду нет до этого дела. Нет дела до его беззащитности.  Капиталистический суд рассматривает ребенка именно в качестве нажитого имущества, которое надо поделить «по справедливости». Для такого суда главное - соблюдать букву закона и те самые пресловутые «равные права». А в результате лишенным всех прав оказывается-то как раз именно малыш... Скольких детей тут я знаю, которые обливаются горькими слезами каждый раз, когда наступает день , когда их положено «передать другой стороне по графику»! (Я, конечно, не утверждаю, что все отцы никуда не годятся; но защиты от таких Отелло, как Сонни, здешний суд ни ребенку, ни матери не дает, а таких мстительных папаш  ого-го сколько, причем среди людей всех национальностей! Для них главное не ребенок и даже не видеть ребенка регулярно, а «поставить на место» посмевшую  уйти от них бывшую жену).

И  потому я не испытываю ничего, кроме гадливости, к папашам из организации «Отцы за правосудие», лазающим по крышам и столбам переодетыми под Супермена и прочих американских идиотов. Уже само их неадекватное это поведение определенно свидетельствует, что такие папаши опасны для ребенка. Они зациклены только на своих собственных правах, на права и нужды последнего им глубоко наплевать. А ведь для ребенка главное – спокойствие и чувство защищенности...

Когда Сонни со своим адвокатом появился в тот день в суде, я чуть было не улыбнулась комичности ситуации: он со своим голландским адвокатом-блондинкой и я - со своим, темнокожей суринамкой. В другое время я, наверное, даже бы улыбнулась, но только не сейчас.

Я впервые увидела Сонни с того злополучного дня. Он не смотрел на меня, и лицо у него было холодное. За все время заседания мы не перекинулись ни словом. Но у меня даже никакой злобы в душе не было – одна только боль.Сонни, Сонни, что же ты наделал, какую ты кашу заварил... Я сидела, выслушивала выдвигаемые в мой адрес обвинения («у нее подгорела рисовая каша на плите, потому что она ее забыла снять, и я поэтому считаю, что оставлять ребенка с ней небезопасно») - без эмоций, в общем-то, выслушивала, потому что я уже знала обо всех них заранее - и ждала, когда мой адвокат встанет и произнесет в мою защиту пламенную речь. Ведь в разговорах со мной она была полна благородного негодования и именно такие речи произносила. Но тут она словно язык проглотила:  только сказала, что приобщила к досье все документы, показывавшие, как плохо Сонни со мной обращался, а на вопрос судьи «У вас есть еще что сказать?» сказала лишь одну фразу:

- Мефрау всегда ухаживала за ребенком сама.

И все.

Честно говоря, я была немного разочарована. Но общей картины дела ее выступление, по-моему, все-таки не меняло.

Судья, естественно, сказал, что ему надо подумать, и что он сообщит нам свое решение.  И мы покинули зал.

Я не могла после этого сидеть на месте спокойно. Маялась в Амстердаме у Катарины: она была днем на работе, а мне надо было постоянно с кем-нибудь говорить... Живая душа мне рядом была нужна.

А тут еще подходила защита диплома! Не знаю, как я смогла это сделать, но я дописала его вовремя и даже защитила на «восьмерку» (в Голландии 10-балльная система, причем 6 - это вроде нашей «тройки», а 9 и 10 ставятся очень редко. 8 - это вроде четверки с плюсом. И средний балл у меня, к слову, оказался выше, чем у голландского наследного принца Виллема-Александера!)

После этого я уехала на несколько дней к Адинде и Хендрику в Твенте. У них было тихо, спокойно. Так спокойно, что даже когда я хотела показать им на видео свой любимый фильм о Майкле Коллинзе, им он показался чересчур жестоким. Не люди, а просто голуби мира! Таких сейчас уже не осталось.

Телефонный звонок моего адвоката застал меня там, у них, солнечным летним утром, когда, казалось бы, надо жиь и радоваться.

- Ну, Евгения, приготовьтесь, зачитываю Вам решение суда, - сказала она в трубку каким-то излишне официальным голосом. Но я тогда еще не научилась по тону людей определять, что именно они собираются сказать.

Мне хотелось только одного - чтобы все это побыстрее кончилось. Чтобы Лиза снова была со мной. Я  бы, наверное, гладила ее и целовала целый день напролет и не отпускала бы от себя ни на шаг. И непременно увезла бы далеко-далеко, туда, где никто, никакая сила нас больше не разлучит. Конечно, я не призналась бы в этом никому, даже своему адвокату, но если раньше я искренне хотела, чтобы Сонни и Лиза виделись после нашего с ним развода как можно чаще, то теперь я просто-напросто боялась его. Боялась за нее.

По мере того, как она читала, и я старалась вникнуть в юридический жаргон, сердце мое словно все крепче и крепче сжимала чья-то холодная рука.

Судья решил, что дело слишком сложное, и что надо подключить к нему Совет по охране детей (это голландский орган опеки), который и должен будет решить, кто из нас более пригодный для Лизы родитель. Проще говоря, он не захотел брать на себя ответственность за принятие решения и свалил его на плечи других. Но для меня главным было не это, а то, что было написано дальше -  «в период пока Совет будет выносить свое решение, ситуацию оставить такой, как она есть на сегодня, оставив ребенка с отцом». Иными словами, might is right, у кого сила, тот и прав, и если бы я увезла и спрятала ее от Сонни первой, то она осталась бы со мной, а суд бы только это подтвердил. И неважно, что маленькая девочка где-то там плачет по ночам в подушку и зовет маму...

Это был единственный случай в моей жизни, когда я так отреагировала на страшную новость: опустилась на пол прямо у телефона и закричала по-звериному. Раньше я видела такое только в фильмах, когда его героиням приносили похоронку, и на это было очень неприятно смотреть, но сейчас я даже не думала, приятно там кому-либо на меня смотреть или нет. Горе просто было выше моих сил, оно клокотало внутри меня и требовало выхода наружу.

Я с трудом проглотила крик и спросила в отчаянии адвоката, что же теперь будет и что делать. Она, еще неделю назад, так эмоционально возмущавшаяся поступком Сонни, ответила мне совершенно невозмутимо и даже равнодушно:

- Не знаю. Пока Совет даже возьмется за это дело, это может много месяцев занять. Тем более, что сейчас лето, и у всех отпуска. Но хочу Вас предупредить - чем дольше ребенок останется с ним, тем больше шансов, что его с отцом так и оставят. Чтобы не менять ситуацию и ребенка лишний раз не травмировать.

Вот так.

И у меня вдруг высохли все слезы, и крик куда-то пропал. А осталась только одна холодная злость. И решимость: нет, не бывать этому. Ни за что.

Я позвонила Петре и попросила у нее совета -она была такая трезвая, практичная и знала своих людей и систему гораздо лучше меня.

- У тебя просто паршивый адвокат!- без обиняков сказала Петра, - И это все аргументы, что она привела на суде? Негусто. Сиди спокойно, я сейчас буду звонить, узнаю, где у нас в городе можно найти по-настоящему хорошего адвоката по разводам и тебе перезвоню.

Через полчаса она действительно перезвонила мне и дала телефон адвоката - женщины с немецкой фамилией. А вот имени ее я так никогда и не узнала. Я тут же позвонила ее секретарю и изложила еы ситуацию.

- Приезжайте к нам сегодня же, - участливо сказала секретарь, - Привозите с собой свое дело.

И я начала собирать свои вещи. Но сначала перезвонила первому своему адвокату и сказала ей, что решила отказаться от ее услуг и прошу передать мне документы, которые у нее есть.  Нельзя сказать, чтобы она была от этого в восторге, но у нее не было выбора.

Когда я так закричала у телефона, Адинда и Хендрик очень перепугались. А потом, глядя на мои слезы и слушая мои переговоры с адвокатами, Хендрик не выдержал, подошел ко мне и сказал:

- Женя, слушай, мы решили... Если тебе будет надо... Ты только довези девочку сюда, а я отвезу тебя с ней на машине в Германию, и вы улетите оттуда в Россию. Только тогда уже тебе нельзя будет сюда возвращаться/

«Возвращаться в Голландию? Да вы дайте нам только вырваться отсюда - и ноги моей больше в этой стране не будет! /»- подумала я.

Зная робких и законопослушных голландцев, я была глубоко этим предложением тронута. Могу себе представить, чего Хендрику стоило на такое решиться. Но, во-первых, для этого еще сначала надо было до Лизы добраться, а во-вторых, как справедливо заметила Адинда, сначала еще надо было попробовать, можно ли воссоединиться с ней законным путем. И только уж если совсем не будет другого выхода... Это был запасной вариант. Меня утешало, что он у меня хотя бы есть.

Расставаясь, я повисла на шее и Адинды и у Хендрика. Когда я действительно оказалась в беде, голландцы показали мне, что они тоже способны на настоящую дружбу.

Новый адвокат оказалась очень милой женщиной - вроде бы мягкой, женственной, и в то же время когда речь заходила о делах, твердой и никогда не теряющей головы. У нее был большой опыт в примирении разводящихся пар, и она спросила меня сначала, не хочу ли я примирения с Сонни. Я объяснила ей, почему у нас это не получится, даже если бы я того и хотела. Она не стала спорить.

