Последнюю неделю мне постоянно казалось, будто я куда-то опаздываю. Да так, собственно и было, только опаздывал я не куда-то и к кому-то, а вполне определенно: попросту везде.
И что-то мне в этом чудилось такое, вроде бы знакомое: ан нет, стоило обратить более пристальное внимание на свои подозрения, как они тут же испарялись, будто бы осмысленно запрещая себя формулировать.
В итоге я стал чураться собственной зашоренности, загрустил и откровенно скис, ожидая апогея этого безобразия с прижатыми ушами.
Это случилось уже на вокзале, когда нужный мне поезд, билет на купейное место в котором лежал у меня в заднем кармане брюк, попросту ушел из-под моего носа. А точнее - я опять опоздал. Хохотал я как безумный, стоя на платформе…
И вот тут-то и выяснилось, что это вовсе не апогей безобразий, сыпавшихся на меня, как из рога изобилия, а только начало.
Как только я осознал, что я опоздал совсем, и что надо срочно что-то делать, то вдруг почувствовал странную дурноту, а перед глазами поплыла какая-то серая мерзость. Кончилось это так же внезапно, как и началось. Оглянувшись, я увидел, что меня стало двое.
Рядом стоял двойник и, пока я ошалело прикуривал свою папироску, он уже достаточно бойко торговался с таксистами, в надежде догнать на машине поезд на станции «Узуново» и поспеть вовремя. Авантюрист. Ну, пусть проедется, проветрится…
Я докурил, облагородив вокзальный смрад нотой ванили и, под шумок, пока шел спор, отзвонился, отчитался, переназначил время встречи и получил пусть и мысленный, но вполне ощутимый подзатыльник. Глянув пару раз через плечо на моих деляг, которые как раз скрепляли сделку рукопожатием, я бодро потопал в кассы, а затем сдал вещи в камеру хранения.
Что ж, этого следовало ожидать. Неспособных – мы учим.
Покуривая очередную папироску и зажав подмышкой книгу, я мрачновато оглядел привокзальную площадь.
На ботинок упал птичий помет. Выругавшись, я сообразил, что неожиданный двойник не везения гран добавил, а часть неожиданностей с собой забрал. Правда каких – я еще не ведал.
А когда разведал, то ругался весьма некультурно и на семи мертвых языках – привокзальную площадь я мог покинуть исключительно через подземный переход, в противном случае возникала достаточно упругое нечто, которое мягко, но весьма настойчиво меня не пускало меня дальше, чем три шага.
Когда я приобрел все, что я не успел (опоздал!) купить, то вернулся на вокзал, где меня ждало несколько сюрпризов.
Вначале оказалось, что здание вокзала изменилось: вместо широкого и приземистого строения, оно превратилось в некое подобие католического собора со стрельчатыми окнами и рвавшееся в небо с непреодолимой силой. Затем выяснилось, что подъезда, ведущего к нужным мне платформам, теперь попросту не существует. Снова выругавшись еще на трех мертвых языках, гораздо более нецензурно, чем в прошлый раз, я зашел в здание и, спустившись в подвал, был приятно удивлен, обнаружив камеру хранения там, где ей и положено быть.
Опоздал, опоздал… И здесь опоздаешь. Столько раз опаздывая, ты теряешь власть над своим временем. И тут ты уже не Король. Хотя разум твой крепок, твоя сущность соткана из противоречий. Иди с миром, или по миру, как хочешь, ты не желаешь мне зла…
Очнулся я сидящим уже в поезде, в купе, в самый разгар знакомства временных постояльцев, преддверья, если внимательно присмотреться к попутчикам, довольно сильной и развязной пирушки.
Через некоторое время, изрядно приняв, я стоял в тамбуре, упершись лбом в прохладное стекло, и курил. Поезд стоял на станции, случились сумерки, и в призрачном свете ртутных ламп спешащие по своим делам люди выглядели силуэтами то белыми, то черными, будто бы вырезанными ножницами в киноэкране происходящего.
Перед окном, чуть левее, стоял пожилой милиционер и разговаривал с нашим проводником, бабенкой лет сорока пяти, с уже увядшим лицом.
Мент передал проводнику конверт со словами «Ну покажите бригадиру, разберетесь, в общем», козырнул, повернулся и беззвучно превратился в один из вырезанных силуэтов, враз среди них затерявшись.
Вернувшись в купе, я обнаружил у себя на полке тот самый конверт. Бывшие мои собутыльники дрыхли беспробудно, храпя и нещадно воняя чесноком и нестираными носками. Я вскрыл конверт и осторожно высыпал населявшие его бумаги на стол. Там лежали мой паспорт, билет, еще какое-то барахло, но я на него уже не смотрел. Я держал в руках бумагу, которая предельно холодным и чуждым мне до омерзения канцеляритом сообщала, что тело мое изволило скоропостижно скончаться в результате ДТП, и что вследствие возникшего беспощадного пожара в захоронении совершенно не нуждается – потому, как хоронить было, попросту, нечего.
Очень мило. Доигрался мой двойник, доспешился. Так и не познакомились…
Уже раз и навсегда, ну, или до завтра, по крайней мере, я, протрезвевший, стоял на очередной платформе и ожесточенно курил одну за одной, не жалея, свои драгоценные папироски. Рядом стоял бригадир нашего поезда, грузин лет шестидесяти, тоже курил и что-то бормотал себе под нос. Было очень похоже на стихи.
- У меня только началось лето… - нарушил я молчание грустной нотой.
- Лето… Уже осенью пахнет, принюхайся, - ответил он мне на чистом русском языке, как-то зло сплюнул на выщербленный бетон и забрался в вагон.
- Торопитесь, отходим уже, - добавил он не оборачиваясь, и скрылся в теплом зеве коридора.
Вот видишь, ты и тут опоздал… Ты теперь опоздавший к Лету. Терпи, тебе придется еще долго нагонять его. Хотя…
Все одно, или выправишься, или вне времени сгинешь, с тебя вполне станется.
Уже войдя в Дом, не взирая на молчаливые протесты его обитателей, первым делом направился к печке, открыл ее жадное вместилище саламандры, сердечно поздоровался и кинул туда дубликаты документов, случайно попавшие мне в руки по какой-то прихоти Ананке.
Канцеляритное свидетельство я, правда, не знаю зачем, оставил себе, спрятав в ксивник, висящий на ремешке на шее. Наверное, на память.
Только потом я поздоровался с остальными обитателями Дома и сел за стол, прождавший меня несколько часов, показавшихся мне месяцами, если не годами.
Потом, уже много позже, я курил трубку, держа в руках бокал семейного вина, и гадал, что же за новейшие сюрпризы мне принесет дальнейшая жизнь.
Неисповедимы пути Твои, но нас – Легион…
Я доберусь до тебя, Ананке. И до трех старух твоих я тоже доберусь, чтоб им пусто было, и до станка твоего ткацкого, трухлявого уже, небось. И пару нитей в Полотне переменю, а одну так и вовсе оборву.
Потому что мне надоело постоянно умирать, и мне надоело, что кое-кто постоянно опаздывает на свидание со мной…
