Несколько строчек в приказе
После смерти Сталина в милицию были откомандировано довольно большое число работников МГБ, и многие - в высоких чинах. Вначале я смотрел на них с почтением – это же бывшие чекисты!... Очутившись в милиции, они много потеряли в сравнении со своей прежней службой. Прежде всего, материально: в милиции не платили за звание. Но главная разница была в том, что здесь была совсем другая работа – каждодневная, по раскрытию конкретных преступлений, требующая утомительной, нудной, порой грязной, малопочётной работы . Да плюс, патрулирование в любую погоду, засады и прочие прелести милицейской службы... Сталкиваясь с ними в конкретных делах, приходилось убеждаться, что они не только не знают специфики милицейской работы, но она им просто неприятна. Многие из них вообще цурались конкретной работы. Они слабо знали уголовное и уголовно-процессуальное законодательство. По-существу, в милиции они как бы отсиживались, дожидаясь и вместе с тем опасаясь перемен в своей судьбе.
. По роду моей оперативной работы мне часто приходилось сотрудничать с подразделением,. которое занималось поиском людей, объявленных в розыск, как без вести пропавших, так и укрывающихся от уголовного преследования. В основном, это рутинная работа,связанная с канцелярской перепиской.. Возглавлял отделение, занимающееся розыском, грузин в звании подполковника (фамилии не помню) из числа бывших чекистов. На работе он всегда был в штатском.(они вообще старались носить свою бывшую, гэбэшную форму, или ходили в штатском платье). Невысокого роста, очень грузный, килограммов на 100. С тщательно выбритыми лицом и головой, сидел он всегда прямо, словно аршин проглотил, в большом кресле. . На собеседника смотрел вроде бы и в упор, но как-то так, что было непонятно, смотрит на него, или мимо. В его кабинете царил идеальный порядок и чистота. Любопытную картину представлял собой стол, за которым он восседал.. По чиновничьей моде того времени этот стол был накрыт толстым, отполированным стеклом. Никаких бумаг у этого «столоначальника» на нём не было. В специальном стакане красовались штук 15 карандашей разных цветов, абсолютно одинаково, остро заточенных. Все одного размера и настолько аккуратные, что казалось, стоят исключительно для красоты, и хозяин кабинета никогда ими не пользуется.. Сотрудники из других подразделений заходили к нему редко. Но если кто-то заходил, он, изображая крайнюю занятость и озабоченность, говорил входящему:
-Подожды. Выдыш, я занят!
Выждав минут 10, кричал из-за закрытой двери, у которой поджидал посетитель:
-Заходы, што там у тыбя?
Когда мне случалось прийти к нему по делу, я молча ложил на его стерильный стол документ, требующий внимания.. Не глядя на него, он вопрошал:
-Мы пышым, или нам пышут?
В зависимости от моего ответа, если „мы пышым”, он, не читая, подписывал бумагу внизу, а если „нам пышут”, то в верхнем, правом углу проставлял одну из двух резолюций: или –„Разберитесь и доложите”, или – „Для исполнения”. Всё!. Никаких вопросов, никаких ответов.
Такой вот образчик ценного кадрового пополнения милиции бывшими чекистами.
В то время мы с женой жили в общей коммунальной квартире, занимая в ней одну из трёх комнату. Нашим соседом был начальник отдела кадров областного УМВД Александр Филиппович Трухачёв со своей семьёй – женой и двумя маленькими дочками. Все они они тоже жили в одной комнате. Третью комнату занимал мой сокурсник по институту Володя Грищенко, работавший,. как и я, в областном УМВД, тоже с женой. Все мы, молодые специалисты, вместе приехали на работу в Тамбов. Александр Филиппович ко мне и Володе, первым дипломированным юристам, прибывшим на работу в его учреждение, относился очень доброжелательно. Он ценил нас не только, как кадровик, но и чисто по-человечески был к нам внимателен и заботлив, просто как к симпатичным, молодым ребятам. Некоторой неформальности наших отношений с ним способствовала и эта жизнь в одной квартире.