- Есть некоторые люди, с которыми, к сожалению, примирение не получится. Мне просто хотелось знать Вашу точку зрения на то, почему это не сработает в Вашем случае. На мой взгляд, убедительно. Человек с доминантным характером – да, бывают такие...Я буду нажимать на Совет, чтобы они быстрее начали рассмотрение Вашего дела, напирая на то, что маленький ребенок уже несколько месяцев разлучен с матерью.

Поговорив с ней, я поняла, что прежний мой адвокат так плохо выступила в суде потому, что ее захлестывали эмоции. И что новый мой адвокат никогда не даст своим эмоциям волю, а будет лишь приводить неоспоримые аргументы. Может быть, и такие, которые могли бы разжалобить судью, но ни в коем случае не агрессивные. Не такие, как в американских судах, когда лыуди льют друг на друга ведрами жуткую грязь. Это был голландский подход к делу: без брождений вокруг и около, по существу, по сути вопроса. С поиском его решения, а не просто ради того, чтобы сказать : «Сам дурак!»

Поговорив с ней, я успокоилась - так, что меня не смог выбить из колеи даже телефонный звонок Сонни (он знал теперь, что я живу у Катарины). Я попыталась было говорить с ним по-человечески, но оказалось, что звонил он лишь для того, чтобы лишний  раз ткнуть меня носом в грязь - сначала он по-садистски дал мне вволю наслушаться на щебетание Лизы где-то на заднем плане (говорить с ней он мне, естественно, не дал!), а потом сказал довольно:

- Что, помогли тебе твои друзья? Так-то вот...Ишь чего придумали, ze hebben mij als kwaadaardige Antillaan afgeschilderd ! Этот номер вам не пройдет!

И повесил трубку. Он по-прежнему думал только об одном себе...

Но я не пала-таки духом. Чтобы не сидеть дома и не жаловаться Катарине на жизнь, я нашла себе временную работу - в дистрибуционном центре в Сассенхейме- и ездила туда каждое утро на поезде и на автобусе. Работа не только приносила деньги, но и не давала мне потонуть в собственных чувствах и совсем потерять голову. Этого я себе позволить не могла.

...На стене Катарининой кухни висит маленькая зеленая доска, на которой можно мелом писать себе памятки. Я написала на ней по-русски: «Лиза, я тебя верну!» И каждое утро, вставая, смотрела на эту надпись... Она придавала мне сил.


***
Время по-прежнему шло,  и в моей ирландской жизни происходили разные истории - веселые и не очень. История с шашлыками у Майкла, например,  долго еще веселила меня. Хотя вообще-то грустно, когда сталкиваешься с примитивом.

..."На закате ходит парень возле дома моего…" - поeтся в песне. Вот так же и Майкл. Только, в отличие от героини песни, я этого по-честному совершенно не замечала, до тех самых пор, пока на факт глядения Майкла на мои окна не обратила мое внимание его сестра.

- Почему бы тебе не пойти в ресторан с моим братом? - как-то совершенно для меня неожиданно предложила она. -Он у нас симпатичный, с хорошей работой, с собственным домом, с машиной. И настоящий джентльмен -  накормит тебя ужином и культурно отвезет домой, безо всяких там вольностей…

Она говорила все это заученным тоном и как бы слегка даже через силу, - так, что мне стало понятно: это он, Майкл, видимо, надоедал ей каждые выходные, когда он приходил к ней в гости, со своими просьбами познакомить его со мной.

К её удивлению, это описание его не вызвало у меня большого взрыва энтузиазма. . Мне оно напомнило разговор с возвращавшимся из отпуска в Шотландии литовцeм, с которым мы оказались соседями по автобусу. К концу путешествия литовец пришeл к выводу, что я - "настоящая леди", и от души пожелал мне "встретить настоящeго, крутого нового русского, чтобы с деньгами и все при нем…"

Глаза его полeзли на лоб, когда у меня совершенно искренне и спонтанно вырвалось:

- Да что Вы, зачем же мне новый русский? Ведь с ним даже и поговорить-то будет не о чeм!

 Как? Да разве муж нужен для того, чтобы с ним разговаривать?  Этого он так и не понял…   

Я продолжала игнорировать Майкла - не с каким-то злорадством после того, как мне открыли, что я ему нравлюсь,  а просто потому, что он действительно не вы зывал у меня интереса, -  и впервые заговорила с ним только год спустя. Когда  его сестра взяла меня с собой на устраиваемые им ежегодно в собственном саду  шашлыки, на которые он приглашал целую кучу народу, в основном всяких "нужных" ему людей.

Для Майкла очень был важен его статус в обществе. Для этого он и всяким благотворительным организациям помогал (не без возмещения собственных расходов на них, конечно).

Майкл во всем любил, по-видимому, размах. Сад его был заставлен целой толпой ка ких-то псевдоантичных статуй и фонтанчиков, для приглашенных музыкантов он взял напрокат огромную зеленую палатку, а приглашенных оказалось человек 150, не меньше. В углу сада, согнувшись, колдовал над шашлыками его брат Падди, длинный, тощий,  с саркастическим чувством юмора - совсем не такой удачливый, как Майкл - не имеющий в свои 40 лет ни дома, ни машины, ни солидной работы, зато мастер на все руки. Майкл обычно нанимал его на всякие работы, к которым сам он не знал с какой стороны  подойти: выкосить сенокосилкой двор (в руках у Майкла косилка непременно асякий раз ломалась), выкрасить забор, пожарить шашлыки на 150 человек (в прошлой своей жизни Падди был шеф-поваром в ресторане, но умел он практически все).

Увидев меня, Майкл просиял. А у меня стало кисло во рту, как от простокваши. Но пришлось и мне криво улыбнуться. Впрочем, настроение мое быстро улучшилось, - как только Майкл решил продемонстрировать мне свой дом. Делал он это с напыщeнной гордостью, надувшись от нее, как болотная лягушка, и , видимо, ожидая, что я упаду прямо на пороге в обморок от такой роскоши.

В обморок я действительно чуть не упала. И действительно, прямо на пороге. Но только не от восхищения, как ожидал того Майкл, а от хохота.

Майкл решил продемонстрировать мне свою спальню, позавидовать которой могла бы людоедка Эллочка: хищно-бордовые стены, люстра с канделябрами в стиле не то рококо, не то барокко, тигровой расцветки одеяла, столик с ангелочками  - и висящий под потолком в углу посреди всего этого псевдоцарского великолепия телевизор с огромным пультом дистанционного управления на самом видном месте на пуховой подушке, чтобы хозяину далеко не тянуться….

Согнувшись пополам от еле сдерживаемого хохота, я бочком выползла за дверь. Но Майкл так ничего и не заметил. Он слишком был доволeн собой для этого.

-Ну как, нравится?  - спросил он меня.

-Красивый шкафчик встроен в стену,- сказала я честно, чтобы не обидеть его, вдаваясь в другие детали.

- Это Падди для меня встроил, - кивнул он головой на брата, который, уже закончив готовить еду для 150 гостей, скромно притулился на кухне на стульчике с куском мяса на  тарелке. Я взглянула на Падди - и неожиданно увидела, что глаза его смеются за толстыми стеклами очков: в отличие от Майкла, он все понимал и видел. Мы оба, не сговариваясь, громко фыркнули. Но Майкл даже и этого не слышал. Он поглощал вкусное, приготовленное Падди,  мясо и   токовал, как тетерев, демонстрируя мне свои развешанные по стенкам дипломы кулинарного училища.

Майкл был дипломированным пекарем.  Как-то, проходя мимо дома своей сестры, он заметил меня в саду с книжкой в руках.

- Читаете?  - спросил он.

 -Читаю.

- А вот мне книжки не нужны. У меня ремесло есть, - сказал он с таким видом, словно его за это надо носить на руках.

В другой раз мне надо было подъехать на ферму в горах - забрать у хозяев себе котенка.

- Майкл подвезет тебя, - обрадовалась его сестра, - Будешь искать себе парня, - обязательно выбирай такого, чтоб был с машиной! Это я не о Майкле, это я вообще…

 Нужно ли говорить, что вместо фермы Джо повез меня мимо своего дома :

- Только покажу, какие я новые окна себе вставил…

В саду терпеливый Падди косил траву. Он весело помахал нам рукой.

-Ну, и как Вам мои окна? - спросил с надеждой на мое выражение восторга Майкл.

- Ничего себе окна. Нормальные. Так мы вроде бы на ферму собирались…?

 Конечно, ту ферму мы в тот день так и не нашли, хотя Майкл спрашивал о ней у всех окрестных соседей. Пришлось мнe на следующий день самой брать такси. И она оказалась совсем неподалеку – Майкл проехал мимо поворота к ней дважды… Видимо, все думал, что бы ещё мне такое продемонстрировать.

Через месяц Майкл вставил в окна решетки. И долго и занудно рассказывал всем, сколько они ему стоили, ожидая, что от этого его очень зауважают.

А ещё через месяц его уволили с работы. Это было большим ударом по его гордости. Я долго не видела его после этого.

