Спящий красавец
Про дедушку Ленина я знал всё. И как он баловался с детишками кипяточком. И как тягал бревно на субботнике, а Надежду Константиновну в разливе. И про письмо молоком, и про всякое Шушенское. Всё знал.
Октябрятская звёздочка не тускнела. Я нарочно слюнил её каждое утро, чтобы Екатерина Семеновна не называла меня засранцем. Она любила повторять:
- Врёшь, засранец! Вон и звёздочка у тебя потускнела.
А у меня не тускнела.
Когда папа сказал, что мы едем в Москву, я обрадовался.
- К дедушке Ленину! – запрыгал я козликом.
- К дяде Срулю, – корректно поправил папа.
Сруль меня сразил.
- Хочу к Ленину! – заупрямился я.
Мама успокаивала.
- Сперва к дяде, потом к дедушке.
- Пусть к дяде, - хныкал я – только не к Срулю!..
Мама потянула папу за локоть, зашипела: "При ребёнке зови его Израилем!" И тут же мне: "Поедем к Израилю, да?"
Свет в очах померк.
Я завопил и, вцепившись руками в звёздочку, бросился наутёк. Материнские руки нежно ухватили за шиворот.
- Не поеду в Израиль! Не поеду! – бился я в истерике.
- Тихо! – затравленно озираясь, шептала мама – Не в Израиль, а к дяде Срулю, в Москву.
- Хоть к Срулю, хоть куда, только не в Израиль!
Папа пошёл на кухню, откупорил бутылку. Мама на него не злилась.
***
Москва оказалась большой. Дядя маленьким. Я стеснялся его имени и называл "дядя Дядя". Вообще-то он был добрым. Угощал конфетами. Но я не брал. От мысли, что они побывали у Срули, меня тошнило. Однако разговаривать с ним, отвернувшись к стенке, любил.
- Дядя Дядя, а где дедушка Ленин?.. А почему не в Смольном?!.. А Екатерина Семеновна говорила, что у него есть близнец – Партия... Дядя Дядя, а Партия девочка?.. А как же она близнец, у неё тоже борода?
Дядя, как и дедушка Ленин, знал несколько языков. Когда я что-то рассказывал, он всегда посмеивался, и называл Екатерину Семёновну "дрекенкопф", что по-древнегречески означало – классная руководительница.
***
- Давай, отведём его в мавзолей! – вздыхала мама. – Ребёнок же просит.
Папа стоял на своём.
- Зачем же в мавзолей? Давай сразу в морг. Там больше трупов, пусть выберет посвежее.
- А Екатерина Семеновна говорила, что он живее всех живых! – голосил я.
- Твоя Екатерина Семеновна, – цедил папа, – такая б-б… большевик со стажем. Она тебе расскажет, эта передовица!.. Её весь райком…
Я шмыгал носом.
- Да. Она на доске почёта.
- Во-во… И на доске, и под забором.
Потянув папу за локоть, мама шипела.
- Да идите вы… в мавзолей! – отмахнулся он.
- Ура! Идём к дедушке Ленину.
И мы вошли в метро.
Колхозницы со снопами пялились по-бычьи. Рабочие грозили молотками. "Завидуют!". Я показал им язык, и бегущие ступеньки унесли меня прочь.
***
На Красной Площади продавали мороженое. Шоколадное эскимо. "Мороженое и Ленин, - подумал я – что ещё надо?". Детское счастье незатейливо.
Папа встал за потной тёткой.
- Хотел в мавзолей - стой! – сказал он, поправляя на мне панамку. Мороженое капнуло на сандалик.
- Это за чулками? – всхлипнул я горестно. (Мама говорила, что без чулок из Москвы не уедет.)
- За Лениным, – вздохнул папа.
- Его можно купить?!
- Нет. Только покататься.
Людская цепочка петляла, изгибалась, то, сжимаясь пружиной, то, вытягиваясь тонкой лентой. Конца ей не было. Мы топтались. Солнце палило.
- Есть у революции начало, нет у революции конца…, – бормотал папа непонятное.
Периодически меня отводили в тень, поили и поливали из фляги.
- Может у него обед? – предположил я.
- Проверим.
Оставив маму за потной тёткой, мы двинулись вдоль живого ручейка к мраморному кубическому домику.
- Пиво! – всё повторял папа, протирая лоб платочком. – Не одной бочки. Кремль называется…
От скуки я едва не проковырял в носу дырку. Секундная стрелка двигалась, минутная ползла, часовая прилипла. Два раза я терял сознание, три - ел мороженое, четыре - ходил в туалет, раз семь хныкал. Потом со мной приключилась истерика.
- Пусть меня простит дедушка Ленин! – орал я. - Пусть Екатерина Семеновна простит, но я хочу к дяде Срулю, в Израиль!
Люди оборачивались. Тётка, со словами: "Я тут стояла!" ледоколом двинула вперёд, обставив нас на добрый десяток. Мама сделала отсутствующее лицо. Тихо проговорила: "Чей это ребёнок? Кто потерял ребёнка?!". Папа ощутимо врезал под попу.
- Ленин так Ленин – подумал я, растирая кулаком сопли, и затих. Последние полчаса клевал носом, сидя у папы на "копках-баранках".
У мавзолея встречали мужчины в одинаковых серых костюмах. Они держали пальцы на губах, и очень забавно шипели. Папа поставил меня на брусчатку, взял за руку. Послюнив звёздочку, я спросил:
- Кто эти дяди?
- Ленинцы.
- Верные?
- Вернее не бывает.
Мы прошли тёмным коридором, скользнули за тяжёлую гардину. Потянуло холодом. Ленинцы были повсюду. Тусклая подсветка едва освещала щиколотки. Я спотыкался, тычась лицом в чей-то зад. Наступал на ноги. Ежесекундно озирался.
- Где же Ленин?
- Вон, - папа направил мою голову руками.
Больше я ничего не спрашивал.
***
- Он спит? – вжимаясь спиной в ствол акации, шмыгал я носом. Ответ меня страшил.
Папа кашлянул, строго посмотрел на маму.
- Говорил тебе, надо сразу в морг!
- Да, спит, – с вызовом проговорила мама.
- Съел отравленное яблоко?
- У-гу.
- Кто ему дал, ведьма?
- Фани Каплан.
- Фани?!
На душе стало совсем гадко. Так звали мою бабушку.
- Может, его поцеловать? – спросил с надеждой.
- Прекрасная идея, – сказала мама. – Хороший мальчик.
- Я попрошу Екатерину Семеновну.
- Во-во, - скривился папа - её ещё только Ленин не целовал. Передовица!