Как-то на общей кухне я завёл разговор о работающих у нас бывших „эмгэбэшниках”и, со свойственной моей натуре откровенностью и горячностью, высказал свои впечатления об этих кадрах. Александр Филиппович, хотя и относился ко мне с явной приязнью, был, наверное, в силу своей должности кадровика, человеком очень сдержанным и осторожным. Молча, никак не комментируя, выслушал меня и сказал:
- Когда у вас будет время, зайдите ко мне (имея в виду - на работе)
Забыв об этом нашем, „кухонном” разговоре, я как-то зашел к нему по возникшим служебным делам. Решив вопрос, с которым пришел, намеревался уже уйти, но Александр Филиппович задержал меня и вынул из сейфа листик бумаги:
- Вот почитайте, Владимир Львович. Это имеет отношение к нашему тому разговору дома.
Это был приказ по Управлению государственной безопасности Тамбовской области от 1952 или 1953 года, точно не помню. В нём говорилось о том, что начальник Туголуковского райотдела госбезопасности старший лейтенант Никаноров (так мне помнится) снизил качество работы, халатно относится к своим обязанностям. Далее приведу текст почти дословно. Он настолько впечатлил меня, что, я запомнил его на всю жизнь: „При плане на март месяц 18 арестов за политические преступления им осуществлено лишь 14 арестов. Предупредить ст. лейтенанта Никанорова, что, если не исправит положения, он будет переведен на работу в милицию”.
Оп-па! Добрейший человек и педантичный служака, Александр Филиппович дал мне прочитать этот документ, чтобы мне было понятно, почему в милицию попадают не совсем „качественные” сотрудники из бывшего МГБ. А меня уже тогда как током ударил, поразил сам факт планирования числа арестов за политические преступления. Я знал юридический состав этих преступлений: контрреволюционная агитация и пропаганда, саботаж, диверсии, террор, шпионаж, измена Родине и т.п. – тягчайшие преступления! А какие сроки за это полагались! И это – где-то в Туголуково! Незадолго до этого разговора с Трухачёвым я как-то раз побывал в этом Туголуково. Это – забытый Богом, самый отдалённый от центра в Тамбовской области район, расположенный в 80 км от железной дороги. Других дорог, кроме плохого грейдера, туда не было. Добраться туда летом можно только в хорошую погоду, а зимой только, когда ударит морозец да расчистят от снега дорогу. А так, лишь с помощью цепей на колёсах, и „тяни-толкай”, или на прицепе у трактора. Электричество было не везде. В основном, пользовались керосиновыми лампами. И в этом-то межвежьем углу ежемесячно планировалось, как минимум, 18 арестов за политические преступления! Прочитав эту бумагу, я согласно кивнул головой, и вышел потрясённый, но ... вскоре забыл о прочитанном. Дело молодое, да и задумываться по таким вопросам было и не положено, и страшновато. Прошло некоторое время, начались изменения, робкая критика культа личности, зазвучал призыв к реабилитации невинно осуждённых за политические преступления граждан. По решению вышестоящих органов в областных центрах создавались группы, которым поручалось поднимать эти дела из архива, изучать их и давать предложения по освобождению и реабилитации осуждённых. Так распорядилась судьба, что меня включили. в одну такую группу от МВД. От прокуратуры в неё вошли Мазуров Николай и Мухортов Семён – прокуроры следственного отдела областной прокуратуры, оба – выпускники Саратовского юридического института, и ещё кто-то из КГБ, тоже молодой, но уже опытный, грамотный юрист. Мы должны были изучать эти дела и давать заключения, которые направлялись в Воронежский не то военный трибунал, не то в военную прокуратуту, уже не помню. То, что мы увидели, изучая эти дела, потрясло всех нас... Мне и сейчас трудно подобрать подобающие слова. Почти все эти дела просто не поддавались какому-либо юридическому анализу – такая несусветная галиматья перед нами предстала. В то время мы уже знали, что невинно были осуждены многие партийные и государственные деятели, высшие военные чины, вобщем, не рядовые, известные люди. Здесь же предстало перед нами нечто неимоверное. Лучше всего описать конкретные детали, чтобы было наглядно видно, „как это было”.
Итак, по порядку. Открываем папку с политическим уголовным делом. Прежде всего бросается в глаза сама обложка дела, „корочки”, как их называли. Таких до этого я никогда не видел, хотя через мои руки следователя прошло уже много уголовных дел. Обложки гладкие, глянцевые., как лакированные, из необычайно твёрдого картона, хоть топором руби! Как сострил Коля Мазуров: „Они (о следователях), тренировались, сначала, картон „кололи ”, а потом – преступников”.