- Ну, как там Майкл? - спросила я как-то у его сестры, когда говорить уже больше было не о чем. Она вздохнула.

- Как? Все так же, хочет жить на широкую ногу, а  средства теперь не позволяют. Вот он и лезет в долги, как в петлю. Недавно распотрошил сберегательную книжку нашей сестры, которую она оставила ему на сохран, пока сама уехала в Австралию. Я говорю ему: "Как обратно-то платить будешь?", а он - "Не волнуйся, сестра, деньги у меня есть. Вот перезаложу свой  дом…"

- А работа как же? Ищет новую?

-И не думает. Он говорит: я теперь лучше в судомойки пойду, чем. буду работать по специальности! А так пекари везде нужны, ты же знаешь… Он у нас в свое время даже в Швейцарии в пекарне работал!

-А шашлыки?

- А шашлыки он продолжает устраивать - нельзя же упасть лицом в грязь перед знакомыми! Сколько бы это ни стоило. Тем более, что всю работу все равно берeт на себя Падди…

Я вспомнила близорукие, смешливые глаза Падди - и его быстро мелькающие в работе руки, его никогда не отдыхающую, ни минуту не сидящую на месте долговязую фигуру в потертых джинсах, кепочке и одной и той же футболке в любую погоду. Вспомнила - и спросила в шутку :

- А Падди у вас , случаем, не свободен?

Плевать, что у него нет машины и дома с античным садом и королевской спальнeй с телевизором "Сони"!…

***

...Как-то вскоре после тех злосчастных шашлыков моя знакомая француженка Вероник, которая возглавляет в Белфасте группу, посещающую в тюрьме соискателей на звание политического беженца (помните еще Бориса?), позвала меня с собой  в тюрьму Магаберри: туда угодил русский парень из Латвии, и ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь на родном языке.

Вообще-то сажать в тюрьму кандидатов в беженцы не полагается. Ведь попросить убежища – это не преступление. Но это в других странах, а в нашем гадюшнике... Тюремное заключение – это то, что североирландским блюстителям порядка хорошо понятно. К этому им не привыкать, по этой части они – настоящие эксперты. Такие эксперты, что об их обращении с политзаключенными даже художественные фильмы снимают. Не говоря уже о многотысячных штрафах, которые им пришлось выплатить узникам местных гулагов за жестокое обращение с последними… 

Сказать, что в Северной Ирландии за решетку отправляют всех “азилянтов” , было бы неправдой. Но их число значительно. Причем никогда нельзя угадать заранее, позволят ли тебе жить на свободе (как уже описанному мной прохиндею Косте) или нет. За решетку тут попадают многие – даже американцы и южные африканцы. Что уж говорить о нашем брате – румынах, русских, украинцах, латышах и так далее…
 
Вот так оказался там, где “без окон, без дверей, полна горница людей” и Коля – русский из Латвии. По его мнению, он сам виноват в этом:  ошибся, не знал, что после отказа в политическом убежище нужно сразу подавать на аппеляцию, запаниковал и уехал в Лондон, чтобы его не депортировали. А когда ему объяснили его права, и он вернулся в Белфаст подавать на аппеляцию, его – на всякий случай, чтобы не шлялся по “Великой” Британии - посадили за решетку…  Превентивно, как говорит большой друг свободы и демократии мистер Буш.

Самого главного североирлaндского гулага – гнуснопрославленного Лонг Кеша или Эйч-Блоков, как они официально назывались , - уже нет. Он был закрыт летом 2000 года, и о его дальнейшей судьбе до сих пор спорят: те, кому дорога память погибших в его застенках политзаключенных, хотят сделать из него музей; те, кто стремится поскорее смыть следы их крови со своих рук и хочет, чтобы человечество забыло о преступлениях британских властей в Ирландии, - снести Лонг Кеш с лица земли и построить на его месте стадион. Коля оказался в Магаберри – где, кстати, его соседями оказались не только республиканские диссиденты, но и “отпетые” лоялисты во главе с печально знаменитым “символом сопротивления лоялистского народа” - наркодельцом, близким по своим взглядам к неофашистам, Джонни Адером.

И вот я отправилась навестить Колю и его товарищей по несчастью – ребят из Ирака и Пакистана – в достаточно интернациональной компании: вместе с зимбабвийкой Зобейдой и француженкой Вероник, которые взяли своего рода шефство над “без вины заключенными”, привозя им каждую неделю неирландские продукты из их родных мест, которые они в тюрьме не могут достать, газеты, иногда даже видео на их родном языке, если удастся таковое найти… 

Многие из заключенных иностранцев практически не владеют английским. И хотя к ним два раза в неделю приводят учителя английского, этого явно недостаточно.  О том, какой эффект имеет тюремное заключeние на тех иностранцев, кто стольким пожертвовал на пути к “свободе”, написано в Северной Ирландии целое исследование, которое приходит к выводам, что тюрьма совершенно не приспособлена для таких людей, и что подобное обращение с ними крайне негуманно. Но «воз и ныне там»…

Магаберри окружают высоченные стены, украшенные сверху валами колючей проволоки. Не знаю, под током она или нет, но мы как-то не собирались попробовать…

Охранник, открывший нам ворота, был весьма приветлив к трем  молодым женщинам-иностранкам. Ведь мы же не какие-нибудь “Fenian bitches ”, как многие представители его общины, увы, до сих пор любят отзываться о католических женщинах… 

Процедура попадания на свидание к “неопасным” узникам (ибо совершенно ясно, что Коля, Али и Азиз не собираются никоим образом подpывать власть её Величества британской королевы на территории Ирландии!) тоже достаточно сложна: сначала тебе делают временный пропуск. При этом ты должна положить свою ладонь на какой-то “черный ящик”, который “связывает” отпечаток твоей ладони с пластиковой карточкой, получаемой тобой на руки в обмен на твой паспорт. Карточку эту можно использовать много раз, ибо эти данные с неё можно “стирать” и “записывать “ заново. 

Затем ты идешь в само здание, где находятся незадачливые узники .Вся тюрьма состоит не из одного огромного мрачного здания, а из многочисленных двухтажных домиков, разбросанных по её территории. Домики беленькие и смотрятся достаточно уютно. Если бы не покрашенные белым же решетки на всех окнах (со всякими завитушечками – видимо, чтобы было веселей!) да постоянно светящие в окна “дневные” лампы гигантских фонарей… 

Решетка и на двери домика – такая же, впрочем, как на многих российских домах послеперестроечного периода, когда мы стали “свободными”. Так что нам не привыкать! 
Но сначала надо ещё пройти “через проходную”. Обстановка здесь деловая, но без грубостей. Впрочем, девочки сказали, что мне повезло; в этот день на службе были очень вежливые офицеры. Не все из них этим отличаются… 

Внутри нас ожидает рыжий “как из рыжиков рагу” охранник. Он велит нам пропустить через аппарат, похожий на аэропортовские, наши сумки. Включая и ящик с луком, рисом, майoнезом и гречкой, который мы принесли в качестве гостинцев. 

Мобильник приходится оставить с ним. Он кладет его в особую сумочку, а я смотрю за выражением его лица: видел ли он, что мой мобильник – цветов ирландского флага под кожаным футляром? Но ему не до того…. 

Проносить сюда нельзя очень многое. Например.., фрукты с косточками – персики, абрикосы (не знаю, как насчёт черешни?).

-Почему? – удивляюсь я.

- А вдруг заключенный захочет покончить жизнь самоубийством, проглотив косточку ?

 Хм-ммм… Таким способом? Я как-то это себе не представляю… 

Нельзя приносить заключенным одежду темного цвета – вдруг сбегут в ней, и их не будет видно? Деньги можно передавать только чеком, выписанным на имя губернатора тюрьмы – с указанием номера заключенного. Коля сказал мне потом, что из 50 фунтов, посланных ему русской церковью из Лондона, он так получил только 20. Что ж, полицейским тоже нужны деньги – на чай...

После проверки сумок нас запускают внутрь (дверь открывается только при совпадении данных на карточке с отпечатком руки!), где строгого вида пожилая дама нас обыскивает. Делает она это чисто формально – выворачивая нам только внешние карманы и неожиданно помогая мне тем самым найти давно потерянную мною авторучку. Сумки, кошельки приходится оставить у неё. С собой нам дают пронести только гостинцы, да и то не все; за одежду Азиз должен будет расписаться утром в присутствии губернатора…. 

После проходной можно уже идти в домик самих “азилянтов”. После нескольких звонков другая дама (охранник в мужском отделении?!) открывает нам со скрипом решетчатую дверь. Мы сразу отправляемся на второй этаж – в “рекреационную”, где стоит билиардный столик и телевизор. Обстановка, если честно, мало чем отличается от хоcтелей, в которых размещены свободные “азилянты” в Ватерфорде на юге Ирландии или сбежавшие от жестоких мужей женщины в приюте. Только что те могут свободно передвигаться вне здания… Но куда особенно свободно передвинешься на 15 фунтов в неделю? 

Все трое “узников” – здоровые, молодые парни вполне интеллигентного вида, совершенно не вяжущиеся с уголовным мордоворотом Джонни Адера. Мы “разбредаемся на пары”, и Коля неспешно, без прикрас рассказывает мне о себе. И о своей жизни в Лондоне – после того, как он бежал туда, напуганный первым отказом и кошмарными снами о депортации. 

- Нелегалом быть страшно тяжко. Нас таких в Лондоне полным-полно. Работаешь по 16 часов в день, без всяких прав. Заболеешь – никакой страховки. На свой страх и риск. Не нравится? Подыхай с голоду… Многие спят под мостами, где придется. Самое дешевое спальное место – где два мужика вынуждены диван делить – 35 фунтов в неделю. А своя комната – уже 50-60. Обычно 1 день в неделю работаешь только на жилье (это 16 часов!), один день – только на еду, один день – толь ко на транспортные расходы. То есть 3 дня н неделю , -только для того, чтобы элементарно выжить. Ну, а уже четверг и пятницу, - это для себя, на все остальное…

Там , откуда я, русским сейчас жизни нет. Там никому жизни нет вообще.Все, у кого мало денег, пьют напропалую, чтобы забыться. А у кого много, - те в наркотики ударяются... Местный язык выучить? Да, курсы есть теперь, не как при советской власти, но знаете, каких денег это стоит? А ты пол-зарплаты за жилье отдаешь… Вот и задумываешься: то ли за жилье не платить, то ли не есть, то ли язык учить… А без языка – ни гражданства, ни работы хорошей… Замкнутый круг.

Никакой бизнес нельзя даже начать. У мафии – свои люди там, где ты приходишь регистрировать его, и не успеешь зарегистрировать, как к тебе сразу подходят рослые мальчики…  Да что говорить… Вы же понимаете все это.. не то , что они здесь… Они себе этого всего представить не могут, а я не могу понять, как это они не могут себе этого представить…

Адвокат у меня хороший. Есть надежда.... здесь я уже 4 месяца. Жду вот повторного рассмотрения своего дела. Говорят, что у меня есть шанс… Некоторые ребята почти по году сидят. А вообще народ все время меняется – кого-то депортируют, кого-то привозят… Что я здесь делаю? Сплю. Научился спать по 16 часов в сутки. А что здесь ещё делать? Вот язык учу…В спортзал водят раз в неделю. Гулять во дворе можно час в день. Ну, какой это двор? Размером с две вот эти команры, голый асфальт, и в луже мячик лежит...  Хорошо, телевизор есть в камере. Но смотреть нечего – все какой-то caдизм показывают, да и в новoстях все смакуют, как кто-нибудь какого-нибудь ребёнка убил – до тех пор смакуют, пока очередь следующего бедняги не подойдёт... По-моему, это нарочно людям показывают. “Дeлaй с нами, делай как мы...” 

Домой звонить не могу. Цены такие, что карточки телефонной хватает только ровно на 40 секунд. Буквально : « Как дела? У меня все хорошо. Всем привет...” – и конец связи...

Нет, я не жалуюсь. Этих ребят бы в нашу тюрьму - они бы там и одного дня не выжили ! А здесь что… Вот, на Новый год даже двери нам всю ночь не закрывали. Суп гороховый принесли. А так – в 8 утра открывают, в 12:30 закрывают на два часа, потом опять отрывают на два, потом ещё закрывают, а потом уже до 8 вечера… А там – все, отбой… 

Я удержалась от обычного для всех, находящихся по эту сторону решетки, вопроса “ А за что вы здесь ? », да он и не стремился оправдываться, как это обычно делают уголовники. Он знал, что « нарушил иммиграционные законы” – правда, сам того не зная. Он не задавался вопросом, не слишком ли жестоко такое наказание за это и вообще, в отличие от Кости, держался с достоинством. 

На прощание я спросила его, чего бы ему хотелось в следующий раз нашего, русского, вкусненького.

- Может быть, кусочек свинины жирной – хочу сам зажарить… А вообще-то не надо, не беспокойтесь. Не люблю я просить… 

На обратном пути нам в обратном порядке выдали сумки, мобильники и паспорта, отобрав пластиковые карточки. Охранники дружелюбно махали нам – мусульманке, католичке и атеистке - вслед. 

А мне все виделись полные горечи глаза ещё одного из миллионов людей, которых лишил нормальной жизни на родине своими « историческими деяниями » новоявленный
«почетный гражданин Дублина» … 

Глаза, которые говорили больше слов.

...Через неделю после нашего визита полицаи сообщили группе Вероник, что отныне всем им придется заполнить анкету, которая предназначается не для посетителей тюрьмы, а для тех, кто намеревается поступить в нее на работу! Анкета эта включает в себя вопросы о личной жизни не только заполняющих её, но и их родителей, и братьев и сестер ("перечислите всех, с кем вы состояли в связи за последние пять лет, с указанием полного имени, фамилии, даты рождения и адреса" - это пример только одного из вопросов). 

Увидев, как запаниковала Вероник, которой совсем не хотелось делиться своим личным и наболевшим со здешними полицаями, я посоветовала ей попросить дополнительный листочек, заявив, что на одной страничке мне не хватит места, и заполнить её различными экзотическими именами, вроде Мохаммеда и Нуреддина.

Сама бы я именно так и сделала - уж если "повеселить " жандармов, так на полную катушку!

***
  … Есть в жизни такие вещи, к лицезрению которых ты привыкаешь настолько, что и вовсе их не замечаешь. До тех пор, пока кто-нибудь из друзей не обратит твоё на них внимание и не позволит тебе тем самым оценить их свежим взглядом. 

Мне стало бросаться в глаза то, чего я раньше не замечала: что многие ирландцы, голландцы и представители других народов, вплоть до жителей стран Карибского бассейна, не имеющие совершенно никакого отношения к Соединенным Штатам, носят одежду и обувь с американской символикой. Причем делают они это, не задумываясь, а вовсе не из-за каких-то осoбенно родственных связей с заокенской Империей Зла. Почему? И почему я, испытывающая нежные чувства, допустим, к Кубе, не так-то легко могу найти подобные предметы с её символикой, как с американской, барахлом с изображением которой завалены магазины самых отдаленных от Америки уголков нашей планеты ? 

Когда сеньор Артуро прислал Лизе звездно-полосатую майку, я не обиделась на него: он, возможно, даже и не задумался над тем, что он для неё купил. Но возмутилась: у моего ребёнка есть своя страна, даже несколько стран, и ни одна из них, к счастью, Соединенными Штатами не является !

Когда я выразила свои чувства (« почему нам навязывают чужие символы ? Почему я не могу найти, например, такие же вещи: какие-нибудь джинсы с заплатами из ирландского « триколора » даже в самой Ирландии, а уж не то, чтобы за её пределами ? ») своей подруге, адвокату-правозащитнику Патриции, она поразила меня своим лаконичным и спокойным ответом , подметив то, о чем я раньше тоже не задумывалась. 

- Да этого же никто не делает, ни одна нормальная страна, - только США и Великобритания! - сказала она мне. - Всем остальным это просто ни к чему . 

Присмотревшись хорошенько к окружающим я поняла, что Патриция права. Вы не встретите больше нигде в мире в каталогах женской одежды свитеров с нашитыми французскими флагами или носков с изображением турецкого полумесяца. Единственное, с чем можно сравнить это болезненное выпячивание своих символов , - так это с африканскими женскими нарядами времен выборов, украшенными живописными портретами местных политических лидеров. Но – опять-таки местных. Ни одна другая страна, кроме Америки и Британии, насколько мне известно, не навязывает так назойливо “туземцам” других стран совершенно чуждые им звездно-полосатые изображения или “юнион джек” . 

Понятно, конечно, что они являются символами “культурного империaлизма” вышеназванных стран… Но все –таки: что стоит за этим? Трудно предполагать, что каждый, например, белорус, которому досталась подержанная майка с изображением “звездасто-полосатого”, так-таки непременно обратит на это внимание и стaнет горячим поклонником “американской мечты”.  Может, нас таким образом готовят к грядущим временaм, когда, по замыслам вообразивших себя “хозяевами мира” янки и подтявкивающих из-за их спины джонов булей их флаги взовьются на центральных площадях наших городов? Чтобы не так резало глаз? 

Хотя даже у меня и есть несколько вещей с советской символикой, найденных с большим трудом, до недавнего времени у меня вовсе не было желания носить что-либо подобное - до тех пор, пока с нашей страной не случилось то, что случилось, и она не исчезла с карты мира. Возможно, я иногда надеваю теперь эти вещи из-за тоски по ней. Из-за боли от того, что произошло. 

Но при чем. же здесь Америка и Британия? Ведь они же выиграли холодную войну, как они нас всех заверяют. Откуда у победителей такое ущемленное чувство собственного достоинства, такие фрустрации, такое желание навязать всем себя, - если они действительно являются победителями и таковыми себя чувствуют? Ведь победителям, как известно, свойственно великодушие и полное отсутствие желания кому бы то ни было что-либо доказать: сама их победа уже должна являться достаточным доказательством… 

Я давно уже столкнулась с тем, что это не так. Просто я не связывала это раньше с таким явлением, как вышеупомянутые майки, косынки и джинсы. 