Основные тексты на обложке были выполнены шрифтом в стиле древне-славянской вязи. Краска, которой печатались эти надписи, была очень качественная и блестела на картоне, как новенькая. По центру: „Следственное дело №...”. Ниже – „начато”, „закончено” и т.д. Но главное – в правом верхнем углу - надпись: „Хранить вечно”! Это особенно бросалось в глаза. Дела, в основном, были тонюсенькие, максимум, 15-20 страничек. Поражала и содержательная, довольно однообразно построенная сторона этих дел. Обычно уголовное политическое дело состояло: из заявления (если оно было) какого-нибудь бдительного гражданина, протокола задержания, , постановления на обыск, протокола обыска, протокола допроса задержанного, протокола очной ставки, где обвиняемый всё отрицал, но потом, правда, признавался, постановления на арест. Затем следовал протокол заседания „тройки” и... приговор, в основном, двух видов: либо -10 лет лишения свободы, либо -”ВМН” (высшая мера наказания – расстрел). Иногда объем был больше - за счёт допроса большего количества свидетелей. А в основном, „толстые”дела были заполнены душераздирающими жалобами осуждённого на неправедный приговор (если это не была „ВМН”), на которые следовали стандартные отписки об оставлении приговора в силе. Были в делах также протоколы выездных заседаний судов в колонии, или постановления „троек”, которые продлевали срок заключения в связи с тем, что осужденный „не осознал”, „не раскаялся”, „по-прежнему в колонии ведёт контрреволюционную агитацию и пропаганду”, и далее, что угодно, в том же духе. Через 10 лет редко кого выпускали, а если и выпускали, то через некоторое время „органы” снова запросто сажали уже отсидевшего „врага народа”.
Были и другие дела, связанные с авариями, халатностью, пьяной безответственностью, последствиями стихийных бедствий – всё это квалифицировалось, как саботаж, диверсии, и обязательно присутствовала связь с иностранными разведками, в том числе, самых экзотических стран. Это было больше похоже на юморные „приколы” энкавэдэшников.
Позже я обо всём этом читал в статьях, литературных произведениях, которые с началом перестройки хлынули яростным потоком. Среди них были отдельные талантливые произведения, в которых речь шла о загубленных в тюрьмах и лагерях жизнях видных людей страны, военных, технической и гуманитарной интеллигенции. Но в тот момент, о котором я сейчас пишу, перед нами, совершенно неподготовленными к такой информации юристами, развернулась картина карательного геноцида, в основном, русского народа, в частности, по Тамбовской области. Притом, совсем не выдающихся или ответственных личностей, а совсем простых людей. Не кулаков, а рядовых колхозников, не директоров или управляющих, председателей, а обычных сварщиков, токарей, трактористов,счетоводов, пастухов – всех не перечесть И ими занималось НКВД, как политическими преступниками!.Характерно, что на национальность не обращали внимания –сажали всех подряд, выполняли план.
Ну, и какова же была реакция наша, „первопроходцев”, увидевших такие первоисточники? Сдержанная. Только молча обменивались выразительными взглядами. Я, правда, не выдержал - уж больно хороши были эти добротные обложки –„корочки” – и воскликнул:
- И это г...но в таких корочках! Да ещё хранить вечно!
Как же были уверены коммунисты-чекисты в вечности советской власти, что не боялись оставлять такие следы. Да вобщем-то, не боялись они правильно – никого из них по большому счёту не тронули. Так, происходили по-тихому, по-семейному небольшие разборки. И точка. Все, кому положено, остались уважаемыми людьми, „Заслуженными чекистами” ( был и сейчас есть такой знак отличия), пенсионерами с большими пенсиями. По прошествии некоторого времени эти люди снова стали заседать в президиумах, встречаться с пионерами, комсомольцами...
А тогда ( это был 1955 год, ХХ съезд партии ещё не прошел) при работе в нашей группе никакого возмущения никто не высказывал, вести разговоры на такие опасные темы, да в присутствии нескольких человек, да ещё при представителе КГБ опасались. Возмущались некоторыми деталями в отдельных, конкретных делах. Но никаких обобщений не делали. Разговорились все после ХХ съезда КПСС, когда вслух, на всю страну был осуждён культ личности Сталина и частично было рассказано о чудовищных репрессиях, им организованных.
Я вскоре покинул эту группу, так как начальство посчитало, что мне нужно заниматься более важной, конкретной работой – раскрывать каждодневные преступления, а не исследовать прошлые,. энкавэдэшно- гэбистские. В группу вместо меня в качестве представителя от МВД направили отставного полковника. Он и работал там с ребятами.