Я тогда по молодости лет задавала наивные вопросы на уровне того, какими и по сей день задаются, не давая никаких на них ответов, в своих аналитических статьях обозреватели некоторых российских газет: почему же нас так ненавидят и боятся много лет спустя после того, что было объявлено “победой западной демократии”? Тем более те, кому мы даже не успели cделать ничего такого – например, панически боящиеся нас голландцы, отношение которых к русским представляет собой в среднем статистическом случае любопытную смесь страха, ненависти и желания исподтишка ударить по больному. Ведь мы же даже не пошли на Амстердам в 1945-м, Голландию освободили канадцы. Ведь они же практически не знают нас совсем! 

Однажды моя мама, весьма эффектная женщина, находившаяся у меня в гостях с дружественным визитом, шла по улице голландского города Лейдена, когда к ней обратился – явно с желанием познакомиться – один голландец. Когда она сумела ему на ломаном французском объяснить, что не говорит ни по-голландски, ни по-английски, голландец обрадованно воскликнул :»Оh, vous-etes Francaise »? , на что моя мама возразила : « Non, je suis Russe ! » 

Беднягу аж всего перекосило. « Оh…Russe… очень приятно, очень приятно было познакомиться… » - а ещё через секунду только пятки его засверкали по улице… 

Описанный случай весьма типичен. Правда, не все такие трусишки: если голландец думает, что может вас уязвить, он начинает изливать на вас свою желчь описанием различных бедствий российской жизни, которые ему в массовых масштабах предоставляет местное телевидение, явно в ожидании, когда же вы, наконец, расплачетесь.

Обычно я им такого удовольствия не доставляю. Как-нибудь переживут. Я улыбаюсь, когда мне рассказывают о торговле нашими женщинами, и говорю, что это мы у них, у голландцев научились. Тем более, что Нидерланды были последней по времени страной в Европе, официально отменившей рабство в прошлом веке... Напоминания об этом обычно отбивают у них охоту продолжать свой словесный садизм. 

Нo, может быть, голландцы так по-ущербному себя ведут из-за того, что это такая маленькая нация, а мы – такая (пока ещё) большая? Недаром они и к соседям-немцам испытувают такую неприязнь, что “кушать не могут”: голландская германофобия поражает тем более, что даже первая строчка голландского национального гимна “Вильгельмус” утверждает, что отец голландской нации был “van Deutschen bloed”... 

Нет, и не в немцах здесь дело. А в том, что победители совсем победителями не являются ? 

Я особенно остро поняла это, когда посмотрела  одно предназначающееся для туристов видео о нашей стране – « Россия » из серии « VideoVisits ». 

Были у меня и раньше видео из этой серии, но ни в одном из них не было столько оголтелой ненависти, болезненного злорадства и политических оценок, которые в видео подобного сорта вообще не нужны: ведь это не пропаганда и не претендующий на научность документальный сериал, а обыкновенный видовой фильм, рассказывающий о наших достопримечательностях и культуре. 

Многое из того, что говорит этот по-настоящему обозленный голос с экрана, само противоречит тому, что экран показывает. Не успела я возмутиться его высказыванием, что в “коммунистической” Москве “не было ночной культурной жизни” (это в Москве-то не было, со всеми её театрами, концертными залами, цирком, клубами, кинотеатрами?!), как нам показали, что именно подразумевает американский “культуртрегер” под “культурой”… 

- Зато теперь молодежи есть куда пойти! – восклицает он, а нам показывают темный бар со скучающими парнями и девицами, которые под оглушительный гром (музыкой это нельзя нaзвать даже с большой натяжкой – и это говорит вам человек, с детства любящий диско!) тянут из бокалов алкогольные напитки. Лица и всех у них такие, словно они буквально умирают со скуки… А нам уже показывают новых посетителей, которых тщательно обыскивает “секьюрити” на входе: на ношение огнестрельного или холодного оружия…  Свобода, понимаешь! 

Голос вынужден согласиться, но по-прежнему, как упрямый баран, не хочет видеть причин показанного:

- К сожалению, новые свободы привели и к некоторым проблемам, - например, росту преступности…

Почему бы не сказать в открытую, господин хороший , -  “к сожалению, экономика свободного рынка неизбежно ведет к росту преступности”?
 
Почему-то, делая ракурсы в ирландскую историю в фильме той же серии об Ирландии, его авторы не дают собственных политических оценок Пасхальному Восстанию 1916 года или борьбе ирландского народа с завоевателями Кромвеля. Почему же тогда те же американские (судя по акценту и стилю) авторы фильма о России просто не могут излагать лишь факты ? Почему в них так бурлит злость, что им непременно надо выплюнуть что-нибудь вроде « Перед вами – памятник погибшим в гражданской войне… Эти люди действительно верили, что строят лучшее будущее… Если бы они только знали… »  Американцы, воевавшие когда-то за независимость своей страны от Британской Империи, наверняка не знали, в какого морального уродца и кровососа мирового масштаба она превратится в будущем. Но разве об этом речь, когда перед нами - памятник этим людям? 

Я долго слушала плевки в наш адрес этого “победителя в холодной войне”, а потом меня осенило: победители так себя просто не ведут. Так ведут себя только проигравшие, - готовые от собственного злобного бессилия грызть землю. 

Если это правда, что мы “проиграли”, а они “победили”, почему же тогда они до сих пор не могут успокоиться и жить своей жизнью? Почему им не дает покоя память о том обществе, которые построили наши отцы, деды, матери и бабушки? 

Победители так себя не ведут! 

Да, больно смотреть на тот мир, в котором мы живем сегодня. На наших глазах происходит геноцид палестинского народа, - который даже нельзя вслух назвать геноцидом, потому что тот, кто является палачом палестинских детей, -  « лучший друг американского слона ». А передовицы газет пишут не об этом , а об очередях для прощания с гробом прожившей безо всяких печалей и нужд британской королевы-прабабушки, да сообщениями о том, чей бюст больше : Бритни Спирс или Кристины Агильеры… 

« Арик-бульдозер » уничтожает все новых и новых мирных жителей, а на него не только не сыплются бомбы, которыми НАТО « боролась против этнических чисток » в Югославии, - нет, его даже не обсуждают B&B (Bush & Blair), занятые единственной заветной мечтой: как доделать то, что не доделал Папа-Буш и расправиться с давно никого уже не трогающим Саддамом Хуссейном. 

Иногда кажется, что все это – дурной сон. Но так дольше жить невозможно, - не только для нас, а и для всех народов мира, которые составляют его большинство. 

 И настанет день, когда разразится гроза. Это неизбежно. Ибо тот, кто сеет ветер, горе, слезы и смерть , пожнет в конце концов такой уpaган, какой ему и не снилось… 
***
 
На очередные праздники я поехала в Ниццу.

Собственно говоря, это произошло почти случайно. Захотелось забыться хотя бы на два дня. Выбросить дурные сны из головы.  А еще – я устала от постоянных мрачных – в унисон с бесконечным дождем за окном – сводок новостей : “Вчера ночью сожжена католическая школа... подвергся атаке самодельными гранатами дом католической семьи... осквернена католическая церковь... полиция призывает свидетелeй обратиться к ней.... полиция выпустила несколько очередей пластиковыми пулями по толпе в Ардойне… лидер партии юнионистов Дэвид Тримбл выступил с требованием к британскому правительству признать перемирие ИРА нарушенным из-за событий в Колумбии... толпа протестантских жителей Северного Белфаста в очередной раз атаковала католических школьниц по дороге в школу Святого Креста... лоялисты требуют, чтобы школьницы ходили в неё в обход... так чем же все-таки занималась ИРА в Колумбии, и какова роль в этом Кубы?” И далее – в том же духе. 

И вот я выхожу из самолета на таком далеком от Северной  Ирландии южнофранцузском берегу. Сюда я добиралась тоже не без приключений ; с  удивлением для себя я обнаружила, что в лондонском аэропорту Лютон “пищалка” , которая должна срабатывать только на металл при прохождении через детектор, стабильно срабатывает на каждого гражданина, даже если при нем нет ни одной монетки, а на нем - ни одной металлической пуговицы. При мне обыскивали старушку-инвaлида на коляске…

Что было гадко, так это фальшь ; если хочешь обыскивать всех людей, так кто тебе не дает? Зачем играть в эти глупые игры со срабатывающим звонком там, где он просто не мог сработать? Ведь в том же наряде я прошла и через ирландский аэропорт, и про возвращении – через французский, и ни в одном из них детектор и не пикнул. Но в этом тебе - все англичане. Вежливая фальшь и считание всех окружающих такими глупыми, что они ничего не заметят – такая же чисто английская вещь, как книги Агаты Кристи. 

- Параноики, - сказала я, не повышая голоса и не меняя тона, пока англичанка охлопывала руками поочередно штанины моих джинсов. -Совесть у вас нечиста, поэтому вы всех так и боитесь.

 Она вздрогнула, но сделала вид, что ничего не услышала. Я знала, что именно так она и отреагирует – так же отреагировали бы и голландцы. Здесь  вежливую маску снимать нельзя. По крайней мере, при свидетелях. Удар ножом обычно наносится в спину.

…Но вот все это осталось позади : заборы с колючей проволокой под током, броневики на улицах., вежливо-лживые англичане. И я выхожу из здания аэропорта в ночную Ниццу, где меня охватывает почти тропическая по сравнению с Ирландией, душная и темная весенняя ночь. Темнеют за окнами автобуса силуэты пальм, белозубо улыбается его шофер – ослепительный красавец-брюнет, каких я не видела уже долгие годы; светится разноцвeтными неоновыми огнями знаменитая Променад дез Англе и её казино; а вокруг меня разливается в воздухе тончайший, нежный аромат цветущей мимозы и ванильных булочек… Господи боже мой, да уж не сказка ли все это? 

… При первой прогулке по городу действительно кажется, что сказка. Не таким ли  должен быть коммунизм - по длинному, уходящему за горизонт приморскому бульвару прогуливаются благополучные, выглядящие идеальными семьи и сохранившие пылкость чувств друг к другу пожилые пары спортивно-подтянутого вида, заботливо держащие друг друга под руку. Мимо пролетают быстрые, как стрела, молодые парни и девушки на современных велосипедах и роликовых коньках. Все кругом загорелые, спокойные, веселые, энергичные - настоящая гармония душевного с физическим развитием, как в нашем старом учебнике по научному коммунизму. Отовсюду изумительно пахнет самыми невероятными блюдами; цены тоже вполне доступные (для здешнего жителя). На ходу закусывая изумительной булочкой с кремом, я наблюдаю за тем, как над морем кружатся в посадочных маневрах многочисленные пассажирские самолеты. Люди вокруг - сама доброжелательность, сама вежливость, и отовсюду раздается изумительный по красоте французский язык, по которому я соскучиласьсо времен средней школы и "Юманите Диманш" ("Vive la Grande Revolution Socialiste d' Octobre !" - вспоминаю я.). К моему удивлению, мой ломаный французский здесь понимают и даже хвалят.

Отель оказывается маленьким, утонувшим в море цветов. Похожий как две капли воды на коммисара из фильма "Спрут" hotelier, полуфранцуз-полуитальянец, знает пару слов по-русски: наших соотечественников, выделяющихся на фоне прогуливающихся по Променаду своими уголовными физиономиями, здесь в последнее время стало много. Он с удовольствием рассказывает мне, что женился в русской церкви в Ницце, построенной ещё до революции любившими отдыхать здесь богатыми россиянами. Хотя он и католик. Он совершенно не понимает - и не скрывает этого- , что там творится в этой Северной Ирландии.

- Это длинная история,- говорю я ему.

Я засыпаю с открытым окном - это в середине марта! - , а за ним даже никто не шумит, как это бывает во всех нормальных городах в ночи выходных дней.Никто не поет пьяных песен, не бьет окон, не жжет машин, не орет как резаный. Наверно, мне просто повезло, что поблизости не оказалось наших соотечественников, думаю я и засыпаю. Сначала мне снится непрерывно гудящий, висящий низко над головой над головой вертолет - как это бывает день изо дня, без выходных в Белфасте. Но затем я постепенно расслабляюсь, забываюсь во сне - и вот уже я вижу улыбающегося мне Лидера  с веточкой мимозы в
зубах. Я беру его под руку, мы оба ничего не говорим и медленно шагаем вдоль ниццинского Променада, глядя, как исчезают за горизонтом последние лучи заходящего теплого французского солнца. Он оборачивается ко мне и говорит мне на чистом французском : "Mademoiselle, qu'est-ce que vous voulez faire ce soir ?" "Откуда он знает французский? " - лихорадочно думаю я и просыпаюсь. За окном светает. Проклятая привычка рано вставать на работу! Я поворачиваюсь на другой бок. А из окна уже тянет свежими, теплыми ванильными булочками…

За завтраком молодая марокканка подает мне круассаны и горячий шоколад. Уставшая от преследующего меня даже во сне запаха подгорелых сосисок и ветчины вместе с кислым обжареным помидором, составляющими ирландский традиционный завтрак, я почти готова воскликнуть как Авессалом Изнуренков : "Ах, ах, высокий класс!" Я выхожу на улицу, чувствуя себя лет на 10 моложе, чем. сутки назад.

Вокруг по-прежнему все сверкает. Белые дома, окна в которых закрыты от солнца деревянными ставнями. Дорогие бутики. И все та же молодежь на роликах вокруг. Море ослепительно-лазурное, спокойное, и, в отличие от мест, где живу я, нет ни малейшего ветерка. На площади Гарибальди рыбные рестораны готовяться к открытию, официанты раскладывают в виртинах свежие дары моря.  Пахнет рыбой. За углом пахнет сушеными цветами и духами - здесь продают традиционные провансальские товары. Кажется, если посмотреть на эту красоту после той нищеты, которую я видела на Кюрасао или у нас дома, то здесь уже построено то, о чем. мы только мечтали.  Живут же люди!

Но сказка грубо прерывается действительностью, когда я почти спотыкаюсь на сидящего на земле нищего, не заметив его. Рядом просит денег беженка из Косова с 4 детьми, а за ней сидит миловидная француженка с белым кроликом на руках. Очевидно, она надеется на то, что ей подадут, пожалев кролика. Пройдя ещё несколько улиц, я заметила, что просить милостыню с животными на руках - это, очевидно, местная традиция, ибо больше я с этим нигде ещё не сталкивалась.

В Пиетон - пешеходной зоне, битком набитой туристами -  африканцы, наряженные для привлечения внимания в национальные одежды, пытаются сбыть им свои сувениры, а румынские цыгане исполняют знойное танго на аккордеонах. Когда я попадаю к вокзалу, я оказываюсь неожиданно для себя в местах, удивительно напоминающих мне роттердамскую Делфсхавен, где я прожила почти 5 лет: здесь можно встретить кого угодно, но только не коренных жителей. Судя по всему, они сюда заходить опасаются. Где они, все эти подтянуто-спортивно-благополучные символы капиталистической сказки об обществе изобилия? Здесьшумно и душно. Вокруг меня между кучками мусора кружат марокканские дети в одежде не первой свежести. Африканцы торгуются с арабами за цену на фрукты. Стены домов исписаны граффити. Но я, привыкшая к Делфсхавен, чувствую прилив ностальгии. Я прожила там 5 лет, в районе, который считался гетто - и никогда никто мне слова плохого не сказал. Вот и здесь- пожилой не очень трезвый марокканец приглашает меня выпит ь с ним кофе и в ответ на мой вежливый отказ говорит мне такой же вежливый комплимент и идет своей дорогой. Чего же они тогда бояться, это коренные жители? Или просто не хотят видеть чужой бедности потому, что совесть нечиста?

Я дохожу до Старой Ниццы: узкие улочки, как в итальянских фильмах. На камнях сидит группа подвыпивших и достаточно грязных местных бродяг. "La France pour les Francais !"- цедит сквозь гнилые зубы один из них, когда я прохожу мимо, - и смрачно сплевывает. А вдали на горизонте белеет купленная на её честно заработанные тяжким трудом деньги шикарная вилла Татьяны Дьяченко, или как там теперь она именуется…

Со Средиземного моря дует, наконец, свежий ветерок. И вместе с ним развеивается дымка сладкой сказки капитализма вокруг меня. Мой вежливый, красивый hotelier  с расстроенным лицом обстригает обломанные цветочные кусты вокруг отеля.

-Такая красота - и обязательно людям надо нагадить!-возмущаестя он. Я спрашиваю у него о том, как можно здесь снять на недельку частную квартиру.

- Надо знать хорошие районы, - поучает он меня. - Почитайте таблички на дверях, посмотрите сначала, какие там фамилии. А то попадете среди каких-нибудь..., - и брезгливо-выразительно смотрит на проходящего мимо нас алжирца.

Солнце медленно и торжественно скускается за горизонт, появляются первые звезды. На Променад - так романтично! Но я смотрю вокруг себя, на всех этих подтянутых, здоровых, ухоженных, расслабленных, респектабельных, - и ни с одним из них мне не хочется пройти здесь под руку. Лучше уже видеть сны о Лидере!
***
...Да, жизнь моя кипела ключом, скучать было некогда. Но как только у меня выдавалась свободная минутка - например, ночью в постели перед сном,- и я закрывала глаза, перед моим мысленным взором сразу же представал тот незнакомец с его белозубой улыбкой и густыми бровями. Теперь мне были не нужны снотворное или антидепрессанты -  я мирно засыпала, мысленно убаюканная холодным светом его ирландских голубых глаз...

Я очень ждала мая.


Глава 16. Особо важное задание

«Жаркою страстью пылаю, сердцу тревожно в груди
Кто ты - тебя я не знаю, но наша любовь впереди.»
(П.Арманд «Тучи над городом встали»)


...В Ирландии редко бывает по-настоящему жарко, но та весна выдалась не редкость неирландской. Я сидела в саду, стараясь спрятаться в тень, когда скрипнула калитка, и показался человек, которого я совершенно точно видела первый раз в жизни - и в то же время необычайно чем-то знакомый, похожий на кого-то очень мне близкого.