Ну, а ко мне, как сотруднику , работавшему в группе по реабилитации, стали приходить освобождённые из лагерей „враги народа”. Я им зачитывал и вручал решения Воронежского военного трибунала об их реабилитации.
Опять-таки, „как это было”, опишу на двух примерах.
Первый. Реабилитированный гражданин (фамилии не помню) – по специальности гидротехник со средним образованием работал в одном из районов Тамбовской области. Во время весеннего паводка на одном из колхозных прудов водой снесло плотину. Это громко сказано – плотина, просто - земляная насыпь. Её и раньше не раз сносило. Восстанавливали и дальше жили... Но пришло другое время, когда арестовывали по плану, разнарядке, и ещё стремились перевыполнять их. Вот и попал мужик под это колесо, как диверсант. Его „диверсия” была направлена на уничтожение важного государственного технического объекта, а значит, на подрыв экономики советского государства,. естественно, при сотрудничестве с иностранной разведкой! Получил 10 лет. Потом ещё добавили, в итоге отсидел 17 лет!
Вот этого человека, я ждал у себя в кабинете. Честно говоря, несколько робел, ожидая его гневной реакции за свою безвинно искалеченную, трагическую судьбу. Для себя я решил, что в разговоре с ним при любом развитии событий нужно проявить выдержку и сочувствие . Но на всякий случай, решил усадить его на привинченный к полу стул ( мера безопасности при разговоре с преступниками). И вот в назначенное время раздался стук в дверь., и, робко спросив, можно ли войти, в кабинет вошел небольшого роста человек. Я пригласил его сесть, сообщил о решении трибунала и начал объяснять, что обязаны сделать для него работники милиции: выдать паспорт, оформить прописку и т.д.. Он согласно кивал, с опаской поглядывал на меня, не поддерживая разговора о своём заключении. При этом всё время благодарил меня и, как только я вручил ему документы, поспешно рванул из кабинета. Я понял, что он был очень встревожен и испуган. Так что мои опасения его гневной реакции были совсем напрасными, я был в полной безопасности. Честно говоря, тогда я не понял, чего же он боялся.
Второй случай. Крестьянина-колхозника осудили за контрреволюционную агитацию и пропаганду к 10 годам лишения свободы. В тоненьком деле 15 страниц: заявление соседа о том, что он допустил оскорбительные и клеветнические высказывания о вождях мирового пролетариата и Советского Союза В.И. Ленине и И.В.Сталине. В протоколе допроса свидетеля этот сосед привёл анекдот, который ему рассказал впоследствии осуждённый по этим жутким статьям мужик. „Чем отличается Ленин от Сталина? Сталин ходит в сапогах, а Ленин в галошах. Если вдруг перед ними лужа, Сталин прёт в сапогах напрямик, а Ленин в галошах обойдёт её аккуратно”. То есть, здесь намёк, что Сталин идёт напролом, сметая всё и всех на пути, а Ленин, осмотрительный, выдержанный, и всё сначала взвесит, чтобы всем было хорошо.
Далее был протокол очной ставки, где один говорил „да”, а второй категорически „нет”, и несогласному впаяли 10 лет.
Этот колхозник тоже побывал у меня. В отличие от гидротехника, он отсидел только свои 10 лет и вышел на свободу. Он уже не выглядел испуганным и свободно разговаривал со мной. Всё это охотно мне рассказал, причём, винил сам себя: „Меньше трепать языком надо было. Такие были времена. Это мне урок на всю жизнь. И теперь воздерживаюсь.А сосед на меня донёс потому, что сам был на крючке у НКВД и помогал им. Да бог его и так наказал – вернулся с войны домой без ноги, а я при всех частях тела. Теперь о прошлом не вспоминаем. Живём по-соседству, нормально.” И ещё раз: „ Такие были времена...”
Я зачитал ему постановление о полной реабилитации. Он равнодушно кивнул и спросил:
-Ну. и чё мне теперь с ентой бумажкой делать?
Я ему ответил, что теперь все будут знать, и дети его, что он ни в чём не виноват. А он мне:
-Об етим и так на селе все знають. А дети чо? Они в колхозе уже работають. Им рибилитациев никаких не надо.
Кажется, разговор с ним окончен, но он не уходит, вроде чего-то ещё ждёт от меня, кроме справки, которую я ему вручил - осчастливил.