-Добрый день, - сказал он высоким, но хрипловатым, как у Шуши из книги Кира Булычева об Алисе голосом, - Я - Брендан O’ Райли, брат Финтана..."

Брат Финтана? Ну конечно же, это мог быть только он! Тот же крючковатый нос, те же голубые глаза, - только Брендан выше ростом и погрузнее. Я вспомнила, что рассказывал о нем  Финтан...

" Брендан  работал с нами в организации бывших политзаключенных в Дублине. Но ему очень сложно работать с людьми, он слишком чувствительный после того, как побывал в заключении. Он прекрасно разбирается в компьютерах, в видеосьемках - но стоит кому-то что-то не так сказать, - и он может просто тихо все оставить, выйти за дверь и не вернуться..."

Финтан всегда говорил о своем младшем брате с большой любовью. Почти по-отцовски, я бы сказала: он на 9 лет его старше. Было такое чувство, что Финтан хотел бы защитить его собой от всех жизненных невзгод....

Однако сегодня все получилось наоборот. Финтан, ветеран- республиканец, находится в далекой Латинской Америке, в одной из самых опасных в мире тюрем. Вместе с двумя своими молодыми товарищами он обвиняется в военном обучении местных партизан. Доказательства? Да такие же, как у североирландских юнионистов и британских колонизаторов практически во всех недавних политических делах, касающихся ирландских республиканцев  в самой Ирландии: "А вот мы верим, что..."

Сегодня Брендан О’Райли - мой гость. Я много раз беседовала с ним по телефону, но вижу его впервые. Нервы у него напряжены за последнее время до предела: он практически единственный изо всей семьи, кто навещает Финтана за океаном, его гнетет неизвестность, окружающая дальнейшую судьбу его старшего брата, которым он с детских лет восхищается, а недавно скончалась их самая старшая сестра, заменившая в своё время им мать : Шоне не было и 65-и...

- Она сгорела, как свечка,- тихо рассказывает Брендан. - Финтан не смог с ней попрощаться и очень по этому поводу переживал. Я думаю, то, что случилось с ним, сыграло немалую роль в таком резком и неожиданном ухудшении ee здоровья.

".... Было очень приятно получить твоe письмо. Мне тоже были интересны эти беседы - долгими ирландскими вечерами, в расслабленной домашней обстановке, за стаканом ирландского кофе.... Кофе здесь навалом, но только кофе- безо всяких добавок в него виски!

Нам не повезло, что армия/ американское посольство решили арестовать нас и бросить нас в тюрьму, но утешает то, что мы оказались в очень интересной ситуации из-за этого. Страна, где мы находимся, вполне возможно, станет первой странoй мира, в которой произойдёт одна из важнейших революций ХХI века - что-то по своему историческому значению сравнимое с Въетнамом. Великий капиталистический проект Корпоративной Глобализации, кажется, не срабатывает в Латинской Америке. И эта страна станет полем сражений Левых с Правыми, ибо Соединенные Штаты, кажется, решили, что она настолько важна для них стратегически, что для них является делом жизни или смерти подавить левых повстанцев здесь. Мы находимся в прекрасном месте для того, чтобы наблюдать, как на наших глазах делается история - конечно, надо будет ещё выбраться отсюда живыми, чтобы эту историю поведать! Другое везение- что я наконец-то смогу выучить испанский язык - язык Революции в сегодняшнем мире, и то, что мне посчастливилось встретиться, жить среди и беседовать обо всем происходящем с заключенными партизанами, парамилитаристами, солдатами здешней армии и полицейскими и даже отдельными американцами, работающими здеcь на местное правительство. Наконец, третье благословление судьбы - в том, что теперь у меня будет свободное время, по крайней мере, пока, для занятий живописью. Когда я был свободен, я всегда был слишком занят, и у меня, кажется, никогда не было возможности или свободы посвятить этому время, из-за давления пpoисходящих вокруг событий."
(из письма Финтана)

...Финтан родился в день, переменивший мир, - день американской атомной бомбардировки одного из японских городов - в Ратмуллене, графство Донегал, на самом северо-западе острова Ирландия. Может быть, поэтому он сам тоже всю свою жизнь стремился изменить историю?

"....Получил твою книгу о Петре Первом! Это очень интересная книга; как только пройдёт завтрашний день, я смогу по-настоящему уйти в неё с головой!
Что такого особого в завтрашнем дне? Завтра начинается суд! В какой-то степени он уже начался сегодня. Сегодня была пресс-конференция, организованная нашими адвокатами. За много недель до неё мы постарались предусмотреть любой нелегкий вопрос, который нам смогут задать, все тpюки обвинителей и недружественно настроенных журналистов, и познакомить всех в нашей команде со всеми деталями- это нелегко сделать в стране, где фактически существует чрезвычайное положение, новые зоны с введенными там законами военного времени, экономика находится в катастрофическом положении, валюта стремительно падает, а требования и угрозы МВФ и Всемирного Банка вызывают массовое беспокойство среди тех, у кого ещё есть работа - и отчаяние у тех, кто её уже потерял. Но я отклонился. Итак, пресс-конференция прошла утром - и, кажется, успешно. Правительственные СМИ, которые так радостно смаковали каждым словом обвинителей в прошлом году, теперь имеют возможность опубликовать точно так же каждое слово защиты - и все это ещё до начала официального суда! Нам рассказывают, что мнгие люди следят за нашим делом по телевизору с большим интересом и удовольствием, чем за "мыльными операми"! Конечно, когда все это закончится, они вернутся к своим будничным делам, а мы будем стараться извлечь как можно лучшие результаты - и надеяться. Завтра нам станет ясно, выдвинет ли обвинитель в действительности против нас требование приговорить нас за военную подготовку партизан или сконцентрируется на менее серьезных обвинениях в использовании фальшивых паспортов.
Все это дело - в высшеё степени политическое, и если его как следует раздуть, вовлечет в себя эту страну, Ирландию, как Север, так и Юг, Британию, Америку, Венесуэлу, Никарагуа и может быть, Европу (все-таки мы- европейские граждане!). За фальшивые паспорта обычно просто депортируют..."
(из письма Финтана)

...По иронии судьбы, графство, на территории которого находится самая северная географическая точка Ирландии- мыс Малин Хед, политически относится не к Северу, а к Югу - Ирландской Республике. Объясняется это просто: большиство населения в Донегале составляют католики-ирландцы, и, если бы он вошёл в 20-е годы в состав "Ольстера", здешние потомки колонизаторов-протестанты не смогли бы обеспечить себе в нем большинство. Поэтому от Донегала, так же как и от других графств, исторически относящихся к ирландской провинции Ольстер- Кавана и Монагана, они отказались. Настоящий Ольстер - а не выдуманная страна "протестантcкого правительства для протестантского народа", - в миниaтюре повторил судьбу всей Ирландии, оказавшись искусственно разрезанным...

Может быть, поэтому ольстерцы Ирландской Республики всегда лучше понимали своих северных родственников, чем находящиеся далеко от "всех этих проблем" дублинцы - и всегда находились на переднем краю борьбы за объединение страны? Скорее всего, так...
Поговорите с рядовым фермером в Каване или с торговцем автомобилями в Монагане - или с вынужденным эмигрировать в молодости в Англию в поисках работы, так, как был вынужден сделать и Финтан, жителем Донегала - и вы сами убедитесь в этом.
Донегал - одно из немногих мест в Ирландии, где население (по крайней мере, его часть) до сих пор сохранило свой родной ирландский язык. Однако, по словам Брендана, их семья не была ирландскоязычной:

- Да, Финтан свободно говорит по-ирландски, очень любит язык и всегда старается его пропагандировать - его дети тоже говорят на ирландском дома, - но сам он выучил его уже только будучи взрослым, среди ирландcкиx республиканцев в британской тюрьме. Северный город Дерри находился от нас совсем рядом - всего по другую сторону залива. В детстве мы часто ездили "за границу"- на Север, и то, что мы там видели, как там власти обращаются с такими же ирландцами, как и мы, глубоко потрясло Финтана и определило ход всей его последующей жизни.