Тогда мне это и в голову не пришло, а значительно позже я понял: ведь по-существу этот простой мужик пытался объяснить мне, что от этой справки ему толку никакого нет, а вот не мешало бы что-то и получить от государства за свои мытарства. Говоря юридическим языком, возместить причинённый ему материальный и моральный ущерб. Советским юристам такое тогда даже в голову не приходило, а этот тёмный мужик уже смотрел в корень, хоть и не мог сформулировать свои требования.
А чего боялся гидротехник, я понял тоже позднее, когда многое прочитал о системе репрессий. Он просто боялся нового ареста и нового срока! До 1953 года такие „повороты” очень даже практиковалось. Отсидевшего срок вызывали...и человек домой не возвращался.
Ещё один случай по теме,связанной со „строчкой в приказе”.
Областное управление милиции, где я работал, располагалось в большом, старинном. двухэтажном здании, занимающем целый квартал (до революции там была, кажется, духовная семинария ). Здесь же, под одной крышей, было и областное управление КГБ (прежде МГБ). По роду работы и в силу этого соседства я знал многих бывших работников МГБ и работавших в моё время работников КГБ. С некотороми дружил, мы даже встречались в одной компании. Это были обычные, нормальные, интересные люди, на садистов совсем не походили. Беседы с ними иногда были очень доверительные и о многих интересных вещах можно было бы рассказать.
Эпизод, о котором пойдёт речь, произошел вскоре после знаменитого ХХ съезда партии.
Дом, где мы жили, был ведомственным, там жили, в основном , работники всех этих правоохранительных органов. В частности, этажом выше нас жил со своей семьёй начальник Тамбовской тюрьмы, подполковник N. Как-то раз, возвращаясь с работы, я открывал дверь своей квартиры и увидел спускавшегося сверху в спортивном костюме и в тапочках этого своего соседа. Было заметно, что он на хорошем подпитии. С ним у меня были сугубо служебные отношения, общались мы только по работе, семьями, как говорится, не дружили, ни я у него, ни он у меня в доме никогда не были. А тут, увидев меня, он вдруг спросил:
-К тебе зайти можно?
-Ради Бога – ответил я, не выдав своего удивления.
- А выпить у тебя найдётся?
-Да какие разговоры!...
Я открыл дверь , и он пожаловал ко мне в гости.
Тут надо сделать небольшое отступление. Тамбовская тюрьма, как почти все тюрьмы в царской России, была построена ещё во времена императрицы Екатерины II. Эти здания все были примерно одинаковыми, так сказать, типовыми, все выкрашены в белый цвет, с необыкновенно толстыми стенами, с камерами без всяких удобств, с тяжелыми, оббитыми железом дверями с глазками в них. В коридорах и во всех помещениях всегда царила гнетущая тишина, стены были звуконепроницаемы. Надзиратели, которые работали в тюрьмах, и раньше, и в то время, о котором я пишу, были людьми особой породы. Большую часть своей жизни, из дня в день, они проводили в тюрьме, становясь как-бы и сами, „зэками”. Часто эта профессия наследовалась, переходила из поколения в поколение.У многих там работали и жены. Работа в тюрьме была довольно выгодная: они имели доход от передач заключенным, зарабатывали на предоставлении свиданий, да и других вариантов урвать на чужом несчастье было много – всем нужна была связь с волей. Такая же тюрьма была и в Харькове, и в Моршанске Тамбовской области, и в других городах поистине необъятной нашей Родины, где мне приходилось часто бывать по службе. Вспоминаешь эти учреждения – просто жуть, б-р-р!
Так вот, представитель этой особой людской породы, главный тамбовский тюремщик зашел ко мне в гости. Это был человек уже сильно в годах. Узкое, несколько аскетическое лицо с впалыми щеками, с глубоко посаженными глазами. Реденькие, гладко зачесанные наверх волосы. Он всегда был мало разговорчив, но в высказываниях категоричен: слово – дело! В своём деле – профессионал высокого класса.