".... Вокруг в настоящее время много шума и смятения, ибо идет второй день этой части судебных заседаний, и у нас много посетителей. Все дело в суде -  власти делали все возможное, чтобы заставить наших защитников выступить первыми и таким образом показать любые слабости в защите, которые они потом  могли бы использовать для инструкций своим свидетелям. Но наши адвокаты заявили, что защита имеет право сначала выслушать обвинения и только после этого должна выступить с ответом.
Результатом этого стало то, что дело откладывалось - сначала до 5, потом до 6, потом до 7 числа. Это устраивает власти по двум причинам: это дает им больше времени и заставляет защиту тратиться на привоз свидетелей из Ирландии и наблюдателей за процессом из нескольких различных стран ещё раз!
С другой стороны, это также обнажает тот факт, что у властей нет по-настоящему надежных свидетелей и серьезных доказательств, что облегчает для нас получение поддержки общественного мнения и разоблачение здешней судебной системы, а заодно - и всей этой прогнившей системы политической и роль американской поддержки для неё...
На этой неделе нас посетили несколько депутатов ирландского пaрламента и 1 сенатор, а также очень хорошие адвокаты (2 ирландца, австралиец и 2 американца). Я думаю, что мы смогли нанести существенный политический ущерб местной системе и американской помощи, оказываемой ей - но время покажет. Американские адвокаты были знакомы с Латинской Америкой, и у них нет ни малейших иллюзий насчёт того, какие преступления совершает данное правительство на своей территории...
Чувствую себя неплохо и пробую заняться живописью. С приветом и с любовью,
Финн. "
(из письма Финтана)

...Финтан, как и многие донегальские парни, в 70-е годы работал в Англии. Строил дороги. "Практически все дорого того времени там были делом рук наших донегальских парней. Это при том, что в самом Донегале до сих пор нет ни одного настоящего шоcсе,"- вспоминал  знакомый с Джимом по тем временам в Лондоне фермер Фрэнк. - "У Финтана тогда была большая черная борода, делавшая его похожим на ирландского разбойника из народной песни. Мы знали его как Инженера..."  Говорят, что в молодости он состоял в рядах "инженерного взвода ИРА" - однако сам Финтан никогда особенно много о своем прошлом не рассказывал.

"... Ну, вот наконец и закончилась вся публичная часть судебного процесса - у судьи будет несколько месяцев (3) для того, чтобы вынести своё решение. Армия уже выразила свою позицию на прошлой неделе: что никто не должен верить в нашу невиновность, согласно генералу, являющемуся ее главой. Это было сказано на тот случай, если на судью произвело впечатление наличие большого числа иностранных наблюдателей на процессе, - или на любой другой случай, если он думал "оказать им поблажку".
Сегодня мы один местный журнал. Для здешних читателей это то же, что "Тайм" в Америке. Там была помещена статья о нашем процессе, практически выдержанная в духе той же линии, которую высказал тот генерал . Тон статьи был насмехающимся в адрес нашей защиты.
Судья, может быть, помнит также, что случилось в одном из здешних городов 5 или 6 лет назад. Немецкий подданный был арестован и обвинен в сотрудничестве с партизанами. Когда дело дошло до суда, судья обьявил его невиновным и выпустил на свободу. Вскоре после этого судья был ареcтован и провел 2 года в тюрьме. Предупреждения армии надо принимать всерьез. Несмотря на все это, публиситет вокруг нашего дела затрудняет положение обвинителей, и нас могут оправдать по обвинению в подготовке партизан. Но нас могут серьезно накaзать за паспорта, максимальное заключение за это - 8 лет. Что же, подождем - увидим.
Сколько нам придется ждать? По закону у судьи есть 3 месяца. Он сказал СМИ, что это - очень сложное дело, и что ему потребуется некоторое время для того, чтобы прийти к решению. Я думаю, что этим он хотел сказать, что ему потребуются все 3 месяца - или почти все. Как только он вынесет приговор, обвинитель может его обжаловать - и почти наверняка так и сделает. Эта аппеляция будет рассматриваться 3 судьями, у которых будет на это ещё 2 месяца. Так что может долго еще продлиться, пока мы, наконец, не будем знать, что нас ждет. Конечно, решение может быть принято и быстрее..
.... Мы были в суде только 1 раз - чтобы зачитать наши заявления.. Теперь надо привыкать к тому, что снова надо ждать - но по крайней мере, больше не надо готовиться к тому, что скaзать или делать.
Теперь я смогу опять сконцентрироваться на занятиях испанским языком и живописью - или просто расслабиться. Может быть, что-то читать...."
(из письма Финтана)

...Финтан побывал в нескольких тюрьмах за свою жизнь - как в самой Англии, так и в Ирландской Республике, в Портлише. Часто скрывался от властей; рассказывают истории о его скитаниях по "безопасным домам" (фермам, на которых прятались ирландские республиканцы- члены ИРА, в приграничных графствах ирландского Юга) и о том, как он успевал в последнюю миниту улизнуть от полиции... В последний раз он вышел на свободу во второй половине 80-х - и с тех пор активно включился в политическую жизнь Ирландии. Обосновавшись в Дублине, обзавелcя семьёй. К высшим партийным должностям он никогда не стремился. И решил заняться полезным делом- образованием республиканской молодежи. Вместе со своим "боевым товарищем", обосновавшейся в Ирландии англичанкой Вайолет Финтан начал, не покладая рук, работать над программой политического образования для молодых людей, решивших пополнить республиканские ряды.

В отличие от КПСС в Советском Союзе, где почему-то негласно считалось, что идеология - дело самое элементарное, а потому она может быть oтдана в руки любого "блатного" идиота, из-за чего мы в конечном итоге и с треском проиграли прежде всего идеологическую войну, ирландские республиканцы - и под этим словом я подразумеваю не националистических зажиточных выскочек, вроде уже упоминаемой мною «восходящей звезды», а именно таких людей, как Финтан, теx, кто не на виду, но являются, если так можно выразиться, подлинным хребтом республиканского движения, - прекрасно отдают себе отчет в значении и необходимости основательного, не формального, "для галочки" политического образования, дающего базис сформировавшимся у многих молодых людей, возможно, чисто эмпирически революционным убеждениям и создания группы подлинного авангарда молодежи, которая в своё время должна будет прийти им на смену  и повести страну к осуществлению республиканской мечты о единой, социалистической Ирландии, не позволив "попутчикам", которых так много в Шинн Фейн сегодня , переродить партию изнутри, как это произошло в нашей стране. И задача эта, как вы можете себе представить, - не из легких.

"Образование - полтическое образование! -- имеет первоcтепенное значение. Именно оно будет игpать решающую роль в том, в чьих руках окажется наша борьба в будущем, и каким руслом она пойдёт,"- говаривал Финтан, один из немногих подлинных коммунистов в таком разношерстном ирландском национально-освободительном движении. Мы часами могли рассуждать о том, что произошло с Советским Союзом, как случилось, что коммунистическая партия оказалась вне контроля и переродилась изнутри, какие механизмы необходимы для того, чтобы избежать подобного в других странах в будущем, как должен народ осуществлять постоянный и действенный контроль над теми, в чьи руки дается власть - и Финтан высказывал самые интересные и достаточно практичные, не оторванные от земли идеи....

".... Нельзя быть уверенными в том, что нас освободят в обозримом будущем- это же, страна, чья система основана на несправедливости в отношении своего собственного народа, так что уж говорить об иностранцах, таких как мы!
Один из местных заключенных партизан , потерявший обе руки во время взрыва, пишет книгу о своей партизанской жизни. Я хотел помочь ему её опубликовать, но они перевели его в другую тюрьму, и я потерял с ним контакт....
.... Барри сейчас читает "Мать " Горького.. Мы практически все время находимся в помещении, при искусственном свете, - и это длится уже 7 или 8 месяцев, из-за чего мне очень трудно сфокусировать глаза, и я стараюсь не читать слишком много. Кроме того, эффект ожидания приговора психологически делает очень трудным сконцентрироваться на чем бы то ни было - вместо этого я стараюсь учить испанский.
Я по натуре человек не очень общительный и довольно молчаливый, и это ограничивает мои возможности в языковой практике. Я больше по натуре склонен проводить время наедине с собой, рисовать или писать. Чтобы выучить испанский, мне было бы лучше болтать - любую ерунду, - но мне скучно говорить о ерунде.... Например, здесь очень популярны игры в карты и различные настольные игры, и многое беседуют в ходе игр, но мне это не интересно. Также популярностью пользуется смотреть телевизор, но это тоже очень пaccивное занятие. Когда у меня пройдёт грипп, я постараюсь больше общаться с другими.."
(из письма Финтана)

Меня подкупала в Финтане его застенчивая открытость, если так можно выразиться - в том плане, что в отличие от многих ирландских националистов, этот незаметный, мягкий, не любящий говорить о себе, в отличие от стольких политиков, человек не замыкался на своем народе и его боли и проблемах. Ему было интересно все о других странах и культурах, он стремился к встречам с разными людьми, из разных уголков планеты - и разговаривал с ними совершенно бeз каких бы то ни было предрассудков или преконцепций.

".... На этот раз они пытались попoртить нервы нашим родственникам во время визитов, пытаясь заставить нас принять гораздо менее благоприятные условия, чем те, которыми мы до сих пор пользовались. Но в конце концов они были вынуждены сдаться, и все осталось по-прежнему.
Здесь, в этой стране, бывший президент  крупнейшего профсоюза  был арестован по обвинению в связях с партизанами. Это надо видеть в контексте запланированной забастовки в нефтяной промышленности. Они арестовывают политических оппонентов и профсоюзных лидеров, особенно в районах, где развита нефтяная промышленность, а обвинения в связях с партизанами очень трудно отрицать любому общественно активному лицу. Это означает, что можно держать людей в тюрьмах годами - а потом, когда процесс против них развалится, они могут сказать : "Наша юстиция справедлива!" - потому что этих людей ведь не приговорили!
.... С новым режимом здесь нам больше нельзя иметь никакие электрические приборы, включая плейeры