А в тот момент передо мной сидел совсем другой человек, многоречивый, словоохотливый. Я налил, мы выпили. Потом ещё, ещё... Разговор – так, ни о чем. И вдруг он остановился, помрачнел и, как это часто бывает у нетрезвого человека, вдруг стал агрессивным:
-Вот, вы такие – молодые, грамотные, чистенькие, чистоделы (естественно - „мать- перемать”), всё соцзаконность у вас, соцзаконность! А я вот расскажу о себе. Служил я в армии ещё до войны. На сверхсрочную остался. Потом демобилизовался. Взяли меня на работу здесь, в Тамбове комендантом в областное НКВД. Весь порядок на мне: уборка, охрана, гауптвахта и т.д. Всё шло хорошо, начальник НКВД был мной доволен. Комнату я получил, вобщем, всё хорошо. Благодарен я был своему начальнику за такую работу по гроб жизни! Ну, а потом наступили вот те самые года...Однажды в мой кабинет зашли трое. Предъявили удостоверения сотрудников НКВД СССР. Говорят мне, что прибыли из Москвы, от наркома. Чтобы я слушал, никаких вопросов не задавал и делал то, что скажут. А дальше:
-Веди в кабинет начальника управления!
Зашли они в кабинет и сразу – к нему. Скрутили ему руки за спину и тут же зачитывают бумагу, что он враг народа и приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. И привести приговор в исполнение приказали мне! Ну, а расстреливали мы в подвале, на Советской, 66, где теперь милицейское общежитие, а раньше там было ОГПУ.
(Так вначале называлось НКВД. С этим, жутким, старинным, зданием, из красного кирпича, о котором упомянул N, бывшим купеческим особняком на одной из центральных улиц Тамбова у нас с женой были связаны очень сильные, и не самые лучшие воспоминания. В первые дни по приезде в Тамбов мы бедовали в этом здании В нём нам предоставили комнату.. Здесь также размещалось общежитие Тамбовского конвойного взвода милиции. Наружные стены там толщиной не меньше метра . У нас была узенькая, как пенал, комнатка с высоченными, метров шесть, потолками. Стены внутри почти до самого верха выкрашены тёмно-зелёной масляной краской. По ширине в ней помешалась узенькая солдатская коечка с провисшей проволочной сеткой и маленький столик. Ну, и остальной „комфорт” в том же стиле, включая общую кухню и туалет во дворе на всех, обитавших в этом общежитии! Так что здание, которое упомянул N, было мне хорошо знакомо. Это был настоящий каземат. О нём в городе ходила дурная слава, в том числе, и о подвалах, в которых, по слухам, расстреливали людей. Оказывается, не напрасные были слухи! Слава Богу, прожили мы там сравнительно недолго, с полгода).
Я слушал этот рассказ, затаив дыхание, а подполковник продолжал:
- Прибыл я с ним в этот подвал, он плачет, всё понимает, но всё же смотрит на меня с надеждой. А я – отвожу глаза, жалко его конечно, руки трусятся, но – приказ! И я его... в затылок!... Один из этих троих, что из Москвы прибыли, остался начальником Управления. Проходит полгода, может, меньше, опять приезжают трое...Ну, и снова всё происходит по той же схеме. И снова – мне расстреливать. Но в этот раз было легче, не успел я к начальнику привыкнуть... Опять один из новеньких остался начальником, но скоро снова приехало трое. Однако в тот раз очередного начальника здесь не расстреляли, а арестовали и забрали с собой.
-Ну, ты скажи – с ужасной тоской и надрывом, всхлипывая, продолжал N – Как мне теперь жить? Я ведь выполнял приказы. Отказаться, сам понимаешь, – смерть! Скольких порешили, извели... Время было такое, а главное, я считал, что так надо, кругом враги, не мы их, так они нас, да и наверху же всё знают, значит, всё правильно! А теперь, когда всё открылось – как жить?! Эх, -он назвал меня Володя - ты хороший парень, но ничего не поймёшь! Этого понять нельзя!
Он встал и, покачиваясь пошел. А я остался в полной растерянности. N – коллега, уважаемый человек. Он был ещё и заядлый охотник, меня приглашал на охоту... Но ведь со мной только что, рядом сидел палач! Не книжный, а живой, наяву. А, с другой стороны – что ему было тогда делать? Стреляться самому? Тогда все всех стреляли и не всегда по своей волюшке. Ужас!...
На следующий день, утром я выходил из своей квартиры, а сверху снова спускался мой сосед, но уже в форме, выбритый, подтянутый. Никаких следов вчерашней „расслабухи”. Увидев меня, он хмуро спросил:
-О чём мы там болтали вчера?
Я ответил, что ни о чём серьёзном, так , о жизни... Вместе мы спустились вниз, где ждала служебная машина, которая повезла его”добывать срок” в тюрьме, а я пошел в Управление, которое было рядом, через дорогу от нашего дома.
„Отбыв свой срок”, N с почётом вышел на заслуженную пенсию и остался уважаемым человеком до конца своих дней...
